D.O.A

Доминик Манотти

Почтенное общество

Каждый стремящийся к господству класс должен прежде всего завоевать себе политическую власть, для того чтобы, в свою очередь, представить свой интерес как всеобщий.

Карл Маркс. Немецкая идеология

1

ПЯТНИЦА

Большая квартира-студия на последнем этаже старого парижского здания, находящегося во дворе. Прохладно, окна распахнуты: они выходят на крыши, и то тут, то там слышны звуки работающих телевизоров. А дальше — тихий, но различимый шум города. Постеры на стенах: киты, разливы нефти, грибы атомных взрывов — с плохо скрытым торжеством предупреждают о грозящем апокалипсисе.

В комнате трое.

В центре — Жюльен Курвуазье, пухленький двадцатилетний блондинчик, сидящий перед старой деревянной дверью, положенной на козлы, на этом импровизированном столе, среди наваленных бумаг и пустых пивных банок, торжественно красуется белоснежный iMac 24, на котором он судорожно и сосредоточенно работает. На экране высвечивается не офисный OCX Tiger, a Windows Vista — последнее достижение Microsoft в эксплуатационных системах. Курсор на экране перемещается самостоятельно. Открыты окна Word, Explorer, Outlook и электронная почта. Жюльен время от времени урчит от удовольствия.

За его спиной, на положенных на пол подушках, развалился Эрван Скоарнек — молодой человек того же возраста, высокий, темноволосый, не худой, а скорее изящный, в чертах его лица угадывается что-то славянское. Он не сводит глаз со спины Жюльена и, затягиваясь косячком, старается справиться с собственными нервами и скверным настроением.

— Ну что там, Жюльен? Получается?

Курвуазье молчит. Похоже, он даже не слышал вопроса. Что за мудак! Еще две затяжки.

— Да ответь ты хотя бы, черт возьми!

Тот просто отмахивается. Эрван встает, идет в кухню за пивом к холодильнику. На ходу посылает двусмысленный взгляд девушке Сефрон, ей не больше двадцати: высокая, худенькая, черные волосы до талии и такая белая кожа, что кажется прозрачной, на голове у нее наушники, «Студжис» на полную — и никакого контакта с внешним миром. И со Скоарнеком тоже. И она туда же. Непруха. Сеф извивается в ритме музыки перед узким высоким зеркалом, прислоненным к штабелю книг, она полностью во власти своего собственного отражения, которое, впрочем, может, и не узнаёт.

— Прямая трансляция из квартиры папаши Субиза.

— Ты уже там?

— Сефрон не врубается. Без дураков? — Эрван готов взорваться.

— Yes, man. И я контролирую также и его webcam.

На экране — белая комната с высоким потолком, лепниной на потолке конца девятнадцатого века и бесчисленными книжными полками, на которых борются за место папки и книги, а в глубине, через открытую дверь, виден коридор. На первом плане — мужчина: невысокий, лет сорока, темные волосы с проседью, гладко выбритое узкое лицо; неплохо для старика. Сидит у письменного стола и насвистывает.

Субиз. Темный человек. Враг. И он находится в их власти, на расстоянии вытянутой руки. Голова идет кругом от новых возможностей.

— Послушай, Жюльен, объясни, я не понимаю. — У Сефрон строгий голос и странное произношение: отголоски говоров юго-запада Франции перемешиваются с легким английским акцентом. Ее фамилия Джон-Сейбер. По матери, которая давно умерла, она француженка, отец — англичанин, а выросла она в Перигоре.

— Самое трудное было обнаружить его IP. — Жюльен чувствует себя в своей стихии. — Я отправил ему мейл, подписанный его шефом Кардона́, великим гуру из Комиссариата по атомной энергетике, и подвесил к мейлу файл jpeg. И этот инфицированный файл отправил мне его адрес. — Жюльен торжествует, красуется перед Сефрон. — Субиз этот — человек рассеянный. И поскольку работает на собственном ноутбуке, думает, что его не достать.

Эрван обретает почву под ногами:

— Пусть думают как хотят. Теперь, с новыми технологиями, все свободны.

— Ну не совсем. И не все. Я уже однажды вляпался. — Жюльен открывает банку пива, делает глоток, потом показывает на экран. — В конце концов, если у тебя есть IP, достаточно хорошего софта, который бы внедрился в слабые места другого софта. А у Субиза это Quicktime.

— Прекрати пудрить нам мозги своими премудростями, ты же видишь, Сеф скучно.

— Да нет, мне интересно, я люблю поэзию.

— Проще говоря, есть проблема с тем, как последняя версия Quicktime выдает инструкции памяти. Поскольку пакет программ идентифицируется системой защиты доступа и обычными антивирусами, его работа не вызывает подозрений. Там можно пройти без всяких проблем. И можно даже играть с этой корявой системой, достаточно лишь выяснить код доступа. — Курвуазье замолкает. — А его я знаю. — Парень наслаждается своей властью.

Субиз наклоняется к ним, вернее, к экрану своего ноутбука, Сефрон и Эрван инстинктивно пятятся, потом переглядываются и начинают хохотать.

— Общий вид! — делает вывод Эрван. Прикуривает косяк, затягивается и передает приятелю. Потом поворачивается к холодильнику и достает оставшееся пиво.

Бенуа Субиз в последний раз смотрит на экран ноутбука, перечитывает заключение своего отчета. Исправляет одно слово, меняет две запятые, сокращает фразу, отправляет мейл и закрывает Outlook.

Окно у него в кабинете отворено, на фасадах зданий тихой улочки в семнадцатом округе тлеют последние отсветы уходящего дня. В этом году апрель выдался очень теплым. Субиз бросает взгляд на часы, уже девятый: нужно идти на этот обед, эту встречу Барбара организовала специально для него, хотя ему совершенно наплевать на друзей, которых она хочет ему представить.

На компьютере включается экран наблюдения.

Субиз встает, проходит в спальню, мгновение разглядывает свое отражение в зеркале гардеробной. Нет, можно не переодеваться: джинсы отлично выглядят — как-никак «Армани», а белая рубашка еще вполне презентабельна. Быстро проводит рукой по волосам, приглаживая их. Берет со спинки кресла летний плащ, ключи от машины на столике в коридоре и выходит.

Приемник в машине настроен на «Франс интер». В вечерних новостях основные события президентской кампании. Последние опросы перед первым туром выборов, который пройдет в это воскресенье, пророчат победу кандидату от правых Пьеру Герену, он идет с хорошим отрывом. Если им верить, то у Герена на пять пунктов больше, чем у его самого серьезного соперника — Эжена Шнейдера, чемпиона от главной оппозиционной партии. Среди остальных десяти претендентов на президентский трон только представительница центра, по мнению аналитика радиостанции, может еще на что-то рассчитывать, возможно в ущерб Шнейдеру, у которого она отнимет больше всего голосов.

Субиз слушает вполуха, положив локоть на опущенное стекло и рассеянно глядя в окно. Обозреватель увязывает политические новости с подписанием договора о строительстве ядерного реактора третьего поколения во Фламанвиле, состоявшемся 11 апреля прошлого года. Герен, нынешний министр экономики и финансов и кандидат в президенты, как раз сегодня высказал свои соображения по поводу той пользы, которую принесет этот проект, открыв новую эру французской ядерной энергетики и закрепив за ней лидирующее место.

Заинтригованный, Субиз увеличивает громкость и внимательно следит за репортажем. Еще несколько месяцев назад позиция министра была совершенно другой, он был крайне враждебно настроен к новым технологиям. С чего бы такой резкий поворот? И именно теперь? Точный расчет, который может нарушить планы Герена? Если только он не затеял какого-нибудь подвоха.

Как только заканчиваются разглагольствования в эфире, Субиз тянется за мобильником, ищет номер Кардона — может, у того найдется разгадка этой тайны — и не замечает, как теряет свою полосу движения. Правое переднее колесо натыкается на поребрик, Субиз резко выворачивает руль и врезается в припаркованный внедорожник. Удар. Ремень безопасности натягивается, рука с телефоном дергается, отброшенная вверх подушкой безопасности, и мобильник врезается Субизу в челюсть. Рот наполняется кровью.

Раздраженный Субиз выходит из машины, оценивает ущерб: передний кожух волочится по земле и цепляет левое колесо; он оглядывается вокруг и глубоко вздыхает. Плащ заляпан кровью. Субиз чертыхается и пытается стереть пятна тыльной стороной ладони. Это не спасает положения: он только еще больше размазывает их. Позади останавливается машина, и водитель интересуется, все ли в порядке. Предлагает вызвать аварийку. Не стоит. Техпомощь? Да, спасибо.

Пока машину Субиза ставят на эвакуатор, а сам он оставляет записку со своими координатами на ветровом стекле машины, в которую врезался, он уже опаздывает на сорок пять минут. Стемнело, и взволнованная Барбара набирает его номер. Он успокаивает ее, но обед отменяет — не без облегченного вздоха. Ему нужно вернуться домой, продезинфицировать раненую десну и переодеться, нет, это будет слишком поздно. А когда Барбара предлагает приехать к нему, Субиз ссылается на усталость и отговаривает ее: она должна заняться гостями. Он позвонит ей перед сном и пожелает спокойной ночи.

Через двадцать минут Субиз высаживается из такси у своего дома. Поднявшись на площадку, он вставляет ключ в замочную скважину, поворачивает его и застывает. Что-то не так. Ему требуется пара секунд, чтобы понять, что дверь не заперта. Он всегда запирает дверь. На два оборота. Конечно, он мог забыть, когда уходил сегодня вечером, но… Субиз бесшумно толкает дверь и проскальзывает внутрь.

В коридоре темно. Он ждет, пока глаза не привыкнут к отсутствию света, прислушивается. За его спиной гаснет лампочка на лестнице. Полная темнота. Проходит еще несколько секунд, прежде чем он замечает слабый мигающий пучок света у себя в кабинете. Карманный фонарик. В квартире кто-то есть. Теперь он слышит. Легкое постукивание клавиатуры, шорох бумаг. Оружие у него есть, но оно в комнате, где находится гость или гости.

Субиз молча добирается до кухни, находящейся прямо напротив входной двери. На ощупь, не отрывая взгляда от опасного пучка света, он находит подставку для ножей и вытаскивает самый большой.

Затем двигается дальше. Кабинет — в глубине, окнами на улицу, вторая дверь за входом в гостиную. Напротив — спальня с гардеробной, а налево — ванная комната. Он медленно приближается к светлому пятну и наконец может разглядеть, что творится у него в кабинете. Мужчина, один, его возвращения не заметил. Субиз встает на пороге, нож в правой руке, левая на выключателе. Мгновение он рассматривает темный силуэт, склонившийся над столом. Широкие плечи, темная куртка, капюшон, перчатки, движения уверенные — работает профессионал. Следит за работой внешнего жесткого диска, присоединенного к ноутбуку Субиза.

И по-прежнему ничего не замечает.

Субиз зажигает свет и на мгновение перестает что бы то ни было видеть.

Незнакомец выпрямляется, не скрывая удивления. Тихо выругавшись, он поворачивается на сто восемьдесят градусов и понимает, что хозяин квартиры застал его на месте преступления. И в руках у него — нож. Инстинктивное успокаивающее движение, мужчина делает шаг вперед:

— Подождите, я все объясню.

Субиз поднимает нож:

— Не подходи.

— Мы можем договориться.

— Отойди к окну и повернись спиной.

Взломщик не торопится.

— Шевелись!

Взломщик подчиняется.

Субиз входит, бросает взгляд на компьютер. На экране — на две трети заполненный указатель скачивания. Копирует файлы. Зачем? Для кого? Субиз прерывает процесс, поднимает глаза на незнакомца, который неотрывно следит за ним.

— Я сказал тебе отвернуться!

— Дайте мне уйти, так будет лучше.

— Ты у меня дома, ты напал на меня, я защищался подручными средствами. Если я тебя убью, всем плевать. — Субиз нащупывает мобильник. — Так что лучше тебе заткнуться и делать, что я сказал.

Он набирает несколько цифр и уже готовится нажать кнопку вызова, когда его рука оказывается резко заломленной за спину.

Значит, есть второй. Одной рукой он сжимает запястье Субиза, контролируя оружие, а другой толкает хозяина квартиры к стенке. Сильно и резко. Субиз ударяется лицом. Перелом носа. Удар. Запястье хрустит и ломается о косяк двери. Субиз рычит и роняет нож. Оборачивается: второй нападающий тоже в маске, готовится нанести удар карманным фонарем. Субиз уклоняется и резко бьет левой вслепую. Удар получается смазанный, но тем не менее задевает голову нападающего.

Незнакомец отступает, а его сообщник тем временем хватает Субиза за плечи и, злобно пыхтя, толкает на письменный стол. Субиз теряет равновесие, валится вперед, ударяется виском о край стола. И бездыханным валится на пол.

С шумом переводя дыхание, двое в масках застывают над телом.

— Сваливаем! — произносит первый.

Второй не двигается.

— Слышишь, делаем ноги!

Наконец какая-то реакция. Жесткий диск. Его отсоединяют, запихивают в рюкзак. Потом новое замешательство. Что с компьютером?

— Давай! Шевели задницей!

Свет гаснет. Торопливые шаги в коридоре. Его приятель сваливает. Второй взломщик хватает ноутбук, резким движением вырывает все провода и запихивает его в рюкзак. И убегает.

В маленькой квартирке первым выходит из долгого оцепенения Эрван.

— Ты успел? — Он яростно трясет друга. — Эй, Жюльен!

— Отстань! Все под контролем!

— Ты все записал?

— Ну да!

— И видео, и то, что было у него в компе?

— Я же тебе сказал, все! Отстань от меня!

— Ну-ка покажи.

— Это еще зачем?

— Хочу убедиться, что мы все сделали.

Жюльен нехотя подходит к iMac. Ему требуется несколько секунд, чтобы заставить себя дотронуться до мышки. Сделав глубокий вдох, он наклоняется и наводит курсор на появившееся окошко Quicktime. Камера в полутьме фиксирует силуэт в маске и капюшоне, склонившийся к самому объективу.

Зажигается свет.

Блин… Да что это… Подождите, мы можем договорится…

Начало короткой перепалки, сюрреалистическое, потому что исход уже известен и он трагичен. Три силуэта пускаются в мрачное и жестокое па-де-труа. Опознать можно только Субиза. Шум борьбы, хрипы, удары, треск, крики боли, лицо в крови, стоны, ругательства. И снова удары, треск сломанной мебели, толчки, падение тела. И все, только тяжелое дыхание. И спешка.

Жюльен останавливает запись.

Сефрон вздрагивает:

— Этот тип, Субиз, он что, мертвый?

Все трое прекрасно знают, что теперь это уже не просто незаконное скачивание информации, — они замешаны в краже со взломом, отягощенной вооруженным нападением, возможно со смертельным исходом. И жертва не абы кто. Уровень дерьма, в которое они вляпались, сильно повысился.

— Жюльен, а они могут добраться до нас? — Этот вопрос задает Эрван, но он крутится у всех на языке.

Компьютерщик пожимает плечами, опускает глаза, тянет с ответом.

— В принципе можно не беспокоиться.

— В принципе? — Эрван начинает нервничать. — Что значит — в принципе?

— В принципе — значит в принципе. Я имитировал твой IP и пользовался разными машинами и серверами, прежде чем подсоединиться к компу этого мудака. Никто бы никогда до тебя не добрался, но…

— Что «но»?

— Откуда мне было знать, что там появятся эти два парня, прикончат его и заберут комп? Может, тебе это было известно? Нет? Так вот, если они заберутся в систему, то в конце концов выяснят, что кто-то в нее входил. А потом начнут искать, кто это был, это точно. Время, конечно, понадобится, но если они не лохи, то найдут. — И, как будто желая оправдаться, Жюльен добавляет: — Все должно было быть шито-крыто, но кто мог предположить, что будет такая жопа?

Эрван цедит сквозь зубы:

— Если они не лохи, — потом не выдерживает: — Ну мы попали!

Все трое замолкают. Эрван медленно обходит комнату, на мгновение задерживается у окна, опирается на подоконник, глубоко вздыхает.

Двое других выжидательно смотрят на него.

Эрван прерывает свои раздумья:

— Ладно, надо успокоиться. И пораскинуть мозгами.

Они усаживаются в кружок на подушках на полу.

Эрвану следовало бы заговорить, но он хранит молчание, и тогда неуверенно начинает Сефрон:

— Может, стоит позвонить в полицию?

Молодые люди буквально расстреливают ее взглядами, и теперь Эрван отвечает:

— Никакой полиции! Это последнее, что можно делать. Жюльен уже один раз осужден за вторжение в информационные системы, так что условный срок ему сразу заменят на реальное заключение. Прямая дорога в тюремную камеру. А у меня уже были терки с Субизом, и не мирные. В принципе мы тут из-за этого и собрались… Так что о полиции не может быть и речи, слишком опасно.

Жюльен предлагает выложить видео в Интернет:

— Это лучшее, что мы можем придумать. Как только оно станет публичным, мы окажемся более-менее в безопасности.

Эрван на мгновение задумывается:

— А можно выяснить, кто выложил видео на обменник?

— Не факт. И потом можно попробовать зашифроваться, чтобы было труднее распознать, но… Риск всегда есть…

— Тогда никакого Интернета.

— Черт возьми, Эрван!

— Сказал, никакого Интернета! По крайней мере не сразу. До нашей операции остается двенадцать дней. А после того что произошло сегодня вечером, начнется расследование. Если на нас выйдут, будут допрашивать, прижмут тем или иным способом, и тогда «Гедеону»[1] конец, это без вопросов. Мы не откажемся от операции, над которой работали полгода, от настоящего дела, о котором можно только мечтать и чего никто еще никогда не совершал.

— «Гедеон»? А мы? Что, если твои профи найдут нас раньше?

— А мы исчезнем. Ведь мы все предусмотрели, разве нет? Продержаться всего две недели, подумаешь, делов. — Пауза, затем Эрван встает. — Отлично. Решение принято. Обычные меры предосторожности. Жюльен, ты знаешь, куда идти, и продолжаешь работать над «Гедеоном». Тебя, Сеф, я беру с собой и нахожу надежное местечко, а потом и сам залягу на дно.

Сеф вздыхает и кивает.

Эрван двумя руками поднимает к себе ее лицо.

— Я займусь видео, когда с «Гедеоном» будет покончено, обещаю. А теперь — за дело!

В последующие мгновения все спешно готовятся к побегу.

Жюльен занимается компьютером. Очистив по возможности жесткий диск, он выключает iMac из сети и прячет его в большой мусорный мешок. Затем вручает флешку Эрвану:

— Здесь то, что мы скачали у Субиза. И видео тоже. Это единственная копия. Хорошо бы сделать еще одну.

— Нет. Хватит одной. И следить за новостями, поняла, Сеф?

Девушка, занимающаяся уничтожением всех следов своего пребывания в квартире, оборачивается к Эрвану.

— Она будет у тебя. Мы с Жюльеном слишком хорошо известны полиции. Ты же нигде не засветилась. И потом, у Жюльена дела, а я — все время в разъездах. У меня ненадежно. Держи.

Сеф колеблется, затем протягивает руку. Флешка исчезает в кармане ее джинсов.

Уборка заканчивается уже за полночь.

— Теперь никаких мобильных. Выкидывайте симки и батарейки. Все общение через Facebook. По установленным кодам. Встречаемся на обычном месте.

Сборы занимают еще добрый час: надо удостовериться, что в квартире не осталось ничего, что могло бы выдать их пребывание или подставить Гедеона. Последняя банка пива — и наконец расставание.

Когда около двух часов ночи они выходят из квартиры, Жюльен от напряжения неловко оступается на лестнице и с проклятиями роняет iMac. Он поднимается, нервно отказывается от помощи. Они выходят на улицу. Спустя несколько минут компьютер погружен в старенький черный «гольф» Сефрон, куда садятся Эрван и Сеф, Жюльен же растворяется в темноте.

2

СУББОТА

Темно-серый «Пежо-307» останавливается перед железобетонным зданием в боковом проезде бульвара Реомюр, прямо перед перекрестком с бульваром Севастополь. В машине двое. Пассажир — чернокожий парень, высокий, крепко сбитый, с бритой головой, в парке цвета морской волны, выходит из машины с рюкзаком в руке. Несколько быстрых шагов, и он уже перед тонущим в темноте подъездом. Набрав код, человек толкает тяжелую металлическую дверь и исчезает.

В первом здании, выходящем на улицу, только пошивочные мастерские и демонстрационные залы готовой одежды. Он не останавливаясь минует его по темному коридору, потом выходит во двор, освещенный неоновым светом из мастерской на первом этаже. Никаких признаков жизни, только приглушенный звук его шагов и голубоватый свет, пробивающийся через матовые стекла.

Дверь, которую он ищет, соседствует с выходом на помойку. Рядом табличка: «Информационные услуги. Безопасность». Мужчина прислушивается: приглушенно гудит климат-система, он стучит.

Ему почти сразу открывает бородатый тип с брюшком. Похоже, в помещении больше никого нет. За его спиной — письменные столы, компьютеры и запутанные переплетения проводов на полу.

— Привет, Жан! — Не ожидая ответа, пришедший опасливо протягивает руку. Рюкзак переходит к бородачу.

— Еще взяли ноутбук.

Выражение недоверчивого удивления.

— Зачем?

Пришедший отвечает не сразу и спрашивает:

— Когда?

— Мы так не договаривались.

— Не твое дело. Когда?

Бородач думает:

— Завтра утром, здесь, в восемь. — И закрывает дверь.

Скоарнек умело и осторожно ведет старенький «фольксваген» по проселочным дорогам в окрестностях Парижа.

Сидящая рядом Сефрон как зачарованная не сводит глаз с пробегающего в свете фар асфальта, а перед ее мысленным взором снова и снова возникает сцена, свидетелями которой на видео они оказались уже дважды. Убийство. Голова у Сеф пустая. Она не знает, где она, куда едет. Сеф бросает быстрый взгляд на Эрвана. Тот внешне спокоен. Говорить невозможно. Нервы напряжены до предела. Грубая ткань джинсов неприятно трет ноги. Флешка в правом кармане жжет кожу на бедре.

Эрван останавливается перед оградой дома, который кажется заброшенным. Сеф вздрагивает, оглядывается. Они на берегу реки.

Эрван приоткрывает дверцу, паркуется на обочине и спешит помочь Сеф выйти.

— Приехали. Будешь здесь жить до начала «Гедеона». — Улыбка. — Уверен, тебе понравится.

Он берет ее за руку и увлекает за собой по дорожке, вьющейся под деревьями. Здесь просто непроглядная темень.

Сеф, с полузакрытыми, как у сомнамбулы, глазами, почти висит на Эрване. Эрван останавливается перед закрытой дверью большого дома. Где-то поблизости, в темноте, плеск воды. Он звонит. Так поздно? На втором этаже зажигается свет, потом и на первом. Дверь открывается. Слепящий свет.

Перед ними высокая женщина в пеньюаре, лицо у нее белое, квадратное, с выступающими скулами и бледно-голубыми глазами; копна рыжих волос отливает медью.

— Эрван!

Женщина обнимает Эрвана, даже не взглянув на Сефрон.

— Я привез к тебе мою подругу Сильви Жансен. Оставлю у тебя на несколько дней. Это очень важно, Тамара.

Быстрый взгляд на Сеф.

— Как скажешь. Но с условием: ты остаешься с нами на субботу-воскресенье.

Тамара поворачивается к ним спиной так быстро, что Эрван ничего не успевает возразить, снимает ключ с доски в шкафу, протягивает молодому человеку.

— Красный флигель, ты его уже знаешь. Располагаешься в номере справа, тот, что слева, занят. Морис читает Жерару пьесу, которую написал для него. — Саркастическая гримаса. — Можешь себе представить.

Махнув на прощание рукой, она закрывает дверь.

Красный флигель. Номер небольшой, уютный. В гостиной на багрово-красной стене буквально кричат синие мазки Николá де Сталя. В спальне, белой и умиротворяющей, гравюра «Фудзияма весной».

Сеф принимается тихо плакать. Эрван тихонько подводит ее к нетронутой постели, осторожными, целомудренными движениями раздевает ее и, обнаженную, укладывает под одеяло.

Сефрон подчиняется и вытягивается на спине с закрытыми глазами и мокрым от слез лицом.

Эрван идет за стаканом воды, роется в туалетном шкафчике, уверенно находит там разные снотворные. Сеф не часто их принимает, нужно быть внимательным. Возвращается в комнату, заставляет девушку проглотить несколько капсул. Садится на край кровати, берет ее за руку. И минуты не проходит, как она засыпает.

Четыре часа утра. Молодой усталый офицер встречает коллег из Криминальной бригады. Он сердит. Он дежурил ночью в комиссариате семнадцатого округа, когда раздался телефонный звонок. В кои-то веки попалось что-то интересное. Но, кроме него, есть и другие дежурные в Париже. В прокуратуре, на набережной Ювелиров. А в полиции, как и повсюду, действует неумолимый закон. Убийство — для убойного отдела. Тем более если в данный момент у них нет ничего срочного.

Так что наш лейтенантик в помятой форме не скрывает своего недовольства, когда ведет этих троих господ в гражданском по лестнице с красной ковровой дорожкой в доме, где жил Субиз.

— Позвонила его подружка. Было часа два ночи. Она как раз его обнаружила. — Тут он поворачивается к самому приветливому из всей компании, поднимающемуся по лестнице сразу за ним.

Это невысокий сорокалетний мужчина, темная шевелюра, боковой пробор, очки. Заурядное, ничем не примечательное лицо. Замшевая куртка, джинсы и мокасины. «Майор Мишель Перейра, криминальная полиция», — вот таким образом он представился. Майор. И говорит больше всех. Наверное, начальник группы.

— Что значит — обнаружила? Она не с ним живет?

— Нет, она живет в другом месте.

— Замужем? Это его любовница?

— Нет, не замужем. Они вместе, но, похоже, не так давно. В тот вечер она принимала гостей. Жертва, некий Бенуа Субиз, должен был к ним присоединиться, но отменил встречу. Якобы авария. По крайней мере, она так говорит.

— А зачем она тогда явилась? Они что, условились, что она к нему потом приедет? — Это произнес крупный мужик, идущий сразу за Перейрой. На первый взгляд, он должен иметь чин пониже, выглядит молодо, по-городскому, военная стрижка, кроссовки. В общем, полицейский. — Томá, — просто представился он, протягивая руку.

— По словам женщины, он должен был позвонить, но не позвонил. Она забеспокоилась и приехала. — Офицер полиции семнадцатого округа неуверенно замолкает. — Я бы сказал, она потрясена. Ну, по виду…

В тот момент, когда все четверо оказываются на лестничной площадке Субиза, третий тип из дома 36, который еще и рта не открыл, даже не поздоровался и держался поодаль, глядя по сторонам, вдруг заговорил:

— Напомните, как зовут его подружку?

Лейтенантик удивленно поворачивается к Перейре, но в ответ получает только добродушную улыбку. Так что он просто отвечает этому высокому худому, очень элегантному полицейскому в черной вельветовой куртке, повелительный тон которого свидетельствует о том, что это начальник:

— Барбара Борзекс. Она живет на улице…

— Об этом позже. Это она с пожарными там, внизу?

— Да.

Тома, или Tomo, незамедлительно получает приказ заняться женщиной, выяснить, в каком она состоянии, и если в плохом, то отвезти ее «к ним» и пусть ждет. Затем «вельветовая куртка» оборачивается к их сопровождающему из семнадцатого и наконец представляется:

— Петрюс Парис. — Рука у него узкая и изящная, но рукопожатие крепкое. — После вас. — И пропускает лейтенанта в распахнутые двери квартиры, стараясь не задеть эксперта, колдующего над замком. Он и точно глава группы.

А другой, Перейра, просто заместитель. В дверях Перейра спрашивает, указывая на дверь:

— Следы взлома?

— Никаких.

— Где тело? — Снова Перейра.

— Там, в кабинете.

— Причина смерти? — Это уже Парис.

Эти двое отлично знают друг друга.

— Патологоанатом уже там, он сможет вам ответить. Мужик дрался, это точно, в комнате полный бардак. Рядом с трупом нашли кухонный нож, но им никто не воспользовался. Во всяком случае, это не орудие убийства.

Полицейские проходят в коридор и останавливаются на пороге рядом с другим человеком в штатском. Это врач. Приветствия, приевшаяся привычная вежливость, все друг друга знают. В кабинете новоприбывшие эксперты осматривают место преступления. Тело. Долгие выяснения часа смерти. Кажется, все сходится с первыми заявлениями женщины: между девятью вечера и двумя часами ночи. Следы борьбы. У жертвы сломано правое запястье и нос, повреждена челюсть и ушиб левой стороны черепа. Судя по всему, именно эта травма оказалась фатальной. Возможно, удар о край стола. Стол в наличии.

Парис с порога разглядывает мебель: темное дерево, недорогая, типа ИКЕА. Справа принтер на металлической этажерке на колесиках, с ящиками, на полу слева пустой чехол от ноутбука. Бумаги в беспорядке разбросаны. Болтающиеся провода. Чего-то не хватает. Компьютера, например. Парис рассеянно прислушивается, «кража, которая плохо закончилась» доносится до него. Он оборачивается к наблюдающему за ним Перейре, указывает подбородком в центр комнаты:

— А в других комнатах что-нибудь нашли?

— Нет, на первый взгляд ничего не тронуто. У нашего приятеля при себе документы, деньги, дорогие часы. В спальне еще одни часы, более старые, золотые, несколько безделушек, перстни, цепочки, тоже из золота, в шкатулке на ночном столике. По моему мнению, он вернулся и наткнулся на грабителя или грабителей. У них просто не хватило времени взять что-нибудь.

Разве что компьютер. Странное ограбление. Снова быстрый взгляд на Перейру. Тот качает головой и отворачивается. Час спустя почти все ребята из семнадцатого ушли. Парис тоже вернулся на набережную. Перейра еще в квартире. С ним Анж Баллестер, делопроизводитель, за тридцать, атлетического сложения, он бегун на длинные дистанции, опрятен, появился между делом, чтобы проконтролировать работу ребят из технического отдела. В настоящий момент занят поисками ключа от небольшого сейфа, обнаруженного в одном из шкафов в кабинете Субиза.

Также присутствуют Этель Руйер и Клод Меплед, двое из трех сержантов группы, которых Перейра отправил по этажам дома с опросом соседей, поскольку жители дома начали уже выражать недовольство по поводу шума.

— Нашел! — Это вступает last but not least[2] Ив Куланж, или Ив Не Промах, — красивый светловолосый парень, который, как говорит Парис, думает поперек.

— И где он был?

— В ванной. В корзинке, среди щеток, расчесок и дезодорантов.

— Странное место для тайника.

— Не такое уж странное. Ты бы подумал, что он там может быть?

— Но ты-то подумал.

Куланж пожимает плечами и, опережая Перейру, направляется к сейфу. Вставляет ключ в отверстие и открывает. Внутри несколько золотых монет, личные документы, пачка визитных карточек с логотипом Комиссариата по атомной энергетике на имя Бенуа Субиза, полные обоймы, пистолет «Глок-19» в кобуре, удостоверение цветов национального флага.

— Черт, да этот Субиз — наш коллега.

Дом 36 по набережной Орфевр, две тесные смежные комнатки с низкими потолками, едва отделенные одна от другой, забитые привычными стандартными металлическими атрибутами учреждения. В плохие дни группа Париса работает здесь в полном составе, все восемь человек. Тусклое освещение, видавшие виды компьютеры, некогда пастельная увядшая краска на стенах, хилое, облезлое растение, которое отважно бьется за жизнь с тремя жалкими кактусами. На шкафах коробки и бутылки из-под односолодового виски. За каждым креслом различные безделушки, соответствующие вкусу владельца, или фотографии.

В глубине этой берлоги сидит Парис и негромко задает вопросы. За спиной у него только одна фотография: женщина лет сорока с двумя девочками-подростками. Его семья. Позади него.

А перед ним Барбара Борзекс. Высокая шатенка с отливающей золотом гривой волос. Одета просто, но со вкусом. Соблазнительна, даже в горе. Не плачет, не здесь. Скрестив ноги, погрузившись в себя, она сжимает в руках кружку с черным кофе, к которому еще не притронулась.

— Итак, вы были знакомы с господином Бенуа Субизом четыре месяца. Как вы встретились?

— За партией в покер.

— Вы часто играете?

Борзекс вяло кивает:

— Когда есть возможность.

— В клубах или со знакомыми?

— И так, и так.

— И ваша встреча произошла…

— В клубе «Авиация» на Елисейских Полях.

Пауза.

— И с тех пор у вас завязались отношения?

— Нет, месяца через два.

Щелканье клавиатуры под пальцами Тома, который в сторонке записывает показания.

Рядом с ним стоит лейтенант Пьер-Мари Дюран, последнее приобретение группы. Тоже высокий, очень худой, этакий интеллектуал: не расстается с книгой и очень придирчив к языку и орфографии допросов. Тома от этой мании просто сатанеет.

Находится в комнате и четвертый человек, не из своих. Он только что нарисовался на горизонте. Его зовут Никола Фуркад, и он заместитель генерального прокурора. Новичок. Совершенно лысый, круглые, как и его физиономия, очки увеличивают испуганные глаза. Он настойчиво добивался права присутствовать на допросе свидетеля. Знакомство и налаживание связей…

Вполне достаточно, чтобы Парис не доверял ему. Он продолжает:

— Чем ваш партнер занимался?

— Он не был моим партнером.

— Кто же тогда?

Борзекс открывает рот, чтобы возразить, но нерешительно замолкает. «Не знаю. Может быть, правда партнер».

— Бог с ним. Ну и чем же он занимался?

— Инженер по коммерческим связям. Работал на ТДЭ.

— ТэДэЭ?

— Техническая дирекция электросетей.

— Чем они торгуют?

— Промышленные электрошкафы. Это субподрядчик Электроэнергетической компании Франции и, главное, компании «Аревá»… Группа ядерной энергетики.

При этом уточнении на губах Париса появляется ироничная улыбка. «Значит, я произвожу впечатление человека, который не знает, что такое „Арева“».

Борзекс это замечает.

— Вернемся к тому, что происходило вечером. Он должен был прийти к вам на обед, правильно?

Борзекс кивает, потом начинает пересказывать вечерние события так, как она их помнит. Телефонный звонок, столкновение на дороге, кровоточащая челюсть.

Ну что ж, одна рана получила объяснение.

В разговор вступает Фуркад, требующий уточнений. Раздраженный Парис прерывает Борзекс, когда та начинает отвечать. Это потом. Он просит ее вернуться к столкновению и уточнить время возвращения Субиза домой. Когда это произошло, по ее мнению?

— Думаю, после половины десятого.

— Вы уверены? — Снова Фуркад.

Борзекс вынимает из сумки мобильный телефон, пробегает глазами список входящих и исходящих вызовов, поднимает голову:

— Я звонила ему в двадцать один час семнадцать минут. Его машину грузили на эвакуатор. Он жил около площади Терн, а столкновение произошло на улице Трюден.

— Мы это проверим, не так ли, майор?

Парис поверх плеча Борзекс рассматривает заместителя генерального прокурора. И во взгляде его нет нежности.

— Продолжайте.

— Если он сразу поймал такси… — это недолго.

— Пусть так, значит, он появляется дома между половиной десятого и без четверти десять. Что дальше?

Легкое удивление.

— Дальше? Как, по вашему мнению, я могу знать, что было дальше?

— Вы ведь пытались дозвониться ему?

— Да, неоднократно. Но гораздо позже. Когда ушли мои гости. Я волновалась. Он не перезвонил, как обещал. Я беспокоилась, не оказалась ли рана более серьезной, чем он думал, не стало ли ему плохо.

— В котором это было часу?

— Не знаю, в час ночи, минут пятнадцать второго.

— Что вы сделали затем?

— Поехала к нему, чтобы убедиться, что все в порядке.

Борзекс рассказывает, что, приехав, она нашла дверь открытой, вошла и обнаружила труп. Придя в себя, позвонила пожарным. Они уже предупредили полицию. Ну а дальнейшее им известно.

— Значит, это кража, которая плохо закончилась?

— Что именно заставляет вас так думать?

Борзекс впервые оборачивается к помощнику прокурора Фуркаду:

— Так сказали полицейские.

— Нам пока ничего не известно. Возможно. — Парис мгновение раздумывает, прежде чем задать следующий вопрос: — У вашего сожителя был компьютер? Ноутбук?

— Не знаю. Наверное. Вероятно, был. — Пауза. — Да, думаю, однажды я видела его с ноутбуком. Почему вы спрашиваете?

Парис не успевает ответить. У него на столе начинает вибрировать мобильник. Это Перейра. Парис подносит телефон к уху. «Говори, — несколько мгновений слушает. — Понятно. Ты едешь? — Снова пауза. — О’кей. До встречи». Парис отключается и, прежде чем продолжить свои вопросы, долго всматривается в Борзекс:

— Чем занимался ваш сожитель?

В голосе Париса Фуркад улавливает легкое напряжение. Борзекс тоже.

— Инженер по коммерческим связям. А что случилось?

— А вы работаете в каком секторе?

— Деловое право. Да что же происходит?

— Вы юрист? Адвокат?

— До две тысячи четвертого адвокат. Затем я поступила в юридическую службу группы БТП, которой руковожу с прошлого года.

— Какой именно группы БТП?

— «Пико-Робер групп».

Парис молчит. ПРГ, «Пико-Робер групп». С ним уже это было, в другой жизни, в другой полиции. Борзекс, молодая, красивая и, главное, преуспевающая. Она контролирует всю правовую сторону первой компании во Франции по производству бетона. В одно мгновение все меняется: перед ним сидит уже другая женщина.

— Я требую, чтобы вы ответили, что происходит?

— Майор, может быть, нам стоит поговорить с глазу на глаз? — Фуркад делает вид, что встает со своего места.

— В этом нет необходимости, господин заместитель прокурора. Мадемуазель Борзекс, — («Необходимо поставить эту тридцативосьмилетнюю мадемуазель на место»), — знаете ли вы хоть одну причину, по которой ваш сожитель господин Субиз, — Парис делает ударение на «сожителе», — мог лгать вам относительно реальной сферы своих занятий?

Замешательство. Нет, она не притворяется. Парис давно научился отличать притворство.

— Что вы хотите сказать?

— Почивший господин Субиз, судя по всему, был таким же офицером полиции, как и я.

Прямое попадание. Боль. Дрожащей рукой Борзекс ставит кофе, к которому так и не притронулась, на стол. Проходит несколько секунд, и она берет себя в руки.

На этот раз Фуркад молчит.

Парис ценит это, теперь он идет на приступ:

— Все это крайне неприятно. На человека нападают у него дома, он мертв. Ничего не похищено. Труп находит сожительница, и оказывается, что он лгал ей о своей жизни. И о том, что он шпик. Если только вы нас не водите за нос. Есть ли у вас причины, мадемуазель Борзекс, что-либо скрывать от нас? Лучше сказать это сейчас, потому что мы в конце концов это узнаем, рано или поздно.

Ледяной взгляд Борзекс, до сих пор потерянный и блуждающий в пространстве, останавливается на Парисе.

Она быстро пришла в себя, эта дамочка.

— В чем вы меня подозреваете?

— Пока ни в чем.

— Я провела с друзьями весь вечер. На другом конце Парижа. Позвоните им, они подтвердят.

— Мы это обязательно сделаем. Но прежде нам необходимо закончить с вами. И думаю, это займет больше времени, чем казалось. Могу ли я предложить вам еще кофе?

Краем глаза Парис замечает, что Фуркад внимательно разглядывает его. Заместитель прокурора быстро понял, что расследование только что приняло странный оборот. На нем можно сделать карьеру. Или ее разрушить.

Возвращение в бюро службы социальной информации. Начало девятого утра. За окнами уже светло, солнечно, но помещение все еще купается в искусственном неоновом свете. И в нем витает неприятный запах остывшей пиццы.

В отделенной от других помещений стенками из матового стекла комнате, предназначенной для собраний и хранения электронных деталей, с которыми никто не знает, что делать, бородач, с серо-зелеными кругами от бессонной ночи под глазами, докладывает о своих открытиях:

— Ваша копия была неполной и нечитаемой. — Бородач показывает внешний жесткий диск, который использовался накануне у Субиза. — К счастью, у меня был компьютер.

Сидящий слева от него высокий чернокожий Жан изображает улыбку, не отрывая взгляда от белого грязного потолка. Рядом с ним еще один, поменьше ростом, жилистый, этакая рыжая шавка. Его зовут Мишель, и он, кажется, ни разу не шелохнулся с тех пор, как опустил свой зад на стул.

— Для входа в систему был нужен пароль. Некоторые досье на диске тоже были запаролены. Ничего ужасного, я смог все взломать и сделал вам копии.

Бородач пододвигает два диска DVD-RW, лежащие на столе, к четвертому участнику этой небольшой утренней летучки — мужчине неопределенного возраста, с молодым лицом и очень ухоженными темными волосами с проседью. Лет сорок — больше? На нем прекрасно сидящий костюм-«тройка» и галстук — даже в субботу утром. Это начальник двух молодцов, тот, кто платит за работу компьютерщику. Наличными.

— Вы вернете компьютер?

— Поздновато спохватились.

Жан и Мишель хранят молчание.

— Хорошо, тогда я передам его одному из моих ребят в понедельник, чтобы он поработал с ним поосновательнее. Может быть, сохранились какие-нибудь плохо удаленные данные, которые можно вернуть к жизни.

— Это действительно необходимо?

— Вам решать, но кто знает?..

Заказчик делает неопределенное движение рукой, типа «делайте что хотите».

— Можете оставить нас ненадолго одних?

Бородач кивает и выходит.

Пауза.

— Нас не устраивают ваши выходки. — Тон остается любезным, но в нем слышится ярость.

— Это несчастный случай, — напряженно встревает рыжий, ерзая на стуле.

— Вас было двое, а он один, неужели не было возможности его спокойно нейтрализовать?

— Он напал на Жана с ножом. Он был просто в бешенстве. — Мишель поворачивается к своему сообщнику, который кивает в знак согласия. — Мы сделали что могли. Либо так, либо он мог нас раскрыть.

Человек в сером костюме мысленно благодарит небеса, что у Субиза, на счастье, не было с собой служебного оружия.

— Я заходил туда сегодня утром. Работала криминальная полиция.

Долгое молчание. Криминалка — новость не из лучших.

— Ну а нам-то что делать? — звучит спокойный голос Жана.

— Вы свое дело сделали, значит, сидите себе тихо до того момента, пока я не узнаю, как продвигается расследование. Если повезет — может, вас никто и не видел, — тогда все прекрасно в этом лучшем из миров. Вы взяли только компьютер?

— Да.

Серый костюм скривился.

— А что? — Мишель не может понять, в чем дело.

— Могут начаться вопросы, почему исчез только ноутбук. Особенно когда поймут, кем был Субиз.

Рыжий с грохотом отодвигает стул и раздраженно встает:

— Я тебе говорил, мудило, что надо было брать еще что-нибудь!

— А кто сваливал так, что чуть штаны не потерял?

— Что ты сказал?

Головорезы несколько секунд меряют друг друга взглядами, потом их шеф ударяет по столу ладонью — переменка закончена.

— Успокаиваемся. Переписывать историю поздно. Я подумаю, как лучше разгрести дерьмо, которые вы оставили. У такого парня, как Субиз, наверняка должны были быть враги, найду что-нибудь.

Сефрон просыпается, но не может понять, где она. Незнакомая комната. Широкая кровать. Рядом — смятая простыня и подушка, на постели кто-то спал. На стене изысканный силуэт Фудзи. «Где я?» И вдруг Сефрон все вспоминает: драка, прямой репортаж об убийстве, который она случайно подглядела на мониторе, чувство вины. Потом ночное бегство в машине рядом с Эрваном, заледеневшим, леденящим. «Эрван?» Молчание. Сефрон встает. Голая. Одежда свалена у кровати. Нет, она ничего не помнит.

Ванная комната. Красно-белый кафель, роскошный душ в углублении стены. Стоя под чередующимися горячими и холодными струями воды, Сеф начинает понемногу приходить в себя.

И вдруг ее охватывает паника. Сегодня 28 апреля, суббота. Поезд в Каор в семь часов пятьдесят пять минут. Отец, бабуля…

Сефрон вылетает из душа, бросается к часам. Одиннадцать десять. От холода у нее мурашки пошли по коже. Она надевает пеньюар, висящий в ванной, влетает в комнату. Теперь джинсы, карман: мобильник на месте. Она берет телефон в руки, гладит, снова забирается в ванную комнату, закрывает задвижку, нажимает на номер отца. Два сигнала — и знакомый голос. Быстро, очень быстро, никаких разговоров:

— Dad…

На другом конце Франции мобильный берет мужчина с четкими чертами лица и трехдневной щетиной. Он удивлен: сколько прошло времени с тех пор, как она называла его «dad»?

— …я не приеду, не смогла. — Слова наскакивают друг на друга. — Я у друга в деревне. Телефон не берет, перезвоню. Поцелуй бабулю.

В ванной Сеф слышит, как открывается дверь в номер. Вытаскивает из мобильника батарейку и симку, неловко, трясущимися руками бросает их в унитаз, спускает воду и глубоко вздыхает. Неужели она начала бояться Эрвана?

Разговор прерывается. Нил Джон-Сейбер перезванивает. Гудков нет, только голосовая почта. Он убирает телефон, огорченно ворчит. Сефрон, конечно, уже большая девочка, на семейных сборищах ей неинтересно, ладно. Но сегодня… Девятнадцать лет назад в этот день Люсиль, страстная любовь всей его жизни, мать Сеф, была убита в Ливане. И потом, сегодня день рождения самой Сеф, двадцать один год. Праздник жизни и смерти. Могла бы сделать над собой усилие. Он снова ощущает себя одиноким и брошенным и не сразу возвращается к гостям в ресторане в центре Каора.

Позже, после обеда, уже ближе к вечеру, Нил прогуливается с двумя самыми близкими друзьями по берегу Лоты. Один из них Теренс Кук, корреспондент крупного британского еженедельника «Геральд трибюн» в Париже. Это розовощекий невозмутимый мужчина: цвет его щек так характерен для подданных ее величества. Он чуть моложе Нила и специально приехал в Каор, чтобы быть рядом с ним в этот день. Другой — хозяин ресторана «У синего кабана» Пьер Сальтон. В этом году, как и всегда, он задумал и организовал эту пирушку. Известный кутила. Пройтись после обеда полезно. Мужчины молча курят короткие сигары. Доходят до моста Валентре, восхитительного фортификационного сооружения, перекинутого через реку, идут по нему. Останавливаются между двумя башнями, опираются на парапет и смотрят на несущуюся между двумя средневековыми опорами воду. Такое спокойное завершение дня.

— Теперь, — произносит Сальтон, не сводя глаз с воды, — расскажи нам, что случилось с твоей дочерью. И все как на духу, мы, в конце концов, мужчины.

— Я ничего не знаю. — С годами «british»-акцент Джон-Сейбера почти пропал. — Звонок прямо перед полуднем, чтобы сказать: «Я не приеду». Не приеду, и все. Я не смог вставить и слова. Она отключилась, и с тех пор ее мобильник вне зоны действия.

— Волнуешься?

Нил выпрямляется, смотрит в лицо Сальтону:

— Волнуюсь? Нет. Почему я должен волноваться? С родственниками ей скучно, на пирушках тоже. В ее возрасте это ее законное право. Нет, мне, скорее, грустно. — Нил снова наклоняется над парапетом и щелчком отправляет в воду окурок. — Мы с дочерью не слышим друг друга. Я не смог заменить ей мать.

Сальтон поворачивается спиной к реке:

— Прекрати свои дешевые психологические излияния и вмешайся в происходящее. Если она не приезжает к тебе, найди какой-нибудь предлог, чтобы поехать в Париж, и между делом заверни к ней.

Мужчины молча смотрят на реку, потом Нил соглашается:

— Может, это и неплохая мысль.

Сальтон продолжает, как будто и не ждал другой реакции:

— Мой друг держит очень хороший ресторан в Париже. «У Жерара», туда ходят все политические деятели столицы. В самый разгар предвыборной кампании неплохой предлог для твоих гастрономических заметок. Политика и хорошая еда, твоим англичанам понравится, да и моему другу тоже — полезно для клиентов. В Париже ты придумаешь, как увидеться с дочерью.

Кук тоже выпрямляется, вытаскивает из нагрудного кармана пачку сигарилл.

— Решено, я возвращаюсь в Париж завтра утром и увожу тебя с собой. И если ты настаиваешь, соглашусь составить тебе компанию на обед или ужин в ресторане «У Жерара». Уверен, что тебе будет нужна консультация, чтобы разобраться в политическом меню сотрапезников.

Нил улыбается, друзья продолжают прогулку.

Борзекс в конце концов подписывает свои показания и покидает набережную Орфевр около шестнадцати часов. Оказавшись на улице, она, уставшая, расстроенная событиями и открытиями минувшей ночи и растерянная, на какое-то время позволяет беззаботной субботней толпе, заполнившей квартал Сен-Мишель, подхватить ее и увлечь за собой. Борзекс останавливает такси и в самом начале шестого оказывается у себя дома.

Едва войдя в квартиру, она тяжело опускается на диван в гостиной и обводит комнату взглядом, чтобы восстановить контакт со своим обставленным по последней моде жильем, таким чужим сегодня вечером. На столе остатки вчерашнего пиршества. Значит, уборщица, хотя они и договаривались, не пришла. Еще одна неприятность.

Последняя капля.

Слезы наворачиваются на глаза женщины, она молча плачет, но через несколько минут собирается с силами. Включает мобильный телефон и, не посмотрев даже, звонил ли ей кто-нибудь, набирает номер своей начальницы, который знает наизусть. И попадает на голосовую почту. «Элиза Пико-Робер. Оставьте свое сообщение», — сообщает холодный голос, за которым следует привычный короткий сигнал. Борзекс чувствует, что ей не хватает слов, еще слишком рано, чтобы можно было подытожить, что с ней произошло, и вешает трубку.

Бросив телефон на стойку своей американской кухни, она идет в ванную за снотворным. Ей необходимо заснуть.

Конец дня в доме 36 на набережной Орфевр, Парис отчитывается главе подразделения комиссару Станисласу Фишару, толстяку с притворно добродушными повадками и обильным потоотделением, которому предстоит брифинг по делу. Убит офицер полиции — тут не до шуток. Но сегодня суббота, и Фишару неохота засиживаться.

Парис это понимает и соответствует. Он сразу переходит к главному:

— Пока что нет никаких оснований не верить мадемуазель Борзекс. Мы начали с проверки того, чем она занималась, опросив ее вчерашних гостей; их информация полностью совпадает с тем, что она нам сообщила. Кроме того, патологоанатом сократил предполагаемое время убийства. Оно произошло непосредственно перед полуночью. Ждем заключений судебно-медицинской экспертизы в середине недели.

— Значит, эта Борзекс ни при чем?

— Ее там не было… — В комнату внедряется Фуркад, якобы для того, чтобы повидаться с шефом. — Но это не исключает ее связи с убийством. Мне кажется странным, что жертва, то есть Субиз, лгал ей и не сообщил, что он полицейский. Что вы об этом думаете?

Фишар не обращает внимания на молодого заместителя генерального прокурора и поворачивается к подчиненному:

— Вы считаете, что она старается ввести нас в заблуждение?

— Относительно вранья Субиза — нет.

— Тем не менее он лгал ей, это факт. Почему же, по вашему мнению?

Парис пожимает плечами:

— Они встречаются за карточным столом, этот круг не очень подходит для офицера полиции. Может быть, поэтому. Но они понравились друг другу и начинают встречаться. А ложь остается. Трудно дать задний ход. — Пауза. — Не стоит также исключать и то, что он выполнял задание.

— Связанное с ней?

— С ней или с чем-нибудь еще. От Центральной дирекции общих расследований всего можно ожидать.

— У вас есть что-нибудь на него?

— Немного. По крайней мере все, что начальство соизволило нам сообщить. В дальнейшем, думаю, вам следовало бы обратиться к коллегам из Бово. Я приготовил запрос.

Парис протягивает бумагу Фишару.

— Что еще?

— Около двадцати двух часов были замечены двое, похоже мужчины, которые торопливо покидали здание, где жила жертва. Они вскочили в машину темного цвета, типа седана-компакт, «клио» или «гольфа», свидетель не разглядел, и отбыли с места, не задерживаясь.

— Номер машины?

— Пока что неизвестен. Двое моих ребят работают с видеонаблюдением в квартале. Сегодня суббота, поэтому вряд ли в ближайшее время что-то обнаружится в отношении банков или аптек. Может быть, больше повезет с префектурой. По крайней мере, с теми двумя мы на верном пути, это вопрос времени.

— Таким образом, у нас уже двое подозреваемых. Отлично. Что с телефоном?

— Работаем. С документами жертвы также. Особенно с его счетами, все они связаны с игрой. Возможно, у него были долги.

— Вы сказали, что забрали только компьютер?

— Судя по всему, да. У Субиза был один компьютер, мы нашли картонную коробку, инструкцию и еще не истекшую гарантию в одном из шкафов, но соответствующего им ноутбука в квартире не было. Необходимо, впрочем, проверить у него на службе, может быть, он там.

Фишар расправляет грудь и заговорщицки кладет руку на плечо Париса:

— Бово я займусь, можете на меня рассчитывать. — Улыбается присутствующим. — Однако мне пора бежать. Я провожу вас, господин помощник прокурора?

— Спасибо, я немного задержусь.

— Тогда, с вашего разрешения… — Комиссар вытаскивает ключи от машины из кармана брюк и идет впереди своих собеседников к двери. Закрывает ее за ними и после формального ритуала прощания удаляется по коридору.

Как только Фишар исчезает в конце коридора, Фуркад оборачивается к Парису:

— Вы ничего не сказали о Комиссариате по атомной энергетике. Но вы все же свяжетесь с ними?

— Завтра же. Если там кто-нибудь будет.

— Думаю, что могу не предупреждать вас об осторожности, не мне вам говорить, что атомная энергия для нас — дело весьма серьезное.

«Совсем не дурак. И уже навел обо мне справки». Парис подумал, что, возможно, ему стоило обеспечить себе тылы и поговорить с Фишаром о партии левых радикалов. Это так близко к властным структурам. Впрочем, нет, незачем напрягать патрона. Пока незачем.

Фуркад улыбается. Парис тоже.

— Я домой, день выдался длинным. До свидания, Парис.

— До свидания, господин заместитель прокурора.

Парис берет одну из служебных машин и отправляется домой, в Росни, в пригородный жилой квартал. Дорога свободна, в субботу в такой час пробок почти не бывает, и ему не удается за это краткое время забыть о расследовании. Центральное управление общей информации, ложь Субиза, ядерные программы. А теперь еще и партия левых радикалов как удар под дых, жесткое возвращение в прошлое, провал, унижение. Его ждут большие неприятности, Парис это чувствует.

Он как-то незаметно, автоматически, приезжает на свою улицу, узкую и спокойную, вдоль которой выстроились практически одинаковые особнячки. Он останавливается в тени, метрах в десяти от своего дома.

Левые радикалы второй раз в его жизни, второй шанс?

Его старшая дочь выходит из дому с молодым человеком своего возраста. Парис знает его, и парень ему не нравится. Подростки садятся на скутер, что он формально им запретил, и отбывают с жутким треском. Парис не двигается. Как будто к ногам его привязаны гири.

Перед дверью дома останавливается машина. Из нее выходит его жена. Когда она наклоняется попрощаться к водителю, он узнает одного из коллег жены, который преподает в том же коллеже, что и она. Мужчина пытается поцеловать ее, но она ловко увертывается — дружеский поцелуй в щечку и дружеская улыбка. Последний взмах руки, и она уже за дверью.

Преподская тачка удаляется.

Парис не двигается. Он не хочет видеть ни жены, ни девочек. С тех пор как он служит в Криминальной полиции, он больше ни слова не рассказывает им о своей работе. Потихоньку позволил им стать чужими. Неожиданная прозорливость: ему ни за что не хотелось прочесть собственное поражение у них в глазах.

Он хлопает себя по карманам в поисках сигарет, прекращает поиски, вспоминает, что пообещал себе бросить курить, и на этот раз всерьез. Проходит еще четверть часа, прежде чем он наконец решается войти в дом, хотя и сам не знает зачем. Начало десятого.

Его жена Кристель в кухне, что-то готовит в микроволновке.

— А вот и ты. Все в порядке?

Парис что-то бормочет в ответ, берет в холодильнике три бутылки пива и усаживается на диван смотреть футбол.

Кристель зовет младшую дочь, которая заперлась у себя в комнате на втором этаже:

— За стол, дорогая! — Потом очень сдержанно, выговаривая каждый слог так, как это умеют преподаватели, произносит: — Лучше бы я пообедала в ресторане.

«Она права, — думает Парис, открывая вторую бутылку. — Остается выяснить, сколько времени я продержусь среди всего этого светопреставления».

Субботний вечер. Эрван предупредил Сефрон: здесь, если ты оказался в этом доме, обязательно должен провести вечер в гостиной хозяйки. И добавил, что все будет вполне приятно, по субботам здесь бывает много людей.

— И кто эти люди?

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Не знаю. Мне здесь не нравится. У меня с этими людьми нет ничего общего.

Эрван улыбается:

— Вот и хорошо. Сюда никто не заявится тебя искать. Идеальное укрытие. Что же касается всех этих старых пройдох, что болтаются по коридорам во время больших субботних сборов, тебе нечего беспокоиться, они неопасны. Если бы они делали свое дело, нас бы тут не было. Пошли.

Большая гостиная, балки на потолке, мягкие диваны, монументальный камин, в котором роскошно пылают дрова, и это не только декорация — на берегу Сены ночи еще холодные и сырые. Этим вечером народу мало, обычные гости вернулись домой, чтобы, как велит гражданский долг, отдать свой голос на завтрашних выборах.

В одном конце комнаты писатель-режиссер и его актер молча сидят за карточным столиком в золотом свете лампы под абажуром, партия го, которая может длиться часами, отгородила их от внешнего мира.

На диване, лицом к пылающему камину, Тамара в разноцветном домашнем платье из шерсти с андских высокогорий, волосы у нее распущены, а рядом — директор одного из парижских театров, приехавший сюда в поисках тишины, чтобы приготовиться к осеннему сезону. На другом диване, стоящем недалеко, но защищенном от огня, беседует спокойный, почти счастливый Эрван. Молчаливая Сеф рядом с ним, она рассеянна и думает о Каоре.

Тамара подает коньяк.

Эрван делает большой глоток и продолжает говорить, не отводя взгляда от сполохов пламени в волосах Тамары, которыми она нарочито часто встряхивает.

— Завидую людям театра. Те счастливчики, которые более сорока лет назад видели в Living Theatre Франкенштейна, до сих пор вспоминают эти человеческие тела на подмостках, которые то становились единым целым, то взрывались и дробились, они то говорили все вместе, то начинали звучать различные голоса. Кто еще может оживить здесь и сейчас, а значит, и представить во плоти и в крови, что все, что соединяет нас с миром, все формирующие нас связи сотканы из отдельных и в то же время общих существований? Хотел бы я обладать хоть частицей силы их убеждения.

Эрван смолкает. От волнения или из страха, что был слишком откровенен? Сефрон чувствует, как напрягаются мышцы его бедра, соприкасающегося с ее ногой. В глазах Тамары она замечает искорки удовольствия. Игроки в го заинтересованно подняли голову.

Директор театра вздыхает, обнимает Тамару за плечи, улыбается Эрвану:

— Вы правы. Но боюсь, что все это лишь компромисс. Если завтра, чего я опасаюсь, Герен серьезно вырвется вперед, большинство деятелей настоящей культуры могут приготовиться к худшим временам. Всем будут править деньги и выгода.

Эрван бледнеет и поднимается:

— Я вам — о культуре, а вы мне — о выборах. Ваша представительская демократия готова отдать Богу душу, правые-левые, все они в агонии, наша цивилизация находится в состоянии клинической смерти. Я кричу вам, что нам не хватает великих голосов, которые в совершенных формах театра, литературы, живописи, кино смогли бы придать этому факту универсальное выражение. А вы талдычите мне о первом туре президентских выборов. Представители культуры в этой стране поддерживают непристойные связи с политическими деятелями, и это затуманивает им мозги. Вы мне отвратительны. Сильви, идем спать.

По дороге к красному флигелю Сеф шепчет:

— Зачем так вызывающе?

Эрван молчит.

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Когда Парис входит в небольшое кафе пятнадцатого округа, Перейра уже там. Перед ним на стойке развернут «Журналь дю диманш», в правой руке чашка. Мужчины приветствуют друг друга. Заказывается вторая чашка кофе.

Перейра складывает газету и пристально разглядывает своего шефа:

— Не скажу, что блестяще выглядишь. Плохо спал?

Парис кивает.

— Праздник дома?

— Всю ночь ворочался. — Парис одним глотком допивает кофе и делает знак бармену. — Еще один. — Они умолкают. — Возвращаясь домой, я всякий раз спрашиваю себя — зачем? — Снова воцаряется молчание. Приносят кофе. Парис берет чашку. — И, честно сказать, мне плевать. Я устал. — Он поворачивается к своему заместителю. — Тебя шокирует, что я тебе об этом рассказываю?

Перейра — примерный отец семейства и счастлив в браке. Он мог бы много сказать о том, что это такое. Но жизнь и профессия научили его, что в этом вопросе советы часто совершенно бесполезны.

— Мой старший сын до сентября на практике в Англии, если хочешь, я могу дать тебе ключи от его квартиры.

Парис качает головой, его лицо светлеет. Звонит мобильник. Контора.

— Слушаю!

Проходит несколько секунд, потом в течение примерно двух минут Парис обменивается со звонившим обрывками фраз, после чего телефон возвращается на свое место в карман, откуда и был извлечен.

Фишар только что пришел в контору.

— В воскресенье утром? Его тоже жена достала?

Парис иронично скривился:

— У него информация. На Субиза.

— Уже?

— Там, в Бово,[3] работают как заведенные. Примерное проворство.

— Ты просто воплощение пессимизма. И что говорят шпионы?

— Субиз на хорошем счету и всякое такое вплоть до его прикомандирования к службе безопасности Комиссариата по атомной энергетике. Работал он там три года. В министерстве нет никаких его личных вещей и, соответственно, ноутбука, после его ухода даже следа не осталось. Так они, по крайней мере, утверждают.

— Это все?

— Нет, было приведено множество имен возможных недоброжелателей. Большинство связано с последним местом прикомандирования.

— Теперь все?

Парис кивает.

— Да, не разживешься.

— Странновато для человека, прослужившего в конторе двадцать лет, из которых двенадцать в Центральном разведывательном управлении.

— Что ты об этом думаешь?

— Что пока мы предоставим Тома нарыть все, что он сможет, про официальных недоброжелателей. Я перезвоню ему, когда мы выйдем из кафе. — Пауза. — А на самом деле, как ты думаешь, с чего бы это вдруг тебя вот так внезапно приняли в воскресенье утром?

— Чтобы простой офицер службы безопасности был принят главой Комиссариата по атомной энергетике? — Перейра пожимает плечами. — Меня теперь ничего не удивляет. Я тебе уже говорил, я не такой, как ты, я не…

— Пессимист, знаю. — Морщины на лице Париса впервые за утро разгладились. — Давай зайдем к Кардона. Ну, хоть что-то сделаем. Фишар, судя по всему, не оценил наших утренних действий. Ему бы хотелось постоянно быть в курсе. Значит, на встречу с атомным королем, но без фанатизма.

— Ты же меня знаешь. Я всегда с почтением относился к хозяевам.

Парис снова улыбается. Расплачивается за три кофе и спешит за Перейрой на улицу Леблан.

Перейдя ее, они оказываются у входа в официальную штаб-квартиру комиссариата.

Охранник открывает перед ними тяжелую дверь, запертую на двойной оборот ключа:

— Входите, господа, вас ждут. — Голос отдается эхом в пустынном вестибюле. Охранник проверяет удостоверения личности, затем провожает полицейских к лифту.

Седьмой этаж. Длинный коридор, ни единого звука. Они проходят через первое помещение — три пустующих рабочих места, вероятно, здесь сидят штабные патрона — и останавливаются перед второй дверью. На этот раз охранник стучит и застывает в ожидании ответа.

Через дверь до них доносится строгий голос:

— Пусть войдут…

Полицейские оказываются в огромном, скорее, пустом помещении. Холодно. Их ожидает пятидесятилетний мужчина аскетической внешности. Худой, суровый, он под стать своему королевству.

Он один. Спокойный, уверенный в себе.

«Монах-воин, — проносится у Перейры в голове, — ретивый слуга республики».

Медаль офицера Почетного легиона для гражданских лиц, два диплома почетного доктора наук престижных университетов на имя Жоэля Кардона, «Ежегодник выпускников Политехнической школы» этого года, три фотографии: на одной — группа студентов. Политехники? Его выпуск? И на двух других — хозяин кабинета в компании серых кардиналов от политики. Эти детали только подтверждают первые впечатления Перейры. Парис протягивает руку хозяину и открывает военные действия:

— Петрюс Парис. Спасибо, что приняли нас столь быстро. Предполагаю, что майор Субиз был вашим близким сотрудником.

Лицо главы комиссариата остается столь же непроницаемо, только вокруг глаз собираются тонкие морщинки. Он поспешно прерывает физический контакт с Парисом и совершенно не обращает внимания на Перейру.

— Вы удивлены, что я здесь в воскресенье утром? — Кардона приглашает полицейских присесть к рабочему столу, напротив него. — Наши офицеры безопасности — это часть нашего штата, я бы даже сказал, наша семья, так что смерть одного из них — нечто из ряда вон выходящее. А смерть майора Субиза произошла при чрезвычайно трагических обстоятельствах. — Пауза. — Что вы можете мне сказать?

Полицейские переглядываются.

— Он был убит у себя дома, — начинает доклад Парис. — В ночь с пятницы на субботу, возможно около двадцати двух часов, и без идентифицированных свидетелей. Это единственное, что мы знаем определенно. Возможно, что, неожиданно вернувшись, он застал дома взломщиков. Но это лишь гипотеза. Мы продолжаем поиски как в его личной жизни, так и по службе. Были ли у него враги? Работал ли он над важными документами? Ваше сотрудничество было бы нам чрезвычайно полезно.

— Честно говоря, тут мне вам особенно нечего обещать. У майора Субиза были весьма разнообразные обязанности, которые зачастую прямо или косвенно касались секретов безопасности страны. Вы же понимаете, что в ядерной области эти секреты появляются практически сразу.

— Каковы же были эти обязанности?

— Напрямую я с ним не часто соприкасался. Но до вашего прихода я просмотрел его досье. Там выявляются два основных направления: личные расследования в рамках отбора персонала, ежегодные собеседования с некоторыми ключевыми фигурами нашей организации, контрольные посещения объектов, анализ внешних рисков — вот такого рода дела.

— То есть он мог привлекаться к принятию решений о найме или увольнении сотрудников? Или мог задеть кого-то из начальников?

— Возможно.

— В таком случае у него может быть множество потенциальных недоброжелателей! — Перейра впервые включается в разговор.

— Я про это ничего не знаю. Это не мое дело.

— Можем ли мы увидеть эти досье? — Перейра настойчив.

— Очень сомневаюсь. Однако мы не будем тянуть с внутренним расследованием, результаты которого мы вам, конечно, сообщим, как только они у нас будут.

Парис снова овладевает ситуацией:

— А второе направление?

— У нас есть некоторые сложности с определенными агрессивно настроенными группами экологов, выступающими против ядерных исследований, иногда они связаны с немецкими «Блэк блокс». Майор Субиз участвовал в их нейтрализации, насколько это было возможно. Все, естественно, в рамках закона.

— Он был замешан в недавних событиях?

— Да. И газеты, кстати, достаточно широко это освещали. Полгода назад в Маркуле весь наш главный штаб был блокирован в течение многих часов из-за запуска новой исследовательской программы. Человек десять экологов приковали себя цепями к входным дверям. Чтобы освободить проход, полиция была вынуждена резать цепи. Субиз занимался юридической стороной дела. И возможно, из-за этого однажды утром вся его машина оказалась измазана грязью. Ответственность за эту акцию взяла на себя небольшая группировка, действовавшая в Маркуле. Они утверждали, что это радиоактивная грязь, которую они набрали под Гаагой. Субиз подал жалобу, дело рассматривается.

— Вам известно название этой группировки и имена ее членов?

— Нет, это не мой уровень, я не вхожу в такие детали. Мы виделись с Субизом по этому поводу несколько раз, чтобы утвердить предложенную им стратегию. Мы пришли к заключению, что эти люди ввязались скорее в символическую и виртуальную борьбу, чем в прямые насильственные действия, и решили не придавать им широкой медийной огласки. Однако, возможно, мы ошиблись. Вы найдете все следы этого дела, опросив надлежащие инстанции.

— Борзекс… Вам что-то говорит это имя?

— Нет. Впервые слышу.

Ни один мускул не дрогнул на лице Кордона.

Парис спросил себя, искренен ли его собеседник или так блестяще играет?

— Это последняя подружка жертвы.

Кордона позволяет себе улыбнуться:

— Дорогой мой, с какой стати я должен знать эту даму? Меня не интересует личная жизнь моих подчиненных, да и с майором Субизом мы были едва знакомы.

— Субиз работал в этом здании? — продолжает Парис.

— Да.

— Можем ли мы взглянуть на его кабинет?

— Это обязательно?

— Даже необходимо. Не беспокойтесь, нам необходимо удостовериться, что ноутбука жертвы, который мы не обнаружили при осмотре квартиры, здесь нет.

— Конечно-конечно…

Парису показалось, что он уловил тень волнения, пробежавшую по лицу собеседника.

— Сомневаюсь, что мы найдем здесь что-нибудь интересное. Однако заверяю вас, что, если подобное произойдет, мы ничего не сделаем без вашего разрешения.

— Не сомневаюсь. — Кордона встает из-за стола, показывая, что беседа закончена. — Вас проводят. А я должен идти голосовать.

Полицейские прощаются с Кордона и следуют за охранником тремя этажами ниже. Он открывает им кабинет Субиза и застывает в проеме двери. Белый куб со строгой обстановкой и единственным окном, которое не открывается. В центре помещения, на рабочем столе, — новехонький компьютер.

— Такой новый, что даже еще не подключен, — иронично замечает Перейра. — Думаешь, они потрудились вставить в него рабочие программы?

Парис не обращает внимания на иронический выпад подчиненного и приступает к осмотру помещения.

В шкафу совершенно пусто, только канцелярские принадлежности. В ящиках стола — аналогичная картина. В комнате практически нет личных вещей, если не считать черно-белой фотографии скал Этрета́ в рамке на стене и выстроившихся в ряд кактусов на полке за креслом. Несколько журналов, книги.

Ноутбука, конечно, нет.

— Славно прибрались. Думаю, нет необходимости увозить отсюда компьютер. — Перейра оборачивается к охраннику. — Можем ли мы взглянуть на кабинеты других сотрудников службы безопасности?

— Это невозможно. У меня нет на это разрешения. И, кроме того, все они в Саклэ, в административном корпусе. Только у майора Субиза был тут кабинет.

Парис подходит к стене и принимается рассматривать фотографию скал под дождем.

На снимке виден силуэт женщины, она стоит спиной к фотографу на некотором расстоянии, повернувшись лицом к скалам. Густые светлые волосы… Возможно, это Борзекс. Этрета, романтические воспоминания. Неплохая композиция, но видно, что снимок любительский. Возможно, его делал сам бывший владелец этого кабинета.

Парис вполне мог бы снять нечто подобное. Он дважды ездил в Этрета с женой. Оба раза шел дождь. Парис вздыхает. Им больше нечего тут делать.

Последнее воскресенье апреля и первый тур президентских выборов. На углу очень тихой улочки в жилом квартале в близком предместье Парижа человек тридцать фотографов и операторов, болтая, коротают время перед входом в пункт голосования.

Черный «ситроен» с шофером и телохранителями останавливается перед дверями. Хорошо сохранившийся загорелый пятидесятилетний мужчина выходит из машины: энергичный вид, темный костюм, галстук. Это Герен — кандидат от правых, лидирующий во всех опросах.

Вспышки фотоаппаратов. Мужчина улыбается.

В машине его жена Соня: короткие черные волосы, ярко-синие глаза, скромное платье в белую и голубую полоску, короткий пиджак в таких же тонах, она увлечена телефонным разговором: «Нет, не настаивайте. Бриансона нет в программе кандидата… Мы отправим вам Боскена, он бывший горный проводник… Да, именно так. Жители Бриансона будут очарованы». Отключается, поднимает голову.

Герен нетерпеливо берет ее за руку и тащит за собой ко входу.

Снова целый каскад вспышек. Образ дружной семьи.

Герен шепчет, до боли сжимая Соне руку:

— Улыбайся. Если ты еще умеешь это делать.

Эжен Шнейдер, главный соперник Герена, проголосовал в новом городе большого Парижа. Глава его предвыборной кампании, друг детства и вечный товарищ Поль Дюмениль, приехал за ним на машине к выходу из пункта голосования.

— Что нового?

— Да ничего. По данным последних опросов, у тебя никаких шансов вырваться вперед. И во втором туре Герен опережает на четыре пункта. Тенденция стабильная.

— Хорошо бы раздобыть какой-нибудь компромат, чтобы послать в задницу этого мерзавца!

— И не мечтай. Мы уже перерыли все и не нашли ничего конкретного.

Взгляд Шнейдера скользит по тоскливой окружной дороге, нескончаемо бегущей в окошке машины. «Блевать тянет от этого типа, который играет в народного трибуна, а у самого вместо глаз евро».

— Избавь меня от своих пустых излияний, они голоса нам не принесут. — Дюмениль переводит взгляд на Шнейдера. — А ты неважно сегодня выглядишь.

— Я не могу без Мирей, — слышится в ответ хриплый голос Шнейдера.

— Может, стоило это предвидеть и не торопиться колотить ее?

— Колотить! Не преувеличивай. — После паузы. — Она забрала свою жалобу.

— Чтобы не мешать твоей предвыборной кампании. Умница.

— Я все еще надеюсь, что она вернется.

— Это, старичок, от меня не зависит. Зато, чтобы развеять тоску, я отвезу тебя пообедать в «Приёре». Непозволительная роскошь для кандидата в президенты.

Когда они подъезжают к Парижу, Шнейдер снова возвращается к предвыборным делам:

— Ты видел закон о европейском водяном реакторе во Фламанвиле?

— Да.

— Странный поворот. Не один месяц министерство Герена блокировало любое продвижение в этой области. Официально проект закона ненадежен, а этот идиот позиционирует себя как защитник окружающей среды. Однако всем известно, что он исподтишка работает кое на кого из своих хороших друзей. И до нового приказа возможный запуск реактора не входит в их планы. Ну и как ты объяснишь это изменение курса?

— Никак.

— Если Герен активизировался, значит у него есть веские основания. Ядерные программы всегда волнуют наш электорат, нам здесь нечем поживиться? Попробуй посмотреть.

Дюмениль пожимает плечами:

— Невелик труд. Посмотрю, что можно сделать.

Тома в 36-м доме вкалывал, не поднимая головы. Группа экологов, засветившаяся в инцидентах, про которые говорил Кардона, называется «Воины экологии». Их глава, можно даже сказать, гуру — некий Эрван Скоарнек, имя которого фигурирует в информации Центрального управления по Субизу. И встречается, кстати, чаще других. Парню всего двадцать шесть, а он уже засветился не в одном выступлении, которые от раза к разу становятся все агрессивнее. Стычки с охотниками, нападения на тех, кто носит шубы, рейды по лабораториям, где проводятся опыты на животных по искусственному оплодотворению. Дальше — больше. Захват зданий, остановка транспорта с радиоактивными отходами и блокировка сайтов по ядерной энергетике. Нанесение ущерба разной степени тяжести. Во Франции и за границей. И все это зачастую сопровождается самоуправством по отношению к стражам общественного порядка или представителям власти. В общем, организованная группировка.

А теперь еще и убийство?

Скоарнек живет в тринадцатом округе, на Альпийской площади. Почти рядом с Комиссариатом по атомной энергетике. Утро выборов, на улицах никого, и Парису совсем не хочется возвращаться домой. Он убеждает своего заместителя сделать крюк по бульвару Венсан-Ориоль и убедиться, имеют ли они дело с убийцей или с убежденным экологом. По дороге Перейра возвращается к встрече с Кардона:

— Красиво сработал.

— Да. — Пауза. — А возможно, дело тут просто во врожденной склонности к сохранению непрозрачности французских атомных программ.

— Можешь сказать все это еще раз, но понятным языком? Комиссариат существует уже пятьдесят лет и так или иначе контролирует все, что относится к французскому атому. Как исследования в военных целях, так и, главное, мирное использование, через «Арева». А Комиссариат — это очень крупный мажоритарный акционер «Арева». С промышленной точки зрения эта группа — курица, несущая золотые яйца. Вместе с Электроэнергетической компанией Франции она производит бо́льшую часть электроэнергии и обеспечивает наше мировое превосходство в этом вопросе. Мы первые в секторе, что означает десятки миллиардов евро. И главное, эту несушку ни в коем случае нельзя зарезать. Так что на всех уровнях следует молчать. Представляешь, что начнется, если люди станут задавать вопросы о возможных негативных последствиях?

— Это как чернобыльское облако, которое обошло нас стороной.

Парис кивает:

— И не только.

— Откуда ты знаешь?

— Это дело привело к нашему знакомству. — В голосе Париса звучит ирония. — Все началось с лавочки под названием «Центрифор», которая, в частности, производит центрифуги для атомных электростанций. И это серьезный конкурент компании «Сименс», являющийся в настоящее время поставщиком «Арева». «Пико-Робер групп» выкупила эту компанию при совершенно сказочных обстоятельствах, чтобы не сказать хуже. Как бы то ни было, в тот момент мне пришлось заняться этим вопросом. А у меня хорошая память.

Пауза.

— А если тут что-то другое?

— Что, например?

— Ну, если это не, как ты говоришь, болтовня для прикрытия…

— Мы еще повидаемся с генералом Кардона. — Парис щелкает языком. — Одного не могу понять, почему у одного Субиза был кабинет в штаб-квартире Комиссариата? И все так быстро убрали? И эта Борзекс…

— При чем тут она?

— А кто она, эта Барбара Борзекс?

— Хорошенькая женщина, которая любит покер.

— «Пико-Робер групп» торгует бетоном. Ядерным инфраструктурам бетон необходим. Много бетона. Борзекс — начальник юридической службы «Пико-Робер групп», поддерживающей тесные связи с властными структурами.

— Это им ты обязан своим сверхбыстрым продвижением по службе, которое тебя привело к нам? Ты бы поуважительнее с ними. Признайся, в Криминалке-то тебе лучше, чем в бригаде по финансовым нарушениям? Разве нет?

Парис стискивает зубы и смотрит на бульвар Огюста Бланки, куда они только что свернули.

— Извини.

Тишину в машине нарушает только шум мотора и приглушенное бормотание «Радио Люксембург». Радиосвязь выключена. Парис шарит по карманам в поисках сигарет, бросает свое занятие и трясет головой, как бы отвечая самому себе:

— Это тут рядом.

— Что?

— Штаб-квартира финансовой бригады совсем рядом со Скоарнеком.

Перейра вытаскивает пачку жевательной резинки и протягивает шефу.

— Спасибо. — Парис высыпает на ладонь несколько драже и возвращает пачку Перейре. — Мне, знаешь, нравилось то, чем я занимался.

— Знаю. Хотя понять не могу.

— Когда меня пихнули в тридцать шестой — раз, и на тебе! — я понял, что моя работа ничего не стоила. Да и сам я тоже.

— Будь наши начальники настоящими мужиками, такого бы не случилось.

— Ошибаешься, начальники такие же парни, как мы с тобой, у них тоже нет выбора. Все потерять или потихоньку ронять собственное достоинство. Именно так я и сделал: заткнулся и принял свое повышение. И когда сейчас я вижу, чем мне приходится заниматься, не могу понять почему.

— Ты отличный полицейский. И не один я так думаю.

Снова молчание.

— Если Субиз подцепил Борзекс не по своей личной инициативе, — Перейра сменил тему, — нужно подумать, для чего он это сделал.

— И для кого. Очевидно, что не для людей из Бово, потому что он больше там не работал.

— Что нас возвращает к Кардона и — как там ты сформулировал?

— Врожденная склонность к сохранению непрозрачности французского атома.

— Могу поспорить, что мы еще вернемся в Комиссариат по атомной энергетике.

— Может, и нет. Мы, то есть, я хочу сказать, я… возможно, я что-то себе напридумывал. Та фотография, что в кабинете у Субиза…

— Скалы, что ли?

— Думаю, на ней Борзекс. Эта фотография очень личная, даже какая-то интимная. Возможно, там все было искренне.

Перейра в сомнении качает головой:

— Проверим. Пока что одно для нас ясно: нам нужен ноутбук, которого у нас нет. А он должен быть очень крутой, потому что если полицейского грохнули из-за этой штуки, то цены ему просто нет.

Парису виден профиль Перейры, тот хищно улыбается, не отрывая глаз от дороги. Его заместитель — ищейка, которая любит запах крови. И на этот раз жертвой стал коллега, если можно так сказать, почти член семьи.

Машина сбавляет ход рядом со стоянкой, и они паркуются на бульваре, в пятидесяти метрах от пункта назначения.

По указанному адресу они находят мечтательного консьержа, который, стоит только им извлечь свои трехцветные удостоверения, тут же выкладывает, что квартира мальчика находится в доме во дворе, под самой крышей. Нет, сегодня утром он его не видел, ему только и есть дела, что смотреть, кто входит и выходит. Однако, если припомнить хорошенько, вчера он его тоже не видел.

Ворчун снова запирается у себя в каморке, а полицейские проходят во двор. Лифта нет, они поднимаются по крутой лестнице с вытертыми от времени до блеска ступенями. У двери Скоарнека они останавливаются и стучат. Тишина. Ждут несколько секунд и стучат снова, на этот раз уже сильнее, и сопровождают свои действия словами. В конце концов, воскресенье, и Скоарнек может спать без задних ног после весело проведенной ночи.

Им никто не открывает, но на площадке этажом ниже появляется мужчина и кричит, чтобы они прекратили шуметь:

— Ночью, днем! Сегодня воскресенье, черт возьми! Никогда покоя нет!

Парис спускается на несколько ступенек и оказывается перед тридцатилетним мужчиной с всклокоченными волосами, в футболке и трусах.

— У вас проблемы с верхними соседями?

— А вы кто?

Парис показывает трехцветное удостоверение, и мужчина тут же вытягивается по стойке «смирно».

— Так у вас были с ним проблемы?

— Да не особые. — Пауза. — Просто ему с дружками наплевать, тихо они себя ведут или нет.

Этажом выше Перейра снова барабанит в дверь.

Сосед Скоарнека перестает рассматривать собственные ноги и произносит:

— Да нет его там.

— Откуда вы знаете?

— Позавчера они меня разбудили посреди ночи, когда сваливали отсюда. Устроили самый настоящий бардак. И никак им было не успокоиться.

Парис перебивает его:

— Они — во множественном числе?

— Ну да… Этот парень сверху и еще один. И девка с ними, по-моему.

— Почему вы говорите, что они уехали?

— Потому что они не возвращались.

— Вы могли не слышать.

— Когда этот тип дома, я знаю. Перегородки здесь из папиросной бумаги.

— В котором часу они устроили эти ночные гонки?

— Часа в два ночи.

Скоропалительное бегство, сопоставимое со временем убийства Субиза.

Тоном, не терпящим возражений, Парис приказывает соседу одеться, потом зовет Перейру и отправляет его за консьержем. Если повезет, у того должен быть запасной ключ от квартиры Скоарнека, и им не придется ломать дверь. И второй свидетель пригодится при обыске.

Нескольких минут хватило на то, чтобы напомнить всем о принципе совершения очевидного преступления и прекратить всякие возражения, и Парис проникает в квартиру Скоарнека. Ему нужно лишь взглянуть, чтобы до прибытия вызванных на подмогу остальных членов группы и дознавателей убедиться, что все в порядке. Он вошел один, чтобы ничего не нарушить. И еще, чтобы доставить себе удовольствие.

Парис очень ценит эти минуты. Приятное открытие, которое он сделал для себя в Криминальной бригаде: войти первым в жилище жертвы или подозреваемого, попробовать почувствовать того, кто там живет и как.

Или кто здесь жил.

Первое, что он замечает у Скоарнека, — это совершенный бардак. Результат не поисков, а присутствия крайне неряшливого человека. Парису это знакомо, у него дома такая же картина, методичен он только в работе.

Это однокомнатная квартира, не очень большая, светлая. Окно оставили открытым, и в него виден кусок неба над цинковыми крышами. Парис подходит к окну: внизу тихий мощеный двор. Он глубоко вздыхает, потом еще раз. Ему здесь нравится. На этажерках справа громоздятся книги, раскладной диван, покрывало из грубой шерсти с экзотическими мотивами, на стенах афиши, практически всюду журналы и какие-то бумаги. В углу, где устроена кухня, — стаканы, немытая посуда, полное мусорное ведро. В глубине комнаты под окном подержанный письменный стол с раскиданными на нем компьютерными проводами.

Компьютера нет и здесь.

Унесли или украли?

Парис входит в ванную. На полках, в шкафчике под раковиной и в туалетном шкафчике с зеркалом над ней — ничего, кроме самых привычных вещей. Однако нет самого главного — туалетных принадлежностей: зубной щетки, пасты, расчески или щетки, дезодоранта. В душевой кабине нет геля для душа и шампуня. Нет сумки для туалетных принадлежностей.

Взяли с собой только самое необходимое. Опаздывали.

Или бежали?

На грязном фаянсе раковины остатки мужской щетины и довольно много волос. Короткие темные, почти каштановые, довольно плотные. И очень длинные, тонкие. Темные. Девичьи.

— Не ее ли слышал сосед Скоарнека позавчера ночью?

Над унитазом на стене кнопками прикреплена репродукция афиши 1968-го «Откройте глаза, выключите телевизор!». В правом нижнем углу кто-то нарисовал толстую желтую утку — выглядит как подпись и что-то ему напоминает. «Что же это, черт! Что-то из детства?» Парис вспомнил деда. Вздохнул, память ему решительно изменяет, он улыбнулся — что ж поделаешь? Плетеная корзина для грязного белья. Он поднимает крышку, заглядывает внутрь. Заполнена наполовину. Среди всякого барахла Парису бросается в глаза оригинальная футболка. Сочетание черного и цвета морской волны. Точно женская.

Могла ли здесь жить девушка?

Попробовать выяснить, кто она. Скоарнек сейчас может находиться у нее.

Парис бессознательно сует футболку в карман и возвращается в комнату.

Взгляд на Перейру и свидетелей, ожидающих на лестничной площадке, потом осмотр помещения продолжается. Все это напоминает ему студенческие годы. Он жил в таких же квартирах. С девушками, которые иногда забывали вещи. Или оставляли их, чтобы пометить территорию.

Литература на полках весьма заумная: ситуационисты, философы восьмидесятых-девяностых, несколько основополагающих марксистских и анархистских текстов. Конечно, экологическая пропаганда, частично на английском. И множество детективов. Американские, итальянские, много французских — естественно, Маншет, Дененкс, Идзо, Фажарди, графический справочник стоит на той же полке, но дальше, рядом с Селином. Классики. Книги растрепанные, множество раз читанные.

Книги в большинстве своем Парисом тоже читаные-перечитаные.

Скоарнек — парень образованный, думающий. Может быть, по-дурацки, но думающий. И теперь он в бегах. Почему?

У этажерок на полу картонные коробки. В беспорядке. На лицевой стороне каждой маркером обозначено название организации, к которой относится содержимое коробки: банк, Электроэнергетическая компания Франции, «Французские мобильные телефоны»… Почти все они пусты. Чтобы не оставлять следов. Предположение о бегстве подтверждается.

Скоарнек вполне вероятный подозреваемый. По крайней мере двоих видели, когда они убегали из здания, где жил Субиз. Несколько часов спустя трое покидают дом Скоарнека.

Его окликает Перейра: прибыли полицейские, пора уступать место.

В холле большого парижского отеля группа мужчин, отвечающих за предвыборную кампанию Герена. Пьют виски, чтобы скоротать время. Настроение приподнятое, никакого напряжения, путь свободен.

Перед входом в отель останавливается машина. Из нее выходят Герен с женой. Камиль Гезд, глава предвыборного комитета, от взгляда которого ничего не ускользает, тут же увлекает Герена за собой.

Соня делает вид, что ничего не заметила, и одна входит в гостиницу.

Гезду, как и кандидату, около пятидесяти. Это очень высокий, очень худой и узколицый человек с крупным носом. Спина у него согнута, он склоняется над собеседником, руки болтаются вдоль туловища — вылитый аист, откладывающий яйцо. А в остальном умен, правда меньше, чем сам полагает, с полным отсутствием чувства юмора и призванием серого кардинала. Герен доверяет ему, поскольку никак не может представить Камиля своим соперником.

— С Субизом разобрались, — шепчет тот на ухо Герену и сует ему в карман CD-ROM.

— И чем это пахнет?

— Это плохо пахнет. Сам увидишь… Субизу, а значит, и Комиссариату по атомной энергетике известно практически все. Мы слишком поздно выявили, что Субиз окучивает Борзекс. К этому моменту все уже совершилось.

Лицо Герена вытягивается.

— Думаешь, Комиссариат воспользуется этим во время выборов?

— Думаю, нет. Не в их привычках. Они напрямую не вмешиваются в политику, не таким образом. — Гезд выдерживает паузу. — А вот Кардона может серьезно навредить партии левых радикалов…

Герен выпрямляется:

— Идем. Нас ждут.

— Иди вперед, я догоню.

Гезд ждет, пока за его шефом не закроются двери, и направляется к стоянке автомобилей.

В самой глубине в другом черном седане ожидает заказчик кражи со взломом, из Центрального управления общей информации.

— И что?

— Я отдал ему диск, как договаривались.

— Как он отреагировал на смерть Субиза?

— Я ему не сказал. Не сейчас. Нет никакой спешки. В прессу еще ничего не просочилось. Подождем результатов первого тура, они неплохие, и это смягчит удар. И потом у вас будет время на ответные меры. У Криминальной полиции, возможно, уже появятся подозреваемые, когда я им преподнесу эту новость.

— Хотелось бы надеяться.

— Для вас это было бы действительно неплохо, Мишле. И для меня тоже. Начальство вас не достает?

— Директору информационной службы прекрасно известно, что я ваш человек, а значит, возможно, и нового президента. А поскольку его заботит собственное будущее, он предпочитает не задавать вопросов и предоставляет мне свободу действий. Да и вообще им удобнее делать вид, что ничего не происходит…

— Предупредите, если ситуация изменится.

Они прощаются, и супрефект Мишле отбывает со стоянки, а Гезд возвращается в холл гостиницы.

Почти сразу после своего приезда в Париж Нил отправляется на улицу Фобур-Сен-Мартен, в небольшую квартирку, которую снимает для дочери, упорно не отвечающей на его телефонные звонки.

Лифта нет. Он поднимается на пятый этаж, звонит в дверь. Тишина. Нил бросает взгляд на часы: три часа дня — ничего удивительного, ей есть чем заняться. Он спускается, заходит к консьержке, где в сборе все семейство. Нил обворожительно улыбается, против его английского акцента устоять невозможно, и консьержка находит время ему ответить:

— Ваша дочь не живет тут уже несколько месяцев.

— Как это здесь больше не живет? Я снимаю ей эту студию, она звонит мне раз в неделю и ни разу ничего об этом не сообщила.

Консьержка колеблется:

— На самом деле она приходит сюда только за своей почтой. — Видя растерянное лицо этого наивного родителя, она продолжает: — У вас с ней проблемы?

— Возможно.

— Ох уж эти дети! — вздыхает женщина. — Если хотите посмотреть, как она живет, то ключ справа над дверью. Найдете в щели над косяком.

Две минуты спустя Нил уже в квартире. Воздух спертый. Открывает окно: уличный шум врывается в помещение как порыв жизни. Голый матрас, пустой выключенный холодильник. В кухонном шкафу несколько банок консервов.

У Нила подкашиваются ноги. Он растягивается на матрасе, смотрит в потолок. «Ты совершенно не знаешь свою дочь. Нет больше маленькой примерной девочки, хорошей ученицы, нет студентки подготовительного отделения Ветеринарной школы, которая звонит раз в неделю. Да и существовали ли эти девочки? Может быть, это были просто маски? Или ты не заметил, когда ваш контакт прервался? Это, вероятно, произошло не вчера. А если по-честному, то существовал ли вообще этот контакт? Не искал ли ты в Сеф после смерти Люсиль просто образ ее исчезнувшей матери?»

Потолок медленно вращается, закручивается воронкой. Головокружение.

В середине дня Парис и Перейра отправляются на улицу Фобур-Сен-Мартен. Консьерж Скоарнека сыграл свою роль: он подтвердил существование девицы, восхитительной брюнетки с длиннющими волосами и семейными привычками. Куланжу как раз удалось в арабской лавочке на углу раздобыть чек, выписанный в прошлую пятницу, которым девушка заплатила за пиво и чипсы. Время: около девятнадцати часов. На чеке оказалось имя: Сефрон Джон-Сейбер, оно фигурировало и в телефонной книге вместе с адресом.

Недалеко, в десятом округе.

Сведения из охраны квартир не дали ничего, упрекнуть в чем-то мадемуазель с английским именем было невозможно. По крайней мере, на первый взгляд. Но Этель Руйер, оставшаяся на набережной Орфевр вместе с Тома, сообщила, что у девушки есть старый черный «гольф», то есть малогабаритный седан темного цвета. Именно такой видели около дома Субиза вскоре после времени предполагаемого убийства. В него садились двое потенциальных подозреваемых. Итак, один из них — девушка?

Достаточная причина, чтобы без промедления постучать в ее дверь. Или позвонить.

Парис нажимает кнопку. Два коротких звонка. Полицейские ждут. За дверью тишина, потом какое-то движение. У двери шаги. Тяжелые. Не женские. Дверь открывает заспанный мужчина и спрашивает, что им нужно. Легкий английский акцент. Учитывая возраст, он может быть ее отцом.

Перейра вытаскивает удостоверение:

— Криминальная полиция. Мы ищем мадемуазель Сефрон Джон-Сейбер. Она проживает по этому адресу?

— Что вам от нее нужно?

— Кто вы?

— Ее отец.

Парис вглядывается в загорелое, заросшее седой бородой лицо. Скроен мужчина крепко, этакий любитель приключений, слегка небрежен. Хорошо говорит по-французски.

— Ваше имя?

— Нил Джон-Сейбер.

— Ваша дочь дома?

— Почему вы об этом спрашиваете? — В голосе нотки беспокойства.

— Мы можем войти?

Нил колеблется.

Парис снова вступает в разговор, голос его звучит успокаивающе:

— Закон нам это разрешает, к тому же это в ее интересах.

Подумав для виду, Нил отходит от двери и пропускает полицейских:

— С моей дочерью что-то случилось?

Перейра проходит в середину квартиры. Осматривается, потом оборачивается к своему начальнику и качает головой:

— Никого.

Парис кивает, смотрит на постель. Простыня отсутствует. В квартире давно никто не жил.

— Ничего, насколько нам известно. Но нам бы хотелось поговорить с ней. Она, судя по всему, могла бы помочь нам в одном деле.

— В каком деле?

Парис, улыбаясь, подходит к Нилу, который так и не отошел от входной двери:

— Мы из Криминальной бригады. — Он извлекает из кармана футболку, найденную у Скоарнека, и показывает ее мужчине. — Узнаёте?

Ответ звучит как констатация факта, никаких раздумий:

— Это футболка дочери. Я купил ее в прошлом году. Где моя дочь?

— Нам бы тоже хотелось это знать. Есть предположения?

— Никаких. Есть повод для беспокойства?

— Пока нет. Вы живете в Париже? — Перейра тоже подходит к мужчине.

— Нет.

— А где?

— В Каоре.

— Хороший город. И чем вы занимаетесь?

— Ресторанный критик.

Парис не сводит глаз с глубоких морщин, изрезавших лоб Нила. Он тоже ничего не понимает. Еще один отец, который ничего не понимает.

— Вы здесь, чтобы…

— Есть и наводить критику.

— А не для того, чтобы повидаться с дочерью?

Молчание.

— Вы когда приехали?

— Несколько дней назад.

— Где мы можем найти вас? В гостинице? У кого-нибудь из друзей?

— В гостинице. «Жё де пом» на острове Сен-Луи.

— Это почти рядом с нами. Нас можно найти вот по этому адресу. — Парис протягивает визитную карточку, которую англичанин принимает с некоторой неохотой. — Сообщите нам, если ваша дочь объявится. Это действительно в ее интересах.

На парижских улицах тишина. Меньше чем через час станут известны официальные результаты первого тура. Все говорит о том, что явка будет высокой. Французы устроились у телевизоров.

Серый «мерседес» спокойно катит в направлении штаб-квартиры партии Герена на улице Четвертого сентября. На заднем сиденье высокая сорокалетняя блондинка, отливающие золотом волосы убраны в хитроумную прическу, глаза светло-зеленые, на гладком лице, скорее квадратном, но с тонкими чертами, застыло победное выражение. Такая красота вызывает у мужчин, встречающихся на пути, некую дрожь — смесь страха и влечения.

Женщина сидит неподвижно, смотрит прямо перед собой, с обеих сторон проносятся парижские улицы; радио, которое она не слушает, что-то бормочет. Женщина думает о своем. На сиденье рядом с ней звонит «Блекберри». На экране высвечивается имя Борзекс. Она раздраженно ищет пачку сигарет в своей объемной сумке, находит, вытаскивает тонкую сигарету, прикуривает и только потом отвечает на звонок, предварительно включив громкую связь и оставив телефон на сиденье…

— Элиза, я пытаюсь до вас дозвониться со вчерашнего вечера.

Элиза Пико-Робер делает первую глубокую затяжку.

— И вот что я должна вам сказать…

Элиза молчит.

— У меня был любовник.

Элиза беззвучно произносит «наплевать».

— Я думала, что он коммерческий директор некой фирмы…

Молчание.

— …но он был полицейским.

Элиза быстро берет мобильный, выключает громкую связь, подносит аппарат к уху:

— Я вас слушаю.

— Его вчера убили и похитили компьютер. Ведется следствие.

Элиза Пико-Робер давит сигарету в пепельнице. Нет времени на бессмысленные разговоры.

— Встретимся вечером, в полночь. Раньше не могу. У нас в компании, в вашем кабинете. Вы хорошо сделали, что позвонили. Я ведь могу не выражать вам свои соболезнования, правда? — Она отключается, раздраженно бросает телефон в сумку.

Улица Четвертого сентября. «Мерседес» останавливается.

Улыбающиеся лица партийцев, улица запружена народом. Благодаря иностранным корреспондентам уже достоверно известны результаты первого тура: Герен выигрывает с большим отрывом.

Элиза, не задерживаясь, поднимается на второй этаж, к руководству.

Прямо перед закрытием последних пунктов голосования телевизионщики снимают сторонников различных кандидатов, собравшихся у штаб-квартир партий. Идут последние секунды первого тура. Результаты уже можно прочесть на лицах: нескрываемая радость у сторонников Герена, разочарование и озабоченность среди тех, кто голосовал за Шнейдера…

Оглашаются первые цифры.

Герен лидирует с тридцатью восемью процентами голосов: аплодисменты его сторонников и крики «ура!». Шнейдер прочно занимает второе место, набрав двадцать девять процентов голосов: сдержанные аплодисменты в противоположном лагере, крики поддержки, все решится во втором туре.

Меньше чем через пятнадцать минут Герен появляется на монументальной лестнице, которая связывает холл здания, где толпятся его сторонники, с верхними этажами. Два часа назад он закрылся вместе со своими советниками у себя в кабинете, и теперь тщательный анализ первого тура готов. Герен хочет успеть выступить первым, опередить других, задать тон всему вечеру и привлечь к себе внимание СМИ. Он останавливается на середине лестницы в окружении своих ближайших соратников, среди которых и Камиль Гезд, — нужно дать время телевизионщикам снять овацию и оживление в холле.

В другом конце здания Соня разговаривает по телефону с местным партийным божком, готовит завтрашний митинг в городке, все население которого проголосовало за Герена. Необходим триумф, необходимо подчеркнуть победный напор. Поездки «на места» откладываются, это никогда не поздно. Фиксируются результаты, один пункт голосования за другим.

Перед Соней включенный телевизор: «Франс-2», звук еле слышен. Время от времени Соня поглядывает на экран. На лице Герена улыбка XXL, он приветствует собравшихся.

Комментатор отмечает присутствие среди сопровождающих Герена главу группы ПРГ Элизу Пико-Робер — факт, скорее, необычный. Именно в это мгновение Герен поворачивается к Элизе, дружески берет ее под руку, склоняется к ней и, смеясь, что-то тихо говорит. Телекамера фиксирует это свидетельство близких отношений.

Соня застывает. Не отрывается от экрана.

Затем Герен покидает своих сторонников, спускается на первые ступени лестницы, входит в толпу: рукопожатия, слова одобрения, улыбки. Камера все фиксирует.

Соня возвращается к своему собеседнику:

— Прости, Раймон. Можешь повторить последние цифры, я прослушала.

Герен поднимается на трибуну, устроенную напротив лестницы, он собирается произнести речь.

Соня выключает телевизор.

Скоарнек украдкой стащил хозяйский переносной телевизор и теперь, растянувшись рядом с Сефрон на кровати в их номере в красном флигеле, смотрит вместе с возлюбленной первые комментарии, следующие за объявлением результатов. Запах травки.

Сеф дремлет, телевизор всегда действует на нее усыпляюще. Скоарнек выключает звук:

— Сплошной цирк. — Он поднимается. — Я ухожу.

— Так поздно?

— У меня есть дела до «Гедеона».

У Сефрон на лице неожиданно появляется растерянность.

Эрван гладит ее по щеке:

— Не волнуйся. Тебе ничего не грозит. Никто тебя не ищет. Никто не знает, что ты здесь. Можешь жить у Тамары две недели. Она тебе не задаст ни одного вопроса. Ешь, спишь, читаешь. Отнесись к этому как к каникулам.

— Я вообще-то люблю сама выбирать, куда, с кем и когда мне отправляться на каникулы.

Скоарнек даже не слушает:

— Знаешь, крошка, вот что ты должна сделать. Во-первых, выходишь в Facebook. По крайней мере два раза в день. Когда мы разберемся с «Гедеоном», Жюльен назначит тебе встречу. Где-нибудь в конце недели, наверное. Как мы договорились, ты прячешь флешку и отправляешься к нему. Он выдает тебе программу, а ты ему — код, чтобы он смог взять флешку, когда понадобится. Так он будет готов выложить убийство Субиза в Сеть после «Гедеона». И все яйца в разных корзинах. Поняла?

Сеф кивает.

— Я тоже буду отслеживать Facebook. То есть я буду знать о вашей встрече, и мы сможем после этого увидеться, как обычно. Если что-то не катит, встречаемся на следующий день в полдень. Ничего сложного, мы уже десятки раз так делали. О’кей?

— О’кей, о’кей, я не идиотка.

Скоарнек собирает свои вещи, разбросанные по комнате, бросает их как попало в большой полиэтиленовый пакет.

— И второе дело. — Он говорит, стоя спиной к Сеф. — Ты должна встретиться с нашим другом. — Пауза. — Ты должна держать его при себе до конца, и без всяких разговоров.

Он не видит, как скривилась Сеф.

— Не хочу я туда идти. Пьер очень привязан к «Гедеону». Осталось-то всего десять дней, а у меня и предлог есть: я должна скрываться.

Скоарнек снова подходит к кровати, наклоняется, нежно убирает со лба Сефрон прядь волос, желая лучше рассмотреть лицо девушки.

— Ты чудная провинциальная дурочка. Именно потому, что он вот-вот узнает, что мы в бегах, ты и должна пойти к нему. Успокоить, объяснить, что мы не убийцы, он должен тебе поверить. Сделай это для «Гедеона». — Поцелуй в лоб. — Все зависит от тебя. Еще одна среда, и все. — Он гладит ее по волосам. — Сделай это для меня, договорились?

Сефрон отворачивается, ее сейчас вырвет. «Неужели я люблю этого кретина, который все время крутится около меня? Или я его ненавижу?»

Скоарнек выпрямляется, берет пакет, останавливается в дверях:

— Машину возьму я. Тамара даст тебе свою, мы договорились. Сейчас может быть опасно, нужно быть осторожной и все предвидеть. Максимальная безопасность. Следи за дорожными знаками. Я люблю тебя.

И Скоарнек исчезает.

По всем телеканалам разгар послевыборных дебатов.

На первом этаже штаб-квартиры партии Герена приготовлен большой фуршет для партийцев. Ветчина всех сортов, сыры и вина из разных уголков страны. На установленных в зале экранах транслируются дебаты и комментарии, идущие на различных каналах.

На втором этаже Герен и члены малого круга, которые не участвуют в теледебатах, а также несколько избранных друзей обмениваются мнениями о выступлениях и пьют шампанское.

Соня так и не появилась.

Элиза, погрузившись в свои мысли, долго стоит, опершись на перила лестницы, и, хотя кажется, что она рассматривает толпу активистов, собравшуюся внизу, она никого не видит. Потом они с Гереном встречаются у одного из окон.

— Субиз… это мы? — звучит ее вопрос.

— Мы — что?

— Его убили.

Кандидат бледнеет. «Субиз убит? Впервые слышу. Как гром среди ясного неба. А как она узнала? Мне пока ничего не известно». Он реагирует быстро, нельзя позволить перехватить инициативу:

— Не здесь. И не сейчас. Только один небольшой совет: от нас нечего ждать, прибери в своей лавочке. У нас было бы куда меньше проблем, если бы ПРГ не была такой прозрачной.

3

ПОНЕДЕЛЬНИК

В четверть первого ночи такси доставило Барбару Борзекс ко входу в ПРГ на авеню Гоша. Она решила взять такси, чтобы сохранить ясность мысли и не отвлекаться на дорогу.

На мгновение ей показалось, что она видит это здание впервые.

Охранник сразу открыл дверь, и Барбара очень быстро оказалась у себя на седьмом этаже. Коридоры, темные кабинеты, никого. Снова вернулось ощущение, что она находится на неизвестной ей территории. Ей часто случалось уходить отсюда ночью, и она не испытывала ничего подобного, но она впервые входила сюда ночью. Ей страшно?

Наконец вот и ее кабинет.

Она зажигает верхний свет, окидывает взглядом просторное помещение: знакомая мебель, пушистый ковер цвета темного табака, письменный стол, кремовые шкафы, большое кресло и маленький диванчик с низким столиком из стекла и стали — место для приема посетителей. Вот уже три года она проводит тут бо́льшую часть своей жизни.

Ее не покидает чувство какой-то потерянности, она как будто видит все со стороны, наблюдает.

Но на выяснение отношений с собой нет времени. Не проходит и нескольких минут, как в кабинете появляется Элиза Пико-Робер. Одета, как всегда, безупречно, прическа, макияж, позади — светский вечер. Потрясающее сходство с хичкоковскими блондинками, безупречными и холодными посреди ужаснейших катастроф, да и сегодняшний вечер вряд ли простая случайность.

Элиза чувствует себя как дома во всем этом здании, садится в самое удобное кресло около низкого столика, потом оборачивается к Борзекс:

— Сделайте нам кофе, Барбара, и садитесь. Я должна знать все.

Борзекс от радости, что может наконец чем-то занять свое тело, начинает хлопотать у кофеварки. Она стоит, повернувшись спиной к начальнице: за то время, что они проработали вместе, ни разу не было никакой стычки. Доверие и синхронность действий. Барбара возвращается к низкому столику, ставит чашки, усаживается и начинает говорить:

— Я встретила его месяца четыре назад… Сорокалетний мужчина, скорее романтического склада — прогулки под дождем по берегу моря и все такое…

Элиза не сводит с рассказчицы глаз, во взгляде у нее появляется раздражение.

— Детали можно опустить. Вы где его встретили?

Холодный душ: знай свое место. Однако молчать нельзя, нужно побыстрее со всем этим покончить.

— В одной компании, где играли в покер. За карточным столом. Вам известно, что я люблю играть, мы уже об этом однажды говорили.

— Да, знаю, и вы прекрасно контролируете это свое опасное увлечение. Речь о другом. Не будем отвлекаться.

— Я почти все рассказала. Он сказал, что работает в коммерческом отделе сервисной фирмы ЕДФ. Я — что работаю в юридическом отделе филиала БТП. Без всяких уточнений. Он никогда не проявлял к моей работе ни малейшего интереса, не задавал никаких вопросов.

— Он бывал у вас дома?

— Конечно. Часто. — Приятные воспоминания. — Ему очень нравилась моя квартира.

— Нисколько не сомневаюсь. Что он мог у вас найти?

Борзекс отмечает перемену тона. Диалог перестает напоминать беседу. «Твоя начальница становится твоим судьей. Это естественно. А ты ждала чего-то другого?»

— Практически все. Понемногу. Зависит от того, над чем я тогда работала. Я всегда брала с собой работу.

— Хорошо. По крайней мере ясно, что он мог накопать. Перейдем к убийству.

— В пятницу вечером он должен был прийти ко мне. Но попал в автомобильную аварию, ничего страшного, однако ему неожиданно пришлось вернуться домой. Судя по всему, к нему в квартиру забрались, завязалась драка, его убили. Я обнаружила его тело ночью. — Дрожь проходит по ее телу, голос срывается.

Элиза Пико-Робер неподвижна.

— Полиция, — продолжает Борзекс, — меня долго допрашивала, казалось, они в чем-то меня подозревают. Вот тогда-то я и поняла, кем он был на самом деле. Шпик. И еще украли его ноутбук. Больше я ничего не знаю.

— Кто ведет это дело?

— Криминальная полиция. Некий Парис со своей командой.

Элиза не шелохнулась, но побледнела. Она отвела взгляд от лица Борзекс и уставилась на свои сложенные на коленях руки. «Думать, быстрее! Эта женщина безупречная сотрудница. Вернее, была. Инфантильная, ненадежная, а значит, опасная, но она не предательница. Из того, что она рассказала, можно сделать вывод, что все не так плохо, могло быть значительно хуже, но про старые дела надо забыть. И не впутывать Герена. Или он, или кто-то из его окружения замешан в этой истории. Плохо закончившаяся работа под прикрытием. Сделать вид, что ничего не было, и срочно».

Элиза поднимает голову, Борзекс, сидящая напротив, встречается с ней взглядом. Арктический холод. Свидание с полярным медведем. Патронесса открывает рот. Начинает говорить, медленно, обдумывая каждое слово:

— Этот полицейский Парис, я его знаю, и вам это известно. Несколько лет назад юстиция заинтересовалась, при каких обстоятельствах отец выкупил «Центрифор», который входит теперь в нашу промышленную группу. Парис был в бригаде по расследованию финансовых преступлений и занимался этим делом. Упертый сыскарь, который терпеть не может богатых и строит из себя этакого мстителя в маске. Старик Паскье, отец Сони Герен, задействовал свои связи. Мы смогли избавиться от этого Париса только потому, что его перебросили в Криминальную полицию под предлогом повышения по службе. Не удивлюсь, если он нам за это благодарен. И все это, конечно, усложняет нашу задачу. — Прежде чем продолжить, Элиза несколько минут барабанит пальцами но коленям. — Максимум предосторожностей. Мы уберем ваши архивы из всех компрометирующих документов… на всякий случай, если придут с обыском…

— Что значит — компрометирующие?

— Подумайте хорошенько. Все, что интересовало ретивого Субиза. Чтобы следить за вами, ваш покойный любовник временно покинул Комиссариат по атомной энергетике. Значит, нужно избавиться от всего, совершенно от всего, что касается «Сада Гесперид». — Элиза встает, подходит к шкафам. — За работу. Однако позвольте мне все же посоветовать вам лучше выбирать себе партнеров.

Борзекс задыхается от ярости и горя. Ее предали, высмеяли ее личную жизнь, более того, унизили как профессионала. А она-то имела глупость считать Элизу почти своей подругой. Надо начинать жизнь заново.

Барбара встает и устраивается у компьютера, ища у него защиты.

Женщины работают молча. Рано утром и следа от «Сада Гесперид» не остается ни в архивах, ни в компьютере.

Элиза Пико-Робер вздыхает, стряхивает только ей заметные пылинки с пиджака.

— Я еду домой, приведу себя в порядок. Затем встречаемся в конторе, как обычно. Однако вечером, пожалуйста, приберите у себя дома. Как следует. И главное, Барбара, не раскисайте. Вы забудете этого мужчину, как забыли тех, кто был до него. Мы с вами так устроены: самое важное здесь, в этом здании.

Входя в кафе на площади Италии, Пьер Моаль успевает натянуть на лицо привычную маску всем довольного сорокалетнего мужчины. Такую маску носят устроенные, даже можно сказать, внедрившиеся журналисты, которые подыхают с голода. Пьер Моаль все-таки что-то значит в узком мирке парижской прессы. Его, полицейского репортера и специалиста по юридическим делам уважаемого еженедельника, ценят за уникальную сеть осведомителей. Моаль поддерживает с ними столь тесные отношения, что ему случается получать весьма неожиданные и многообещающие звонки, как сегодня утром. Что касается текущей информации, лучше его работает только «Канар». К журналистам «Канар» Пьер Моаль как раз и собирается на днях пристроиться.

В небольшом закутке в глубине кафе его ждет Клод Пети. Он работает в Министерстве внутренних дел в отделе так называемых закрытых расследований Центрального бюро. Впервые они встретились пять лет назад, при старом президенте, тогда Моаль только начинал интересоваться передрягами в полицейском профсоюзе. Пети тогда работал уполномоченным Национального профсоюза полицейских, официально заявлявшего о своих левых взглядах, он был более чем расположен влиять на переговоры с правительством, включаясь в них и сливая при этом прессе ту информацию, которая могла послужить интересам его организации.

Или его собственным.

Но с таким людьми, как Пети, ничего нельзя знать наперед. Даже при том, что до сих пор, надо признаться, Моаля никогда «его малыш» не разочаровывал. И если сегодня Моаль все же притащился сюда, то точно не для того, чтобы ему вешали лапшу на уши. Внимание.

— Кому и чему обязан честью?

Пети отрывается от чашки с кофе, одним махом заглатывает весь круассан, стряхивает с губ крошки и произносит:

— Привет, Пьер, оказался вот рядом, покупал тут кое-что.

Моаль расплывается в улыбке:

— Ну, конечно же…

Пети в ответ тоже улыбается:

— Скажем, небольшая проверка, которой мне пришлось вчера вечером неожиданно заняться, это плюс ко всему, что я делаю. А так как я проходил мимо, мне захотелось с тобой повидаться.

Моаль подзывает официантку, заказывает себе кофе и кофе со сливками для Пети. Пока они ждут заказа, разговор крутится вокруг всякой ерунды — женщины, дети, новенький журналист по найму, которого Моаль имеет в хвост и в гриву. Да, жизнь проходит, оглянуться не успеешь.

Когда им приносят кофе и они вновь остаются одни, Пети наклоняется к Моалю и доверительно сообщает:

— В эти гребаные последние недели мой дорогой шеф нашел, что наклеить мне на задницу. Проверь, мол, тут одну историйку. А дело воняет за версту, но я чего-то не впитываю. Мне кажется, все это лопнет! — Пети щелкает пальцами, изображая небольшой взрыв, и впивается зубами во второй круассан.

Моаль откидывается на спинку стула, выжидает. Ритуальное хождение вокруг да около закончено. Теперь важно сохранять хладнокровие. Он вытаскивает из кармана блокнот и фломастер и демонстративно кладет их на стол.

Пети тем временем допивает последний глоток кофе и дожевывает последний кусок.

— Не думаю, что это тебе будет интересно.

— Давай я сам буду об этом судить.

— Как скажешь. Прежде всего из рубрики «Происшествия». На одного мужика ночью в пятницу у него дома напали взломщики. Смертельный исход. Делом занимается Криминалка. Твои дружки из тридцать шестого дома ничего тебе не говорили?

Моаль удобнее усаживается на стуле и только отрицательно качает головой. Он ждет продолжения.

— Ну так вот, эти взломщики только и успели, что стащить у него портативный комп, очень навороченный. Похоже, их спугнули. Ну, давай, Клод, не тяни. Скажи, почему такому спецу, как ты, вешают на шею подобное дело?

— Спецу… ты мне льстишь. — Пети замолкает. — Но ты близок к истине. Убит один из наших. Был откомандирован работать в Комиссариат по атомной энергетике. А когда появляется ядерный след, знаешь…

Моаль рисует стрелочку от Главного управления к Комиссариату, пишет «ядерный след» и обводит последние слова в кружок.

— А как его зовут-то, коллегу?

— Не знаю, могу ли я…

Тут Моаль придвигается к столу:

— Ты прекрасно знаешь, что можешь мне доверять. Все будет как всегда: «анонимные источники в министерстве…»

Пети делает вид, что размышляет, потом решается и произносит имя:

— Субиз. Бенуа Субиз. Майор полиции.

Моаль записывает фамилию и звание:

— О’кей, спасибо. Но я все равно не понимаю, почему ты всем этим занимаешься. Дело не в том, что погиб ваш коллега. Ребята из тридцать шестого спать не будут: они не очень-то любят, как и вы, чтобы страдал кто-то из своих.

— Знаешь, под подозрение попала группа экологов, скорее радикального толка, возможно, они и напали на нашего человека. За парнями следили. Они крутятся вокруг своего гуру, или что-то вроде того, у которого рыльце в пуху, — ты понимаешь, о чем я. Мы опасаемся неуправляемого развития событий, агрессии, и в этом случае убийство может быть только началом.

Моаль записывает «экологи (терроризм?)» и по-прежнему не произносит ни слова. Нет необходимости прерывать «малыша», если тот разоткровенничался.

— Фамилия парня Скоарнек. Эрван Скоарнек. Он жил тут поблизости.

Моаль записывает «Скоарнек» и спрашивает:

— Почему «жил»?

— В бегах. Со вчерашнего дня. Криминалка ищет его для допроса.

— А ты?

— Я тоже ищу.

— Но почему ты? Вы за ним следите, понятно. Но почему бы вам просто не передать свою информацию в Криминалку?

— Знаешь… — Клоду Пети не хочется говорить, но раз начал, приходится продолжать: — Этого Скоарнека несколько раз видели на собраниях оппозиции, где был замечен Шнейдер.

— Шнейдер… Это тот самый Шнейдер, соперник кандидата?

— Во-во. Поэтому-то все и закрутилось. Неоднократно видели, как Шнейдер беседовал со Скоарнеком.

Моаль записывает «Шнейдер» и рисует стрелочку между фамилиями Скоарнек и Шнейдер.

— Между ними действительно что-то есть или он тоже может стать мишенью этих твоих так называемых экотеррористов? Ты же знаешь, граница между «они разговаривали» и «они договаривались» порой плохо различима.

— Я про это ничего не знаю. Пока не знаю. Именно поэтому я всем этим и занимаюсь. Но если есть опасность теракта, нельзя, чтобы был нарушен ход выборов. Тем более что до сих пор все шло вполне прилично.

Пьер Моаль закрывает блокнот и встает:

— Все, конечно, хорошо, но у меня дела. Кое-что нужно выяснить.

Пети кладет ладонь на локоть Моаля, как будто желая задержать его:

— Долг платежом красен, Пьер. Я за этим в принципе и пришел. У тебя есть свои источники. Если что-то узнаешь, дай знать.

— Как всегда. — Моаль оставляет на столе пятнадцать евро. — Тут должно хватить.

— Спасибо, Пьер.

— Не за что. До связи.

Моаль торопливо направляется в редакцию. Необходимо что-то напечатать, сразу, не теряя времени, чтобы забить территорию, но при этом ничего не сказать. Это его сенсация, его и больше ничья. Нужно не откладывая забить место в рубрике «Общественная жизнь». Конечно, не первая полоса, пока не первая. А потом придется кое-что выяснить. Пети не служка какой-нибудь.

Входя к себе в кабинет во Дворце правосудия, Никола Фуркад не смог скрыть удивления. Там его уже ждал генеральный прокурор республики, восседавший на месте, куда обычно усаживали приведенных для допроса подозреваемых или подсудимых. Такое происходило, по правде говоря, впервые и, возможно, уже более не повторится. Обычно все бывает наоборот: подчиненные оказываются в прокурорском кабинете.

Фуркад тут же насторожился и был прав.

Быстро пройдя стадию приветствий, прокурор перешел к делу:

— Понимаете, во что может вылиться эта история с Субизом? Вы у нас новичок, может быть, стоит передать дело кому-нибудь из более опытных сотрудников?

— Разве я совершил что-нибудь, что может поставить под угрозу процесс следствия?

— Нет-нет, не в этом дело. Я просто размышляю. Убийство полицейского, ядерное досье, мне бы не хотелось ставить вашу лишь начинающуюся карьеру под удар, а это может произойти ввиду серьезности расследования.

— До сих пор мне ничего не казалось из ряда вон выходящим или же представляющим угрозу моей профессиональной подготовке. Я бы хотел попросить у вас еще несколько дней.

— Для чего?

— Необходимо глубже проанализировать все возможные направления работы.

— Вы что-то выделяете особо?

— Одну небольшую группировку экологов радикального толка.

— Прекрасно. Я кое-что просмотрел, и это предположение мне кажется действительно наиболее обещающим. — Прокурор встает. — Во Дворце правосудия информация распространяется быстро, и мне уже намекнули по поводу следователя.

— На вас оказывали давление?

— Да, вам же известно, насколько ревниво антитеррористическая прокуратура охраняет свою территорию. Четырнадцатый кабинет хотел бы наложить на это дело свою лапу — думаю, на законном основании. Сейчас идут выборы, а учитывая их близость к Герену, я бы хотел быть уверен, что не ошибся, доверив вам это дело.

— Постараюсь не ударить в грязь лицом.

Фуркад встает и провожает своего начальника до двери.

— Ах да, чуть не забыл… Будьте осторожны с этими ребятами из Криминалки, не дайте себя обойти. Потому что они наверняка попробуют это сделать, уж поверьте. Особенно обратите внимание на Париса, он глава группы. У него не очень хорошая репутация.

Первым на посвященном убийству майора Субиза брифинге в начале недели по приглашению Перейры слово берет Куланж:

— Борзекс нельзя списывать со счетов. — Куланж оглядывает группу: вся она набилась в свою берлогу — две комнаты, где сейчас не пройти, и взгляд его останавливается на Парисе, который сидит за своим столом и молча наблюдает за происходящим. — Все гости подтверждают, что она была дома, поскольку последний ушел как раз перед полуночью, и я смог найти человека из эвакуации автомобилей, который как раз занимался попавшей в аварию машиной. Он все подтверждает, глупая потеря контроля, как и сказал сам Субиз прямо на месте происшествия. Второй парень, который ехал за ним, оказал ему первую помощь, потому что наш коллега, похоже, был немного не в себе после столкновения. Он был ранен, челюстная травма.

— Ты нашел этого второго парня? — Перейра.

— Пока нет, но я работаю. Съезжу осмотрю машину с парнем из службы информации, нужно убедиться, что ее никому не толкнули. А если нет, то я работаю с телефоном Борзекс и Субиза, но я еще не получил полную распечатку их звонков. Выходные, да к тому же выборы, все идет еще медленнее, чем обычно. Все должно быть у меня после обеда.

Парис кивает, теперь наступает очередь лейтенанта Дюрана и бригадира Мепледа.

— То, что удалось выяснить о Субизе после разговоров кое с кем из его бывших коллег из Бово, подтверждает первые впечатления. Натура цельная, всегда среди лучших, бабник, конечно, но с романтическим уклоном. Элегантен. Ну, еще верный республиканец.

— Кстати, о верных республиканцах, надеюсь, вы вчера сходили проголосовать? — Совершенно серьезное выступление Перейры вызывает приступ безумного хохота. Заместитель начальника группы психически ригиден по отношению к исполнению гражданского долга.

— Да, мамочка, — шепчет Тома. — А то что?

— Получишь от меня по заднице, и никакого стаканчика перед обедом в течение… — Перейра считает на пальцах, делая вид, что очень сосредоточен, — двух дней.

Снова смешки, но Парис прерывает веселье и возвращается к теме собрания:

— Что нам дает возможная версия карточного долга?

Дюран отрицательно качает головой:

— По нулям, думаю. Я, конечно, для очистки совести предусмотрел посещение «Серкль д’авиасьон», но по выпискам с банковского счета, найденным у Субиза, он, скорее, был человеком осторожным и экономным по части денег. — Он сверяется со своими записями. — Впрочем, его траты на покер начались лишь пять месяцев назад. До этого момента нет никаких оснований предполагать, что он играл. И все суммы, взятые в кредит, были возмещены до цента Комиссариатом по атомной энергетике.

— Ах вот как… Он начинает играть как раз перед встречей с Барбарой Борзекс. Заказ? Начальство, которое делает из чиновника жиголо… Информация просто на первую полосу.

Дюран улыбается:

— Обнаружены также материалы видеонаблюдения в его квартале. — Оборачивается к Мепледу, который обладает незаурядными способностями для молодого полицейского, но слишком робок, и знаком приглашает его продолжать.

— Камеры в «Монопри», находящемся через две улицы от дома Субиза, в том направлении, куда, как показал очевидец, скрылись беглецы, — сержант прокашливается, — около двадцати двух часов четырнадцати минут зафиксировали черную машину, идущую на большой скорости. Совпадает со временем нападения.

— Марка? Номера? — Перейра встает налить себе еще кофе. Оборачивается к Парису, тот отрицательно качает головой.

— Не разглядеть. Очень низкое разрешение. К тому же машина шла достаточно далеко от камер. Оригинальные записи отправлены в центральную лабораторию в Экюли, пусть посмотрят, может, что-нибудь оттуда вытащат. Как бы то ни было, вполне смахивает на ту, что была у наших радикальных экологов.

— Никаких других записей наблюдения?

— Пока ничего. Да и вряд ли что-нибудь будет. В трех кварталах от дома Субиза очень оживленный район, а в такой час, да еще в пятницу вечером, подозрительная машина должна была просто исчезнуть в потоке машин.

— Ладно, значит, экологи? — Парис вздыхает, эта перспектива его мало вдохновляет. — Я видел, что послан запрос в службу социальной информации. Что накопали на Скоарнека? — Вопрос обращен к Этель Руйер.

— Они подтверждают информацию Центрального управления, ничего, чего мы бы не знали. Единственное, что может оказаться интересным для нас: я обнаружила одно имя, Жюльен Курвуазье. Оно часто упоминается в делах, касающихся Скоарнека, судя по всему, они приятели, но за ним числятся и правонарушения, в которых замешан он один. И за которые он был осужден. Специализируется на информационных технологиях. Этот парень — системный инженер, и его хлебом не корми, дай залезть в системы, где ему совершенно нечего делать. Учитывая, что в нашем деле фигурирует исчезновение двух компьютеров, я решила, что стоит порыть в этом направлении.

— Значит, это третий подозреваемый, который был вместе со Скоарнеком?

Этель пожимает плечами.

— Адрес у тебя есть?

— И фотографии.

— Отлично! — Парис выпрямляется на стуле. — Ты едешь туда вместе с Тома, как только закончим. Если ты его найдешь, привези сюда, и мы с ним поговорим. Если не находишь, повидаешься со свидетелем из дома Субиза, а потом с консьержем и соседом Скоарнека, покажешь им морду этого Курвуазье. Пусть хоть скажут, были ли эти юные террористы вместе в субботу. Что с крошкой Джон-Сейбер?

— На нее ничего. Нигде не засветилась.

Перейра снова берет слово:

— Отец сказал нам, что она учится в Ветеринарной школе Мезон-Альфор. Когда будет время, нужно туда заехать. Что с телефонами?

Наступает очередь Тома:

— Всё у специалистов, они этим занимаются. Результаты после обеда. Это что касается Скоарнека и этой Джон-как-бишь-ее. Насчет Курвуазье пошлю сейчас запрос.

— Отлично. Про родителей Скоарнека — ничего. Коллеги из Клермон-Феррана ездили к ним в Сен-Флур, думали, не там ли они, но все впустую. У стариков никаких новостей от сына уже недели две. Проверяем их телефонные разговоры, не водят ли нас за нос.

Перейра поворачивается к Парису, не хочет ли тот что-нибудь добавить, но шеф молчит, погрузившись в собственные мысли.

— За работу, — подводит итог собранию Перейра.

Часам к одиннадцати Моаль закончил статью. Перечитал в последний раз…

В ночь с пятницы на субботу майор Субиз, офицер Центрального управления общей информации, работавший в службе безопасности Комиссариата по атомной энергетике, ценимый своим начальством, был найден мертвым у себя на квартире. По нашей информации, речь идет об убийстве. Расследованием занимается Криминальная бригада.

Этот высокопоставленный полицейский занимал весьма заметное место в полицейской иерархии. Однако, несмотря на важность вопросов ядерной безопасности в экономическом, политическом и военном плане, никакого официального заявления ни со стороны Комиссариата, ни со стороны Национального полицейского управления не последовало. Чем можно объяснить подобное молчание? Конечно, во Франции все, что касается ядерной энергетики, окружено тайной. Есть, впрочем, и еще одно объяснение подобного поведения: расследование, проводимое Криминальной бригадой, судя по всему, указывает на след радикальных экологов, известных рядом насильственных действий и своим сотрудничеством с «Блэк блокс» — экотеррористическим европейским движением, хорошо известным полицейским службам своими вооруженными выступлениями. К тому же мы находимся в самом разгаре предвыборной кампании, в которой голоса экологов могут склонить чашу весов на ту или другую сторону. Убийство майора Субиза, если подтвердится след, взятый Криминальной бригадой, может отрицательно повлиять на создавшуюся ситуацию, и есть основания предполагать, что в высших эшелонах власти опасаются, как бы это дело не обрело неожиданных политических последствий. Будем наблюдать за ходом расследования.

Затем он отсылает статью на сервер газеты для корректоров и метранпажа.

Герен, как обычно дважды в месяц по понедельникам, покидает партийную штаб-квартиру. Он наслаждается одиночеством и своей победой на выборах, устроившись на заднем сиденье седана с затемненными стеклами, который неторопливо едет по улицам Парижа. Происходящее ему не успело наскучить, он чувствует легкость, почти ощущение невесомости. Еще немного — и он станет самым влиятельным человеком во Франции. Ликование. Ощущение начинающейся эрекции только усиливает его приподнятое состояние. Есть, конечно, и ложка дегтя. Элиза может ему подгадить с этой историей с Субизом, но, если никто не пронюхает, она не будет ничего предпринимать, по крайней мере не сейчас.

Звонок от Сони. Герен не отвечает.

Шофер останавливается перед служебным входом ресторана «У Жерара», и кандидат тут же исчезает за дверями. Через несколько минут он уже на пороге отдельного кабинета, где в обстановке строжайшей конфиденциальности регулярно встречается с Альбером Мермэ и Элизой Пико-Робер, с которыми обсуждает дальнейшие действия, ход предвыборной кампании и ее освещение в прессе.

Снова подъем адреналина и тестостерона.

Наконец он может занять доминирующую позицию среди этих людей. Год он был их человеком. Но вчерашние выборы все изменили. Как в навязчивом сне, он видит, как, едва переступив порог его кабинета, Элиза падает в его объятия, он бросает ее на софу и грубо овладевает ею на глазах изумленного Мермэ. Герен улыбается, украдкой ласково дотрагивается до своего напряженного члена. «Я готов».

Пьер Герен распахивает дверь. Альбер и Элиза приветственным жестом поднимают бокалы с шампанским — чествование победителя.

На Элизе отлично сшитый костюм простого покроя, цвета морской волны и зеленая блузка. Герен вздрагивает. Эта женщина обжигает как лед. На Мермэ — его обычный английский костюм, сшитый в Соединенном Королевстве по мерке, костюм безупречен, но не может скрыть вульгарности всего его вида. Мермэ за пятьдесят, он тучен, лицо изрыто оспой, свое состояние нажил в Африке, развивая портовые инфраструктуры дружественных стран.

Снова звонит телефон — жена. Он отключается и торопливо присоединяется к сотрапезникам.

Все трое жуют восхитительную телятину в сморчках, не обращая даже внимания на то, что отправляют в рот, все согласны, что события развиваются в правильном направлении. Элиза говорит об этой победе как о возврате инвестиций, и достаточно бегло, и Герен чувствует себя опытной проституткой. Затем они переходят к прессе. В принципе журналисты ведут себя неплохо. Хозяевам изданий практически не пришлось вмешиваться.

На десерт подается ромовая баба от «Жерара» с красными фруктами на взбитых сливках. Элиза заводит разговор о том, что произошло в ночь с пятницы на субботу.

— Я вас вчера спрашивала, не замешаны ли мы в этом деле, но вразумительного ответа не получила.

Герен поднимает на нее взгляд. Беспощадная, непроницаемая. Возбужденный член причиняет ему неудобство, Герен не может сосредоточиться. Но свой текст он выучил:

— Некоторые полицейские службы выявили близость майора Субиза к весьма высокопоставленным деятелям партии левых радикалов. Они хотели выяснить, насколько серьезны потери. Однако очевидно, что в убийстве они не замешаны.

— К счастью. Поскольку, если подобные сбои станут достоянием общественности, вы можете не выиграть второй тур.

Теперь настает черед Мермэ:

— За всем этим стоит Кардона из Комиссариата? Как они распорядятся подобной информацией?

— По словам Гезда, в ближайшем будущем — никак. Для нас же решающим моментом является молчание прессы, которое должно продлиться до второго тура. Затем мы получим новые средства воздействия.

Мермэ удовлетворенно кивает.

Элиза грубо вмешивается в разговор:

— Компьютер Субиза украли.

— С этой стороны можно ничего не опасаться.

Элиза наклоняет голову — она поняла, что Герен хотел сказать, но тем не менее продолжает:

— В дело включилась Криминальная бригада. Если они раскопают, чем занимался Субиз, могут дойти до левых радикалов.

— Насколько мне известно, полицейские уже сели на хвост убийц. — Пауза. Герену кажется, что он попал в точку, и он хочет воспользоваться полученным преимуществом. — Если позволите, я замечу, что нашим крупным предприятиям следовало бы быть более осмотрительными и не доверять руководящих постов влюбленным женщинам.

Улыбка на лице Мермэ, он оборачивается к Элизе:

— Можете ли вы сказать, что наш друг ошибается?

Элиза буравит ледяным взглядом Герена:

— Можете не волноваться, я уже начала уборку в своем доме. Вам бы стоило заняться тем же у себя и освободиться от бывших шпиков в своем окружении. Они скорее опасны, чем полезны.

Мермэ прощается:

— Я вас оставляю, поскольку у меня срочное свидание, а причин для беспокойства я не вижу.

Как только они остаются одни, Герен встает, подает Элизе руку и предлагает:

— Пойдемте в кабинет выпить кофе.

Герен и Элиза усаживаются рядом на небольшом диванчике перед низким столиком. Официант приносит кофе и сласти. У Герена звонит мобильник. Он открывает его: никаких сюрпризов, это Соня, уже в третий раз. Герен сбрасывает звонок, сует телефон в карман и со смущенным выражением поворачивается к Элизе.

— Будущая first lady, — говорит он с иронией. Завладев рукой своей гостьи, он насильно кладет ее себе на ширинку. — Чувствуешь, как ты на меня действуешь?

Элиза склоняется к нему, всматривается в его лицо своим непроницаемым взглядом:

— Я или близость власти? — Быстрым движением она расстегивает две пуговицы. — Вам следует быть осторожнее, господин президент, — говорит она, — любой идиот с мобильным телефоном может стать звездой Интернета, если сумеет заснять то, чем мы занимаемся.

Рука Элизы, не встречая никакого сопротивления, добирается до его члена. Уж не эксгибиционист ли он?

Герен чувствует, как дрожь поднимается по позвоночнику от почек к мозгу. Не отрывая взгляда от будущего президента, Элиза нежно скользит ногтем по его члену. Потом неожиданно крепко сжимает его. Герен хрипит и, не в силах себя контролировать, со стоном кончает.

Элиза улыбается, и Герен читает в ее улыбке иронию. Женщина легким движением поднимается с дивана, идет к столу с остатками обеда, опускает руку в полупустой кувшин и совершенно естественным и свободным жестом вытирает ее о салфетку. Потом она берет сумочку, очень светски оборачивается к Герену, посылая ему свою всегдашнюю улыбку, а потом, едва заметно махнув рукой, уходит, оставив будущего президента на диване, на котором он скорее лежит, чем сидит, с расстегнутой ширинкой и расплывающимся на брюках белым пятном.

Тщательно выбритый Нил, в бежевых полотняных брюках, хлопчатобумажной куртке с короткими рукавами, удачно подобранной к розовой рубашке с длинными рукавами и круглым воротом, успел уже выпить в качестве аперитива два бокала «пуйи-фюме» и выучить наизусть винную карту и меню, когда с большим опозданием наконец перед ним появляется Кук. Нил кивает официанту, который незамедлительно подает им закуски.

— Поскольку ты меня предупредил, что опаздываешь, я заказал для нас обоих. И выбрал вина. Вина Луары, чтобы сохранить ясной голову. Не возражаешь?

— Все отлично.

— Не забудь, я рассчитываю на твою оценку для своей рубрики. Это ее украсит.

Нил вытаскивает записную книжку, изящно отточенный карандаш, кладет все на стол, чтобы были под рукой, когда сотрапезникам подадут закуски. Суп-пюре из зеленой спаржи для него и лангустины в медовой глазури для Кука.

Минутная сосредоточенность, и вот уже Нил тщательно фиксирует в блокноте замечания.

Отправляя в рот последний кусок, Кук нарушает тишину:

— От дочки по-прежнему ничего?

— Ни слуху ни духу с тех пор, как я встретил у нее в квартире двух копов.

— Ты больше не звонил на мобильник?

Нил молча кивает, а потом отрицательно качает головой:

— No news.

— Не наделала бы твоя дочка глупостей.

Нил беспомощно усмехается:

— Я не уеду из Парижа, не повидавшись с ней. Я имею право на некоторые объяснения.

— Ты, разумеется, знаешь, что можешь на меня рассчитывать.

— Как в добрые старые времена.

— Конечно, если бы еще не эти выборы, которые надо освещать… But I’ll do my best.

Закуски сменяются основным блюдом: тушеная телятина с рисом и фенхелем для Кука и фаршированное грибами и шпинатом филе морского языка для Нила. Англичане пробуют, оценивают, болтают о том о сем. Подают десерт.

И когда перед Куком появляется ромовая баба, он принимает заговорщицкий вид.

— Знаешь, только что, по дороге к тебе, я зашел в туалет, а официант, который нес на подносе три роскошные ромовые бабы, в точности как вот эти, открыл в коридоре дверь отдельного кабинета. Я заглянул — профессиональная деформация, что поделать, — и угадай, кого я там увидел?

Нил качает головой.

— Герена, будущего президента Франции. Он что-то оживленно обсуждал с двумя главными биржевыми воротилами КЭК-сорок,[4] Элизой Пико-Робер, главой компании ПРГ, и Альбером Мермэ, основным акционером группы, носящей его имя.

— Ну вот и сенсация для твоей газеты?

— Не уверен. I don’t know! То, что Элиза Пико-Робер и Герен выступают заодно, не новость, скорее, старая семейная история.

— Почему семейная?

— Потому что взаимовыгодная. Элиза — дочь Дени Пико-Робера, который начинал лет сорок назад как владелец небольшой строительной фирмы в девяносто втором департаменте Франции, самом богатом в стране. В то время сильным влиянием в регионе пользовался Франсуа Паскье, сенатор, председатель генерального совета, неоднократно занимавший министерское кресло. Папашки нашли друг друга и не смогли расстаться. Пико-Робер стал основным предпринимателем в строительной сфере района Дефанс, что было великой мечтой старика Паскье. Ну а дальше, как принято во Франции, пошло-поехало: такая дружба кое-чего стоит. Или приносит доход. — Кук на мгновение замолк, чтобы глотнуть вина. — С его приходом группа ПРГ заняла первое место во французском строительном комплексе. Но этого оказалось мало: отец-основатель мечтал о диверсификации бизнеса, он любил блеск, любил видеть свое имя на страницах газет. А потом он умер. У него осталась дочь Элиза, которая умело взялась за дело с уже сформированными приоритетами. Она уступила все непрофильные активы и сконцентрировала свои силы на строительстве, что составляло основной бизнес этой группы, и расширила его до международного.

— Такие женщины не часто встречаются.

— К тому же она очень хороша.

— Но при чем тут Герен в этой истории?

— У Паскье тоже была дочь, которая собаку съела на всех зигзагах французской политики. Она была его правой рукой в управлении департаментом. Но во Франции незамужняя женщина не может управлять таким лакомым куском, как девяносто второй департамент. Ей был нужен мужчина. Старый Паскье выдал ее замуж за Пьера Герена, принявшего у свекра как эстафету его политические нравы и клиентуру. В этом наследстве оказались и связи с ПРГ. И прекрасная Элиза.

— Они любовники?

— Журналисты поговаривают, что да, но с уверенностью нельзя сказать. Герен не пропускает ничего, что движется, но она женщина другого сорта.

— Хорошо. А Мермэ что нужно во всей этой истории? Менаж а труа? — задает вопрос Нил, утрируя британский акцент.

Кук смеется:

— Нет, не думаю. Мермэ — новичок. Он управляет группой семейных компаний, основная часть которых находится во Французской Африке. Поскольку влияние его корпорации уменьшается из-за китайцев и американцев, он вновь обратился в сторону Франции. Недавно купил акции нескольких медийных агентств и ищет, как бы приобрести активы ПРГ в этом секторе. Все сходится: Элиза хочет от них избавиться.

— А все, что касается средств массовой информации, нужно Герену.

— Ты все правильно понял. Но не этим кормится моя газета. Разве что ядовитый абзац об опасных связях Герена в статье более общего толка.

Нил молча что-то пишет в блокноте.

— Если наследница Пико-Робера продаст свои медиаактивы, у нее будут большие бабки.

— Немаленькие.

— И что она с ними будет делать?

— Хороший вопрос. Может быть, воспользуется послевыборными распродажами. Если, конечно, Герен выиграет, что более чем вероятно. Новые французские правые любят разбазаривать капиталы своих избирателей.

— Может быть, они и собрались поговорить об этом?

— Возможно.

— Это вылезало во время предвыборной кампании?

— Нет, ни разу. — Кук внимательно разглядывает своего собеседника. — Скажи, а тебе не хочется поработать на меня, провести расследование, накопать что-нибудь? На договоре, для моей газеты. Тебя все примут с распростертыми объятиями. Знаешь, в Лондоне о тебе до сих пор вспоминают.

Нил несколько секунд не отрывается от своих записей, потом поднимает голову:

— Не соблазняй меня, это нечестно по отношению к старому журналисту, который, как я, приближается к концу своей жизни. Я потерял хватку. Почти двадцать лет ссылки в колонке ресторанной критики дают о себе знать. И потом, мне нужно найти Сеф.

Через сорок пять минут Нил Джон-Сейбер и Кук выходят из ресторана и расстаются на улице. Кук улыбается:

— Не думай, я тебя не оставлю. Чем больше я думаю о твоем возвращении, тем привлекательнее мне кажется эта мысль. Но прежде всего Сеф.

Нил делает неопределенный жест рукой и быстро удаляется в сторону площади Звезды, метро, «Мезон-Альфор». По дороге он задерживается у газетного киоска, покупает «Геральд трибюн», чтобы посмотреть, что пишет сейчас Кук, — из чистого любопытства, конечно, и вечерний выпуск крупной ежедневной газеты. Листает, находит рубрику «Общественная жизнь». Если полиция разыскивает Сеф в качестве свидетельницы, может быть, он выяснит, свидетельницей чего она могла быть. Ничего особенного. Нил пробегает глазами статью за подписью Пьера Моаля, повествующую об убийстве майора Субиза, полицейского, работавшего в службе безопасности Комиссариата по атомной энергетике, места стратегической важности. Если верить источникам, близким к следствию, полиция, возможно, напала на след группы экотеррористов.

Старый журналист морщится. По собственному опыту он знает: все, что касается ядерных исследований, представляет собой источник неприятностей. Однако его успокаивает, что он не нашел ничего, что могло бы касаться его дочери.

— Интересный малый, этот наш Нил Джон-Сейбер…

День только перевалил за полдень, и Парис с Перейрой одни в конторе.

Перейра поднимает голову от обзора, который он изучает.

— Прежде чем заделаться ресторанным критиком, он был военным корреспондентом. В основном на Ближнем и Среднем Востоке. Любитель арабской культуры, судя по всему, прекрасно говорит на этом языке. По крайней мере так пишет Интернет. Английский я основательно подзабыл, но, если верить статьям, которые я нашел, — его и других людей, — о нем во время расцвета его работы по ту сторону Ла-Манша были высокого мнения. Он прославился во время дела об израильской атомной бомбе. Вроде был одним из тех, кто обнаружил ее существование. Знаешь эту историю?

Перейра отрицательно качает головой.

— Ну, напрягись, они даже нашли парня в Израиле, который был готов дать показания о ее существовании. Парня потом арестовали, запихали в тюрягу и заставили молчать. О нем вспомнили не так давно.

— Да, вроде что-то знакомое. Какая связь с нашим подопечным?

— Никакой. Разве что, прежде чем окунуться в свою полуанонимную ресторанную критику, он был весьма известным человеком. Про него даже пишет Википедия.

— Ну а теперь он где, видал? Можно позавидовать.

— Его жена погибла во время теракта в Ливане. Их дочери, пресловутой Сефрон, едва исполнилось два года. После этой трагедии он все бросил и стал заниматься девочкой.

— Да уж, фуа-гра и дорогие вина значительно безопаснее.

Парис не оценил легковесной иронии своего заместителя. Джон-Сейбер заслуживает большего, он это чувствует, знает. Нетипичный жизненный маршрут, востребованный — и неожиданно резко изменяет направление собственной жизни. Мужик вовсе не так прост, как тот потерянный папаша, которого они видели вчера вечером. Дочка замешана в истории, касающейся французской атомной энергетики. Папаша прославился, стараясь раскрутить сюжет в той же сфере деятельности у израильтян. Случайность?

Перейра, который не видел, что шеф по-прежнему погружен в свои мысли, решает продолжить размышления:

— А кстати о журналистах, есть некий Пьер Моаль, который отметился у нас в службе приема сегодня утром. Хотел поговорить с нами… Ты слушаешь, нет?

Парис возвращается на землю:

— Кто хотел с нами поговорить?

— Один журналист по фамилии Моаль.

— Он хотел поговорить о чем?

— О Субизе.

— Ну и что?

— Я его послал.

Полицейские обменялись улыбками.

— Но вид у него был такой, будто он хорошо осведомлен. И вроде бы приятельствует с группой Лёвассёра.

— Думаешь, информация оттуда?

Перейра пожимает плечами:

— Не знаю, но эти лёвассёровские парни много треплются.

— Я получила первые результаты экспертизы, вам это интересно? — Анж Баллестер входит в кабинет с кипой бумаг в руках.

— Давай. — Парис встает из-за стола и направляется к холодильнику, где стоит купленное вскладчину пиво. — Хочешь бутылочку?

Судопроизводитель отрицательно качает головой.

Совсем как Перейра.

— Мы тебя слушаем.

— Итак, что касается Субиза… Дверь в квартире была взломана, но тот, кто это сделал, спец по замкам. Чистая работа. Отпечатки пальцев на обнаруженном в кабинете кухонном ноже принадлежат жертве. Мы так и думали. Впрочем, вскрытие утверждает, что смерть произошла вследствие сильного удара левым виском об угол твердой поверхности. В качестве орудия преступления выступил угол стола. На теле, однако, найдены множественные гематомы, возникшие, по всей видимости, от сильных ударов. Один — в печень — был весьма чувствительным. То же самое касается перелома носа и запястья. Отделали его со знанием дела. Поработали на славу.

Парис ворчит, отхлебывая пиво:

— Ну и что вы обо всем этом думаете?

Баллистер оборачивается к Перейре, который начинает излагать свои соображения:

— Этот тип возвращается домой и находит дверь открытой. Оружия у него нет, он берет кухонный нож — по крайней мере это объясняет тот факт, что нож оказался в кабинете. Там он натыкается на взломщика или взломщиков, и его разоружают на счет «раз».

— Почему он не позвонил в комиссариат?

— Из-за дурацкой гордости. Вот ты полицейский, к тебе забрались, что ты делаешь? Звонишь своим коллегам или хочешь разобраться сам?

Молчание. Пустая бутылка из-под пива присоединяется в корзине для мусора к двум другим. Парис не может сдержать отрыжку.

— Во всяком случае, уж не знаю, где они там тренировались, эти наши экотеррористы, но они настоящие профи.

В секретариате Ветеринарной школы Нила ожидает не очень теплый прием. Сефрон совершеннолетняя, и досье на студентов с записями преподавателей строго конфиденциальны. Для их просмотра необходим официальный запрос, подтвержденный студенческим деканатом. Однако секретарю известно, что девушка действительно с января не посещает занятия, и у отца есть причины для волнений, к тому же он такой обаятельный: резкие черты лица, улыбка человека, который многое повидал в жизни. Она сует ему в руку досье Сефрон:

— Садитесь там, в уголке, и быстренько. Ничего никому не говорите.

Джон-Сейбер быстро листает дело. Так, Сефрон хорошо начала год, в течение первого семестра оценки 14–15. Листает дальше. Потом, с января, — ни одной оценки. Она исчезает. Нил поднимает глаза, смотрит в окно: солнце, дерево слегка покачивается. Сеф была в Каоре на новогодних каникулах, она казалась ему веселой, открытой, как всегда.

Он снова погружается в чтение документов, не очень понимая, что именно ищет. И вдруг на простом листке состав группы по практическим занятиям, где работала его дочь, — фамилии, адреса, номера телефонов — вот она, последняя надежда.

Времени переписывать нет, да и слишком заметно. На мгновение повернувшись к секретарше спиной, Нил украдкой опускает листок в карман жилета, потом разочарованно возвращает ей папку, благодарит и уходит.

Герен должен лететь на свой первый митинг после первого тура. Он опаздывает, топочет ногами в машине и просто выпрыгивает из нее, как только машина останавливается перед аэропортом Ле-Бурже. Герен бросается в частный зал ожидания, где толпится человек тридцать журналистов и весь штаб его предвыборной кампании; все пьют и шутят, стараясь скрыть раздражение.

Соня поворачивается к мужу, как только тот появляется в дверях, в углах рта у нее застыла улыбка, и она не может скрыть своего саркастического взгляда, когда понимает, что он сменил костюм, — обед, вероятно, выдался активный. Герен тут же поворачивается к ней спиной.

Персонал авиакомпании торопит всех на летное поле: время вылета уже откладывалось.

Кандидат в президенты в одиночестве усаживается в клубное кожаное кресло рядом с иллюминатором, заказывает себе коньяк и погружается в созерцание выруливающих навстречу друг другу самолетов. Как только самолет набирает высоту, он встает и с бокалом в руке присоединяется к компании журналистов:

— Вы видели, какая была вчера вечером рожа у Шнейдера? Такой провал! — Герен поднимает бокал. — Я пью за мою скорую победу. Кто со мной?

Шум голосов, смех, льстивые шутки, потом слово берет журналист из экономической газеты:

— А что вы собираетесь ответить Шнейдеру по поводу ядерной политики? Его выступление было не лишено интереса.

Смущение. У Герена уходит почва из-под ног. При чем тут ядерная политика? Почему сейчас ему задают этот вопрос? «Что-то стало известно о „Саде Гесперид“? Или Соня? Нет, этого не может быть. И что там наболтал Шнейдер?» Вокруг Герена сгущается тишина. Нужно что-то сказать.

— Но ядерная политика не предмет для разговоров во время предвыборной кампании. Я не дам Шнейдеру увлечь себя в технократические разглагольствования, где он чувствует себя на коне, я в этом не сомневаюсь. То, о чем я хочу говорить со всеми мужчинами и женщинами, которых я встречаю, и с вами тоже — почему же нет? — это борьба против нищеты и несправедливости, против неравенства и отчаяния. Я хочу поставить во главу угла нашего общества рабочих и труд. Вот чего я хочу, и ничто не может отвлечь меня от решения этих задач.

Герен ставит бокал и поворачивается к журналистам, пот льется с него ручьями. Он подсаживается к жене и, плохо сдерживая ярость, очень тихо задает ей вопрос:

— Кто это, черт побери, сказал Шнейдеру?

Соня совершенно спокойна:

— Ты не только не отвечаешь на телефонные звонки, ты даже не потрудился посмотреть свои сообщения. Это профнепригодность, дорогой мой. Шнейдер заявил в дневном выпуске новостей на Первом канале, что правительство, к которому ты принадлежишь, недавно втихаря одобрило закон, касающийся европейского водяного реактора под давлением во Фламанвиле, загоняющий Францию в технологический тупик, что может стоить нашей стране ее места в международной конкурентной борьбе. Он требует публичных дебатов по ядерной программе.

Что за подонок! Он первый все сделал для принятия этого закона вместе со всеми этими предателями, утверждающими, что они его друзья, а на самом деле только и ждущими, как бы всадить ему в спину нож! Вот уже многие месяцы его лучшие друзья в его собственном лагере бьются за строительство реактора во Фламанвиле. Им прекрасно известно, что успех этого мероприятия взвинтит цены и внесет свои коррективы в его совместные проекты с ПРГ и группой Мермэ. Он уступил лишь по одной причине: на него работает время, и станции для водяных реакторов под давлением еще долго не будут запущены в эксплуатацию. У него в запасе еще несколько лет. Вполне достаточно.

— У этих газетных тупиц короткая память, они всё забыли!

— Возможно, но первые отклики в прессе на его заявление скорее положительные, и неочевидно, что твоего блистательного популистского выступления окажется достаточно, чтобы отвлечь их внимание.

— Они заплатят за это, слышишь? Когда я обрету всю полноту власти, я сам позабочусь о том, чтобы подвесить их туши на живодерне!

Нил занялся списком группы: первые звонки его, скорее, разочаровали. У двоих — автоответчик. На третий звонок ответила какая-то Каролин Кордье — молодая, судя по голосу, — и в ответ на свое предложение встретиться и поговорить о его дочери Нил Джон-Сейбер услышал сухой отказ без дальнейших объяснений.

Четвертая попытка. Виржини Ламбер ответила:

— А, вы отец Сефрон!

Нилу послышалось любопытство в ее голосе, он нажал на свой английский акцент и выиграл. Виржини согласилась этим же вечером встретиться с ним за ужином. Но ресторан выбирает она — большой китайский сарай в Бельвиле, он недалеко от нее, и там всегда полно народу.

За любопытством последовало недоверие. Ну что ж, он пройдет через это. Ужин назначен на двадцать один час.

Барбара Борзекс возвращается домой около семи вечера — без сил и в состоянии крайнего нервного истощения. Рабочий день, потом бессонная ночь, проведенная на работе, напряжение, возникшее между ней и Элизой, бок о бок с которой она провела весь день, — все это отняло у нее последние силы. А еще нужно почистить домашний компьютер.

К тому же это постоянное ощущение своей ненужности, того, что против нее обернулось все, что было ей близким, все, что составляло ее мир, находилось под ее контролем, подчинялось ей. Даже здесь, в этой квартире, где все при покупке было продумано ею до малейшей детали, — она не может чувствовать себя в безопасности: каждая вещь, стул, шкаф, полки кажутся ей западней или ловушкой.

Ее обманули, ею воспользовались, и все это сделал мужчина, о котором она, оказывается, ровным счетом ничего не знала. Он украл у нее документы, но, раз он был полицейским из Главной дирекции, он мог установить прослушку на ее телефон, мог наставить повсюду камеры и микрофоны, мог что-то сделать с ее компьютером. Возможностей сколько угодно — просто голова идет кругом. Любовь обернулась ложью. Профессиональная жизнь — катастрофой.

Элиза ей никогда этого не простит.

Она сама себе этого никогда не простит.

Борзекс на мгновение прислоняется к дверному косяку: ей кажется, она вот-вот упадет; потом делает глубокий вздох и берет себя в руки. Где ее ум, способность анализировать? Необходимо собрать все силы. Следят ли за ней? Пусть так, значит, бояться нечего, им все известно. Если же это не так, у нее есть еще время спасти то, что осталось. Бенуа был не просто шпиком, он работал на Комиссариат. Кроме того, Элиза близка к Герену, а Герен всегда контролирует внутренние дела, не явно конечно. Значит, опасность исходит не от них.

Надо выжить.

Барбара быстро сбрасывает куртку на диван, туда же летит сумка. Борзекс сосредоточенно переходит из комнаты в комнату, собирая бумаги и документы, относящиеся к работе. Все они (их не так много) заканчивают свою жизнь в дизайнерском камине ее гостиной. Основная часть у нее в рабочем компьютере.

Она включает его, быстро находит служебные документы и, пробежав их по диагонали, всё стирает. Два документа она приберегает на потом. Первая папка называется «Италия-Ливия», а вторая — «Сад Гесперид».

Открывать эти папки нет смысла, ей прекрасно известно их содержание. Уже не первый месяц она занимается практически только ими. Барбара не спешит отправлять их в корзину.

Борзекс встает, проходит в гостиную. Вынимает из небольшой деревянной шкатулки, привезенной из Индии, уже скрученный косячок. Старая мания все предусматривать — у нее их заготовлено штук пять или шесть. Она закуривает и идет на террасу. Медленно делает первые затяжки, ей хочется испытать максимальное удовольствие и максимальное воздействие. Вскоре конопля начинает щипать нос, дым проникает в легкие и жжет ее изнутри. Она справляется с приступом кашля. Приятная боль. Как жизнь. Проходит минута, и она чувствует, как расслабляется ее тело. Метод Куэ или действительно действует? Какая разница? Травка приносит ей облегчение.

Единственным разумным решением в сложившейся обстановке будет освободиться от этих материалов. На работе от них не осталось и следа, разве что копия, которую Элиза где-то спрятала. Последние следы, последние компрометирующие материалы находятся у нее, в ее компьютере. Ничего нельзя оставлять полиции. Ничего. Но… «Элиза никогда мне этого не простит». А что будет потом, когда вся эта история забудется и выборы закончатся? Они немного подождут для приличия, а потом уволят ее. Или еще того хуже: с ней произойдет то же, что и с Субизом. Паранойя? Может быть. Она устала.

Нужно сохранить доказательства.

Взгляд Барбары упирается в улицу напротив. Еще не стемнело, и погода скорее теплая. Внизу, прямо в ее доме, — два кафе. На террасах полно народу. Люди спешат воспользоваться милосердием природы, расслабляются, развлекаются. Везет некоторым. Ей еще нужно пережить три дня, а потом она сможет позвонить приятелю или подруге, выпьет с ней белого вина где-нибудь на террасе, как эти, что внизу. Араб из магазинчика на углу шутит с прохожим. Книжный еще открыт. Кто-то выходит из дверей «Ситиссимо». Очень удобно, это новая почтовая услуга. Как только они открылись, Борзекс заказала там себе ячейку. Ее достало, что консьержка всегда в курсе того, кто и откуда ей пишет. Эта сорока трещит о ее делах со всеми жильцами.

«Ситиссимо».

Борзекс улыбается. Делает последнюю затяжку и возвращается в кабинет. Чистый DVD исчезает в щели записывающего устройства, она копирует обе опасные папки, потом стирает их и запускает полную очистку жесткого диска. DVD исчезает в конверте. Завтра она отправит этот конверт самой себе.

Оставить доказательства, сохранить на руках несколько карт. Как в покере.

Конец дня: чтобы оставаться на работе, поздновато, тем более без настоящей необходимости, да еще после столь активных выходных. Парис не торопится уходить, прислушивается к звукам, доносящимся из коридора: сегодня, можно сказать, спокойно, разве что из-за быстро захлопнувшейся двери донеслись приглушенные удары и крики; он переваривает прошедший день, допивая седьмую бутылку пива. Нужно идти домой, но нет сил. И потом, неохота, здесь лучше.

Стук в дверь — три раза, и дверь приоткрывается. В щели появляется голова. Это Фуркад.

— Я ждал вас весь день. — Фуркад настроен недоброжелательно.

— Замотался.

— А позвонить и предупредить нельзя было?

— Вы правы. Нужно было это сделать. — Парис устал. Это уже лишнее.

— Поймите меня правильно: между нами должно установиться определенное доверие. Мне необходимо чаще получать от вас отчеты.

Офицер Криминальной бригады смотрит на своего начальника отсутствующим взглядом и никак не реагирует.

Фуркад не выдерживает:

— Какие новости?

Вздох, потом Парис начинает говорить:

— Скоарнек и Джон-Сейбер по-прежнему в бегах. Возможно, мы вышли на третьего взломщика, это некий Курвуазье, на которого у нас много компрометирующего материала. Он хакер. Мы включили его фамилию в список федерального розыска, составленный сегодня утром.

— Если вспомнить о двух похищенных и исчезнувших компьютерах, прослеживается определенная связь. У дома Субиза действительно видели двоих мужчин?

Парис вяло кивает.

— Черная машина?

— Двое моих ребят нашли видеозапись, на которой видна такая машина, быстро удаляющаяся с места преступления. Сразу выяснить не удалось, «гольф» ли это дочери Джон-Сейбера. Ждем результатов. Мобильники наших подопечных молчат уже третий день, с трех часов субботы. Звонила только девушка. В тот же день около полудня. Звонок был очень короткий. Я этим займусь подробнее.

— Они где-то прячутся. Так ведут себя люди, которым есть что скрывать. Думаю, мы потянули за верную ниточку. — При этих словах в голосе и взгляде заместителя генерального прокурора появляется плохо скрываемое ликование: дельце, кажется, раскручивается. — Нужно потеребить близких. — Фуркад даже не может скрыть своих чувств. — И главное, следить за ними. Они приведут нас к подозреваемым.

Заместитель генерального прокурора осматривает отдел — две комнаты на восемь человек, они едва ли чуть больше, чем та, что занимает он во Дворце правосудия. Один. Потом его взгляд останавливается на корзине для мусора и пустых бутылках. Взгляд выдает озадаченность, потом становится жестким. Презрительным?

— Хотите пива?

Фуркад неожиданно выпрямляется, как будто его застали на месте преступления, и торопливо качает головой — нет-нет, спасибо.

Парис встает, открывает холодильник, чтобы взять очередную бутылку, но там ничего нет. Он снова вздыхает и тяжело опускается в кресло.

— Есть еще кое-что.

Эта фраза застает Фуркада в тот момент, когда тот уже направляется к двери, на лице у него написано некоторое смущение и легкое презрение. Да кто ты, чтобы судить?

— Кардона солгал. Распечатки телефонных разговоров Субиза показывают, что они созванивались весьма регулярно с того момента, как наш коллега оказался в Комиссариате. А пять месяцев назад он звонил ему даже в выходные. Субиз встретил мадемуазель Борзекс пять месяцев назад. — Парис ждет, пока эта интересная информация не осядет в мозгу у его собеседника. — Есть еще интересный факт: коллега часто звонил в Италию. Мы выявили десяток различных номеров. Сейчас определены два из них.

Они умолкают. Через несколько секунд Фуркад не выдерживает и спрашивает, кому принадлежат эти номера.

— Двум судьям из прокурорского надзора отдела по борьбе с мафией в Риме.

— Вам известно, что он там искал?

— Пока нет.

— Сообщите мне подробности, я этим займусь.

— Я рассчитывал сделать это завтра утром. Впрочем, думаю, было бы небесполезно покопать в области телефонных переговоров.

— Что вы имеете в виду?

— Поставить на прослушку некоторые телефонные номера. Кардона, Борзекс, например, идентифицировать все номера, с которыми связывался Субиз до своей гибели, что-то в этом роде.

— Это все дорогое удовольствие, а бюджет прокуратуры не резиновый. — «Не дать себя обойти». Фуркад усаживается прямо напротив Париса. «И ничего не обещать». — К тому же вам будет сложно это выполнить. А Борзекс? Я думал, что показания этой женщины были проверены и подтверждены. И при чем тут Кордона? Его люди до сих пор находились, скорее, в списке жертв, или я ошибаюсь? Нужно сконцентрировать поиски на наших исчезнувших радикальных экологах.

— А если они тут ни при чем?

— Как это ни при чем?

— Те, кто был у Субиза в квартире, профи. Он застал их как раз в тот момент, когда они забирали его вещи, и они его быстренько убрали — без оружия, а главное, без всякого шума.

— Но у жертвы тоже не было оружия.

— Почему? Было. Большой кухонный нож. — Парис показывает, каким был этот кухонный нож. — И когда все было закончено, они не оставили никаких следов. — Пауза. — Скоарнек и Курвуазье, скорее, не при делах.

— На чем вы основываете это утверждение?

— На информации и двадцати трех годах службы.

— Интуиция великого сыщика…

— Что-то в этом роде.

— Мне кажется, этот инстинкт вас уже подводил. Прежде чем идти по следу, стоит проверить, ведет ли он куда-нибудь. — «Твои неуместные инициативы и личная уверенность уже стоили карьеры одному помощнику прокурора и одному следователю, — думает Фуркад. — Я не хочу стать третьим в этом списке».

Снова повисает молчание.

В глазах прокурора, на мгновение задержавшихся на корзине с трупами пивных бутылок, Парис явственно читает осуждение и недоверие. «Мерзавец, конечно. К тому же исполнительный. Тебе уже про меня все известно? Значит, кто-то постарался. Кто? Может, вмешалась прокуратура? Торопятся… что сделать? Закрыть дело, доставив кому-то удовольствие? Тогда — кому? Кто заинтересован в этом? Комиссариат по атомной энергетике? ПРГ через Субиза и Борзекс? ПРГ… Элиза Пико-Робер близка к Герену. Президентские выборы. И Герен, возможно, побеждает. Прокуратура зависит от исполнительной власти. Значит, нужно сделать приятное и свернуть расследование. Закрыть дело…»

Парис смотрит на помощника прокурора так долго, что тот в конце концов опускает глаза. «Стоит, пожалуй, раскачать эту пальму. Пусть упадет один-другой кокос. Нужно снова увидеться с Борзекс. У нее в кабинете. И ничего никому не говорить. Посмотреть, что будет. Тогда станет ясно, прав я или нет».

Фуркад встает.

«А этот еще у меня попляшет», — думает Парис. Фуркад выходит за дверь, озвучив еще раз требование регулярно предоставлять ему отчеты. «Один раз они меня уже поимели. Второй — не получится».

В большом шумном и неинтересном зале, освещенном неоновыми лампами, вместе с тремя поколениями китайской семьи и немецкой семейной парой, за маленьким столиком сидят друг напротив друга Виржини и Нил.

Он ощущает ее неловкость и решает этим воспользоваться:

— Вы согласились со мной встретиться. Интересно, почему?

— Сефрон много о вас говорила.

— Обо мне?

— Да. Вас это удивляет?

— Чуть-чуть. И что же говорит обо мне моя дочь?

— Вам действительно интересно это знать?

— Это могло бы мне помочь.

— Не уверена. — Виржини размышляет, потягивая чай со льдом, потом принимает решение: — Сефрон думает, что вы эгоист, постоянно заняты самим собой и другие вас в принципе не интересуют, она в частности. А про вашу работу — ресторанный критик — она говорит, что это хороший предлог, чтобы не принимать участия в жизни общества, в политике, избегать серьезных вопросов о том, куда катится мир, и все такое. Она считает, что вы трус.

— О-о-о! Остановить это мировое безумие! И что же делает моя дочь, чтобы изменить мир?

— Она вступила в экологическое движение и не ест мяса.

— Сеф не ест мяса?

Перед глазами Нила встает картина: Сеф во время последних каникул, с вилкой в руке перед гусиным рагу, фуа-гра, кассуле и тушеным мясом.

— Она даже взяла меня как-то с собой на конференцию экологов в прошлом году, в декабре. И надо сказать, это произвело впечатление. Докладчик нам объяснял, что в технике массового уничтожения, которую применяли в концентрационных лагерях во время Второй мировой войны, использованы методы, отработанные на бойнях в Чикаго и в других местах. Они показывали гадкие фотографии сваленных друг на друга расчлененных трупов животных, потом короткометражный фильм о механизированной бойне. — Она замолкает. — Это произвело на меня ужасное впечатление. — Пауза, и девушка продолжает: — После этого Сефрон решила не есть мяса. А я — нет. Через несколько дней мы разъехались на каникулы, и она больше не появилась в школе. С тех пор ничего.

Они замолчали, каждый думал о своем. С тарелок постепенно исчезают кусочки свинины, наконец Джон-Сейбер идет в наступление:

— А кто был докладчиком? Кто организовал эту лекцию?

— Ассоциация, которая называется «Неотложная помощь Голубой планете», по-моему, довольно поэтичное название. Кто выступал, я не знаю. Я не помню ничего конкретного об этом вечере, может быть, это был эколог или вегетарианец, не знаю… Да мне, честно говоря, и не очень интересно. Это было в Латинском квартале, но где точно, не знаю.

Нил проявляет настойчивость, его холодность исчезает. Он наклоняется к Виржини, кладет руку ей на запястье:

— Попробуйте вспомнить. Моя дочь исчезла, это ее право, но мне хотелось бы найти ее, поговорить, объясниться, может, у меня получится… Вероятно, решение поменять свою жизнь она приняла в тот вечер. Подскажите мне что-нибудь, чтобы я мог продолжить ее поиски.

Виржини отвечает не сразу:

— На той лекции мы были не одни. Нас туда привел друг Сеф, Роберто Бональди, он стажер-ветеринар у нас в школе. Член этой ассоциации и даже, как говорит, какая-то там шишка. Она его бросила в тот вечер, но, может быть, он мог бы рассказать вам что-нибудь еще.

— И вы знаете, где я мог бы с ним увидеться?

Виржини колеблется, но решается:

— Это не точно, но завтра вечером состоится встреча сторонников общества «Неотложная помощь Голубой планете». Бональди наверняка там должен быть.

— А как туда попасть?

— Бональди включил меня в список электронной рассылки ассоциации. Наверное, он так клеит девушек. Вчера я получила мейл с адресом, где будет проходить встреча. Это как пропуск. Я вам перешлю мейл вечером, если хотите.

Нил пожимает ей обе руки:

— Спасибо.

Виржини улыбается:

— Ресторанный критик… Я вас представляла совсем другим: краснолицым, с толстым животом, короткими ногами… А вы…

— Что — я?

— А вы совсем не такой. — Студентка краснеет. — Сеф, наверное, что-то упустила.

ВТОРНИК

Моаль на работе уже с семи утра. Накануне, в конце дня, он получил, хоть и непрямое, — а это было бы предпочтительнее, — подтверждение, что Криминалка разрабатывает главным образом линию Скоарнека.

«Когда я закончу статью, я повторю попытку пробраться в тридцать шестой дом на набережной Орфевр, в группу Париса. А пока Интернет. Скоарнек, он гуру группировки, которая, кажется, называется „Воины экологии“ и заявляет о своей ответственности за некоторые насильственные действия, например блокаду центра в Маркуле, нападение на машину высокого должностного лица в Комиссариате по атомной энергетике (может, это был Субиз?). Таким образом объявляют себя сторонниками противозаконных действий. Агрессии. Учитывая это, все возможно».

Остаются отношения между Шнейдером и Скоарнеком, на которые намекает Пети. Настоящая сенсация здесь. А он, Моаль, в этих экологах ничего не петрит.

Неформальный разговор с руководителем отдела политики его газеты. Экологическое движение очень широко, плохо определяется и плохо структурировано. Естественно, на больших антиглобалистских или социальных альтернативных форумах лидеры традиционного левого движения охотятся в поисках идей, будущих союзников или просто-напросто набирают голоса для выборов. Этим занимаются даже классические правые партии, разве что не столь открыто, они туда чаще отправляют каких-нибудь своих маргиналов.

Значит, встреча Шнейдер — Скоарнек вполне возможна.

Моаль заполучил от своего собрата по перу три фамилии экологических активистов, которые неплохо относятся к их газете. Несколько телефонных звонков. Да, имя Скоарнека известно в экологических кругах. Не то чтобы очень уважаемо, но известно. И вдруг — маленькое чудо: Скоарнека видели во время подготовительного альтернативного форума в Давосе года два назад, он беседовал со Шнейдером. В прессе даже была опубликована фотография. Некоторые экологи упрекали Скоарнека в том, что он попался на удочку массмедиа и стал звездой газетной полосы.

Моаль находит фотографию в «Паризьене». Скоарнек и Шнейдер. Подпись гласит, что диалог между традиционными партиями и экологами возобновляется.

Скоарнек и его группа «Воины экологии», с их ультраагрессивными методами, разыскиваются в связи с убийством Субиза, связь со Шнейдером… Прямо в цель. Моаль тут же садится писать свою сенсационную статью.

Проснувшись, Нил сразу же понимает, что существует связь между вчерашним разговором с Виржини и статьей Моаля, которую он читал в вечернем выпуске. Он не смог соотнести это сразу. Сефрон, зеленые… Эта новость застала его врасплох. Но нельзя сбрасывать со счетов такую возможность. Радикальные экологи, втянутые в убийство полицейского, происшедшее в ночь с пятницы на субботу, его дочь, прозелитка,[5] а значит, как всякий неофит, очень активная… Она исчезает в субботу утром. Потом эти полицейские у нее дома. И не просто полицейские…

Нил вспоминает, что говорила его дочь по телефону в субботу утром: «Dad, я не приеду, не смогла… Поцелуй бабулю». Как он мог не услышать страха в ее голосе, даже паники? Просьбы о помощи. Теперь Сеф втянута в историю вокруг ядерных дел. Нил спешно включает компьютер.

Первая хорошая новость: мейл от Виржини. Она милая, эта девочка. Лекция состоится в одиннадцатом округе, в каком-то тупичке. На входе достаточно назвать свою фамилию, поскольку она есть в списке электронной рассылки. Программа вечера определена.

Затем Нил начинает поиски в Интернете всего, что может касаться организации «Неотложная помощь Голубой планете». Кое-какие сведения находятся почти сразу: это американская организация с филиалом во Франции, работает уже пять лет, штаб-квартира в Нейи-сюр-Сен, занимается защитой животных, частенько с применением силы. В активе у нее нападение на зоомагазин, заподозренный в незаконной торговле охраняемыми видами животных: от магазина не осталось и камня на камне; разгром лаборатории, занимавшейся экспериментами на животных.

Что это означает? Можно успокоиться или рано? Все это далековато от ядерных дел, но методы этих борцов за экологию могут привести к самым неожиданным срывам.

Нил заказывает хороший континентальный завтрак и, отхлебнув глоток очень крепкого черного чая, отправляет в рот кусок круассана. Еще один глоток, и он снова в Интернете: различные форумы, обсуждения. «Нужно познакомиться с языком и идеями, которые приняты в этой ассоциации, чтобы не ударить в грязь лицом сегодня вечером».

Кабинет находится на четвертом этаже, окна выходят во двор одного из разрозненных и искусственно соединенных между собой зданий, которые образуют задний двор Министерства внутренних дел. Дверь кабинета без всяких опознавательных знаков выходит в коридор, в пределах голосовой досягаемости, из кабинета директора. В семействе Центрального полицейского управления общей информации всем прекрасно известно, кто там трудится. Это те, чьи расследования касаются только самого главного начальника, иногда еще его министра по надзору. Иногда президента. Сторожевые псы особого назначения.

Перед супрефектом Мишле, как всегда безукоризненно одетым, три раскрытые на рубрике «Общество» ежедневные национальные газеты правого толка. Он развлекается тем, что сопоставляет вышедшую накануне заглавную статью Моаля с писаниями двух его коллег по перу, которые очертя голову устремились в открывшуюся тему по имени «Субиз». Публичная версия гибели полицейского переводит стрелки на ясновидцев от экологии. И это только начало. Наверняка вскоре появятся имена. А так как подозреваемые, о которых идет речь, оказались полезными идиотами и исчезли — какая прекрасная мысль! — то падающие на них подозрения только усилятся.

Пусть только информация о Шнейдере сработает, и Мишле одним ударом убьет двух зайцев. И тогда в нужное время он сможет напомнить кому следует, с какой ловкостью он спас хитроумный план, за который он сам поначалу и гроша бы ломаного не дал, — но кто его тогда слушал? — а ведь это он в меру своих сил способствовал победе лидера президентской гонки и сумел, как никто другой, обеспечить ему лучезарное будущее.

Телефонный звонок. Прямая линия. Супрефект бросает взгляд на часы: почти девять. Снимает трубку:

— Мишле слушает.

— Я на улице Ла-Беоти, в кафе… — «Голос знакомый, это шеф службы социальной информации». — Есть одна проблема…

— Сейчас буду.

Когда Мишле появляется в небольшом бистро, которое служит им обычным местом встреч, бородатый компьютерщик потягивает двойной эспрессо у барной стойки. Как всегда, серый от усталости. Мишле заказывает себе сок и, не теряя времени на разговоры, требует отчета о причине неурочной встречи.

В голосе инженера слышится усталость:

— Компьютер еще работал, когда над ним начали колдовать ваши ребята. И он все еще был включен, когда они его забирали. Убитый шпик — это их рук дело?

Раздраженный Мишле предпочитает хранить молчание.

— Знаете, я ведь читаю газеты.

— Субиз не должен был быть там. — Нервное движение рукой. — Что это значит — еще работал?

Бородач устремляет взгляд на дно чашки:

— Мы обнаружили следы входящего соединения.

— Что значит входящего?

— Если вам так удобнее, то кто-то чужой втихую подсоединился к компу.

— Кто?

Компьютерщик качает головой:

— Кто-то отлично сработал. Я не буду вдаваться в технические детали, но парень знал, что делает. Подсоединение было совершено в девятнадцать часов двадцать три минуты. В половине восьмого он начинает скачивать содержание жесткого диска — понемногу, чтобы не вызвать подозрений. В пятьдесят восемь минут он уже контролирует видеокамеру. И соответственно, видит все, что происходит перед объективом.

— Все?

— Без всякого сомнения.

— До которого часа?

— Думаю, допоздна.

Оба молчат, пока полученная информация и ее возможные последствия не прокладывают себе дорогу в мозгу супрефекта. Когда тот наконец обретает дар речи, голос его звучит уже не столь уверенно:

— Что он мог увидеть? Есть запись?

— Невозможно ответить на этот вопрос. Но камеры, устанавливаемые на этих машинах, обычно не очень хорошего качества. В темной комнате, например, они мало что могут зафиксировать, да и разрешение обычно никудышное. Надеюсь, ваши кретины не включали свет, когда входили?

Мишле отрицательно качает головой. Молчание.

— Вы должны найти мне того, кто это сделал.

— Это будет нелегко. И потом, в одиночку это невозможно. Нужно отправляться к провайдерам. И не только.

Супрефект берет бумажную салфетку со стойки, переворачивает и пишет на обороте фамилию и номер телефона:

— Позвоните от моего имени. Я не буду вдаваться в подробности, это бессмысленно. Попросите то, что вам нужно.

Компьютерщик договаривает за Мишле:

— И делайте все очень быстро.

Как только Перейра садится в служебную машину Париса, в нос ему ударяет запах пота — верный признак того, что шеф провел ночь в машине. Потом он замечает мятую одежду и круги под глазами:

— Вчера вечером не нашел дорогу в свое гнездышко?

Парис только указывает подбородком на кофейный стаканчик, стоящий на приборной доске, и делает глоток из того, что у него в руках.

— Насчет квартиры все еще в силе?

— Конечно. Никаких изменений. И потом, если хочешь поговорить…

Молчание.

— Когда я могу туда вселиться? — не выдерживает Парис.

Перейра улыбается, вытаскивает связку ключей, выбирает из нее два, соединенные кольцом.

— Большой — от дома, а второй — последний этаж, дверь в самом конце направо.

— Спасибо.

— Не за что.

— Что нового в конторе?

— Ничего, разве только то, что юный Жюльен Курвуазье — компьютерный гений. Его мобильный активировал тот же самый оператор, что и телефоны Скоарнека и Джон-Сейбер, это было между девятнадцатью тридцатью в пятницу и нулем часов сорока пятью минутами в субботу. После — никаких сигналов, как и от других мобильников. По крайней мере, это подтверждает тот факт, что они были вместе.

— Где этот оператор? Подожди, угадаю. Это около Скоарнека.

Перейра кивает:

— И что? Ничего не доказывает, что они не были у Субиза. Они прекрасно могли оставить там свои мобильники и отправиться куда-то в это время. Курвуазье — компьютерщик и прекрасно знает все эти штучки.

— Но ничего не доказывает и то, что они там были.

— Ну да… Давай попробуем их сначала найти, и тогда мы сможем задать им кое-какие вопросы.

— Руйер и Тома были у Курвуазье?

— Идут сегодня утром. Вчера не было времени. — Перейра на несколько секунд замолкает. — Скажи, а что мы тут делаем? — Его взгляд упирается в центральный офис ПРГ, находящийся на другой стороне улицы Марсо.

Парис улыбается, берет с заднего сиденья плащ, бросает своему заместителю: «Идем!» — и выходит из машины.

— Фишар и Фуркад в курсе?

— Это еще зачем?

Войдя в холл, Парис предъявляет свое трехцветное полицейское удостоверение и заявляет, что хочет видеть Барбару Борзекс. Потом шепчет на ухо Перейре, что точно знает, что она на работе, поскольку видел, как она приехала полчаса назад.

Охранник торопливо сопровождает офицеров полиции к лифту, находящемуся за застекленной перегородкой безопасности, куда закрыт доступ для людей, не работающих на предприятии, и сообщает, что на шестом этаже их будет ждать ассистентка Борзекс.

Полицейские поднимаются на лифте, и робкая элегантная молодая женщина подводит их к дверям кабинета Борзекс: та уже ждет их. Обычный обмен приветствиями, она предлагает им кофе, полицейские садятся. В комнате чувствуется напряжение, как со стороны Перейры, которому кажется, что они совершают огромную глупость, так и со стороны юрисконсульта компании, чей слишком услужливый тон выдает некоторую нервозность. Посещение полиции никого не радует. Не стоит придавать ее состоянию слишком большого значения.

На лице же Париса играет легкая улыбка, за которой можно прочесть как все, так и ничего.

— Как поживаете последние три дня, мадемуазель Борзекс?

— Думаю, вы пришли нынче утром не только поинтересоваться моими делами? Впрочем, так, судя по всему, принято?

— Вы предпочитаете беседовать у нас в тридцать шестом?

— Конечно нет.

— Вот и я так подумал. Мы здесь все люди приличные, можете не сомневаться.

Борзекс качает головой.

— Впрочем, позвольте, я начну с этого… — Он вынимает из бумажника визитную карточку. — Я забыл сделать это в конце нашей первой встречи. — Парис протягивает карточку собеседнице, которая и не думает ее брать, тогда он кладет карточку на низенький столик перед мадемуазель Борзекс. — Ну, так вы держитесь?

Молчание.

— Я чувствую себя так, как может чувствовать себя человек, который только что потерял близкого друга. Как человек, который вдруг узнал, что этот друг лгал ему в течение долгих месяцев.

Парис улыбается:

— Кстати, как раз по поводу лжи… А вы не подумали о том, какие причины могли толкнуть майора Субиза скрывать от вас свое истинное занятие?

Борзекс молчит.

— Я помню, мы уже говорили об этом в субботу, но со временем…

— Нет, мне по-прежнему непонятно, что могло бы оправдать подобное поведение. Надеюсь, вы сможете просветить меня на этот счет. Ведь в полиции…

Теперь настает черед улыбаться Перейре. Дамочка добра, ничего не скажешь.

— Майор Субиз и мы занимались несколько разными делами. И они различаются по многим пунктам. Да и настоящим полицейским его назвать нельзя. Он работал на Комиссариат по атомной энергетике.

На лице Борзекс никакого удивления. «Ей это известно. Интересно, когда она узнала?»

— Есть ли у «Пико-Робер групп» или какого-нибудь из ее филиалов договоры с Комиссариатом?

— Возможно, но я должна уточнить.

— А вы не помните?

— Вы хоть представляете, какое количество документов проходит через меня?

— По правде говоря, нет.

— Очень много. Как бы то ни было, я сомневаюсь, что Бенуа руководствовался желанием выяснить что бы то ни было о деятельности нашей группы. Нам нечего скрывать, а особенно того, что могло бы заинтересовать Комиссариат по атомной энергетике.

— Кажется, в том, что касается связи ПРГ и Комиссариата, Жоэль Кардона придерживается аналогичной точки зрения.

— Кто это?

«Да, она умеет играть в покер».

— Глава Комиссариата. Он никогда про вас ничего не слышал и убежден, что субботняя трагедия связана с личной жизнью. Но вы уверяете нас, что это не так. Кому верить? — Парис выжидает, перед тем как ринуться в атаку. — Видите ли, есть несколько деталей, которые не дают мне покоя. Возможно, наш коллега был убит людьми, которые знали, что делают. Этакие профи, если вам угодно.

Когда Парис произносит «профи», по лицу юрисконсульта пробегает тень.

— Боюсь, я вас не понимаю.

— Были ли у вашего любовника недруги? Может быть, вы кого-нибудь встречали вместе с ним? Может быть, в вашем кругу — карточные долги, например? Не изменилось ли его поведение в последнее время? Может быть, он был более напряжен, чем обычно?

— Вы меня уже об этом спрашивали.

— Я помню, но, знаете, прошло несколько дней и…

— Я все вам сказала.

— Кому могло быть известно о вашем ужине? Кто мог знать, что в пятницу вечером его не будет дома?

— Если это работа профессионалов, то они могли выждать необходимый момент или были уверены, что он окажется дома.

Парис молчит. Перейра тоже. Лица их непроницаемы, взгляды устремлены на Борзекс.

— Мне неизвестно, с кем он мог разговаривать. Я же говорила об этом только моим гостям. Что естественно.

Парис кивает, похоже, он удовлетворен. Он делает вид, что встает, и неожиданно спрашивает:

— Кстати, не знаете ли вы случайно, зачем Субиз мог недавно связываться с двумя следователями по борьбе с мафией в Риме?

Теперь Борзекс не может скрыть своего удивления. И даже некоторого страха, что не ускользает от полицейских.

— У группы ПРГ есть свои интересы в Италии?

Второй раз Борзекс застают врасплох. Она отвечает не сразу, ее охватывает паника, потом она пытается, как может, взять себя в руки:

— Не вижу связи…

— Если только это не связано с вами лично? — произносит Парис.

— Не был ли наш коллега убит из-за вас? — подхватывает Перейра.

— У вас есть связи с мафией, мадемуазель Борзекс? — Это Парис.

— Или вам угрожают? — Перейра.

— Главное, не отвечайте! — Голос Элизы Пико-Робер отрезвляет всех. — Могу я узнать, что происходит? — Она останавливается посредине кабинета. Позади нее трое охранников, застывших в нерешительности.

Борзекс резко поднимается, как будто ее застали врасплох. Тот же порыв заставляет ее схватить со стола визитную карточку Париса и спрятать в карман брюк. Но недостаточно быстро. Начальница все видела. Она догадывается о предательстве и на мгновение недоверие омрачает правильные черты лица этой великолепной блондинки, однако она тут же надевает на себя привычную маску сдержанного безразличия, с которым обычно относится к окружающим.

Перейра также встает — кастовый рефлекс.

Только Парис не шелохнулся. Он не отрывает взгляда от Элизы.

Та также не сводит с Париса глаз. Для них двоих другие не существуют.

— Могу я узнать, по какой причине вы здесь находитесь?

— Мы находимся здесь, чтобы держать мадемуазель Борзекс в курсе последних успехов в расследовании, которое затрагивает и ее. А также для того, чтобы прояснить некоторые моменты, необходимые для продвижения вышеупомянутого расследования.

— Я не уверена, что место и время для этого выбраны правильно.

— Случается, что обстоятельства не оставляют нам выбора. — Парис также встает со своего места. — Однако, думаю, мы достаточно выяснили в настоящее время. — Он протягивает Борзекс руку. — Спасибо за прием и до встречи, мадемуазель Борзекс. — Затем останавливается рядом с Элизой Пико-Робер и откланивается.

Глава ПРГ даже не смотрит в его сторону.

Парис обходит свою собеседницу и протискивается между охранниками, которые не успели предоставить полицейскому необходимый проход.

Перейра быстро прощается и следует за ним.

Элиза закрывает дверь и в ярости набрасывается на Борзекс:

— Вы должны были вызвать меня!

— У меня не было времени.

— Ну конечно, у службы безопасности время нашлось, а у вас — нет! Не говорила ли я вам, что этот шпик старается нам навредить? Уже давно! — Она роется в памяти своего телефона, нажимает кнопку вызова, ждет. — Пьер, это Элиза. Знаешь, кто сейчас выходит из дверей здания моей компании? Наш старый друг майор Парис. Мне казалось, что у полиции уже отличные подозреваемые в зоне внимания?

Элиза включает громкую связь, чтобы ее подчиненная смогла оценить реакцию этого Пьера.

Борзекс понадобилось несколько секунд, чтобы понять, кому принадлежит голос, который на другом конце провода захлебывается в ругательствах, настолько тон этого человека вульгарен и агрессивен. Это Герен — возможный будущий президент республики. Прямой и непосредственный доступ, знакомое дело, свойский тон, но он тут же успокаивается. «Я играю за столом, где ставки превышают мои возможности. Я это знала, но одно дело — знать, а другое — потрогать пальцем».

— На этот раз я сделаю эту сволочь!

— Именно это я и хотела услышать. До скорого. — Элиза отключается, смотрит на Борзекс. — То, что здесь только что было сказано, не должно выйти за пределы этих стен. — Она направляется к двери, потом останавливается и оборачивается к Барбаре. — Завтра меня не будет на работе весь день: подготовка вернисажа в нашей новой галерее на острове Сен-Луи. Если кто бы то ни было — полицейский или прокурор — снова появится здесь в связи с этой историей, я требую, чтобы меня сию же минуту об этом предупредили. И вы тяните до моего приезда. «Сад Гесперид» — это индустриальное и финансовое будущее нашей группы, и оно поставлено на карту. Никто не посмеет встать у меня на пути! — Потом, уже на пороге, Элиза добавляет: — Не совершите ошибки, недооценивая нас. Мы привыкли играть по-крупному. И много чего повидали. Главное — не ошибитесь, какую принять сторону.

За час до выхода в свет «Журналь дю суар» статья Пьера Моаля появляется на экране компьютера Дюмениля, главы предвыборного комитета Шнейдера. Не находя слов от удивления, он с двумя сотрудниками читает и перечитывает текст Моаля.

— Кто такой этот Скоарнек?

— Ни малейшего представления, никогда о нем не слышал.

Звонок их кандидату, но и тот никогда ничего не слышал об этом человеке. Сотрудников информационно-поисковой службы просят срочно ответить на этот вопрос.

Дюмениль закрывается у себя и звонит агенту партии в Министерстве внутренних дел.

Паб за Новым мостом, позади Центрального рынка, достаточно далеко, чтобы туда забрели коллеги. Группа Париса привычно собирается там в полдень. С опозданием появляются Руйер и Тома. Все в сборе, кроме Париса.

Вновь прибывшим уступают место, и Перейра тут же идет в наступление:

— Ну что Курвуазье, он наш?

— Нет.

— Король Интернета исчез.

Официант ставит перед Тома его обычную большую кружку пива, тот торопливо отхлебывает и рыгает.

— Давно?

— Невозможно выяснить. Дом паршивый, консьержа нет, никаких соседей — в общем, никого. — Тома делает последний глоток.

Официант возвращается за заказом основных блюд. Перейра ждет, пока тот не удалится, и продолжает:

— Да, нельзя сказать, что мы значительно продвинулись. — Глубокий вздох.

— А где шеф? — Вопрос Тома повисает в воздухе, так как все уткнулись в тарелки.

В конце концов Куланж не выдерживает:

— У Фишара.

— Дело серьезное, раз патрон пропускает обед.

— С тех пор как вы появились у нас, я мог только поздравлять себя с тем, что вы сделали. — Вентилятор в кабинете Фишара сломан, очень душно, и комиссар обильно потеет. — Вы сумели завоевать доверие своих подчиненных, показали, что можете приспособиться к новым методам расследования… Что, поверьте, не было очевидно, учитывая ваш послужной список. Здесь, в Криминальной полиции, мы вкалываем, не то что…

Парису кажется непристойным вид этой потеющей туши.

— Я вас всегда поддерживал…

«Вот оно, сейчас начнется».

— Но сейчас, должен признаться, я разочарован. С печальной гибели нашего коллеги прошло три дня, однако никто не задержан. Я ожидал от вас большего. Это убийство известного полицейского…

«Ну конечно известного».

— …всколыхнуло наши ряды. Особенно офицеров. Нам необходимы результаты. И поскорей! На карту поставлена репутация Криминальной полиции! Не может быть и речи, чтобы какие-нибудь там неоднозначные инициативы могли ей повредить. У нас лучший уровень раскрываемости по всей Франции, и вы знаете почему?

Парис качает головой. В кармане вибрирует мобильник. Этот звонок волнует его больше, чем банальный монолог патрона, который напоминает ему о необходимости конкретных результатов и разработки надежных версий. Не нужно видеть преступления там, где их нет, — зачастую реальность более прозаична и так далее и тому подобное.

— Сконцентрируйте свои усилия на экологах, они ядро дела, это очевидно. И уж конечно не «Пико-Робер групп».

Парис мысленно улыбается. Мобильник в кармане снова оживает.

— ПРГ осталась в прошлом. Не стоит бередить старые раны, вы там ничего не найдете. Мы поняли друг друга?

После их вторжения во владения Элизы Прекрасной прошло не более трех часов. Даже если очень захотеть, трудно не вспомнить старые обиды.

— Парис, я понятно изъясняюсь? — Фишара раздражает молчание подчиненного.

— Очень понятно, месье.

— Тогда найдите мне этого Скоарнека, и как можно быстрее.

Парис не включает голосовую почту, пока не оказывается на главной лестнице дома тридцать шесть. Первой звонила жена. Она волнуется, почему сегодня он не ночевал дома. Ведь обычно он предупреждает. Не задумается ли он наконец о том, что происходит… но тон Кристель выдает не истинную озабоченность, а скорее привычку к соблюдению приличий. Парис удаляет звонок.

Теперь следующий. Фуркад. В этом нет ничего неожиданного. После скрытого предупреждения со стороны Фишара звонок из прокуратуры более чем естествен. Заместитель генерального прокурора интересуется законностью утренней инициативы. Почему накануне вечером его не поставили в известность? Эта неблагоразумная инициатива может скомпрометировать дальнейший ход операции, им необходимо встретиться.

Парис смотрит на часы: на обед со своими он уже опоздал, стоит покончить с этим неприятным делом.

Когда Парис входит в кабинет заместителя генерального прокурора, тот перекусывает бутербродом. Перед ним на столе гора папок. Фуркад указывает посетителю на стул и без промедления приступает к делу:

— Почему вы не сообщили мне о своих намерениях отправиться в штаб-квартиру Пико-Робер?

— Мне нужно было только поговорить с Барбарой Борзекс. Она основной свидетель, а мне требовались некоторые уточнения.

Мужчины некоторое время смотрят друг на друга: естественное недоверие с обеих сторон, но Фуркад прекращает этот обмен взглядами:

— Я бы хотел доверять вам, майор, но подобные поступки — это палка о двух концах. Каким образом я могу защищать ваше расследование, когда я не знаю, когда и откуда могут посыпаться удары?

Они снова замолкают. Парис вытаскивает пачку сигарет:

— Можно?

Фуркад кивает и просит сигарету Первая затяжка.

Парис переходит к делу:

— Расследование топчется на месте.

— Знаю. Пошел четвертый день, а Скоарнек так и не найден.

— Дайте мне возможность ознакомиться с телефонными переговорами.

— Для чего?

— Потому что нами уже найдены многообещающие следы…

— Вы имеете в виду Италию?

— И не только. А также близость Субиза к Кардона, главе Комиссариата по атомной энергетике, что гораздо важнее, чем то, что Кардона счел нужным сообщить нам.

— А вы его об этом спрашивали?

— Я пытался, но он не отвечает, а его секретарша предложила мне встречу лишь в конце недели. Конечно, я мог бы вызвать его сюда…

— Но все это отдаляет нас от основных подозреваемых, от Скоарнека, девушки с непроизносимой фамилией и Курвуазье.

Парис вздыхает:

— Это все слишком просто, если не сказать — наивно…

— Тем не менее они по-прежнему в бегах.

— Это вопрос времени. Послушайте, — Парис наклоняется над столом Фуркада. — Профессионализм посетителя или посетителей Субиза и его возможных убийц, ложь самого Субиза своей любовнице, ложь Кардона, нервный срыв Элизы Пико-Робер после моего утреннего выступления в ПРГ и не заставившие себя ждать его немедленные последствия в верхах… — Парис в упор смотрит на своего собеседника.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего. Но мы оба знаем, почему я здесь, разве не так?

Фуркад снова кивает.

— Все это плюс история с прокуратурой по борьбе с мафией…

— Я этим занимаюсь. Жду дополнительных сведений из Рима.

Парис улыбается:

— Я уже говорил, что все это совершенно естественно удаляет нас от версии невменяемых экологов.

Фуркад отъезжает в кресле от стола, но не сводит глаз со своего собеседника:

— Прокурор республики настаивает, чтобы я работал с этой версией. Возможно, даже слишком настаивает.

На лице Париса снова появляется улыбка.

— Однако Скоарнек со товарищи в бегах. И я отказываюсь верить, что это не имеет никакой связи с нашим расследованием. Так что необходимо их найти, Парис. И очень быстро.

Сад Тюильри, начало третьего. Зелень, любители бега трусцой, которых не остановила духота приближающейся грозы.

— Черт возьми, что, нельзя было сделать это в кабинете? — Мишель нарезает круги вокруг чугунной скамьи. — Мало того что извелись, пока припарковались, так еще и промокнем.

— Наверняка у него есть какие-то причины. Сядь, у меня от тебя в глазах рябит. — Жан невозмутимо сидит, вытянув ноги и положив их на край водоема. Ни один миниатюрный парусник не разрезает сегодня его воды.

Появляется Мишле. Быстрый кивок в знак приветствия.

— Прямо к делу, вот-вот начнется дождь. — Он оглядывает горизонт, задумывается, затем решается и переходит к делу: — Вам нужно найти мне кое-каких людей.

Жан и Мишель переглядываются: тон что-то слишком строг. Здоровяк Мишель решает выяснить ситуацию:

— Кого и зачем?

— Зачем — это мое дело.

— Тогда кого? — вступает в разговор Жан.

— Их зовут Жюльен Курвуазье и Эрван Скоарнек.

— Как того парня из газеты?

Мишле кивает. Вопрос дедукции. Несколько телефонных звонков, потом пошевелить мозгами, чтобы попытаться понять, почему этот кретин Скоарнек свалил до прихода полиции, что сначала бы всех очень устраивало, краткий обзор его досье и досье Субиза в кабинете, выявление существования Курвуазье, который уже отбывал свое за хакерство. Два плюс два. Именно они скачали файлы, можно не сомневаться. И свалили они, потому что испугались. Или готовят какую-нибудь гадость. Только компьютерщик может это сказать. Но когда он их найдет. Если найдет… И это поможет решить проблему, то есть заставить этих гребаных экологов замолчать.

— Что-то не так?

— Может быть, скажу, когда вы мне их найдете.

— Не так-то просто, у них на хвосте парни из Криминалки.

— Выбора нет.

Жан впивается оценивающим взглядом в Мишле. Его шеф действительно сильно обеспокоен.

— А если они найдут их раньше?

— Тогда полное дерьмо. Дело провалено, и наша карьера вместе с ним.

Мишель берется за спинку железного стула и усаживается рядом с шефом. Совсем близко. Тонким психологом его, конечно, не назовешь, но страх в голосе шефа он почувствовал.

Однако супрефект не любит, когда так близко. По непонятным для супрефекта причинам этот черный верзила не может обойтись без рыжего коротышки, которого он, Мишле, побаивается, а вот Жана весьма ценит. Тот слишком непредсказуем. Вполне может сорваться, если узнает, что убийство Субиза могло быть заснято. А вот этого им как раз сейчас и не нужно. Соответственно, минимум информации.

«Криминалка несколько нас опережает, это правда, но это все благодаря мне», — не упускает возможности уточнить про себя Мишле, который не произносит пока ни слова.

— Но у меня есть кое-что, о чем я им не сообщил. Кое-какие контакты, например. Иногда это может выявить только хорошая административная прослушка. Лучшего приятеля Скоарнека зовут Бональди. Они уже не один год сражаются вместе. — Мишле протягивает Жану конверт, извлеченный из кармана плаща. — Там написано, где его найти. Поговорите с ним, и посмотрим, что он скажет.

Офицеры службы социальной информации поднимаются.

— И господа, не переусердствуйте на этот раз…

Когда Парис входит в отдел, вся его группа в сборе и провожает его глазами, пока он следует к своему столу в глубине кабинета. Перейра не дожидается даже, пока он сядет:

— Ну и куда ты исчез? Я проходил мимо кабинета босса, но там был кто-то другой. Я решил, что ты пошел покурить. — Перейра хочет шутить, но у него не получается.

— Думаешь, я из-за Фишара? Да пошел он в жопу! Я был у Фуркада.

— Он тоже решил тебя уничтожить?

— Не совсем. Но он озабочен, боится, что дело могут у него отобрать и передать антитеррористической прокуратуре.

— От нас могут забрать дело?

— Возможно.

— Похороны по первому классу.

— Ага, значит, хватит прохлаждаться. — Парис говорит громче: — Давайте сюда все!

Вся группа сгрудилась вокруг шефа. Парис ждет, пока все не успокоятся, и продолжает:

— Итак, клизма от Фишара, предупреждение от прокуратуры — в общем, сами знаете… Для тех, кто не в курсе, все из-за моего утреннего визита в центральный офис ПРГ. Что, судя по всему, подтверждает то, о чем мы все потихоньку думали: эти экологи — пустышка. Правда, возможно, и не совсем. Однако мы все согласны, что они коллегу не убивали. Есть возражения?

Возражений нет.

— Теперь дальше: Скоарнек, Курвуазье и Джон-Сейбер, судя по всему, что-то знают об этом убийстве, даже притом что я пока не очень понимаю, какая между ними связь. Значит, надо перевести на них стрелки, чтобы всем было приятно. По крайней мере сейчас. — Парис поворачивается к Этель Руйер. — Что там у Курвуазье?

Молодая женщина отрицательно мотает головой:

— Квартиру поставят под наблюдение с сегодняшнего вечера. Фуркад согласен подключить разыскную бригаду. Необходимо там все обшарить сверху донизу, но, может статься, наш хакер неожиданно заявится домой. Я приняла решение дождаться завтрашнего утра, а потом уже отправлять туда дознавателей. Если повезет… Для информации: коллеги хотят взять под скрытое наблюдение еще квартиры Скоарнека и Джон-Сейбер. Канает?

Из-за спины Тома выглядывает Куланж:

— Досточтимый шеф?

— А что там с распечаткой телефонных разговоров наших придурков?

— В распечатках всплывает куча людей: приятель Скоарнека — они прежде вместе снимали квартиру; препод из Коллеж де Франс, который у них там числится за гуру; какой-то тип, который работает во «Франс телеком»…

— Журналист?

— Нет, техник.

— Их всех прослушивали?

— Ну да.

— Тогда возвращайся туда, а потом быстро доложишь мне про остальных. И проверь, чтобы никого не упустили из виду.

Выпуск «Журналь дю суар» поступил в киоски несколько часов назад, и в штаб-квартире предвыборного комитета Шнейдера все стоят на ушах. Настоящий шквал телефонных звонков от более или менее взволнованных и более или менее агрессивных журналистов. «Замешан ли он как-то в эту историю с предполагаемым убийством офицера полиции? Правда ли, что кандидат встречался со Скоарнеком?» — «Да, случайно, на форуме антиглобалистов между ними действительно произошла небольшая стычка. Жесткая». — «Вы можете это доказать?» — «Нет, но мы ничего не должны объяснять». — «Во всяком случае, вы не отрицаете, что встреча имела место». — «Да, но она была единственная». — «Это вы так говорите, но не можете ничего доказать». — «А нечего доказывать. У Эжена Шнейдера нет ничего общего с этим провидцем, и, если вы будете утверждать противоположное, мы привлечем вас за диффамацию!» — «Я просто исполняю свою работу, есть фотография, я ничего не придумал…»

— Да откуда же эта фальшивка? Нужно ли заявлять официальный протест главному редактору газеты, которая первой опубликовала это фото? Нет, очевидно, не нужно. Защита свободы прессы — один из наших лозунгов в этой кампании, не будем об этом забывать. Однако он уже в курсе того, что мы думаем о публикации Пьера Моаля.

Шнейдер выдвигает предположение, что можно попробовать ответить в форме предупреждения по поводу серьезных и фундаментальных вопросов о стратегии ядерной энергетики, которые он накануне поставил перед Гереном. Он сторонник того, чтобы выводить на чистую воду, бить в больное место. Даже если в настоящее время — и Шнейдер это допускает — приходится действовать вслепую. Дюмениль не согласен с шефом. Он не любит играть вслепую. И, как обычно, его точка зрения одерживает верх.

Нил заранее прибывает в то место, где должна происходить встреча активистов «Неотложной помощи Голубой планете»: отремонтированная мастерская в глубине тупика, недавно выкрашенный черно-белый фасад, утопающий в цветах и зарослях кустов. Весьма приятно, но дверь на замке. Хорошо хоть дождя нет. Нил бродит по кварталу, который ему совершенно незнаком: здесь масса тупичков, по их сторонам выстроились бывшие промышленные здания, отремонтированные с большим вкусом и большими деньгами, в них расположены дизайнерские и рекламные мастерские, театральные группы, адвокатские конторы, несколько ассоциаций, у которых тоже, вероятно, с деньгами все в порядке.

На улочке, параллельной той, где находится мастерская, где должно проходить собрание экологов, он любуется восхитительным старинным одноэтажным заводским зданием из покрытых глазурью разноцветных кирпичей. Теперь в нем архитектурная мастерская. Весь квартал очень тихий, спокойный, точно вымерший. А в ста метрах отсюда грохочут главные артерии города.

Нил неторопливо возвращается. На этот раз дверь открыта, и в помещение группками входят активисты. Он вливается в небольшую толпу и благодаря имени Виржини Ламбер беспрепятственно минует контроль на голубом глазу. Весь первый этаж занят длинным пустым залом с бетонным полом, с возвышением по одну сторону, звуковой аппаратурой и paperboard, вдоль стен один на другой поставлены стулья. Входящие берут их и рассаживаются как попало. В углу лестница на антресоли, там, возможно, расположены конторы, в которых днем работают.

Зал быстро заполняется людьми всех возрастов, они собираются группками по интересам и что-то обсуждают. Нил сосредотачивается: ничего не пропустить, важна каждая деталь, каждый человек, но делать это надо так, чтобы никто ничего не заметил, — в этом нелегком искусстве он весьма преуспел, когда работал корреспондентом на Ближнем Востоке и часто бывал в кругах скорее враждебных, где любой неосторожный взгляд мог повлечь за собой смерть. Старые навыки возвращаются с удивительной легкостью. Впрочем, приятно.

Вскоре в зале набирается человек двести, и дискуссия становится общей. Несмотря на свою интенсивную подготовку, Нилу не всегда удается схватить суть дела. Потом на трибуну поднимается мужчина лет пятидесяти, берет микрофон и представляется:

— Себастьян Бонтан, Экс-ан-Прованс.

Устанавливается тишина.

— Вы меня знаете, я не сторонник бесконечных дискуссий. Но я живу в этом мире, читаю газеты, — очевидно, сезон охоты на экологов открыт. Тем более что Эрван Скоарнек некоторое время входил в нашу организацию и полиция очень скоро об этом узнает. В течение нескольких дней нужно вести себя очень спокойно. Мы будем говорить об открытых действиях, когда окажемся вне зоны их внимания.

Шум, топот, выкрики, пар выпущен.

У Нила закладывает уши, пот выступает на лбу, нервы напряжены до предела. Скоарнек… Это имя он прочел в «Журналь дю суар». Может, тот встречал его дочь на собраниях. Становится все более и более вероятным, что Сефрон замешана в эту грязную историю.

Затем на трибуну поднимается женщина. Называет себя, выглядит этакой доброй бабушкой, однако считает, что, наоборот, следует воспользоваться медийной шумихой. Никаких неблаговидных предлогов, — по крайней мере, ее с убийцами ничего не связывает, а несчастные лошади, которых везут из Польши в ужасающих условиях, ждать не могут. Начинается спор, ораторы сменяют друг друга.

Борзекс устало потягивается. Она задержалась в здании компании. На столе — остатки суши на подносе, испустившая дух бутылка японского пива и различные документы, которые Элиза попросила срочно подготовить. Борзекс собирает их, кладет в конверт, чтобы передать начальнице для курьера, одевается, оставляет объедки на столе. Затем возвращается домой.

Первая мысль — все забыть, лечь в ванну. В спальне она избавляется от куртки, берет с ночного столика детектив, который начала читать, открывает на странице с аккуратно сложенным письмом. Его написал ей Субиз после их неожиданной эскапады в Этрета, несколько недель назад. Приступ тоски и ностальгии. Она водит пальцем по первым строкам: «Любимая моя…» — прекрасный почерк, она пробегает открытую страницу глазами и… не понимает ничего из того, что читает. Только через несколько секунд — усталость наверняка — она отдает себе отчет, что закладка лежит не в том месте, где она ее оставила. Начинает листать, находит ту страницу, на которой остановилась сегодня утром: лейтенант полиции только что обнаружил труп своей убитой жены. Она точно помнит, что положила письмо Субиза именно между этими двумя страницами и книгу она тогда закрывала, как собственные воспоминания. Нет, она не могла ошибиться. Кто-то прикасался к книге в ее отсутствие.

Нет, это паранойя.

Она бросает детектив и спешит в кабинет. Всюду зажигает свет, с порога несколько мгновений осматривает комнату, очень внимательно, потом делает шаг вперед. Может быть, несколько папок чуть сдвинуты со своего места на полках, на этажерках. Они стоят в том же порядке, но как-то неровно. По центру ли лежит бювар? А лампа на рабочем столе наклонена как обычно, нет? Или она бредит? Возможно, конечно, но что-то и правда не так. Стул задвинут под стальной рабочий стол со стеклянной столешницей так, что спинка просто врезается в край стола. Борзекс быстро подходит к столу: на спинке дорогого стула две маленькие вмятины. Дерево мягкое, поэтому она никогда не задвигает стул полностью — сантиметров десять от стола. Теперь нет никаких сомнений: кто-то здесь был и рылся в ее вещах.

Паника мгновенно сменяется растущим напряжением. Борзекс возвращается в гостиную, кружится по ней в течение нескольких минут, потом берет мобильник, листает адресную книгу. Нет. Необходимо успокоиться. Она кладет телефон на место, стараясь привести нервы в порядок.

В кухне наливает себе рюмку, ищет что-то среди столовых приборов, потом почти валится на диван. Через минуту она делает первый глоток ледяной водки и запивает ею три таблетки снотворного сразу. Закрыть глаза и провалиться в никуда.

Вот уже два часа Нил с постоянно нарастающим напряжением ждет, что на трибуну поднимется мужчина и назовет себя Роберто Бональди. Но все впустую. Тягостное ощущение присутствия слева. Нил делает вид, что смотрит на часы, и замечает в нескольких метрах от себя очень коротко стриженного высокого чернокожего парня со скорее военными, чем экологическими замашками, который ведет ту же игру, что и он, — наблюдение, используя при этом аналогичную технику. «Шпики. Они уже знают про ассоциацию и Скоарнека. Экологи здорово отстают. Хитро придумали — прислать черного. Надо найти Бональди до них. Думай, включай мозг».

Между группками людей расхаживает очень улыбчивый паренек, раздающий какие-то картонные прямоугольники. Возможно, они указывают очередность выхода на трибуну. Парень приближается к зоне, в которой находится Нил. Англичанин делает два шага и дотрагивается до его рукава:

— Роберто Бональди здесь?

— Что вам от него нужно?

— Поговорить. Я отец его бывшей девушки. Она исчезла. Может быть, он знает, где она.

— А вы сами-то знаете Бональди?

— Нет.

— Не знаю, здесь ли он. Пойду спрошу. Не уходите, я сейчас вернусь.

Делая вид, что смотрит совершенно в другую сторону, Нил внимательно следит за передвижениями парня, в конце концов остановившегося подле тридцатилетнего блондинчика, который стоит, опершись на трибуну: лицо у него жирное, прядь волос свисает на лоб, он устал и как-то весь осел. Сердце Нила гулко стучит в груди. «Неужели это Бональди? Что только могла Сэф делать с этим типом? Она, видишь ли, считает меня трусом, а этот, конечно, просто воплощение отваги…»

Бональди нервно скашивает глаза на то место, где сидит Нил, затем, петляя между группками людей, пятится к задней стене просторного зала, что не может остаться незамеченным.

Тревога Нила достигает максимума. Дверь в глубине зала, которую почти не видно из-за толпы, приоткрывается, на мгновение в поле зрения Нила оказывается кусок стены из разноцветного глазурованного кирпича, потом дверь снова захлопывается. Бональди воспользовался запасным выходом. Догнать раньше, чем он окажется на оживленных улицах. Нил выходит через главную дверь. Мимоходом отмечает, что черного верзилы в помещении больше нет.

Бональди на улице нет, и журналист устремляется ко второму тупику, осматривается: Бональди нет и здесь. Тогда он идет в другой тупик и резко останавливается. Бональди прижат к стене из глазурованного кирпича двумя мужчинами, чьи намерения, без сомнения, не носят мирного характера. Один из них — чернокожий, которого Нил заметил во время заседания, а второй — рыжий, более коренастый. Заломив Бональди руки за спину, они буквально вбивают его в стену.

Нил останавливается в двадцати метрах, вытаскивает мобильник и кричит:

— Стойте! Роберто, что происходит? Я вызываю полицию.

С удивительной слаженностью головорезы оставляют Бональди, тот валится на землю, а они оборачиваются, видят мужчину, который, держа у уха телефон, говорит о нападении и произносит название тупика. Рыжий со всей силы бьет эту сволочь, экологического активиста, в пах, и тут же вместе с черным верзилой они быстро сматывают удочки, не удостоив Нила даже взглядом.

Он же, как только нападающие скрываются за углом, убирает мобильный и усаживается на корточки рядом со стонущим Бональди, который со слезами на глазах держится обеими руками за пах. Бедный лох.

— Я отец Сефрон.

— Знаю, — стонет Бональди.

— Я ищу ее. И вы поможете мне ее найти раньше, чем это сделают эти два отморозка.

Ни слова в ответ. Пауза. Бональди бледнеет, нагибается и блюет.

Нил выпрямляется, отскакивает в сторону, и как раз вовремя, чтобы на него не попала струя желчи. Жалкий тип, просто жалкий. Нил протягивает ему бумажный носовой платок.

— Ну?.. Я все еще жду ответа.

— Отстаньте от меня! Я ничего не знаю. Я не видел эту девку не знаю уже сколько времени!

Нил кладет легкую руку на затылок Бональди, как будто хочет погладить его, затем резким и быстрым движением тычет того лицом в лужу блевотины и отпускает. Бросает ему целый пакет бумажных носовых платков:

— Утритесь. На вас противно смотреть. И не шутите со мной. Сеф, понимаете ли, не совсем хорошо меня знает. Я уточняю вопрос: с кем она ушла после декабрьской лекции?

Бональди молчит. Тело его сотрясают спазмы, он старается подняться на ноги, но с гримасой боли опять съезжает на землю.

Нил снова кладет руку ему на затылок.

— Не трогайте меня! — лепечет Бональди. — Она ушла с Эрваном, с Эрваном Скоарнеком.

Ледяной озноб. «Спокойствие! В конце концов, ты об этом уже догадывался».

— Как я могу найти этого Скоарнека? И если это возможно, до того, как это сделают полицейские?

— У него есть квартирка в тринадцатом округе, о которой никто не знает. Они, наверное, оба прячутся там.

Нил берет себя в руки, вытаскивает записную книжку и требует сообщить адрес. Потом проверяет, все ли в порядке с его одеждой, и, утрируя свой английский акцент, произносит:

— Спасибо за откровенность. Через несколько минут вы сможете встать на ноги и ходить. И если позволите, совет: исчезните на некоторое время, потому что те двое, что вас избили, серьезные парни, и, если они захотят еще раз поговорить с вами, меня может не оказаться рядом.

4

СРЕДА

Часа три ночи, небольшая узкая улочка в квартале Гут-д’Ор, неуверенное уличное освещение; заслуживающие приличного ремонта фасады старых домов, которым уже более ста лет, теснят один другой. В этом квартале все дышит бедностью. Город шумит где-то вдалеке, место практически пустынно. Редко мелькнет какая-то тень, спешащая оказаться у себя дома.

Невидимые в своем «рено-трафик», потерявшем свой лоск и превращенном в тайного агента, двое из бригады по борьбе с организованной преступностью уже не первый час наблюдают за подъездом дома 18. Сальные шутки, одна бутылка содовой на двоих, пачка печенья, передающаяся из рук в руки. Все как всегда.

Вдруг снаружи начинается движение.

Машина антикриминальной бригады на всей скорости останавливается у дома 16 и дважды сигналит так, что даже мертвые проснутся. Вскоре к ней присоединяется «скорая помощь» и множество пожарных машин. Отблески мигалок на стенах — вся улица окрашивается в оранжевые и голубые тона. Сирены смолкают одна за другой, вместо них звучат приказы, отдаваемые профессиональным тоном. Трое пожарных настежь распахивают ворота дома 16, а другие уже разматывают шланги для борьбы с пожаром.

Поборов первое удивление, пассажиры «рено» сообщают о происходящем коллегам, которые сидят в другой неприметной машине и ждут двумя кварталами дальше. Те подъезжают, чтобы выяснить новости, но действуют так, чтобы не обнаружить присутствия наблюдателей. Быстро становится ясно, что тревога ложная. «Местное развлечение, — устало замечает младший офицер, — разве что обычно они хоть поджигают для виду пару помойных баков».

Не проходит и двадцати минут, как улица уже пуста и полицейские возвращаются к своей рутинной слежке. На одной из внутренних стенок салона служебной машины множество фотографий Жюльена Курвуазье. Это из-за него они гниют тут. Надежды, правда, почти никакой, предупредил их руководитель группы.

Во двор дома 18 выходит какой-то пожарный, но никто не обращает на него внимания. Под пожарной каской прячется лицо Жана. Он снимает форменную куртку и укладывает ее в большой черный ранец. Тихо спрашивает:

— Что там снаружи?

В ухе уже жужжит ответ:

— Все спокойно. Тихо.

— Поднимаюсь.

Капюшон, перчатки, подъем крадучись на три этажа, в здании все тихо, с помощью фонарика, укрепленного на лбу, в красноватом ореоле света найдена нужная дверь, замок простой, несколько выстрелов из игольного пистолета в цилиндр замка, штифты соскакивают, щелчок. Жан поворачивает ручку двери и входит к сообщнику Скоарнека. Никто его не видел.

Быстрый осмотр: две основные комнаты. Гостиная-кабинет завалена электронным оборудованием, расставленным без очевидной логики на всем, где только возможно. На полу, в центре этого хаоса из проводов, валяются каркасы разобранных на части компьютеров. И разные упаковочные коробки, тряпки, бумага. Кухня по американской модели практически не отделена от гостиной. Никому и в голову не пришло продлить стенку.

За перегородкой из гипсокартона спальня. Еще один компьютер, портативный, на полу рядом с кроватью. Груда одежды и пачка административных документов, которая вот-вот упадет. Ванная комната, грязная.

Это не квартира, а настоящая нора. Здесь уже несколько дней никто не живет и воздух спертый. Трудно понять, окружающий бардак является следствием длительного накопления или же катастрофического бегства.

— Что там у тебя?

— Грязища.

— Ну, к этому тебе не привыкать… — Сальный смешок.

Снова гостиная. Очень быстрый, методичный обыск по-мексикански. Может быть, тут все-таки убирали. Если да, то без больших предосторожностей. В центре того, что, судя по всему, служит письменным столом, не хватает компьютера. Но на том же столе гора дисков и две голые материнские платы под напряжением.

Жан выключает машины, обесточивает и свинчивает жесткие диски, собирает DVD и валяющиеся вокруг зияющего пустотой места дискеты — все, что может собрать, — и запихивает их в большой полиэтиленовый мешок для мусора. Обнаруживает два старых мобильных телефона и тоже забирает с собой. Затем отправляется в спальню и прихватывает ноутбук.

Завтра поутру тут обязательно будут парни из дома 36, сказал Мишле, но исчезновение всей компьютерной аппаратуры никого не удивит, скорее наоборот, — это константа в этом деле; компы исчезли — это придает силы подозрениям, висящим над Скоарнеком и Курвуазье. И, кроме того, учитывая окружающий бардак, вполне возможно, что коллегам из Криминалки потребуется время, чтобы понять, что именно исчезло.

— Ну что, нашел что-нибудь?

— Ага-ага, отзынь.

— Напоминаю, никаких трусиков и игрушек из секс-шопов… — Смешки Мишеля снова провоцируют разряды электростатического электричества.

Жан кривится, закрывает первый полиэтиленовый пакет, разворачивает следующий, какое-то время созерцает царящий в комнате хаос. Вздыхает. Задача, стоящая перед ним, не из легких. Вдвоем бы они справились лучше, но кто-то должен стоять на стреме на улице и смотреть, не появятся ли эти пердуны из бригады по борьбе с организованной преступностью.

Жан начинает просматривать стопку документов. Все валится. Он матерится сквозь зубы, снова вздыхает, раздраженно бурчит что-то сквозь зубы, снова принимается за работу, собирает документы, как будто, когда он их обнаружил, все было в полном порядке. Замечает одиноко стоящий на полу фанерный ящик, из которого вываливается всякое барахло: старые гаджеты, провода, чипы, исписанная во всех направлениях записная книжка. Имена, адреса, номера телефонов, иногда электронные адреса. Книжка отправляется в сумку. Семейная фотография, на обороте дата, имена. Курвуазье и, судя по всему, сестра, некая Марилен, постарше, и их родители. Тоже в пакет.

— Половина пятого, давай поторапливайся… — Мишель уже потерял терпение.

Жан выпрямляется, оглядывается. На стенах несколько экологических плакатов, а главное — ужасные картины, без рам, просто на гвоздях повешенные на стену. Афиши коллективных выставок — стиль один и тот же. На одной из афиш — работа, висящая в комнате. Среди имен художников этой выставки некая Мари-Лин. Под всеми картинами, кроме одной, та же подпись.

Малышу Жюльену нравится творчество сестры.

Они повсюду. В гостиной — снова ее работы и афиши. На полу флаеры для выставок. Жан подбирает несколько штук, разглядывает. Все выставки происходят в одном и том же месте, в Монтрё. Сквот художников. Крысиная нора.

Не живет ли там сестра? Если найти сестру, найдется и Курвуазье? Если они так близки, она должна знать, где он прячется. Может быть.

На часах почти пять, нужно торопиться. Жан еще раз осматривает гостиную. Еще бы полчасика.

— Сюда идут… — В голосе сообщника Жана слышится напряжение.

А он не нашел ничего интересного.

— Тебе пора оттуда валить.

Жан переодевается, берет оба полиэтиленовых пакета.

— Три минуты!

Он осторожно открывает дверь, проверяет, не видит ли его кто-нибудь, аккуратно ставит добычу на лестничную площадку, закрывает за собой дверь и спускается.

— Они кучкуются у дома восемнадцать.

Внизу как раз начинается самое сложное: надо выходить. Чтобы войти, хватило отвлекающего маневра. Но повторить то же на выходе невозможно. Значит, надо изменить внешность. Африканское бубу, голубой шарф, свернутый как тюрбан, чтобы прикрыть лицо, — так его трудно будет опознать, запомнят только цвет кожи. Черный. Теперь выйти из парадной, вот так, как ни в чем не бывало, мало ли в округе черных. Есть вероятность, что коллеги не обратят на него внимания. Даже если сфотографируют, потом его трудно будет опознать. К тому же у него есть поддельные документы, вид на жительство — реликвия одной старой операции, на всякий случай.

Все же немного стремно.

Жан делает глубокий вдох и выходит на улицу. Проходя по двору замечает, что возле помойки от соседнего дома его отделяет невысокая стенка.

— Внимание. Снова шпики. Ты где?

Пригнувшись на заднем сиденье «кангу-экспресса» с поддельными номерами, Мишель в бинокль через лобовое стекло наблюдает за тем, как армада Криминалки окружает дом 18.

— Жан, где ты, черт побери!

«Сколько их набралось, этих ублюдков! От Жана ни звука. Да что он делает, этот мудак? Если его засекут… Лучше о таком не думать, иначе полный швах».

— Жан, да ответь же!

Мишелю нужно что-то предпринимать, как-то двигаться. А что бы предпринял на его месте Жан? Пошел бы посмотреть, что происходит? Но только не встречаться со своими, нет, только не это!

— Жан! — «Ему, наверное, пришлось отключиться, чтобы его не застукали».

На улице, чуть дальше, движение становится все активнее.

Скачок адреналина в крови. «Они его взяли, что ли? Здесь оставаться нельзя. Нужно предупредить шефа. Нет, прежде нужно отсюда свалить. А Жан, он ведь мой кореш… Черт, вот черт, дерьмо! Что делать? Всё на фиг». Мишель не знает, что делать, начинает перебираться на переднее сиденье и замирает.

Из дома 16 выходит Жан, одетый как гребаный туарег, только что сбежавший из пустыни. И тянет с собой два здоровенных полиэтиленовых мешка для мусора.

— Хорош, давай, валим быстрее! — цедит Мишель сквозь зубы. Охранник в форме отходит, уступая дорогу его корешу. — Во, пентюхи!

Как ни в чем ни бывало, черный верзила подходит к машине и усаживается рядом с шофером. Они плавно отъезжают.

Проходит час за часом, Сефрон скучает в своем шикарном укрытии. Тамара вызывает у нее ничем не оправданное отвращение, она ей не доверяет, впрочем, та платит Сеф той же монетой и при каждом удобном случае дает ей почувствовать, что совершенно непонятно, как такой продвинутый тип, как Эрван, может якшаться с такой провинциалкой.

И Сеф в конце концов тоже начинает об этом задумываться.

Они так быстро уезжали из города, что она не прихватила с собой ни книг, ни радио, только iPod, все загрузки которого она уже прокрутила трижды; мини-телевизор, взятый на вечер выборов, она вернула; на обеды, которые дает Тамара, она старается не ходить и на вечерние сборища гостей в салоне тоже. На этой неделе сюда съехалось просто блистательное общество, в центре которого великий художник, покинувший уединенное жилище на юге Франции, чтобы почтить собственным присутствием ретроспективу своих работ, которую устраивает Центр Жоржа Помпиду. Обосноваться на это время он решил в имении Тамары, что вызвало приток знаменитостей.

Но Сефрон приходится заглядывать в библиотеку, которая находится рядом с гостиной, там на небольшом столике в стороне у окна, выходящего на Сену, стоит единственный старенький компьютер, предоставленный в распоряжение гостей.

В этом своеобразном монастыре литературы и искусства Сеть — единственная оставшаяся у нее связь с реальным миром. Девушка пускается в плавание по ней по крайней мере два раза в день, когда надеется оказаться в библиотеке одна, — рано утром или вечером, когда все ужинают. Иногда она просто ищет в Сети что попало, чтобы убить время, иногда зависает на Facebook в надежде узнать что-нибудь о своих друзьях. Или получить весточку от любовника.

В понедельник ничего. Во вторник тоже, но Сеф на разных сайтах независимой информации узнает о том, что экотеррористы находятся в розыске из-за убийства Субиза, — это ее интригует и расстраивает. Она может сколько угодно говорить себе, что это о ней, Жюльене и Эрване, но все равно не может в это поверить. Это просто абсурд. Просто бред.

В среду утром, еще до семи часов, Сеф в полной тишине заходит в дом Тамары. Ни шороха, все еще спят, устав от нескончаемых ночных разговоров в гостиной. Она устраивается перед стареньким компьютером, который грузится больше минуты, а пока он включается, Сеф перемещает туда-сюда курсор по экрану. Потом соединяется с Интернетом через Explorer.

Она отправляется на Facebook и входит под ником Рудуду Лелапен. На ее стену заходили: Пласид Лешьен — это Жюльен, и Гедеон Леканар — это Эрван. Все имена взяты из комиксов об утке Гедеоне. Больше никто не заходит, Гупиль Леренар например, но она предпочитает об этом пока не думать.

Хай, мой Рудуду, что нового?

Значит, компьютерщик оставил ей ночью сообщение.

Сеф улыбается и кликает на профиль своего сообщника. Открывает там альбом с более чем сотней фотографий. В основном это топ-модели, собранные по разным сайтам. Пласид Лешьен — любитель красивых женщин и шикарных гаджетов для метросексуалов без комплексов. Идеальный способ скрыть что угодно, но Сеф уже давно подозревает, что эти обои просто отражают постыдные фантазмы самого Жюльена.

Она пропускает одиннадцать первых фотографий и останавливается на двенадцатой. Ее добавили три часа назад. Копирует снимок на рабочий стол, потом отправляется на другой сайт, предлагающий для скачивания свободные программы. Находит ту, что ее интересует, под каким-то невразумительным названием, которое она так долго не могла запомнить, и устанавливает ее на Тамарин компьютер.

Пока программа грузится, Сеф осматривается, прислушивается: в доме полная тишина.

Двойной щелчок по значку, курсор на фотографии, комп медленно раскачивается, потом выплевывает строчку нечитаемого текста. Фотография исчезла. Стеганография, искусство скрывать, или, попросту говоря, искусство запихнуть послание в другой текст, все равно какой. Мальчики обожают играть в шпионов. Сеф, правда, так и не смогла понять, зачем это все. Но она подчиняется правилам Эрвана, это для него так важно.

Она печатает текст, стирает программу, историю навигации Explorer и регистрирует использование дополнений, затем выключает компьютер. Она с удовлетворением вытаскивает страницу из принтера и быстро скрывается у себя в комнате.

Никто ее не видел.

Жюльен научил их одной штуке. Чтобы быть уверенным, что никто не понимает, что они друг другу пишут, он решил шифровать переписку с помощью старого метода, требовавшего использования таблицы и ключа. Ключом этим служила фамилия одной исландки ABRAMSDOTTIR. Преимуществом было то, что слово иностранное, извлеченное из языка, в котором частота гласных и согласных иная, чем во французском, а это значит, расшифровка становится труднее, к тому же слово достаточно длинное — двенадцать букв.

Двенадцать букв, всегда двенадцатая фотография, запомнить легко.

Сеф устраивается на кровати и принимается подставлять слово ABRAMSDOTTIR под все непонятные слова своего закодированного послания столько раз, сколько необходимо, вплоть до последней точки. Потом сооружает себе таблицу с двумя алфавитами, в которой один записан по горизонтали, а второй — по вертикали. В каждую колонку, начиная со второй, она подставляет новый алфавит, пропуская при этом одну букву. Таким образом, вторая буква попадает на «В», третья на «С» и так далее до двадцать шестой, которая начинается с «Z».

Исходя из каждой буквы письма и буквы соответствующего ключевого слова, она находит нужную букву и постепенно восстанавливает то, что написал ей Жюльен.

Свидание через сорок часов в Пасифике. Не забудь принести наши сувениры.

Фотография была выложена в социальную Сеть в четыре часа утра. Значит, они должны увидеться для обмена флешками на следующий день в двадцать два часа в том баре, где они обычно встречаются и который называется как океан.

Наконец-то.

Довольная Сефрон упирается в изголовье кровати. Она уже не так одинока. Курвуазье жив-здоров, Эрван тоже прочтет это послание, она обретает какие-то ориентиры, у нее появляется дело, что-то вроде разрешения на выход.

Остается только собраться с силами, чтобы пойти к Тамаре и попросить у нее, как они договорились с Эрваном, старую машину, которая теоретически находится в ее распоряжении.

Было решено, что Субиза похоронят на кладбище Пер-Лашез. Церемония начинается очень рано, в восемь часов, и перед крематорием собирается толпа.

Парис отправляется на кладбище с неким удовлетворением. Конечно, место не из веселых, и светские ритуалы, которыми обставляется человеческая кончина, совершенно лишены какого бы то ни было смысла и пусты. Но похороны имеют то преимущество, что на них всегда можно оглядеться вокруг и составить себе мнение, как он привык говорить, о близких почившего. Парис постарался опоздать — пусть его появление пройдет как можно более незамеченным — и встал в конце голого ритуального зала.

Гроб водружен на возвышение перед закрытыми дверцами печи. Из-за цветов, венков, букетов его совсем не видно. Цветы повсюду. Комиссариат позаботился обо всем. У возвышения пятнадцать рядов стульев, и почти все заняты.

Слева перед возвышением семья почившего и его друзья, мать, сестра с распухшими от слез глазами, мужчины с искаженными болью лицами. Парис не задерживает на них своего внимания. Он ищет глазами Борзекс и находит ее в конце концов дальше, в четвертом ряду, она одна, в скромном черном платье, на голове черный шелковый шарф в серую и голубую полоску. Ее трудно узнать. Лицо и глаза опухли, взгляд устремлен в одну точку, она глубоко страдает. Но отчего?

За Борзекс расположились представители полиции. Они присутствуют здесь по необходимости — заказанная услуга? — и слушают с притворным вниманием одного из своих, который с небольшой трибуны, установленной рядом с гробом, перечисляет заслуги почившего. Выдающийся полицейский, выдающийся слуга государства, его трагическая гибель будет отомщена, от имени всех своих коллег оратор дает торжественную клятву семье Субиза в этот день траура и печали. Ничего выдающегося, обычная нарезка.

Справа от родственников — в униформе работников высшего состава делегация Комиссариата по атомной энергетике, она малочисленна, в центре — Кардона, выражение лица подобающее. Пришел, значит. Или вынужден был прийти? Непонятно. Тип, сидящий справа от Кардона, встает со своего места, поднимается на трибуну, пронзительные слова, обращенные к Субизу, звучат искренне:

— Проницательный человек, боевой, тонкий, привлекательный и внимательный аналитик. Нам будет очень не хватать Бенуа Субиза.

Парис неотрывно смотрит на Кардона. Тот действительно взволнован. Десять против одного, что именно он автор этой нудной проповеди, которую интересы Комиссариата запрещают ему произнести самому. Они были близки, и эта близость далеко выходила за пределы профессиональных обязанностей. И операции, в которых мог быть задействован Субиз, наверняка были не из заурядных.

Откуда-то сбоку выныривает Пьер Моаль; Парис не видел, как тот появился, и вздрагивает от удивления. Что выводит его из себя.

— Здравствуйте, вы ведь Парис, да? — Моаль протягивает руку, представляется: — Моаль, «Журналь дю суар».

Парис молча пожимает ему руку. В кармане у него звонит мобильник, и он пользуется этим предлогом:

— Вы позволите?

Отходит, вытаскивает телефон. Жена. Он не отвечает и стирает послание, даже не прослушав его. Отвязавшись от Моаля, он старается избегать его.

Речи окончены. Реквием. Дверцы печи распахиваются, виден пылающий огонь, гроб начинает двигаться.

Парис выходит на улицу, делает несколько шагов, чтобы укрыться в тени деревьев, и ждет.

Не проходит и двух минут, как появляется Борзекс, направляется прямо к нему, останавливается, снимает шарф, расправляет рукой волосы.

Парис ждет.

— Скажите мне, майор, зачем вы забрались ко мне тайком? Вы что, ищете орудие убийства? — Тон вызывающий, агрессивный.

Парис заинтересованно улыбается:

— Так у вас дома кто-то побывал?

Борзекс теряет терпение, запихивает шарф в сумку:

— Я жду объяснений!

— Это не мы. — Полицейский чувствует себя раскованно. — Тайные обыски не по части Криминальной полиции. Тем более что я могу сделать это совершенно открыто, и вам это известно. А вот тайные агенты наших крупных предприятий…

Борзекс, не зная, что возразить, старается не смотреть на Париса, потом открывает было рот, но решает промолчать.

Парис же усиливает натиск:

— Если в вашей квартире действительно кто-то рылся, не лишним будет порекомендовать вам быть осмотрительной. Во всей этой истории есть уже один труп, и вы, как никто, в курсе.

Не говоря ни слова, Борзекс поворачивается спиной к Парису и очень быстро удаляется к выходу с кладбища.

Парис следит за ней, пока она не исчезает из виду. «Итак, кто-то побывал у нее в квартире. Теперь она знает, кто это, и боится. Но этот страх не заставит ее со мной говорить, и я обложен со всех сторон».

Церемония закончилась. Зал крематория пустеет, все выходят на эспланаду, толпятся вокруг родственников Субиза.

Парис видит, как Моаль вертится вокруг присутствующих. Подзывает журналиста, тот подходит.

— Через полчаса в баре «Фар» на площади Бастилии.

Моаль не скрывает своего удивления и удовольствия.

Парис устроился в глубине зала, недалеко от сортира. В это время в баре никого нет, только официант, который накрывает обеденные столы. Рядом с чашкой кофе со сливками кипа ежедневных газет, раскрытых на странице со статьями, повествующими приблизительно одну и ту же историю об убийстве Субиза, экотеррористическом следе и возможной связи этих экологов со Шнейдером. Парис заказал бутерброд с маслом и ветчиной — после похорон всегда хочется есть. Взгляд полицейского блуждает в пространстве: встреча с журналистом — сплошная импровизация, просто так вышло. Что он скажет? Очевидно, как можно меньше, но и этого хватит, чтобы тот что-нибудь написал.

Моаль пунктуален.

Парис приветствует его улыбкой, приглашает присесть. Показывает на газеты:

— Вы делаете из этих экологов настоящих злодеев-террористов. Я слушал утром радио. И там то же самое. Все повторяют вашу историю: убийство Субиза, след радикально настроенных зеленых, Шнейдер в ловушке. Практически других вариантов нет. Вы должны радоваться.

— А я и радуюсь.

— Вам не кажется, что экотеррористы — версия, конечно, отличная, только костюмчик слегка великоват для Скоарнека и его приятелей?..

Подходит официант. Моаль заказывает эспрессо. Парис еще чашку кофе со сливками. Молча ждут заказа.

На лице Моаля играет улыбка, когда он перелистывает газеты.

— Так вы считаете, что Скоарнек не имеет отношения ко всей этой истории с Субизом? Тогда я вас слушаю, майор. И конечно, я вас не встречал, и вы мне ничего не говорили.

— Я этого не говорю. Но у полиции есть и другие версии, и мне странно, что газетчики сосредоточились только на этой. У меня даже возникает вопрос: почему это происходит?

— Потому что про другие нам ничего не известно. Все в ваших руках…

— Почему, например, не любовница Субиза? Она юрисконсульт ПРГ. Труп обнаружила она. Обстоятельства ее знакомства с полицейским агентом, внедренным в Комиссариат по атомной энергетике, по крайней мере вызывают вопросы. Вам бы покопаться вокруг «Серкль д’авиасьон».

— ПРГ, Комиссариат… Какая между всем этим связь?

Парис встает, оставляет на столе деньги:

— Пока не знаю. Но узнаю обязательно.

Парис прощается и отправляется к Жюльену Курвуазье, где все еще идет обыск.

Перед домом 18 он натыкается на делопроизводителя их группы Анж Баллестер, укладывающую изъятые в машину вещественные доказательства.

— Ну, что похороны?

— Народу было много. Любопытно. Ну а у нашего пирата что?

— Барахтаемся в грязи. Еще один, которого так и не научили, что в комнате нужно убирать.

— Это ладно. Но что-то конкретное есть?

— Документы, компьютерные примочки. Мы забрали все что можно, разбираться будем позже. Ах да, есть, кажется, кое-что о его сестре.

— Пресловутая анархистско-богемная семейка, в которой даже родители не знают, где их дочь?

— Так точно. Она, похоже, живет в сквоте в Монтрё.

— Надо бы нанести визит?

— Конечно, намечается. Есть и еще хорошая новость: вычислено место, откуда звонили в последний раз с одного из мобильников трех наших беглецов.

— Наконец-то! Кто звонил?

— Девушка. В субботу. Она активировала телефон где-то на берегу Сены. Дюран должен отправиться туда днем.

Парис одобрительно кивает:

— Перейра там?

— Да. Ты к нему поднимаешься?

Парис удовлетворенно кивает и направляется ко входу в здание. Один из офицеров бюро сбора информации докладывает ему, что группа, выполняющая скрытое наблюдение в тринадцатом округе, только что заметила, как Джон-Сейбер поднялся к Скоарнеку. Ребята спрашивают, что им делать.

На губах Париса появляется улыбка.

— Пусть они мне его берут прямо на месте. Тепленького. Я еду.

С мигалкой на крыше машины, по полосе для автобусов — меньше чем за десять минут Парис пересекает Париж с одного конца на другой и оказывается на Альпийской площади. Англичанин ждет его в холле здания под ненавязчивым надзором полицейского. Мужик уже не так безмятежен: ссутулился, лицо осунулось. Похоже, понял наконец, в каком дерьме оказалась его дочь. Не факт, однако, что он от этого станет более покладистым.

— Месье Джон-Сейбер, вы позволите мне подвезти вас до гостиницы?

— А у меня есть выбор?

— Конечно. Я могу также отвезти вас к нам на набережную Орфевр, в дом тридцать шесть, для дачи показаний по всей форме.

Обменявшись взглядами, оба направляются к машине.

Нил держится настороже. Существует ли связь между этим полицейским из Криминалки и двумя вчерашними амбалами? По опыту он знает, что, если не понимаешь, что к чему, лучше помолчать.

— От дочери по-прежнему ничего?

— Ничего.

— А как вы достали адрес ее приятеля?

— О котором я узнал, лишь приехав в Париж.

— Для ресторанного критика у вас большие возможности.

Нил предпочел промолчать и не отвечать на скрытый вопрос.

— Этот парень, — продолжал Парис, — ввязался в поганую историю, в которой есть труп.

— Вы мне это уже говорили. И я читаю газеты.

На радио, на телевидении, в прессе имя Скоарнека постоянно соседствует со словом «терроризм», а с нынешнего утра вместе с его именем употребляется и другое — одного из двух наиболее вероятных кандидатов на президентских выборах. Дело воняет политическими махинациями, и дочь этого человека в нем замешана. And when the shit hits the fan…

— Но вашу дочь ни в чем не обвиняют. По крайней мере пока Сефрон можно оставить в покое.

«Сефрон — этот полицейский назвал ее по имени. — Нил усмехнулся. — Старые полицейские штучки: навязаться в друзья, выказать сопереживание… Журналюги тоже так делают».

— Тем не менее вы ее ищете.

— Чтобы поговорить. Мы думаем, она может нам помочь.

— Я тоже ее ищу. — Нил замолчал. — Потому что, мне кажется, я потерял ее уже давно.

Парис не отреагировал, ему хочется услышать продолжение.

— Она должна была приехать ко мне в Каор в эту субботу. Мы каждый год собираемся там в это время — друзья, родственники Люсиль… Это моя жена… — Голос англичанина дрогнул. — Люсиль погибла двадцать восьмого апреля.

«И он до сих пор не может это пережить».

— Это также день рождения моей дочери.

Парису понятна эта ситуация: черт, как тяжело с этими дочками!

— Когда Сефрон мне позвонила сказать, что она не приедет, я пришел в ярость. Я почувствовал, что что-то не так, но раздражение тогда было моим основным чувством. Как она могла так поступить со своей матерью? — Нилу было жаль себя. Он повернулся к Парису, спросил: — А у вас дети есть?

— Двое.

— Девочки-мальчики?

— Две девочки.

— Надеюсь, вы лучший отец, чем я.

— Ну, разве что… Вот только я никак не могу въехать в то, что с ними происходит. Да, думаю, никогда и не въезжал. — Парис замолкает и недоговаривает: «И не уверен, что этого хочу».

— Вот и я перестал понимать Сеф.

Мужчины снова замолчали и не открыли ртов до тех пор, пока не оказались на острове Сен-Луи, перед отелем «Жё де пом». Парис останавливает машину.

— Месье Джон-Сейбер — это отец, который разыскивает свою дочь, или бывший специальный корреспондент на Ближнем Востоке?

Легкая улыбка трогает губы Нила. Этому полицейскому все известно. Он знает свою работу и, конечно, порылся в его прошлом. Что он может ответить на этот вопрос? Он и сам толком не знает.

— Надеюсь, отцу стало ясно, что мы должны поговорить с Сеф.

«Уже Сеф, а не Сефрон».

— С нами ей будет безопаснее, чем одной на всем белом свете.

Нил медлит, прежде чем повернуть ручку и выйти из машины. Перед его взором возникает драка в тупике — чернокожий верзила и рыжий коротышка.

— Я отдаю себе отчет в том, что она в опасности, поверьте.

«Сказать или нет? Нет».

Парис замечает нерешительность собеседника:

— Мне нужно доверять.

Нил выходит из машины и исчезает в холле отеля. «В том-то и вопрос, почему я должен ему доверять».

Парис припарковывает машину на десяток метров дальше. Ему необходимо подумать. Закуривает и ругает самого себя, что так легко вернулся к никотину. «И этот англичанин у Скоарнека. Ведет собственное расследование. А я не смог завоевать его доверия, плохой знак. Он непременно скоро выйдет снова. Чтобы идти куда? Как он нашел этот адрес? Что ему известно такого, чего не знаю я?»

На противоположной стороне улицы у широко распахнутой двери стоит грузовичок «Покупка-продажа-доставка». Логотип учреждения, которое вроде бы специализируется на организации всякого рода приемов, напоминает ему Тентена, «Фараоновы сигары», детство. Неплохое было время, попроще.

Парис расслабляется, улыбается, откидывается на спинку сиденья, продолжая наблюдать за входом в отель.

Рабочие выгружают посуду, заносят ее в помещение. Нил так и не появился. Высокая блондинка припарковывает свою машину. Парис вздрагивает. Элиза Пико-Робер! Она его не видит, входит в дом, напротив которого он остановился. Как и грузчики. Что она тут забыла?

Парис больше не размышляет. Как только она исчезает, Парис выходит из машины и следует за ней. Входит во двор великолепного частного особняка, которого не видно с улицы. У входа на большой медной табличке элегантным и строгим шрифтом выгравировано: «Большая галерея острова Сен-Луи».

Суета во дворе и в здании. Через большие французские окна первого этажа Парису видны висящие на стенах полотна современной живописи, скульптура. Элиза оживленно болтает с двумя мужчинами моложе ее, одетыми, насколько он может судить, по последней моде. Темный, даже очень темный, обуженный костюм. А сорочка непременно белая, без воротника и, соответственно, без галстука, расстегнутая до середины груди. И здесь тоже госпожа Пико-Робер отдает приказания, решает, командует. Но конечно, более непринужденно и, возможно, с большим удовольствием, чем в ПРГ.

Парис ногой давит свой окурок. Когда проходит первое удивление, он понимает, что делать ему здесь нечего. Было бы даже ошибкой показаться здесь. Он резко поворачивается и тут же спиной чувствует некое движение за окном. Элиза его заметила, можно в этом не сомневаться. Он делает неопределенный жест рукой и удаляется, не оборачиваясь и не ускоряя шага.

Как только полицейский исчезает из виду, глава ПРГ достает телефон и звонит Пьеру Герену.

В квартале Аустерлиц Сефрон довольно долго кружит, чтобы найти разрешенную стоянку. Инструкция: никаких штрафов, как можно меньше следов. Сеф сначала направляется на почту бульвара Опиталь и кладет флешку в пронумерованный почтовый ящик. Инструкция: ничего не иметь с собой во время встречи с Курвуазье завтра в заранее определенном месте.

Потом она доходит до вокзала, подставляет лицо солнцу, покупает в киоске «Либерасьон», усаживается на террасе кафе и заказывает круассан и чай с молоком. Аромат свободы и счастья. Она откидывается на спинку стула, вытягивает ноги, закрывает глаза и тупо впитывает дневной свет. Потом жует круассан, разглядывая потоки машин и пешеходов. Отлично. Вот она, настоящая жизнь.

Потягивая чай, она открывает газету, рассеянно листает. И вдруг — о ужас! На третьей полосе большая статья, посвященная личности убийцы вышеуказанного Субиза, Эрвану Скоарнеку. Сердце Сеф падает. И судя по всему, действовал он не один, а с сообщником. Полиция в настоящее время активно разыскивает двоих мужчин, находящихся в бегах.

Сефрон охватывает паника, ей хочется спрятаться, она обводит взглядом окружающих. Незамедлительно вернуться к Тамаре и запереться в красном домике в саду? Как только они могли написать такое? На каком основании? Может быть, она не то прочла?

Она снова берет газету, читает дальше. Автор в целом абзаце в подробностях повествует о встречах Скоарнека со Шнейдером. Не попал ли Шнейдер под очарование сего юного теоретика, которого все характеризуют как обладателя блестящего ума? «Да они просто сумасшедшие! Эрвана тошнит вообще от представителей традиционно левых, а от Шнейдера тем более. — Абсурдность идеи каких бы то ни было связей Эрвана со Шнейдером несколько успокаивает Сеф. — Это уж чересчур, просто чересчур. Фарс какой-то».

Девушка заказывает кофе. Такое ощущение, будто скользишь по поверхности и не за что зацепиться. «Успокойся. Никто тебя внимательно не рассматривает. В газете нет твоего имени». — И вдруг она вспоминает о флешке — это неоспоримое доказательство того, что Скоарнек и Курвуазье не убийцы Субиза. Сеф выпрямляется. «Убедить Эрвана выложить все в Сеть. Он не захочет. Только после четверга. Он ведь упрямый. Нет. Не упрямый. — Сеф начинает подыскивать слово. — Он чувствует себя мессией. Именно так — мессией. Но флешка-то тут, в моем распоряжении, в нескольких метрах от меня. Ведь я могла бы… Она не сделает этого. А что меня останавливает? Я не могу понять этого».

Сеф рассчитывается, встает.

«Закрой глаза, глубоко вздохни и выполняй что положено. Эрван знает, что делает».

Чтобы убить время, зверинец в Ботаническом саду, гарантированные мурашки перед виварием со змеями. Потом кино, все равно какое, сеанс за сеансом, до того времени, когда нужно встречаться с мерзким Гупилем Леренаром, от одного имени которого ей становится дурно. Горькая улыбка. «Ну что ж, наступит и твой час, малышка».

Нил смотрит на часы: пятнадцать часов с какой-то мелочью. Если повезет, Кук будет в редакции. И сможет еще соображать. Зайти к нему, это ценная поддержка. Единственная, которую он может придумать. Он набирает номер. Да, Кук на месте и будет рад его видеть.

— Не задерживайся, я тебя жду.

Чтобы добраться до клетушки, которую крупная ежедневная французская газета предоставляет в его распоряжение в своих помещениях в обмен на то же самое для своего собственного корреспондента в Лондоне, нужно пройти через редакцию политических новостей. Среди выстроившихся рядами компьютеров пишут, звонят, спорят, обсуждают, снуют в кажущемся беспорядке около трех десятков журналистов. Нил делает глубокий вздох — как давно это было. Рождение газеты — настоящий наркотик.

Кук идет ему навстречу, возвращает друга к реальности, берет два кофе в автомате на этаже и тащит его к себе в кабинет.

— Ну что с дочкой?

— Все гораздо серьезнее, чем я думал. — Нил размышляет, как почетче сформулировать, что произошло. — Во-первых, Сеф стала активисткой экологического движения.

— Пока все в порядке.

— У нее новый друг, некий Скоарнек.

— О котором пишут газеты?

Нил кивает:

— Она по самые уши увязла в этой истории. Ее разыскивает полиция. Ну вот, сказал, и полегчало.

— Черт возьми!

— А я и не заметил, как это случилось.

— Ну, это удел почти всех родителей. А что этот Скоарнек, ты навел о нем справки?

— Странный парень. Вчера вечером я раздобыл его адрес у его дружка. Якобы суперсекретный адрес. Отправился туда сегодня с утра и наткнулся на полицию, которая расположилась там как у себя дома. — Пауза, кажется, затянулась. — Это не все. Не я один искал Скоарнека вчера вечером. Там были еще два качка шпионского вида, spooks, которые тоже его искали. Не хочу драматизировать ситуацию, но если добавить ядерный след…

— Сеф в опасности. — Кук явно озабочен. — Как тебе помочь?

— Полицейского, который ведет расследование смерти Субиза и разыскивает Сеф, так сказать, как свидетельницу и якобы чтобы ее защитить, зовут Парис, он из Криминалки. Я с ним уже дважды встречался. Мне кажется, он не врет, но я бы хотел проверить. Посмотри, что можешь на него найти.

— Как только у меня что-нибудь будет, я тебе позвоню.

Выйдя от Кука, Нил заходит в кафе, заказывает пиво. Его одолевает страх. «Что я могу сейчас сделать, чтобы найти Сеф и помочь ей?» Замкнутый круг, и нет ответа. Только ждать. Вынужденное безделье. Какой контраст с атмосферой редакции, которую он только что покинул. В его воображении всплывают тронутые ностальгическими нотками воспоминания о репортерской деятельности, глубоко запрятанные после гибели Люсиль. Агентство Рейтер всего в двух шагах. Почему бы не завернуть туда, просто так? Обмануть ожидание. А может быть, там будут и старые знакомые?

Нил с некоторой неловкостью входит в агентство, но тут же сталкивается с двумя журналистами, которых знал на Ближнем Востоке. Приветствия, дружеские объятия. Очень рады видеть, тут же вспоминают добрые старые времена, показывают редакцию, представляют его молодым, которые не нюхали войны, рассказывают о его и своих подвигах.

Нил с удивлением понимает, что все так или иначе о нем слышали, а ведь прошло уже двадцать лет. Люди толпятся вокруг, пожимают руку легенде прошлых лет. Отец Сефрон в нерешительности, на старые воспоминания накладываются переживания последних дней, из ящиков извлекаются бутылки виски.

Пятиэтажное здание в конце Парижской улицы, прямо перед Круа-де-Шаво в Монтрё. Фасад весь в разноцветных разводах, а над подъездом, колонны которого украшены установленными на них разноцветными гипсовыми скульптурами, большой плакат с пурпурно-золотыми буквами приглашает: «Добро пожаловать!»

— Черт, искусство так и останется для меня загадкой, — сообщает Мишель, который, как всегда, сидит за рулем «кангу» и внимательно оглядывает сквот.

— Здесь как раз для тебя, все бесплатно.

— Если это искусство, я отрежу себе яйца.

— Осторожно, не шути так, а то как раз случай и представится. Ладно, пошли, что ли?

В дверях толпятся люди, любопытствующие вроде туристов и просто местные. Вход свободный.

— Ты уверен, что он здесь?

Жан вздыхает:

— Есть только один способ в этом удостовериться: пойти осмотреть все самим. Давай. Поднимай задницу и вперед, за дело.

Мишель выходит из машины, раздраженно хлопает дверцей и пересекает улицу.

Комнатка консьержа на первом этаже переоборудована в стойку администратора. За ней торчит лохматый парень, читающий журнал.

Полицейский из службы социальной информации подходит к стойке и, стараясь изобразить простака, здоровается.

— Как-то вечером я был у своего приятеля-галериста и увидел там эту штуку… — Он вытаскивает из кармана флаер с одной из картин Мари-Лин. — Я ищу человека, который это нарисовал.

Длинноволосый берет картонку, рассматривает ее.

Позади Мишеля, громко переговариваясь с вульгарной девицей в мини-шортах, проходит довольно занятный тип.

— Это старая выставка.

— Да, но эта художница…

— Нет ее больше здесь. — Тон безапелляционный.

— Но мои друзья мне сказали…

Лохматый с непроницаемым видом поднимается со своего места. Он очень высокий.

— Она уже давно отсюда уехала.

Ну и бугай. Мишель внутренне расхохотался, его хлебом не корми, дай подраться с такими амбалами. Большинство из них думает, что рост — это все.

— А может, вы знаете, где она теперь живет? Мне бы очень хотелось увидеть ее работы.

В холле появляется африканское семейство и на некоторое время привлекает к себе внимание длинноволосого. Он даже приветственно машет рукой последнему вошедшему — чернокожий улыбается во весь рот.

Мишель тем временем подробно осматривает помещение. На стене за стойкой администратора поэтажные планы дома и расположения мастерских. На плане третьего этажа, справа, написано Мари-Лин.

— Говорю вам, она уехала. Не думаю, что вы найдете здесь что-то на свой вкус. Хорошего дня.

Полицейский несколько мгновений рассматривает самодовольное лицо лохматого, ему так и хочется дать парню в рожу, потом он кивает и выходит.

Улыбчивый чернокожий уединился в мастерской скульптора на втором этаже и делает вид, что любуется работами хозяина. В его кармане вибрирует мобильник.

SMS. От Мишеля. Третий этаж направо.

Жан поднимается на этаж выше. Три мастерских. Закрыта только одна: справа. На двери, в отличие от двух других, никакого указания фамилии художника.

Жан подходит, прикладывает ухо к двери: слышит радио, затем обрывок разговора. Жан прислушивается, но слова различить невозможно, впрочем и так понятно, что говорят мужчина и женщина. Жан быстро оглядывается. Никого. Снова прислушивается к разговору. За дверью что-то живо обсуждают, потом неожиданно звучит «нет!», а за ним — имя. Жюльен! Он там!

— Эта мастерская закрыта.

Жан вздрагивает, но раздавшийся у него за спиной голос, тоже женский, очень спокоен.

— Я хотел проверить. — Жан оборачивается, на лице доброжелательная мина. — А так как хочется увидеть все…

Художнице, заговорившей с ним, лет шестьдесят, она невысокая и, наверное, в молодости была очень хорошенькой.

— Тогда пойдемте со мной. Покажу свою мастерскую. Мое изобретение — живопись пигментами, полученными из спрессованных органических отходов.

Большой предвыборный митинг во дворце «Омниспорт» в Клермон-Ферране. В раздевалках устроена гримерная для кандидата и в соседнем помещении буфет, где под неусыпным оком господина Пату и под гул голосов, якобы обмениваясь информацией и мнениями, советники и приближенные журналисты поглощают канапе с фуа-гра и копченой семгой.

В гримерной перед хорошо освещенным зеркалом сидит Герен, приехавший сюда со своей личной гримершей, на шее у него белое полотенце, чтобы рубашка не запачкалась.

Соня, стоя за ним, наблюдает за происходящим.

В зеркале Герену видно ее внимательное лицо в мельчайших деталях; короткие реплики, указания, они с гримершей прекрасно друг друга понимают. «Слишком бледный, — говорит Соня, — нужно приподнять тон». — «Сегодня не идет», — отвечает гримерша. Он неодушевленный предмет в их руках.

Звонок личный засекреченный мобильный кандидата. Он бросает враждебный взгляд на Сонино отражение в зеркале, прерывает старания гримерши и подносит мобильный к уху. Это Элиза.

— Пьер?

— Да.

— Почему ты мне не перезвонил? Я оставила тебе несколько сообщений.

— Срочные дела.

— У меня тоже. Очень срочные. Он снова начал рыть.

— Кто?

— Парис. Он около полудня заходил в галерею.

— Зачем? — Герен внезапно начинает нервничать, он встает с кресла, начинает мерить комнату шагами. — Что он хотел?

— Не знаю. Пришел и, ни слова не говоря, ушел… — Пауза. — Он следит за нами и хочет, чтобы мы это знали.

Кандидат со всего размаху запускает мобильный телефон в зеркало, по поверхности которого бежит трещина; теперь удар ногой по креслу — оно задевает гримершу. Та падает. Герен срывает с себя белое полотенце, бросает его в лицо жене и вопит:

— Мне опротивело! Слышишь, дрянь, мне все это опротивело!

Соня спешит в буфет, знаком подзывает Пату, закрывает за ним дверь. Вдвоем они поднимают гримершу, ставят кресло на место, усаживают в него Герена.

Соня роется в сумке, находит флакон с пилюлями, наливает стакан воды и протягивает его Герену.

— Хватит меня травить! — Герен переворачивает стакан вверх дном.

Пату принимается шепотом уговаривать его.

— В зале полно народу, — тянет он. — Там тысячи, они ждут тебя, это наш лучший митинг, осталось всего десять дней…

Герен медленно успокаивается, закрывает глаза, несколько раз глубоко вздыхает, встает, поправляет пиджак перед разбитым зеркалом:

— Пошли!

Пату посылает Соне озабоченный взгляд, та в ответ только пожимает плечами.

Когда Герен появляется в зале, все встают. Овация. Но зал в ответ не получает ни улыбки, ни приветствия. Он всходит на трибуну, и тут зал начинает раскачиваться, Герен вцепляется в трибуну, чтобы не упасть, старается сосредоточить взгляд на первом ряду, но ничего не выходит. Секунды проходят, но он, смертельно бледный, так и не может открыть рта.

Публика замолкает, понимая, что ритуал не соблюдается; собравшиеся начинают волноваться и не находят объяснения происходящему.

Наконец кандидату удается исторгнуть из себя какие-то слова:

— Мы — лагерь народа, находящегося в развитии… — Сначала ничего не слышно. Но взгляд кандидата проясняется. Теперь он ясно видит перед собой первый ряд: вот невысокая молодая женщина в очках. В очках… Сознание наконец возвращается к нему. — Я хочу вместе с вами, благодаря вам, построить сильную Францию. — Голос набирает силу. — Создать рабочие места, построить квартиры. Я хочу, чтобы рабочий человек мог жить своим трудом, я хочу дать шанс ребенку из бедной семьи… — Перед собравшимися вновь трибун.

В глубине зала Пату страстно целует руку Соне.

Сефрон приезжает в Виль д’Авре уже после часа ночи. Не изменяя строгим правилам, она ставит машину на тихой улочке в центре города и пешком добирается до ворот роскошного владения, земли которого простираются до вершины холма, возвышающегося над городом, — столетние деревья тут весьма хитроумно соседствуют с лужайками и цветочными клумбами.

Вытаскивая ключ из кармана и открывая небольшую калитку рядом с воротами, Сефрон на мгновение забывает об убийстве Субиза — о том, что о нем говорят, и возможных последствиях. Приятно забыть об этом хоть на минуту.

Она шагает по тропинке, бегущей в тени деревьев, доходит до большого особняка девятнадцатого века, представляющего собой центр панорамы. Свет не горит нигде, кроме одного окна на втором этаже. Наверное, ночник в комнате старухи-хозяйки этих мест. И это единственное тусклое пятно света делает особняк еще более печальным и заброшенным.

Сефрон огибает дом, держась в тени деревьев и стараясь ступать так тихо, чтобы гравий не заскрипел под подошвами ее туфель. Когда она приезжала сюда раньше, ее все очень забавляло: легкий аромат нарушения закона, хотя опасность и не была велика, напоминал ей детские игры, когда с бьющимся сердцем она приближалась ползком в высокой траве к ждущим своего освобождения узникам.

Теперь же ее преследует мысль, что, возможно, вся полиция Франции уже брошена на ее поиски. И эти игры кажутся ей просто жалкими.

Особняк выходит на западную часть Парижа, видна даже Эйфелева башня, а на берегу длинного бассейна, отливающего в темноте синевой, прячется среди деревьев небольшой флигель, напоминающий старые охотничьи домики.

Усадьба принадлежит бабушке одной активистки «Неотложной помощи Голубой планете», которая испытывает восхищение перед главой «Воинов экологии» Скоарнеком, он нравится ей потому, что он вождь, и потому, что его «воины» загадочны и преисполнены тайны. Активистка эта готова на все, лишь бы Скоарнек относился к ней серьезно, и жаждет получить доступ к тайнам организации. Сам же Скоарнек, как истинный владыка, благосклонно принимает эти почести и дары, оставляя при этом даму прозябать на периферии среди неинициированных.

Сефрон же принадлежит к весьма узкому кругу полезных инициированных, очень близких к центру, к главе, и активистка скрипит зубами от ревности. Но сегодня все это очень далеко от Сефрон.

Когда Скоарнек попросил активистку о помощи, она предоставила в его распоряжение садовый флигель, в котором останавливалась сама, когда приезжала навестить бабушку. Сделала она это неохотно и с условием, что Скоарнек будет осторожен и никто ничего не заметит. На счастье, бабушка очень стара и не всегда отдает себе отчет, что происходит вокруг нее.

Именно здесь, решил Эрван, Сефрон будет встречаться с Гупилем Леренаром, настоящее имя которого Пьер Марсан, он работает инженером на телевидении, и встречи эти должны были происходить каждую среду вплоть до начала операции. Здесь, для пущей уверенности в его лояльности и сотрудничестве, она разыгрывает перед Марсаном любовные сцены. Эрван считает, что эта роскошная обстановка и легкий авантюрный привкус только на пользу.

И Марсан верит в эту любовь.

Сеф открывает дверь, входит, задергивает занавески и только после этого зажигает свет. Большая комната, пол из метлахской плитки в той части, что отведена под гостиную, камин из белого камня, и перед ним два кожаных дивана и низкий столик, несколько книг по искусству. В части, отведенной под спальню, — широкая кровать, на белом покрывале два махровых пеньюара, а дверь в ванную, находящуюся в глубине комнаты, приоткрыта.

Сеф раздевается и голая ложится, натянув покрывало до подбородка. Быстрее бы все кончилось. Леренар-лис должен появиться ночью, как ему и полагается. Раздеваться в его присутствии просто выше ее сил.

Она повторяет про себя рассуждения Скоарнека: «Сексуальную революцию мы совершили уже тридцать лет назад… Ты просто играешь роль, как в театре, что может быть проще?.. Судьба нашей операции зависит от тебя, от того, насколько ты сможешь заморочить голову этому кретину Марсану. Ты будешь на высоте, как всегда, я тебе доверяю. — И последнее напутствие: — Сделай это для меня». И Сефрон покорно готовится снова разыгрывать влюбленность перед этим ничтожеством.

Боже как стыдно!

Просто тошнит.

Сегодня телевизионщик запаздывает, ожидание затягивается, и Сефрон начинает надеяться, что он не придет. Для храбрости затягивается косячком — так время пройдет быстрее.

Но он все же появляется, через час после назначенного времени, и застывает на пороге. Уж не пьян ли он?

Сефрон вытягивается под покрывалом. Ткань соскальзывает, обнажая грудь. Молочно-белая кожа, груди высокие и округлые с темными сосками. Девушка подзывает Марсана к себе. Грудь у нее вздымается.

— Что с тобой? Ну иди же…

— Скоарнек — убийца. И я не хочу работать с таким уродом. Поприкалываться над идиотской передачей — одно дело. А убить — совсем другое. Теперь без меня, пожалуйста.

Эрван снова оказался прав. Сегодня Марсан мог сорваться с крючка — и все бы полетело к черту. Ткань сползает с груди девушки, видны уже волосы на лобке.

— Эрван никого не убивал.

— Но газеты пишут…

— Что они пишут? Ты веришь в то, что написано в этих угодливых статейках? Неужели веришь? Это что-то новенькое.

Марсан садится на край постели, не может отвести взгляда от лобка своей возлюбленной, но остается неподвижным.

— К тому же у меня были полицейские.

— Когда?

— В понедельник. В конце дня. У меня дома.

— И что ты им сказал? — Поначалу в голосе Сефрон сквозит беспокойство, но она быстро с ним справляется. — Надеюсь, ничего?

— Естественно, ничего. За кого ты меня принимаешь? — Перед ней снова оказывается хорохорящийся петушок.

— Что им было нужно?

— Видел ли я вас и когда в последний раз? Что я делал в пятницу вечером. Я вкалывал; они, наверное, проверили, потому что не очень меня доставали. Но все равно стремно. И потом, мы про убийства не договаривались, это просто сделка.

— Эрван никого не убивал, есть доказательства.

— Какие? Где они? Почему вы молчите?

— Доказательства в надежном месте. Мы воспользуемся ими, но после операции. Если сделать это сейчас, придется объясняться. И Гедеону конец.

Сефрон ведет себя очень уверенно. Откидывается на подушки, покрывало сползает еще ниже.

Марсан отводит взгляд:

— Полицейские на хвосте. Я уж решил не приходить. Думал, найду у тебя в постели целую кучу шпиков.

Сеф берет его руку, кладет себе на живот:

— Тебе нечего бояться. На Эрвана ничего нет. — Легкий вздох звучит как приглашение. Лоно девушки увлажняется. — Ты же знаешь, у Эрвана нет банковской карты, нет мобильника, машины. Мы в полной безопасности, полиции нас не вычислить. Ведь я здесь, разве это не доказательство? Если ты будешь держать язык за зубами, все будет в порядке.

Рука Сеф уже между коленями Марсана. Она притягивает его к себе, очень медленно раздевает. Сбросив с себя одежду, он тут же ложится на нее и очень быстро, неумело принимается за дело.

Сеф поверх его плеча смотрит в потолок и старается ни о чем не думать, но неожиданно в ней поднимается неконтролируемая ярость, девушка начинает дрожать, она ненавидит себя, переворачивает Марсана и начинает колотить его, кусать в плечо.

Приняв этот приступ агрессии за проявление страсти, он тут же кончает, и они застывают, откатившись друг от друга.

Сефрон скручивает еще один косячок, и они молча передают его друг другу.

— Ну, теперь лучше?

Марсан кивает.

— Завтра я покупаю билеты на самолет, как мы договаривались. Как только операция будет закончена, мы вдвоем сваливаем.

Сеф подбирает с пола пеньюар, закутывается в него и долго стоит под душем. Когда она возвращается, Марсан уже спит.

Они расстаются около шести утра: холодный поцелуй, и за Марсаном хлопает калитка. Скоро Сефрон сядет в свою машину и вернется к Тамаре. Ехать не больше часа, есть время подумать о прошедшей ночи, — возможно, она и блестяще выполнила задание, но ее переполняет отвращение к себе. Потом она перестанет об этом думать, наступит день и принесет с собой чувство огромного облегчения. С охотничьим домиком в саду имения в Виль д’Авре покончено.

Никогда больше она не будет разыгрывать из себя шлюху.

ЧЕТВЕРГ

Уже два ночи, а Жан по-прежнему в Монтрё. Прислонившись к припаркованному напротив сквота художников автомобилю, он стоит к нему спиной и рассеянно прислушивается к музыке, раздающейся с третьего этажа. Сегодня ночью у этих мазил вечеринка. Паршиво. Это усложняет им жизнь. Жан зевает. Устал. «Еще один такой денек, как этот, и слечу с катушек. Надо бы поспать». В этом состоянии летаргического бодрствования он скорее угадывает, чем видит или слышит, как за его спиной проезжает машина и втискивается между двумя другими метрах в двадцати от него.

Мишле подходит быстрым шагом, ему не очень-то нравится здесь так поздно. Восточные пригороды, честно говоря, не его охотничьи угодья.

Жан внутренне смеется. Короткий кивок.

— Он все там? — Супрефект показывает подбородком на сквот.

— Похоже.

— Какая мастерская?

— Сестры. На третьем этаже. Темные окна рядом с помещением, где веселятся.

Мишле вздыхает. Он кажется потерянным, не может принять решение.

Жан начинает сожалеть, что позволил втянуть себя в историю с этим типом, который никогда не знает, что делать.

— С ним что, действительно нужно поговорить?

— Да. И как можно быстрее поймать Скоарнека тоже.

— Думаю, можно не рассчитывать, что Криминалка пригласит нас на допрос.

— Да уж конечно. Думаю, не стоит.

— Тогда нужно торопиться. Когда я оттуда выходил днем, то два типа из тридцать шестого дома расспрашивали администратора, где Мари-Лин Курвуазье.

— А они просто подметки рвут.

— Да. И они еще вернутся. Можете мне сказать, почему нам так важно опередить их?

Мишле раздражается, но в конце концов отвечает:

— У Жюльена Курвуазье есть одна запись. Она мне нужна. Вместе со всеми существующими копиями.

— Запись чего?

Пауза.

— Содержимого компьютера Субиза. — Супрефект переводит взгляд на сквот. — И что вы думаете?

— Выбор у нас небольшой. Либо ждем, что наш друг выйдет сам, один, как большой. Но есть опасность, что коллеги вернутся и схватят его раньше нас…

— Либо?

— Войти и вытащить его оттуда. Сегодня ночью.

Проходит минута. Два оболтуса проезжают мимо на скутере и на ходу успевают внимательно рассмотреть их. Скутер испаряется, и через несколько секунд звук выхлопной трубы пропадает во тьме.

Жан поворачивается и одаривает их своей самой обворожительной улыбкой.

— А где Мишель?

— За домом. Там сад, которым пользуются еще и соседи. Очень удобно. Я там сегодня днем с одной художницей попил чайку. — Жан прикалывается. — Из сада можно через ворота выйти на параллельную улицу. Он за ними наблюдает.

Снова воцаряется молчание.

— Ладно. Дуйте туда. Давайте. — Мишле направляется к своей машине.

Жан смотрит, как тот разворачивается в сторону Парижа, потом переходит улицу и присоединяется к Мишелю, который ждет его в их пикапе. Быстрый осмотр инвентаря, припасенного ими на всякий случай: серфлекс, отличный джутовый мешок, чтобы сунуть этого козла туда башкой; рыжий обалдуй проверяет свой электрошокер:

— С этой штукой он наш, вшивый компьютерщик.

Шлемы с отверстиями для рта и глаз подвернуты и надеты на макушки, как обыкновенные шапки. Они выходят из своего «кангу» и крадутся к воротам. Капля смазки в петли, чтобы они не скрипели, кое-какие манипуляции с замком — по непонятной Жану причине Мишель предпочитает работать по старинке, отмычкой, — и вот они уже в саду, прячутся в тени дерева возле ограды. Натянув на лицо маски, дают глазам привыкнуть к темноте и направляются к сквоту.

Эти гребаные деятели культуры даже не удосужились запереть заднюю дверь. Мишель первым проникает в пустой и темный холл. Над головой приглушенно звучит музыка. Вот уж делать бездельникам нечего! Мишель выдвигается на лестницу. Жан за ним. Второй этаж. Никого. Остается только надеяться, что парень спокойненько дрыхнет у сестрицы. Третий этаж. Мишель останавливается перед площадкой, прислушивается, выжидает. Все спокойно. Делает знак Жану, тот проходит вперед и останавливается у двери Мари-Лин.

Заперто.

Два выстрела — и штифты отлетают. Жан поворачивает ручку, проникает в помещение. Мишель закрывает за ними дверь, но неплотно. Кромешная темень. Приборы ночного видения с инфракрасным излучением. Они в гостиной. Диван вместо кровати. Пустой. На низком столике рядом с ним — ноутбук. Чей? Курвуазье? Жан делает знак сообщнику ждать у входа. Сам идет дальше, к спальне. Тоже пусто. Вот дьявол! Парень с сестрой где-то рядом. Возвращается в гостиную. Делает загадочные знаки Мишелю: никого. Показывает на комп: берем, нет? Неловкий немой диалог. Сомнения.

И тут Мишель чуть не падает. Кто-то открыл дверь и толкнул его.

Какая-то женщина.

— Вы… вам что здесь надо?

Жан прыгает вперед.

Мишель, уже восстановивший равновесие, тычет электрошокером куда-то перед собой. Тетка не успевает даже спросить, кто они, вываливается в коридор и оказывается на площадке. Вспыхивает свет. На пороге мастерской, где тусовка в самом разгаре, появляются люди.

Крики. Визг.

Жан выталкивает Мишеля на лестницу. Над ними что-то грохочет, двигается, слышатся голоса — женские, мужские. Потом, когда они оказываются уже в холле, начинается настоящий бедлам. Теперь слышны только мужские команды и оскорбления. За ними гонятся. Сообщники мчатся через сад, распахивают калитку и со всех ног летят дальше, по улице, даже не подумав об оставленной машине. Лишь через несколько сотен метров Жан и Мишель переводят дыхание — за ними уже никого нет.

Штаб-квартира Шнейдера. Раннее утро, но все уже в сборе. Сегодня большой день. Кандидат номер два представляет свою программу крупным воротилам. Задача — очаровать. Убедить, что время красных революционных знамен прошло, это, впрочем, они уже давно поняли, и Шнейдер, точно так же как и Герен, будет обхаживать крупные французские предприятия, однако среди них существует некоторое сопротивление — никому не нравится менять свои привычки.

Собравшиеся рассматривают и пересматривают доводы, там и сям добавляют какие-то детали или цифры. Шнейдер рассеянно слушает и скучает. Встреча эта бесполезна, думает он. И вся его конформистская кампания слишком технократична. Дюмениль бы сказал: «А чего же ты хотел? С волками жить — по-волчьи выть». Когда текст будет доработан, референт подскажет ему, как произнести его с чувством. А пока Шнейдер пьет кофе и рассматривает напечатанную сегодня на первой полосе всех утренних газет фотографию своего соперника в полуобморочном состоянии на трибуне митинга.

Сидящий рядом Дюмениль краем глаза поглядывает на него:

— Симпатичная картинка, но Герен раньше второго тура не сдохнет. Не слишком на это рассчитывай. И полученные нами вчера вечером результаты опросов не улучшаются.

— Знаю. А известно, что спровоцировало недомогание?

— Кое о чем намекали, но это строго конфиденциально.

— Ну, говори давай…

— Якобы Элиза Пико-Робер, патронесса ПРГ и подружка Герена, дважды удостоилась посещения полиции в рамках расследования убийства Бенуа Субиза, который был откомандирован в Комиссариат по атомной энергетике. Герена чуть удар не хватил, когда он об этом узнал, прямо перед митингом. Кстати, Моаль сегодня утром выступил с редакционной статьей по поводу возможных связей, существующих между «Пико-Робер групп» и убийством Субиза.

— «Пико-Робер групп», Комиссариат, Герен… Неплохо, да? А нет возможности как-то активизировать наши связи внутри Комиссариата, чтобы узнать поточнее?

— Конечно есть. Но не уверен, что это будет продуктивно.

— Попробуй все же.

Утопая в удобном кресле, Герен у себя в кабинете раскованно завершает длинное и очень серьезное интервью о «завтрашней Франции», трудолюбивой, боеспособной, готовой к переменам.

Журналист, сидящий перед ним, мягко подначивает, записывает слова, фразы, его соблазняет стиль и тон этого человека.

Входит Соня:

— Прошу прощения, господа, машина уже ждет.

Мужчины встают.

Журналист отваживается на последний вопрос:

— И еще, месье Герен… Ваше вчерашнее недомогание…

— Не было никакого недомогания, — обрывает его Герен. — Россказни газетчиков. Когда я вошел в этот переполненный зал, который ждал меня, волновался, я был потрясен, просто потрясен. Я физически почувствовал ожидание окружавших меня людей. Их нельзя разочаровать, понимаете? Вот… Это были незабываемые мгновения, наполненные переживаниями. Политика, ведь это и чувства тоже.

За журналистом закрывается дверь.

Соня начинает собирать на письменном столе ручки, календари, конфеты, носовые платки, бутылку воды… Кидает все в кожаный портфель.

— Несколько натянуто, но хороший ответ по поводу вчерашнего дня. Лучше и придумать невозможно.

— Ты нужна мне, Соня. — Герен не знает, как начать.

Соня, удивленная неожиданной интонацией, оборачивается к нему и внимательно слушает.

— Момент сейчас непростой… боюсь, как бы эта история с Субизом не приобрела нежелательный оборот.

Соня приподнимает брови, она явно переигрывает:

— Да что ты? Как это может касаться тебя?

— Совершенно никак. Но прокуратура занимается этим шпиком, которого ты знаешь… Парис, да? Он продолжает свой крестовый поход против Пико-Робер и против нас.

— Да, про ПРГ я читала, но ты-то тут при чем?

— Пожалуйста, Соня! — Тон становится раздраженным. — Не изображай святую невинность. Он уже наведывался в штаб-квартиру ПРГ и, несмотря на очень строгие указания начальства, следил за Элизой до самой галереи. Наверняка что-то вроде устрашения. Мне нужно знать, не приберег ли он какие-нибудь откровения, которые намерен бросить нам в лицо, и…

— …И ты хочешь, чтобы я пошла и спросила у него.

— Совершенно верно. И твердо посоветовала ему прекратить эту опасную игру. Ради его же блага.

— Я не уверена, что подобный поступок — это хорошая мысль, тем более в разгар предвыборной кампании. Осталось продержаться всего-то десять дней. А моя встреча с ним может привлечь к себе внимание. Шнейдера, например.

Герен подходит к Соне, нежно кладет руку ей на плечо, ищет поддержки:

— Конечно, ничего официального, просто дружеская встреча. Я прошу тебя об этом, потому что знаю, что ты можешь. Это в твоих силах. Ваша первая встреча, когда еще твой отец…

Соня на минуту замирает, задумывается. Парис. Она давно не вспоминала о нем. Голос, интонация, взгляд… Да, есть разница. Несколько удивительных мгновений. Но хочет ли она снова его увидеть? Соня протягивает мужу кожаный портфель.

— Ладно. Хорошо веди себя там, в Бордо, без меня. И не делай глупостей. Я вечером приеду.

Из машины, увозящей его к аэропорту Ле-Бурже, Герен звонит Элизе:

— Она согласилась. Вечером все будет ясно.

За кулисами большого зала гостиницы «Хайятт», в двух шагах от Вандомской площади, команда Шнейдера проводит последнюю строгую проверку своего кандидата. Костюм в порядке, точно такой же, как у биржевых воротил. Немного грима придало лицу живости, чтобы подчеркнуть здоровье кандидата № 2. Шнейдер уже дважды декламировал свой текст и тренировался отвечать на каверзные вопросы так, чтобы ничего не сказать. Через пять минут выход на сцену. Ассистент только что сообщил ему, что в зале человек тридцать крупных промышленников и в два раза больше журналистов.

Дюмениль подходит к Шнейдеру и шепчет:

— Наши друзья подтверждают, что ПРГ фигурирует в расследовании уголовной полиции. Некоторые даже доходят до того, что предполагают, будто экотеррористический след лишь приманка. Но не слишком радуйся, хотя я и согласен, что это весьма интересно. Есть некоторые детали: дело ведет некий майор Парис… Помнишь дело «Центрифора» несколько лет назад?

— Не очень.

— Если коротко, то старик Паскье организовал спасение своего предприятия «Центрифор» с помощью государственных денег и группы Пико-Робер. Подозреваю, были большие откаты. В группе, расследовавшей это дело, работал некий капитан Парис, занимавшийся тогда финансовыми нарушениями. Поскольку он очень близко подобрался к Паскье, его продвинули по службе в Криминалку. И дело было похоронено. Но он, похоже, всерьез затаил злобу.

— Так стоит с ним встретиться? Как ты думаешь? Он может заговорить?

— Можно попробовать.

— Возьмешь это на себя?

— Хорошо. Давай на сцену и будь умницей.

Пьер Марсан работает за пультом в стоящем перед гостиницей фургоне передвижной студии «Франс-2». По знаку режиссера он выводит на экран крупный план лица Шнейдера, затем, следуя за его взглядом, панорамирует по замершему в ожидании, наполненному до отказа залу.

Приближается час обеда, Парис в одиночестве выходит на набережную. Ему необходимо хоть ненадолго освободиться от необходимости общаться. На этот случай у него свои привычки: устричный бар на улице Сен-Жак. Парис не торопится, глазеет по сторонам. Иногда все же нужно воспользоваться тем, что работаешь прямо в центре старого Парижа. Фасад Нотр-Дам, Сена, апсиды церкви Святого Северена.

Звонок мобильника. Короткий взгляд: жена, ежедневный звонок. Парис не отвечает, идет дальше. «Узнать, как дела, чего я добиваюсь. Слишком поздно, слишком все закоренело. Что дальше?» Он решает перезвонить:

— Это я… Прошу, не начинай, пожалуйста… Не по телефону, слышишь… Хорошо, вечером, за ужином… Что? «Астье», в восемь? Хорошо, буду.

Парис вздыхает — придется, выбора нет. Он убирает телефон в карман, поднимает голову: прямо перед ним устричный бар.

Парис входит, усаживается в конце стойки, приветствует официанта. Дюжина устриц, бутылка «пуйи-фюме» — все как всегда. Приносят бутылку, он наливает себе бокал — холодное, как он любит. Напряжение понемногу спадает. Открывает взятую в баре газету. По телевизору в глубине зала показывают Шнейдера перед целой ассамблеей крупных предпринимателей в роскошном обрамлении гостиницы «Хайятт» около Вандомской площади. Звука нет, выключен.

Официант приносит ему устрицы, комментирует происходящее:

— Видели? Роскошно живет этот Шнейдер. По-моему, разницы нет — что один, что другой.

Парис что-то бурчит в ответ, не отводя взгляда от газеты и намазывая маслом ломтик ржаного хлеба.

— Здесь свободно? Я могу присесть?

Знакомый женский голос. Парис поднимает голову: перед ним Соня Герен, усевшаяся на табурет рядом с ним. Удивление сменяется заинтересованностью, он делает официанту знак принести еще один бокал, наполняет его вином и придвигает Соне.

Соня берет его, их руки соприкасаются.

— А мне полдюжины устриц, чтобы соответствовать месье. — Она делает глоток. — Хорошее вино. А вы совсем не изменились. Все тот же бар, и устрицы, и вино то же.

— «Вы»? «Вы не изменились»? Значит, это не дружеская встреча? Хорошо, пусть будет «вы». — Парис выделяет это «вы». — А вы тоже, кажется, мало изменились. И вам по-прежнему нравится это легкое вино. Могу поспорить, что вы пришли сказать мне то же самое, что и в нашу первую встречу: «Не вмешивайтесь в наши дела, оставьте моего отца, простите, мужа в покое».

— Приблизительно угадали. Мой муж настырный. Его выберут президентом. И для вас это может быть опасно. Сильно рискуете из-за ерунды.

— Из-за ерунды… — Парис на минуту задумывается, потом одним глотком опустошает бокал и наполняет его снова. — Знаете, у меня полный крах в личной жизни. Теперь еще изменить своим профессиональным убеждениям? Это означает, что у меня ничего не останется. Ваш муж зря беспокоится. Люди в конце концов обо всем догадаются и задумаются, что за этим кроется.

Устриц они доедают в полном молчании.

Парис время от времени посматривает на Соню.

— Странный поступок — впутывать в свои дела жену, чтобы спасти любовницу. Зачем вы согласились? Вам не нравится эта роль. Она не нравится вам еще и потому, что вы до конца в курсе этого дела. И, кроме того, вы, как и я, ненавидите эту дамочку. Иначе вы были бы более убедительны. Теперь, после вашего отца, значит, капризы Герена? А вам не хочется побыть самой собой, свободной, хоть раз в жизни?

Смущенная Соня роется в сумке в поисках сигарет, роняет зажигалку. Парис поднимает ее, крутит в пальцах, щелкает. Соня склоняется к нему с сигаретой, слегка задевает его плечо. Он вдыхает запах ее волос, подносит огонек зажигалки к сигарете — медленно, внимательно, почти нежно.

Соня выпрямляется, делает первую затяжку.

— Моя личная жизнь не лучше твоей. — Она берет сумку, встает, накрывает своей ладонью его руку. — Забудь, о чем я пришла говорить с тобой. Я рада, что увидела тебя.

У Париса перехватывает дыхание, и он смотрит, как Соня выходит из бара. Своей этой чертовой походкой.

В тот момент, когда Соня Герен и Петрюс Парис принимаются за устриц, Элиза Пико-Робер фурией врывается в кабинет Барбары Борзекс со страницами печатного текста в руках. Гранки «Журналь дю суар» — подарок от Альбера Мермэ. Белая от ярости, она набрасывается на своего юридического директора с плохо скрытыми обвинениями. Она виновна в утечке информации в прессу! Которая упоминает ПРГ в связи с гибелью Бенуа Субиза. Затем следуют угрозы в привлечении Борзекс к суду за разглашение конфиденциальной информации или за что-то еще — какая разница — и обещания испортить карьеру, если госпожа Борзекс вообще думает, что таковую начинала.

Борзекс, удивленная агрессивностью вторжения, реагирует не сразу. Потом к ней возвращается самообладание, она встает, берет сумку, пиджак и направляется к выходу. Уже на пороге она позволяет себе следующее замечание:

— Я уже не девочка. И, кроме того, к истерикам невосприимчива. Я думала, что вы лучше держите удар!

Домой. По дороге кое-какие покупки, DVD в видеоклубе. Закрыться дома и думать. Есть ли дома что покурить? Войдя в квартиру, Борзекс спешит отключить компьютер и телефоны — мобильный и стационарный. Теперь до понедельника она полностью отрезана от мира.

В полутьме своего номера Нил с трудом продирает глаза после тяжелого сна, отягощенного алкогольными возлияниями. Голова раскалывается. Сквозь занавески пробивается солнечный луч. На часах почти два. Смутные воспоминания о вчерашнем дне. Начали в агентстве Рейтер. А потом что? Как он оказался в гостинице, в своей кровати? Нил тащится в душ. Холодный, потом горячий. Трудно жить на следующий день после пьянки, к тому же он испытывает сильные угрызения совести. Да и отвык уже. Нил одевается, каждое движение дается ему с трудом. Легкая тошнота. Есть не хочется. А вот мороженое… Неплохая идея! Много мороженого — отличное средство, чтобы не блевать. Кафе «Бертильон» как раз на углу.

Выйдя на улицу, Нил покупает «Журналь дю суар», от солнца режет глаза, он уединяется в заднем зале кафе, там нежарко и безлюдно. Заказывает ассорти сорбетов и начинает приходить в себя. Открывает газету, ищет статью Моаля и находит. Несколько секунд, чтобы зафиксировать строчки, имеющие неприятную тенденцию путаться, некоторое время, чтобы понять прочитанное. Возможно, экотеррористы — это не единственный след, который разрабатывается полицией. Допускается причастность к этой истории корпорации ПРГ и уже упоминавшейся Барбары Борзекс, юридического директора фирмы. Адреналин ударяет Нилу в голову, ладони становятся мокрыми, в голову приходят сбивчивые беспокойные мысли: «Моя дочь вне подозрений? За всем этим стоит что-то гораздо более серьезное? Вне подозрений, но не вне опасности. Повидаться с Куком». Нил берет мобильный телефон, включает его и получает SMS, посланное другом еще утром: «Я на работе, зайди, как получишь это сообщение».

Приблизительно четырнадцать тридцать: собрание заместителей прокурора в кабинете у главного. Текущие дела занимают три четверти часа, затем тон собрания неуловимо меняется. Фуркад знает, что недовольство начальства будет направлено против него. Он понял это, как только вошел в кабинет и на столе у генерального прокурора увидел номер «Журналь дю суар», развернутый на рубрике «Общество». Правда, начальство, судя по всему, надеется, что упоминание ПРГ в связи со смертью Субиза никак не связано с ними, иначе шеф был бы совершенно невыносим. Прокурор настоятельно рекомендует не давать следователям воли. Фуркад ощущает на себе взгляды коллег. Но молчит, никак не реагирует на происходящее, поскольку прямо к нему не обращаются. Оправдываться означает признать свою вину, а он даже не знает, в чем она заключается. К тому же он ни на секунду не допускает, что Парис снова мог выйти за рамки дозволенного. После всего того, что они вчера сказали друг другу. Или же он совсем не понял парня. Он переждет бурю, хотя весьма раздражен.

Парис выходит из ресторана очень взволнованным. Он думал, что перевернул эту страницу. Она должна была быть перевернута. Ан нет. Никакого желания возвращаться на набережную. Он звонит Перейре, чтобы узнать, как дела, и дать себе время подумать. Время — нужно обдумать, что сегодня произошло.

— Тебя только что искал шеф…

— Это уже не любовь, скорее гнев. По-твоему, он чем-то недоволен?

Фишар газет не читает — слишком ленив, но прекрасно чувствует все перепады настроений в вышестоящих органах. А перепады между вчерашним инцидентом в галерее и сегодняшней статьей Моаля, эти перепады, похоже, случились. Подтверждение тому — визит Сони.

— Да нет, скорее наоборот, первое. Хотел знать, насколько мы продвинулись.

— Что ты ему сказал? — Сигарета, щелчок зажигалки, теперь сконцентрироваться на дыме, заполняющем легкие. Восхитительное наслаждение.

— Не волнуйся, мы в шоколаде. Я рассказал ему про Курвуазье, про сквот и про наше второе утреннее посещение, более серьезное, но которое тоже результатов не дало. Он расстроился, но не более того.

— Не более того? Козел! Я пришел в полное отчаяние. Я-то был уверен, что он наш.

— Думаю, что он наш. Все же мы его держим.

— Рассказывай.

— Куланж вернулся туда сразу же после твоего отъезда. Араб из кафе напротив сообщил ему, что ночью у художников была какая-то заварушка. Попытка взлома. Когда все успокоилось, трое покинули сквот на машине. По описанию, один из них Курвуазье. След еще горячий.

— Наконец что-то хорошее! А что про малышку Джон-Сейбер?

— Дюдю на месте вместе с Бенье. Ищет. Я отправил к ним Этель и Тьерри: там есть что проверить.

Парис молчит. Нил Джон-Сейбер не может найти себе места из-за дочери. Интересно, что бы он подумал о мужике, предающем собственных детей? Вроде него. Наверное, мало чего хорошего.

— Будешь заходить на набережную?

— Вечером встречаюсь с Кристель. — Молчание. — Она уже два дня хочет со мной поговорить по-взрослому.

Последний глоток никотина, недокуренная сигарета летит на землю, Парис яростно наступает на окурок: он никак не может забыть Соню, сидящую рядом с ним у стойки бара. «По-взрослому, мать твою…»

— Если захочешь поговорить потом, я не буду выключать телефон.

— Спасибо. — Что тут еще скажешь?

Когда Нил Джон-Сейбер входит в редакцию, Кук весь в работе, сосредоточен на статье. Он приглашает друга присесть и подождать:

— I’ll be just a minute.

Нил поворачивается к нему спиной: сзади тихое пощелкивание клавиатуры компьютера, через открытую дверь доносится редакционный шум.

Кук, не перечитывая, отправляет статью и поворачивается наконец к своему другу:

— Ну, читал Моаля?

— Естественно.

— It’s going to be big. Может, дело государственной важности. Что ты об этом думаешь?

— Ничего. Я ищу Сеф.

— Старик, лучшее средство найти ее — это разобраться во всем этом. А не жаловаться на судьбу, не отрывая задницы и заливая горе алкоголем. Это тебе не поможет. Надеюсь, ты еще способен понимать, что я говорю.

Нил закрывает глаза, молчит.

— Ты можешь работать фрилансером. Именно на эту тему. Послушав сегодня утром Моаля по «Франс интер», я позвонил в Лондон. Они согласны. Даже больше чем согласны.

Отец Сефрон открывает глаза, медленно поднимается:

— С чего мне начать? Может, повидаться с этой Борзекс, о которой говорит Моаль?

Сияющий Кук подходит к Нилу и хлопает его по плечу:

— Нил, старик, я ждал этого двадцать лет. Или почти. — Вытаскивает из шкафа бутылку виски. — Отметим?

— Нет, не могу. Я еле пришел в себя после вчерашнего. Староват я для этих глупостей. Старые рабочие привычки — о’кей, а вот с виски подождем.

— Смотри, я уже тебе стол добыл, поставил рядом с дверью. Хвастаться нечем, но хоть что-то. Нашел для тебя старый «Макинтош». И уже скопировал тебе в него три досье.

— Ты был настолько уверен в моем согласии?

— В первой папке все, что я смог найти о Парисе, как ты и просил. Сам прочтешь. Удивительно, у этого парня за спиной уже долгая история с Гереном и ПРГ, и ненависти там хоть отбавляй. Но, по моему мнению, с ним все в порядке.

Нил устраивается перед компом.

— Вторая папка — предприятие ПРГ. Экономический анализ компании, чем она занимается, изменения в работе сектора. А третья — Пико-Робер, Паскье, Герен. То, как эти семейства помогали друг другу карабкаться к деньгам и власти. Я тебе уже рассказывал в общих чертах, когда мы обедали «У Жерара». Здесь собраны документы, чтобы ты мог разобраться во всем сам. Я считаю, что прежде, чем действовать дальше, ты должен все прочесть. Но сначала я принесу нам кофе и расскажу тебе одну историю.

Уже через несколько минут, сидя в их теперь общем кабинете, друзья делают первый глоток принесенного Куком кофе, довольно плохого.

Кук добавил себе немного виски — для улучшения вкуса.

— О том, что я тебе расскажу, я писать не буду, но ты должен знать. Старик Паскье вторым браком женился на женщине на тридцать лет его моложе, в которую он был безумно влюблен. Дени Пико-Робер, очень красивый мужчина, уверенный в себе покоритель сердец, готовый уничтожить все на своем пути, включая лучших друзей, увел у Паскье, который был старше его, жену на глазах у всей французской светской прессы. Говорят, что старик умер от горя. Его единственная дочь Соня, которая его обожала, не простила этого семейству Пико-Робер и, когда Дени погиб в авиакатастрофе, перенесла всю свою ненависть на прекрасную Элизу, которая сейчас числится любовницей Герена.

— Просто французские Атриды! История, замешанная на супружеских изменах и деньгах. Но к чему и почему ты мне все это рассказываешь? Какое это имеет отношение к Сефрон и к убийству Субиза?

— Вероятно, никакого. Но кто знает… все может быть…

Около семнадцати часов лейтенант Пьер-Мари Дюран и сержант Клод Меплед, не заглушая мотора, останавливаются на обочине идущего вдоль Сены пригородного шоссе, перед обсаженным столетними дубами коротким въездом в частные владения. Дюран, сидящий рядом с шофером, разворачивает на коленях карту:

— Думаю, это здесь.

На прибитой к дереву деревянной табличке написано: «Мельница Сен-Пьер».

Красная малолитражка материализуется перед ними на дороге и, подпрыгивая на выбоинах, направляется к шоссе. За рулем женщина неопределенного возраста: на голове шарф, за большими солнцезащитными очками практически не видно лица. Она поворачивает прямо перед полицейскими в направлении Парижа, не обратив на них никакого внимания.

Полицейские смотрят ей вслед, потом переводят взгляд на открывающуюся перед ними дорогу в колдобинах. «Если она проехала, то мы и подавно».

В зеркале заднего вида Сефрон видит, как серый «пежо» направляется в Тамарины владения. Сердце выскакивает у нее из груди, хотя она не очень-то понимает, в чем дело. Какие-то два типа в обычной машине здесь, посреди лесов и полей? Но они дали ей уехать. И не последовали за ней. Искать новое убежище? Что бы сделал Эрван?

Соня Герен встречает мужа в студии «Франс-3», регион Аквитания.

После записи, сняв грим, он быстрым шагом направляется к жене, берет ее за руку — само воплощенное внимание, улыбка не сходит с уст.

— Ты виделась с ним?

— Да.

— Ну и как он отреагировал? Рассказывай.

— Я не говорила с ним о расследовании.

Герен отпускает Сонину руку:

— Могу ли я узнать почему?

— По двум причинам. — Соня очень холодна, лицо у нее серьезное и замкнутое. — Первая: думаю, что этот прием бесполезен, он ничего бы не принес, я тебе говорила. Вторая, более серьезная: этот человек вызывает у меня уважение. — Она выделяет слово человек. — И я не хочу опозориться перед ним.

Соня быстро удаляется.

Герен, так ничего и не возразив, остается стоять в одиночестве.

Заведение «Астье» в одиннадцатом округе. Это целая история их жизни, предыдущей жизни. Когда еще не было ни девочек, ни всего остального. Парис входит в зал.

Кристель уже там, перед ней бокал белого вина и несколько тонких ломтиков колбасы в чашечке. Ни улыбки, ни приветственного жеста, она просто смотрит, как он идет ей навстречу. Этим вечером все решится, и она это знает.

Парис садится, несколько ничего не значащих слов, заказывает такой же аперитив, как и его жена. Кладет мобильный телефон на стол, у него нет ни сил, ни необходимости уточнять: «Работа».

Его вино появляется на столе, и одновременно звонит Перейра.

— Слушаю. — Парис даже утруждает себя выйти из-за стола.

— Ты уже ушел?

— Да.

— Тогда прости, что беспокою, но я подумал, что ты должен это знать. С Сефрон Джон-Сейбер все впустую. Дюрану хотелось бы поставить наблюдение у этой закрытой коммуны интеллектуалов, но я думаю, это просто потеря времени.

— Курвуазье?

— По-прежнему ничего.

Взгляд на жену. В ответ ни малейшего намека на нежность. В ее взгляде нежности нет и в помине.

— Все, пока. Поговорим завтра. — Парис убирает телефон в карман.

— Может, ты его выключишь?

— Нет.

— Нам предстоит важный разговор.

— Это тоже важно.

Чересчур.

Метрдотель подходит принять заказ. Парис, не долго думая, довольствуется бифштексом с кровью, а его жена возьмет закуску и окуня. И еще белого вина, бутылку.

Стоит им снова остаться одним, она сразу идет в атаку:

— Что с тобой происходит? Что происходит с нами?

Парис ничего не отвечает, переводя взгляд со своего бокала на телефон, который отчаянно молчит.

— Ты подумал о девочках?

Сефрон добирается до бара «Пасифик» на пересечении улиц Бельвиль и Пиренеев. Прежде чем попасть туда, она прошла по улице Мар от Менильмонтана, где оставила свою машину. Время до встречи еще есть, она выбирает столик на улице, подальше от края тротуара, заказывает пиво и ждет. Она напряжена. Те двое, которых она встретила, выезжая с «Мельницы», внушают ей опасения. Время как будто растягивается, и Жюльен уже никогда не придет.

Гарсон приносит пиво. Целая группа блюстителей порядка — двое мужчин, три женщины, практически все с избыточным весом, — в служебной форме: брюки цвета морской волны и белые рубашки, на секунду задерживаются у кафе. Один полицейский приветствует владельца. Болтают. Застукали! Слишком поздно, чтобы свалить через туалеты, это может привлечь внимание. Сефрон как можно более естественно отворачивается, пряча подбородок в шарф, а лицо за стеклами очков, и делает вид, что внимательно рассматривает афишу в одной из застекленных дверей. Подождать — может, уйдут.

Жюльен на метро добрался до станции «Бельвиль». Он не один, его провожает сестра и один парень из сквота. Выход в сторону улицы Пиренеев. Как и договаривались, они оставляют его на полдороге, посреди очень плотной в этот час обедов и деловых встреч толпы китайцев. Скоро вечер, зажигаются витрины, фасады разукрашены иероглифами и кричащими, яркими цветами. На улице полно машин: пробка в одну и в другую сторону. Адский шум.

Компьютерщик пробирается между людей то по тротуару, то выходя на проезжую часть, мимо несутся велосипеды и машины. Он идет быстрым шагом, чуть задыхаясь, ему хочется поскорее покончить с этим, избавиться от флешки, которая жжет ему в кармане ладонь. Отдать все Сефрон. Узнать, где находится другая флешка, или забрать ее и исчезнуть до того момента, пока Эрван не подаст знак, когда все будет кончено. Он знает, куда поедет. У него есть приятель на юге, в Марселе. Как здорово будет позагорать, искупаться наконец. И подальше от всего этого.

Он доходит до перекрестка и не может не взглянуть в сторону бара. Полицейский патруль! Нет, они преспокойно удаляются. Сефрон там. Они ее не видели. Жюльен медлит, проходит немного вперед по улице Пиренеев, еще метров сто: осмотреть улицу, как учил Эрван, нет ли подозрительных машин в засаде. Не идет ли кто за ним.

Все спокойно.

Успокоенный, Жюльен возвращается. Подходя к кафе, еще с другой стороны улицы, он не может не улыбнуться Сеф, которая его уже заметила. И едва удерживается, чтобы не поднять руку, приветствуя девушку.

Потом машина закрывает ему весь обзор, потому что встает прямо перед ним на углу перекрестка. Он не обращает внимания, вокруг столько людей… Какой-то чернокожий верзила… Боковая дверца машины открыта, он чувствует, что его толкают вперед, он пробует возмущаться, но чья-то рука затыкает ему рот. Он даже вскрикнуть не успевает. Рука в перчатке, а кожа на запястье черная. Его толкают вперед. Жюльен падает и оказывается в фургоне. На него тут же обрушивается чье-то тяжелое тело. Машина трогается с места, электрический разряд — и темнота.

Сеф видела, как Жюльен ей улыбнулся. Видела людей рядом с ним у светофора. Видела машину — фургон, остановившийся прямо перед Жюльеном. Потом Жюльен как-то странно приближался к этой машине и исчез внутри. Вокруг по-прежнему толпа. Что происходит? Она встает слишком медленно, столик переворачивается, пиво выливается на какого-то клиента, который начинает базарить. Плевать! Она выкрикивает имя Жюльена. Слишком медленно. Хочет уйти, но кто-то хватает ее за руку. Она снова кричит, громче, отбивается. Слишком медленно. Слишком. Вокруг нее образуется толпа. Она ничего не видит. Но она уже на улице. Наконец выбралась. Слишком медленно. Кто-то продолжает ее удерживать. Фургон исчезает в направлении Бют-Шомона. Ее отчитывает хозяин заведения. «Надо их догнать!» Слишком медленно! Прибегает полицейский патруль. Услышали крики.

Слишком поздно.

— Что ты хочешь услышать? Что все это из-за меня? — Чуть не плача, Кристель опускает взгляд в розетку со своим десертом — она никак не может доесть шоколадную помадку.

Парис смотрит на нее с раздражением и горечью. Ему тягостно от всего этого никому не нужного цирка. «Я больше не могу выносить этого лицемерия. Спасать нечего, только приличия. Да и вряд ли стоит». По мере того как обед приближается к концу, напряжение растет, и теперь соседи могут наслаждаться жалким спектаклем, разыгрывающимся на их глазах.

Мобильный телефон Париса оживает. Перейра. Уже во второй раз. Значит, срочно.

Жена замечает взгляд, украдкой брошенный Парисом на телефон.

— Если только ты ответишь…

Парис включает аппарат.

— Малышка Джон-Сейбер у нас.

— Что? Как это?

— Дело случая. Патруль в Бельвиле. Баллестер отправился за ней с Тома. Везут к нам…

— Еду.

Парис встает, роется в карманах, находит деньги, бросает на стол. Это все уже слишком.

— Виноват только я. Я люблю свою работу. Больше, чем тебя. Больше, чем девочек. Ну вот, все сказано. Мне уже не измениться, слишком поздно. Займись своей жизнью, ты достойна лучшего.

Он выходит из зала, не дождавшись реакции Кристель, чуть не бегом направляется к машине, включает зажигание. Впервые за очень долгое время он счастлив. Перед глазами всплывает образ Сони Герен. К чему это? Неожиданно вспоминаются ее последние слова: «Я очень рада, что увидела тебя…» Машина уже летит на набережную Орфевр.

5

ПЯТНИЦА

Когда приводят какую-то полупрозрачную и хорошенькую Сефрон, которая, несмотря на опухшее от слез, усталое лицо, грязную и мятую одежду, держится вызывающе прямо, Парис уже успел устроиться за своим столом, на краешек которого уселся Перейра. Она мало похожа на своего отца, разве что разрез глаз.

За ней Анна Баллестер и Тома, оба раздражены, они толкают Сефрон к столу. Заметив руководителя группы, Баллестер сразу же качает головой.

Парис встает из-за стола, проходит перед девушкой, даже не взглянув на нее, и начинает тихо беседовать с судопроизводителем. Та кивает, и Парис возвращается к Сефрон. Жестом приглашает присесть на стоящий перед ним стул.

Сеф съеживается, готовая к самому худшему, и впервые поднимает глаза на нового собеседника.

— Здравствуйте, мадемуазель Джон-Сейбер. — Парис посылает ей свою самую обворожительную улыбку. — Я счастлив наконец с вами познакомиться, я много думал о вас в последнее время.

Недоброжелательный взгляд Сефрон.

— Мне многое хотелось бы с вами обсудить.

— Мне нечего вам сказать.

— Ошибаетесь.

— Вы не имеете права задерживать меня! — Нервное движение, и Сеф делает вид, что собирается уходить.

Крепкая рука Перейры ложится на плечо девушки, он силой усаживает ее на место.

— Не прикасайся ко мне, свинья!

— Оставьте ваши младенческие левацкие замашки. — В глазах Сефрон мелькает страх, и Парис это замечает. — Вы знаете, — продолжает он, — вам нечего нас бояться, если вы окажетесь сговорчивой.

— А если нет, то получу право на такое же обращение, как с Жюльеном? Весь арсенал полицейских мер устрашения? Куда они его увезли, эти ваши приятели?

— О чем вы говорите?

— О ваших сотрудниках. О тех, кто увез моего друга Жюльена в Бельвиле.

— Курвуазье? — Парис смотрит на Перейру, тот пожимает плечами.

— Я это уже говорила полицейским в двадцатом округе, двое ваших силой затащили его в машину и увезли. Прямо на моих глазах.

— Это она как раз и говорила в комиссариате, — прерывает девушку Баллестер. — Только у них там нет никакого патруля в гражданском. И никто, кроме нее, там ничего такого не видел. Только она. Орала как сумасшедшая.

— Подразделение по борьбе с организованной преступностью?

— Нет, я проверял.

Парис снова поворачивается к Сефрон:

— У вас было свидание с Жюльеном Курвуазье?

Молчание.

— Может быть, вы объясните нам все по порядку? Возможно, мы тогда сможем понять, что произошло с вашим сообщником?

Саркастический смешок. Сеф страшно, и она старается любым способом овладеть собой:

— Хорошо придумали, только ваш номер не пройдет. Жюльена забрали вы, кто же еще.

— Если бы это было так, мы бы знали.

Никакой реакции.

— Думаю, вы не понимаете всей серьезности своего положения.

— Какое право вы имеете задерживать меня? — Сеф снова встает со стула.

— Сидеть! — Перейра усаживает ее на место.

— Я сказала, не прикасаться ко мне, сволочь! Я задержана или что? Потому что, если нет, мне здесь нечего делать!

— Успокойтесь. Значит, у вас было свидание с Жюльеном Курвуазье.

Молчание затягивается.

Парис внимательно рассматривает девушку. Она замкнулась в себе, закрылась, и в ближайшее время из нее ничего не вытянуть. Взгляд на часы, вздох.

— Мадемуазель Джон-Сейбер, сейчас ноль часов двадцать три минуты. С этого времени вы задержаны за соучастие в организованном групповом убийстве майора Бенуа Субиза. Капрал Тома вас незамедлительно доставит в госпиталь Отель-Дьё для проведения медицинского осмотра. Затем мы продолжим этот разговор, по возможности в лучшем расположении духа.

Жюльен не может понять, где находится, только эхо отзывается на каждое движение, на каждое слово. И еще холод. Он в большой пустой и холодной комнате. Почва у него под ногами твердая и скользит, как будто покрыта пылью. На голове мешок, руки стянуты за спиной так крепко, что давно затекли. Он сидит на стуле. Болит все тело. И он боится.

— Ну и что же, сволочь, ты собирался делать в Бельвиле? — Мужской голос звучит очень агрессивно. Где-то он его уже слышал. — Отвечай!

Оттого, что он знает этот голос, Жюльену становится еще страшнее. Где он его слышал? Жюльен старается вспомнить и тут же получает удар по голове. Он приходится куда-то около виска, на уровне уха. Звон в ушах, мешок, накинутый ему на голову, удара не смягчил.

— Поторапливайся! — Это уже другой голос.

Жюльен кричит, слезы наворачиваются на глаза.

— Что ты делал в Бельвиле?

— «Воины»! Ты у меня заговоришь, дерьмо ты этакое, заговоришь!

— Давай рожай! Мы что, всю ночь будем с тобой прохлаждаться?

Еще один удар, потом третий, ребром ладони, в лицо. Удар приходится по носу, Жюльен чувствует горячую волну собственной крови и ее металлический вкус на губах, во рту.

— Подожди, смотри! — Это уже другой голос, тоже мужской, более суровый, но и более спокойный.

Продолжения разговора Жюльен уже не слышит.

— Что это за флешка, а? — Снова первый голос. — Это на ней у тебя все записано?

— Да.

— Копии сделал?

— Нет, это единственная!

— Ты с нами не шути! Хватит над нами издеваться!

Снова удар.

— Правда! Клянусь!

Жан толкает Мишеля локтем. Под ногами их узника расплывается лужа.

— Настоящая революция не игрушки, это больно! — Они обмениваются улыбками. — Все, оказывается, не так просто, когда не прячешься за своим компом, а?

И снова первый голос:

— Ну, так какого черта тебе было надо в Бельвиле? Отвечай, или прибью!

— У меня была встреча.

— С кем?

— С подружкой.

— Кто эта подружка?

Жюльен молчит и на этот раз получает удар кулаком под ребра. Дыхание перехватывает, боль такая острая, что ему кажется, будто в левом боку нож.

— Сефрон… — Он икает. — Ее зовут Сефрон. Джон-Сейбер…

— Как ты ее вызвал на стрелку?

— Через Интернет.

— Да что ты? А если подумать?

Жюльен молчит, и тут же следует наказание. Новый удар.

— Facebook. У нас аккаунт на Facebook. С именами из Гедеона.

— А что это, «Гедеон»?

— Комикс.

— Ты что, принимаешь нас за мудаков, да?

Мишель уже заносит руку для удара, но Жан удерживает ее:

— Ладно, пусть Гедеон. И что за имена?

— Я… — вдох, — Пласид Лешьен. Пишется слитно. — Хрип. — Эрван — Гедеон… Леканар. Тоже слитно. — Жюльен под мешком сплевывает кровь. — Сеф — это… — он шмыгает носом, — Рудуду Лелапен. А…

— Зачем вы должны были встретиться?

— Из-за флешек.

— Из-за флешек? — Мишель накидывается на Жюльена и осыпает его градом ударов. — Ты издеваешься, что ли? Ты же сказал, что есть только одна флешка! — Удар. — А другая где? Где, а? — Снова удар.

— Я не знаю! — Жюльен отворачивается, уклоняясь от удара. — Сефрон должна была мне сказать сегодня вечером!

— Что там, на флешке? Говори, что!

Мишель принимается так сильно трясти свою жертву, что стул, на котором сидит Жюльен, падает, полицейский тоже, увлекаемый весом тела. Разозлившись еще больше, Мишель, пользуясь беспомощностью жертвы, всем своим весом обоими коленями падает на грудь молодого человека. Под его коленными чашечками раздается хруст.

Ребра.

Жюльен орет.

Но Мишель не обращает внимания. Бьет Жюльена головой о бетонный пол:

— Что на ней? — Еще удар. — Отвечай, сука!

Дрожь и судороги пробегают по телу Жюльена. Свистящее затрудненное дыхание. Под мешком слышится какое-то бульканье.

Жан подскакивает, развязывает веревку, стягивающую мешок на шее у Жюльена, срывает. Закатившиеся глаза, синюшная кожа, нос в сгустках крови, изо рта течет розоватая слюна. Затрудненное дыхание. Влажный кашель.

— Он задыхается! — Быстрый взгляд на Мишеля, который отходит в сторону, не зная, что делать. — Дерьмо! Да что ж ты наделал?

Жан переворачивает Жюльена на бок, в безопасную позицию, освобождает его дыхательные пути, но это вызывает лишь новое кровотечение. Между двумя спазмами слышится слово «видеозапись», потом — начало другого: «убий…» И все. Жюльен отошел.

После возвращения Сефрон из больницы ею занимается полицейский в форме:

— Ваш адвокат ждет вас.

Девушка, которая целый час не открывала рта, хмурится, непонимающе трет нос:

— У меня нет адвоката. И мне нечего ему сказать.

— Так положено. Вставайте.

Конвойный ведет ее в небольшое помещение, отгороженное в конце коридора: стол, два стула, зловещий свет с потолка.

Ее ждет невысокий мужчина лет шестидесяти, с приятным лицом, в строгом костюме, в сильных очках и с прекрасной седой шевелюрой. Встает, чтобы представиться:

— Мэтр Летерье, ваш адвокат. Если только вы от меня не откажетесь, конечно.

Сефрон, бледная, съежившаяся, по-прежнему остается на оборонительных позициях:

— Кто вас нанял?

— Ваш отец, мадемуазель.

— Dad? — удивление и снова агрессия: — Он в Каоре. Ему на меня плевать!

Мэтр Летерье садится. Смотрит на нее поверх очков в стальной оправе:

— Ваш отец в Париже с воскресенья. Он ищет вас. Он вытащил меня из постели час назад, и мы встретились. Мне показалось, что для человека, которому на вас «плевать», он слишком взволнован. И сейчас он ждет меня на улице, чтобы узнать новости.

Сбитая с толку Сефрон, по-прежнему не поднимая на него глаз, неловко садится напротив своего собеседника:

— Как он узнал? Я его не предупреждала…

— Ему пришлось потрудиться. О том, что вы здесь, ему сообщил ведущий расследование полицейский, с которым он встречался в эти дни, и тот знал, что он беспокоится. Довольно странный поступок. И возможно, не бесплатный. — Мэтр Летерье делает паузу и продолжает: — У нас очень мало времени, не будем тратить его понапрасну. Я здесь, чтобы удостовериться, что к вам не было применено насилие, и я регулярно буду справляться о вас в течение всего срока вашего задержания.

— Это сколько? — тоненьким голосом спрашивает Сефрон.

— Минимум двадцать четыре часа, но…

— Что — но?

— Учитывая, что вы подозреваетесь в убийстве, квалифицированном как совершенное организованной группировкой, ваше задержание может быть продлено до девяноста шести часов.

Сефрон молча считает. Четыре дня… Съеживается еще больше.

— А тот факт, что жертвой оказался офицер полиции, только усугубляет положение вещей. У меня еще не было возможности познакомиться с вашим делом, чтобы начинать готовить защиту, но ваш отец уже сообщил мне все, что знал. Хотите ли вы что-нибудь мне сказать?

— Да. Один из моих друзей, Жюльен Курвуазье, с которым я должна была встретиться вчера вечером, был похищен на улице прямо на моих глазах. Его затолкали в белый фургон. Я кричала, хотела догнать грузовичок, но посетители кафе мне помешали. Затем меня арестовали полицейские. Я боюсь за него. — Она закрывает глаза, и перед ее внутренним взором всплывают два силуэта с видеозаписи. — Нужно что-то делать.

— Вы заявили о похищении следователям, которые вас допрашивали?

— Да. Это единственное, что я сказала. Они мне не верят. Вернее, делают вид, что не верят. Потому что знают.

— Что они знают?

— Что это их парни похитили Жюльена.

— Тоже полицейские?

Сеф кивает.

— У вас есть доказательства?

— Я это знаю, и все! Как бы то ни было, я решила, что ничего больше не скажу.

— Знаете, здешним сотрудникам довольно трудно сопротивляться. Но это было бы желательно вплоть до того, когда мы будем знать больше. Теперь, и это совершенно конфиденциально, хотите ли вы что-то передать вашему отцу?

В течение нескольких секунд Сефрон пристально вглядывается в лицо адвоката. Неожиданный вопрос. Ловушка? Или ей предоставляется возможность? «Думай, думай быстрее. Надо принять решение».

— Да. Скажите ему: почта на бульваре Опиталь, почтовый ящик номер сто тридцать семь, дата моего рождения. С двенадцати до тринадцати часов. «У Женни» на втором этаже.

Адвокат встает, свидание окончено.

— Вы запомнили? — Теперь, когда она все сказала, Сеф не может скрыть своего страха.

— Думаю, да. — Адвокат улыбается.

Небо светлеет, но день еще едва занимается. Осторожно ступая, Жан и Мишель приближаются к воде по узкой тропке среди густой прибрежной зелени Марны. Добравшись до реки, они кладут на землю свою ношу, закатанную в старую серую строительную мешковину. Раз-два-три — раскачали, труп Жюльена Курвуазье падает в воду в нескольких метрах от берега, и промокшая мешковина быстро утягивает его на дно.

— Эй, что вы там делаете?

Удивленные полицейские быстро устанавливают, откуда слышится голос. Это хлипкий понтон, раскачивающийся в тридцати метрах от того места, где они находятся. На фоне светлого неба вырисовывается темный силуэт мужчины. С собакой. Большой.

Всплеск привлек к себе внимание этого страдающего бессонницей любителя собак, который пришел на берег выгуливать пса. Услышав громкий всплеск и увидев, как двое — один высокий, другой коротышка — бегут к дороге, он тоже бросается туда. Рокот мотора. Темный «пежо» быстро исчезает в направлении Парижа. Мужчина с собакой знает, что это 307-я модель, потому что у него такая же. Но зато не успевает запомнить номерной знак.

Остаток ночи пролетел быстро, и Нил с некоторым нетерпением отправляется к открытию почты на бульвар Опиталь. Отделение до востребования. Он находит ячейку, вводит код. Ящик открывается. Внутри — флешка. Кладет ее в карман и уходит. Потом болтается по кварталу, чтобы удостовериться, что за ним никого нет. До свидания в кафе «У Женни» еще четыре часа. Звонит Куку:

— Да, есть новости… Трудно сказать. Ты в редакции? Сейчас буду.

Мишле, предупрежденный начальником Информационной социальной системы, появляется рано. Он взвинчен. Жан ждет его в зале заседаний. Один. Он отказался передать компьютерщикам то, что они нашли на теле Жюльена.

Когда супрефект в ярости появляется в помещении, Жан вынимает флешку и кладет ее на стол.

— Только одна? — Мишле тянется забрать ее.

Жан накрывает флешку рукой.

— Что там?

Супрефект отдергивает руку, удивленный одновременно тоном собеседника и его неповиновением.

— Я вам уже сказал, запись.

— Запись чего?

Молчание.

— Тебе она нужна. Тогда давай играть честно. Иначе я оставляю ее себе и сам разбираюсь с тем, что обнаружу на ней.

— Где Мишель?

— За него можешь не беспокоиться.

— Это и его касается. — Мишле делает знак, и бородач выходит из помещения. Как только за ним закрывается дверь, супрефект продолжает: — В тот вечер, когда вы забрались к Субизу, Курвуазье взломал его компьютер. Он скачал содержимое жесткого диска, а еще, по мнению нашего друга, — кивок в сторону кабинета, находящегося за пределами зала, — записал все, что происходило перед объективом веб-камеры компьютера Субиза. Включая момент его смерти.

Жан реагирует незамедлительно:

— Есть видеозапись убийства?

— Возможно. Без сомнения. Вероятно, есть.

— Так чего ты ждал, чтобы нам это сообщить?

— Я не знал, как вы отреагируете. Особенно твой сообщник. Я был не прав. Теперь все в порядке, поскольку она у нас. — Мишле показывает на флешку.

— Я не знаю, что ты там найдешь, но, возможно, не то, что ищешь. Видео у Сефрон Джон-Сейбер. У Курвуазье вчера вечером, когда мы его взяли, было свидание с ней. Чтобы обменять. Но мы поторопились.

— Черт! И где же она, эта чертова девка?

— Не знаю.

— Поговорите с Курвуазье. Она нам нужна.

— Он мертв.

Мишле открывает было рот, но ничего не произносит. На лице глубочайшее удивление.

— Мишель немного перестарался, тому стало плохо. А я не врач.

Супрефект удрученно опускается на стул.

— От тела мы избавились. Это позволит нам выиграть время.

— Для чего?

— Чтобы найти эту Джон-Сейбер. Курвуазье нам частично успел рассказать, как они назначают друг другу свидания. Они используют для этого Facebook. Скоарнек и его девка по-прежнему в бегах, значит, не все потеряно. Мы их быстро ловим, а потом избавляемся от них.

— Вам не кажется, что это уж слишком?

— У нас больше нет выбора. Как ты думаешь, что произойдет, если наши коллеги из Криминалки-уголовки найдут их раньше нас? Они долго не расколются?

— Неизвестно, что они на самом деле видели. Вы были в масках.

— Это вопрос моей жизни и моей карьеры. Я не хочу рисковать.

— Они ведь дети.

— Они гребаные террористы, которые пугают людей. Когда играешь во взрослые игры, иногда бывает больно.

Мишле смотрит на чернокожего верзилу так, будто видит его впервые:

— Это, между прочим, и для тебя важно, — произносит Жан и убирает руку с флешки, которая исчезает в ладони супрефекта.

На берегах Марны совместно действуют полицейские и пожарные. Водолазы прощупывают дно реки. Часов в одиннадцать утра из Марны выловлен предмет, который на глазах человека с собакой был выброшен в воду. Произошло это, правда, значительно дальше. Из-за течения. Спасательная лодка доставляет выловленный предмет на небольшой пляж, где собрались все. Форма, размер и вес предмета не вызывают ни у кого сомнения, на подмогу вызывают криминалистов и дежурного судмедэксперта.

Когда тот прибывает на место, после выполнения некоторых рутинных процедур тело распеленывают, и спасатели видят посеревшее лицо молодого человека. Выражение у него спокойное, несмотря на нездоровый цвет лица и следы побоев. Он совершенно гол. В складках мешковины никаких документов. Для идентификации его увозят.

— Я эту морду уже видел. — Немолодой старший капрал с изрядным опытом в конце концов признаёт его. — В объявлении о розыске, вывешенном в начале недели.

Сефрон только что отправлена в камеру. Фуркад, пришедший на третий допрос девушки, остается в кабинете Париса и Перейры. Полицейские с осунувшимися лицами устало развалились на своих местах.

— Меня волнует Жюльен Курвуазье. — Парис прикуривает. Сигарета последняя в пачке, которую он открыл накануне перед обедом с женой. Слишком много курит. Парис мнет пачку и выбрасывает в мусорную корзину. — Малышку не сбить с ее истории.

— Вы что, действительно верите в ее байки о полицейских, причастных к похищению парня? — Скептический вид помощника генерального прокурора не оставляет сомнений относительно его собственного мнения.

— С коллегами, конечно, ерунда… А вот похищение — вещь возможная…

— А может, она просто водит вас за нос? Тянет время? Чтобы те двое могли сбежать… Тем более что она отказывается говорить о чем-нибудь другом.

— Двое моих людей рано утром снова нанесли визит сестре компьютерщика. Она в конце концов призналась, что брат несколько дней у нее жил. До попытки взлома комнаты перед нашим посещением. Затем они где-то на ночь нашли пристанище, она со своим другом проводила брата до Бельвиля, где у него было свидание. Они расстались метров за сто от места встречи. Она запаниковала, узнав, что рассказывает Джон-Сейбер.

Фуркад долго молчит, допивает предложенный полицейскими кофе и только тогда продолжает начатый разговор:

— В свете недавних событий то, что я узнал, выглядит малоутешительным. Я получил неофициальные, но, судя по всему, достоверные ответы от моих итальянских коллег.

Парис и Перейра усаживаются удобнее.

— Бенуа Субиз проявлял интерес к предприятию под названием «Тринити групп», специализирующемуся на обработке отходов. До сих пор ничего подозрительного. За исключением того, что итальянская полиция подозревает эту компанию в том, что она занимается нелегальным захоронением отходов всех типов, включая радиоактивные. Например, в Ливии. Недавно она оказалась замешана в темном деле по затоплению в итальянских водах кораблей, перевозивших радиоактивные отходы. И судя по всему, часть капиталов «Тринити групп» принадлежит каморре.

— Мафия?

— Каморра — это мафия, действующая на континенте, — поправляет Перейру Фуркад. — Но, в конце концов, это одно и то же. Это люди, имеющие привычку похищать и убивать тех, кто им мешает. Однако здесь, в Париже, это впервые.

— Какая связь с ПРГ?

Фуркад с суровым видом оборачивается к Парису:

— А почему она должна быть?

— Субиз расследует деятельность «Тринити групп» и одновременно обхаживает юридического директора ПРГ Барбару Борзекс.

— Возможно, здесь нет никакой связи. Тем более что в ваших умозаключениях нет места экотеррористам. Зато если Субиз интересовался «Тринити» по приказу Комиссариата для того, чтобы проверить добропорядочность их руководителей и их репутации, ввиду возможного сотрудничества например, — что входило в круг его обязанностей, — то наши борцы с ядерными программами могли об этом пронюхать и, возможно, впутались во что-то, что превосходит их возможности.

— Тем не менее наше расследование беспокоит Элизу Пико-Робер. И ее друзей-политиков.

— То есть людей, которые по своей природе ненавидят, чтобы вмешивались в их дела. Особенно в предвыборный период. И уж тем более, когда это вы. — Взгляд Фуркада впивается в Париса. — Надеюсь, вы продолжаете вести себя осторожно по отношению к ним.

Парис колеблется, бросает взгляд на своего заместителя:

— Позавчера я совершенно случайно видел мадам Пико-Робер. Совершенно не преднамеренно. Я с ней даже не говорил. Однако знаю, что эта встреча… — Парис замолкает, подыскивая слова, — ее обеспокоила.

Фуркад некоторое время разглядывает своего собеседника, сначала его взгляд ничего не выражает, потом смягчается.

— Взбучка шефа? Я тоже воспользовался этим правом и не мог понять почему.

— Нет, на этот раз они попробовали действовать мягко.

— И что?

— Сомневаюсь, чтобы это сработало так, как они думали.

— Будьте, однако, осмотрительны, мы идем по минному полю.

Полдень. В большом гостеприимном эльзасском кафе «У Женни», недалеко от площади Республики, полно народу, публика постоянно сменяется. На втором этаже народа меньше, но клиенты то и дело проходят в туалет и обратно. Учитывая все это, место выбрано неплохо, думает Нил. Устраивается за столом у окна, заказывает фирменное блюдо из кислой капусты, полбутылки вина и кладет флешку на белую скатерть прямо на виду, совершенно не обращая внимания на окружающих.

Время тянется очень медленно. Нил припоминает каждое слово, каждое выражение адвоката. «Ваша дочь потрясена своим задержанием, плохо подготовлена к пребыванию под стражей, которая, по всей видимости, продлится четыре бесконечных дня. Она уверена, что ее приятель Курвуазье был похищен на ее глазах, прямо посреди улицы, и при этом никто этого не заметил. К тому же она уверена, что это дело рук полицейских. Парис, которого я хорошо знаю, во время короткой неофициальной встречи заявил, что считает эту историю чистой выдумкой».

«Если бы я только мог ее увидеть, послушать, я бы понял. Разделить с ней волнение, ужас, услышать правду. Смог бы? Думаешь, да? Достаточно вспомнить прошлую субботу, ее телефонный звонок, ты же ничего не понял. Да, но между прошлой субботой и сегодняшним днем пролегла вечность».

Даже если специально тянуть время, поедание кислой капусты в одиночку не может занять часа. Нил заказывает кофе и яблочный штрудель. Потом, ровно в час дня, встает из-за стола, нарочитым жестом берет флешку, расплачивается по счету и выходит на улицу. Он медленно проходит по широкому тротуару около ста метров к площади Бастилии, когда замечает, что за ним кто-то идет. Не оборачивается, продолжает идти.

— Вы кто? — раздается сзади. Голос мужской.

— Отец Сефрон.

Рядом с ним материализуется мужчина. Беглый, незаметный взгляд: какой молодой…

— Можете доказать?

Нил лезет в карман, достает бумажник, вытаскивает из него международные водительские права, весьма потрепанные.

Молодой человек рассматривает документ, прикасается к фотографии. Похоже, настоящая.

— А вы кто?

— Ее парень.

— Скоарнек. Теперь вижу.

— У вас что-то для меня есть?

Нил вытаскивает из кармана флешку и отдает ее Эрвану.

— Почему Сеф не пришла сама?

Нил собирается. Теперь — внимание, ошибка невозможна.

— Ее задержала полиция.

Скоарнек ошеломлен, он никогда не рассматривал возможности в реальности столкнуться с подобной ситуацией.

— Задержали? Когда?

— Вчера вечером. В кафе в Бельвиле.

Похоже на правду. У Скоарнека перехватывает дыхание.

— Как вы об этом узнали?

Хороший вопрос. Нил старается сохранить спокойствие:

— Я ищу дочь с воскресенья. И быстро понял, что делаю это не один, Криминальная бригада шла по ее следам. По вашим. Когда ее задержали, меня предупредили, и я нашел ей адвоката. Он сообщил мне условия ее задержания. А также сообщил мне о флешке и свидании в полдень. Я не знал, с кем должен встретиться и что было в ячейке до востребования.

Молчание. Скоарнек размышляет.

Нил пользуется этим, чтобы разглядеть его. Парень гораздо приятнее Бональди, иссиня-синие подвижные глаза, но симпатии явно не вызывает. Этакий интеллектуал, занятый исключительно собой. Посмотрим, как он будет реагировать теперь.

— Адвокат сказал еще, что Сеф, когда ее задержали, должна была встретиться с одним из ваших друзей, с Жюльеном. Она убеждена, что его похитили, увезли в небольшом грузовике прямо у нее на глазах, на улице. Судя по всему, она не смогла рассмотреть, кто это, но уверена, что это полиция.

Скоарнек чуть не падает. Садится на скамейку, опускает голову, закрывает глаза.

На мгновение Нил опасается, как бы тот не потерял сознание.

Несколько глубоких вздохов, Эрван выпрямляется и постепенно успокаивается.

Для Нила очевидно, что Скоарнеку похищение Курвуазье представляется правдоподобным. И это настораживает.

Скоарнек обхватывает голову руками, пытается думать. Вероятно, о свидании не узнали, поскольку Курвуазье похитили раньше. А это значит, Facebook’ом не пользовались. Курвуазье просто выследили каким-то другим путем. Но кто? А при чем тут Сеф? Полиция что, следила и за ней? Можно попробовать проверить. В двух шагах телефон-автомат.

— Мне нужно позвонить. Подождите.

— «Мельница», Тамара. Да, полицейские были вчера, его подружка — как там ее зовут? — уже ушла. А что с моей машиной?

Но Скоарнек уже вешает трубку. За Сеф тоже следили. И если Facebook еще безопасен, то все прямые контакты с людьми закрыты. Страх, головокружение. Что делать?

Нил, которому надоело стоять у телефонной будки, берет Скоарнека за руку и увлекает его за собой в лабиринты узких улочек Марэ:

— Не знаю, кому вы звонили, но — не хочу показаться параноиком — разумнее будет отсюда уйти.

Эрван быстро вырывает руку, молча делает несколько шагов, потом оборачивается к Джон-Сейберу:

— Почему вы все это делаете?

— Потому что я люблю свою дочь и потому что она меня об этом попросила. Потому что я думаю, что она не убивала Субиза — впрочем, и вы тоже, — и потому что нужно ей помочь выпутаться из той кучи дерьма, в которую она вляпалась. А вы как раз и можете помочь мне это сделать.

Молчание. Когда они выходят на Вогезскую площадь, Скоарнек спрашивает:

— Мне нужно где-то укрыться на несколько часов, дней, может быть. Не могли бы вы помочь?

Нил отвечает не сразу, проходит несколько секунд, прежде чем он произносит:

— Возможно. Можно попробовать.

Вторая половина дня. Снова кабинет Жоэля Кардона. На этот раз при встрече присутствует еще один человек, которого глава комиссариата представляет Парису и Перейре как главу юридической службы. Ни одно имя не произносится.

Полицейские начинают с отчета о ходе расследования и сообщают о своих сомнениях в виновности Скоарнека и Курвуазье в деле Субиза.

— Наши данные, в частности в том, что касается телефонных переговоров, дают возможность предположить, что ваши отношения с Бенуа Субизом были значительно более тесными, чем вы нам ранее сообщали.

Кардона, который до этого момента их вежливо выслушивал, лишь отрицательно качает головой.

Тут вмешивается подчиненный Кардона:

— Отношения месье Кардона с Субизом носили конфиденциальный характер.

— Прекрасно понимаю, — отвечает Парис, — но, возможно, имело смысл сообщить нам, что майор вел потенциально опасные расследования о деятельности компаний с участием мафиозных капиталов.

— Каких же именно?

— «Тринити групп», месье Кардона. — Парис умышленно не обращает внимания на юриста. — Что вы можете сказать нам об этом? Естественно, мы не посягаем на государственную тайну.

Легкая тень удивления пробегает по лицу Кардона. Он знает, о чем идет речь, но не думал, что название компании прозвучит в ходе разговора. Тем не менее он предпочитает хранить молчание.

— Откуда вам известно об этой компании?

— Мы полицейские. Поиск информации — наша ежедневная работа. Впрочем, разве не для этого вы использовали Бенуа Субиза? — Парис лицемерно улыбается, по-прежнему не отводя взгляда от Кардона. — Так что же с «Тринити групп»?

— Нам нечего сказать вам по этому поводу. — Голос помощника.

— Даже по поводу нелегальных захоронений отходов, производимых этим предприятием? Вы с ними работаете?

— Или вы намереваетесь с ними работать? — вступает Перейра.

На этот раз Кардона не может сдержать своего возмущения:

— Боже упаси!

— Тогда кто же?

Глава юридической службы бросается было в объяснения, но его перебивает Кардона:

— Эта информация, как и все, что касается деятельности Бенуа Субиза, относится к области оборонных секретов. Если вы хотите поднять эти дела, необходимо оформить заявку по установленной форме. Теперь же прошу меня извинить — слишком много работы.

Полицейские уходят из комиссариата раздосадованными.

— Этот старый пройдоха наверняка знает, кто убил Субиза, но отказывается сообщить об этом. — Перейра начинает свой монолог еще в лифте. — А мы барахтаемся как слепые котята.

Парис не обращает внимания на слова своего заместителя. Еще во время беседы с Кардона он получил сообщение от Куланжа. Парис перезванивает, выслушивает своего подчиненного, поворачивается к Перейре:

— Плохие новости. Тело Курвуазье сегодня утром было выловлено в Марне. Сразу после опознания тело отправлено в Институт судебно-медицинской экспертизы. Баллестер и Куланж уже на месте.

— Вот дерьмо!

— Поехали.

Вскоре полицейские уже стоят в длинном холодном зале на набережной Рапе, где мертвых больше, чем живых. Вскрытие еще не началось, но после первого, поверхностного осмотра судмедэксперт обнаружил гематомы на грудной клетке. С левой и правой стороны. Справа гематома более значительна, а вздутие дает основание предполагать наличие травматического пневмоторакса.

Баллестер зачитывает свои первые записи:

— «Эксперт полагает, что удар оказался слишком сильным, были травмированы ребра и задеты легкие. Возможная причина смерти — асфиксия».

— Кто его нашел? — Парис с грустным видом осматривает труп компьютерщика.

— Пенсионер, он сообщил в полицию, что видел, как каких-то два типа сбрасывали что-то тяжелое в реку.

— Есть описание этих парней?

— Один высокий, другой низенький, светловолосый. Было еще темно.

— Не много… В котором часу это произошло?

— Шесть тридцать.

— А что сам-то он, этот пенсионер, делал на берегу Марны в такое время?

— Выгуливал собаку.

— Еще что-нибудь?

— Да. Он видел «пежо» триста седьмой модели, темно-серый, который на всей скорости рванул с места происшествия.

Полицейские переглядываются, и Перейра облекает в слова то, что у всех на уме:

— Двое мужчин, темный седан-компакт… Как при убийстве Субиза.

— А поскольку Курвуазье убит, это подтверждает факт его невиновности, — продолжает Куланж.

— Девчонка что-то знает. И добровольно или под нажимом, но нужно заставить ее говорить. — Парис приказывает Баллестеру и Куланжу раздобыть фотографии мертвого Жюльена и ехать в дом тридцать шесть.

Через сорок пять минут все на своих местах вокруг Сефрон в помещении бригады.

Парис не склонен деликатничать, ему нужно шокировать девушку.

— Вы должны нам рассказать все. — Он извлекает из конверта фотографии трупа Курвуазье. На первой — совершенно обнаженное тело, на второй — изуродованное лицо.

Сеф, белая как полотно, зажимает рот рукой и отводит взгляд. Она плачет, бледнеет больше обычного. По-прежнему не глядя на снимки, спрашивает:

— Отчего он умер? Ему было больно?

— Мы думаем, его избили, нанесли какие-то травмы, и он задохнулся. В этом случае без боли не обойтись. — Ровным голосом Парис продолжает: — Нам необходимо найти вашего приятеля. Эрвану Скоарнеку угрожает опасность.

Сефрон выпрямляется и осуждающе смотрит на полицейского покрасневшими от слез глазами:

— Зачем? Чтобы получить возможность расправиться с ним, как с Жюльеном?

Перейра ударяет ладонью по столу:

— Прекрати свои идиотские обвинения! Ты не обвинитель, а мы не обвиняемые. Мы не убийцы! Убийцы будут арестованы. И чем дольше ты молчишь, тем больше помогаешь этим двум отморозкам, которые отправили на тот свет твоего приятеля, безнаказанно продолжать свое грязное дело. Напоминаю, что они уже расправились с одним из наших коллег.

— Откуда вы знаете, что их двое? — Слишком поздно. Сефрон понимает, что проговорилась.

Парис реагирует мгновенно:

— А вы откуда знаете?

Молчание.

Перейра наклоняется к девушке, его вид не сулит ничего хорошего.

— И что же ты от нас скрываешь, а? Ты что-то видела? Давай, хватит тихориться, черт бы тебя побрал!

— Эти люди опасны, мадемуазель Джон-Сейбер. Подумайте об Эрване.

Да она только и делает, что думает об Эрване. И боится за него. Даже больше, чем за себя. Надеется, что отец смог его найти. Да, она изо всех сил надеется, что Эрван вышел на связь и теперь находится в безопасности. И думает о том, как лучше всего использовать видео, чтобы вытащить ее отсюда. Но в любом случае «Гедеон» провален. «Жюльен должен был отдать мне свою флешку с программой для Марсана и не смог. А теперь он мертв. Я должна держаться. Эрван с моим отцом. Мы выпутаемся. Они мне помогут. Только держаться».

— Мадемуазель Джон-Сейбер?

— Я ничего не знаю. Мне нечего вам сказать.

По плану, разработанному еще утром вместе с Куком, Нил берет напрокат машину и везет Скоарнека в окрестности Трувиля, на виллу, которая принадлежит одному из друзей Кука, находящемуся в командировке в Китае.

Два с половиной часа дороги. Мрачное путешествие. Скоарнек, забившись на сиденье, на все попытки разговора, предпринимаемые Нилом, отделывается односложными ответами или междометиями. Он высокомерен и замкнут. Глубоко презирает журналистов и хочет, чтобы Нил это знал. Будет еще труднее, чем Нил предполагал. Нил чувствует, что сатанеет. Сеф в тюрьме, этот Курвуазье, их приятель, возможно, находится в смертельной опасности, а этот дуется и изображает из себя воплощенное глубокомыслие. Можно с собой и не справиться. Нужно дождаться Кука, который приедет вечером, и только тогда ссориться.

Наконец они оказываются на прекрасной вилле — длинный нормандский дом, укрывшийся в саду среди трав и цветов, огороженный очень высоким частым забором. Скоарнек не разжимает губ.

На первом этаже — просторная гостиная с открытой кухней, на втором — четыре спальни, две из них с видом на море. Эрван выбирает себе комнату, завладевает обнаруженным в доме компьютером и запирается. Проделав несколько ложных ходов, он выходит в Facebook. Ни Марсан, ни Курвуазье не заходили. Чтобы скоротать время, он блуждает по Интернету, регулярно возвращаясь на сайт социальной сети, но безуспешно.

Нил окунается в хозяйство, и это приносит ему облегчение, занимает голову. Он проветривает большую комнату, свободные спальни, среди вещей, в разное время привезенных сюда Куком, находит сменную одежду и туалетные принадлежности для Скоарнека и для себя.

Пату и Гезд долго обсуждали предстоящую встречу с Мишле. Трудно найти правильный тон.

— Мы загнаны в угол. Этот мерзавец Мишле сумел так наследить, что, если мы его просто-напросто выставим за дверь, он может все испортить. Риск слишком велик. Пусть думает, что его будущее связано с нами.

— Да, в общем, он настолько облажался, что теперь мы оказываемся замешаны. Ты только что это сказал, — кивает Гезд.

— Да, что-то вроде этого, по крайней мере на некоторое время. А потом…

Так что Мишле в конце дня вызван в небольшой кабинет Министерства финансов: нужно, чтобы встреча носила для Мишле официальный характер, однако были приняты все меры предосторожности для обеспечения конфиденциальности.

Гезд открывает огонь:

— Два убийства в самый разгар предвыборной кампании. Что, интересно, вы об этом думаете, Мишле?

— Это ошибки, две серьезные ошибки, я понимаю.

— И то слава богу. Значит, я могу воздержаться от комментариев. Но знайте: это грозовое предупреждение, как для вас, так и для нас. Надеюсь, вам ясно.

— Несомненно.

— Мы знать не хотим, каковы ваши намерения, — включается в разговор Пату. — У нас своих забот хватает. Но мы должны найти того, у кого находится досье Субиза, и узнать, что этот человек собирается с ним делать. И как можно быстрее. Мы также не будем возражать, если давление на наших экологов не будет снято вплоть до второго тура, однако без новых неосторожных рисков.

— А главное, все, что может вывести на Герена, должно быть тщательно вычищено. И не хитрите, Мишле, мы ни о чем не забудем.

Нил приготовил ужин из того, что нашлось. Утка с фасолью — тяжеловато для желудка после съеденной днем кислой капусты, но выбор весьма невелик. За столом Скоарнек с кислой миной соглашается, что вилла прекрасна и великолепно подходит к данному случаю. Нил сообщает, что скоро приедет Кук, хозяин дома, журналист крупного лондонского еженедельника «Геральд».

Скоарнек знает про «Геральд», но при этом напоминает, что его разыскивает полиция, что его защита требует соблюдения всех правил безопасности, а еще один журналист…

Нил не удостаивает его ответом.

Проглотив последний кусок, Скоарнек поднимается к себе. В конце концов, иностранный журналист может оказаться полезным контактом после «Гедеона». Если «Гедеон» будет спасен.

Все тщательно убрав, Нил устраивается в большом кожаном кресле, из которого видна дверь комнаты Скоарнека.

Кук приезжает около полуночи. Короткое совещание. У Кука свой ноутбук.

— Я сделал копию с флешки сегодня утром. Но досье зашифровано. От Скоарнека нужен пароль. Вы договорились?

— Не сказал бы. Он закрыт на все замки. И похоже, чего-то ждет, даже, возможно, сожалеет, что согласился, чтобы иностранцы увезли его подальше от всех его связей. Во всяком случае, он ничего не скажет.

— Можем воспользоваться его замкнутостью и немного пощипать. Небольшое давление никогда еще не приносило вреда.

— Сомневаюсь. — На лице Нила появляется гримаса. — Боюсь, что потом мы от него ничего не добьемся.

— Другие предложения?

— Спать. Я очень устал. И ждать, затаиться. Мы не единственные игроки в этой партии и тем более не главные. Что-то неминуемо произойдет. И мы должны быть к этому готовы.

СУББОТА

День обещает быть долгим. Три города, два митинга, десяток встреч. Еще не проснувшийся Шнейдер стоит перед зеркалом в ванной. Выглядит он отвратительно, измотан. Пора бы всему этому закончиться. По радио передают шестичасовые новости.

Анри Жубер, бывший министр последнего левого правительства, объявляет о своем присоединении к Герену, сообщив при этом, что будущее поменяло свой лагерь.

Шнейдер скрипит зубами, его будущее точно поменяло лагерь. Мыло, кисточка для бритья, красивая белая пена, чувство покоя и расслабленность. Шнейдер берет бритву и, внезапно став очень внимательным, начинает тщательно бриться.

Вчера вечером на митинге в Страсбурге Герен утверждал, что Европа — это будущее Франции. На другом конце страны Шнейдер на митинге в Бордо произнес точно такую же фразу. Консенсус по вопросам развития Европы.

Рычание Шнейдера. Дерьмовый консенсус.

И снова о расследовании убийства майора Субиза. Вчера в Марне было найдено тело Жюльена Курвуазье, одного из молодых активистов экологического движения, разыскиваемых полицией…

Услышав имя Курвуазье, Шнейдер дергается, и на подбородке появляется порез. Он чертыхается, бритва летит в раковину. Шнейдер прижимает полотенце к подбородку, чтобы остановить кровотечение, и бросается в комнату звонить Дюменилю. Прелестная юная блондинка нежится в его супружеской постели, читая «Гала». Черт, про нее он забыл. При виде лица Шнейдера в клочках розоватой пены красотка начинает хохотать, что не улучшает настроения кандидата.

Наконец глава предвыборного штаба Шнейдера берет трубку.

— Ты слышал новости? Нет еще? Да чем ты там занимаешься? Один из экологов, разыскиваемых полицией в связи с убийством Субиза, найден мертвым… Не захотят ли они втянуть нас в это, как ты думаешь? Это очень серьезно, этакая бомба замедленного действия… Мне кажется, настало время встретиться с майором Парисом и получить информацию из первых рук… Ну конечно, ты должен этим заниматься, кто еще?

Нил встает рано. Он плохо спал. Его бросает от тоски к возбуждению, он чувствует себя в замкнутом круге навязчивых мыслей. «Спустись и сделай себе кофе. Включи радио в кухне. Поищи кофе, кофеварку». И тут он застывает. Франс Инфо: Жюльен Курвуазье, один из молодых активистов-экологов, разыскиваемых полицией, найден вчера в Марне. На теле обнаружены следы побоев, которые, по предварительным данным, могли стать причиной его смерти. Прокурор не сделал никаких заявлений. Только через несколько мгновений англичанин понимает, что стоит босиком на плиточном полу, в футболке и трусах, прямо на сквозняке, а на улице идет дождь. Он замерз, мысль о кофе забыта, он идет наверх будить Кука.

Не проходит и получаса, как на столе в гостиной уже сервирован плотный завтрак, радио включено и поставлено в центр стола. Нил поднимается, чтобы вытащить Скоарнека из спальни:

— Спускайтесь, послушайте с нами новости в семь тридцать. Это важно.

Они сидят втроем за столом, передают друг другу кофе. Сообщение о трупе Курвуазье, найденном в Марне, идет вторым в рубрике внутренней политики. Текст агентства Франс Пресс передается без комментариев.

Скоарнек роняет чашку. Он не может пошевелиться от потрясения.

Кук встает у него за спиной, опустив руки на спинку стула.

Сидящий перед Скоарнеком Нил склоняется к нему:

— Может, хватит валять дурака? Кто убил Курвуазье? Кому нужна твоя шкура? Почему?

Скоарнек, склонив голову на грудь, кажется, ничего не слышит.

Нил хватает его за запястье, трясет.

— Вы понимаете, что я говорю? Кто вас разыскивает? Почему?

Скоарнек поднимает голову, в течение нескольких секунд смотрит на отца Сефрон так, будто видит его впервые, потом, пошатываясь, встает и почти шепчет:

— Пойдемте.

Он поднимается на второй этаж, Кук и Нил поддерживают его с двух сторон.

В спальне, сев перед компьютером, Скоарнек вставляет флешку, скачивает короткую программу расшифровки из персонального ящика на Gmail, запускает ее, направив курсор на содержание флешки. Затем двойной щелчок на видео, появляется изображение.

Напряженная тишина.

На экране запись в среднем разрешении. Крупным планом лицо мужчины, он смотрит на камеру, потом опускает взгляд, почти не двигается. За его спиной — светлая комната, которая может быть как кабинетом, так и библиотекой.

— Субиз, — шепчет Скоарнек.

Журналисты уже все поняли: они следят за изображением, не в силах вымолвить ни слова.

Субиз встает, уходит. В течение долгого времени ничего не происходит. Какой-то далекий шум, еле улавливаемый микрофоном низкого качества. И тишина. Постепенно темнеет, и вскоре экран остается единственной слабосветящейся точкой в полной темноте.

Скоарнек перематывает видео, перемещая курсор.

Звук открывающейся двери. Шаги. Через несколько мгновений темный силуэт, какая-то тень приближается к компьютеру, что-то с ним делает. Проходит две, может быть, три минуты. Мужской голос уговаривает компьютер не тормозить. В комнате зажигается свет, тень выпрямляется: Вот черт! — оборачивается, его спина занимает весь экран, слышно: Подождите, потом что-то еще. Звук неотчетливый. Теперь другой голос: Не подходи… Отойди к окну… Силуэт удаляется, становится лучше видно. Очень высокий парень, просто верзила, черный капюшон, толстая черная куртка, черные перчатки.

У него за спиной Субиз, это он отдает приказания. Давай быстрее… Повернись… В руках у него какой-то предмет с металлическим блеском, Субиз вынимает мобильный телефон. Кто-то хватает его сзади за запястье, драка, тело Субиза ударяется о стену, камера теряет изображение, слышен хруст, вой. На экране появляется второй черный силуэт: человек в маске, крепко скроен, невысокого роста. Эпизод бурной драки, ругательства, перед объективом быстро мелькает какая-то темная масса, удар, толчки, изображение скачет, потом стабилизируется, затем появляются два запыхавшихся силуэта в капюшонах.

Силуэт пониже, тоже мужчина: Валим! Высокий не двигается, смотрит в пол, потом на компьютер, молчит. Невысокий: Да быстрее, сматываемся! Высокий как будто приходит в себя, бросается к компьютеру. Реплика второго летит ему в спину: Давай, топи-топи, делаем ноги! Потом ни звука, ни картинки. Видео останавливается.

Убийство в прямом эфире, максимум эмоций.

У Скоарнека, который не может прийти в себя от гибели Жюльена, в глазах стоят слезы, он падает на кровать, зарывается лицом в подушку.

Нил думает о Сефрон, видела ли она эту запись?

Первым приходит в себя Кук. Он садится перед компьютером на место Скоарнека, поворачивается к нему спиной, вынимает из кармана связку ключей на брелоке в виде флешки. Чистой. Эта флешка на всякий случай, всегда с собой, привычка старого бродяги-журналиста. Он вставляет ее и копирует все расшифрованные записи. Потом поднимается:

— Нил, пойдем!

Нужно торопиться, пока Скоарнек не пришел в себя, торопиться спрятать копию в надежном месте и посмотреть наконец, что записано еще на этой проклятой флешке. Тянет Нила за собой.

Скоарнек в полубессознательном состоянии остается лежать на кровати.

Кук захлопывает за собой дверь.

Эрван еще какое-то время не может выйти из прострации, его захлестывают волны образов, агрессивных желаний, обрывки мыслей. Постепенно он приходит в себя. Да, он, конечно, спасовал перед этими двумя старыми писаками, что чрезвычайно унизительно, но приходится признать. Нужно собраться. Он поднимается. Необходимо овладеть ситуацией. Но сначала, поскольку парижские активисты ненадежны, нужно посмотреть, что там, на Facebook’e, и попробовать связаться с Марсаном, alias Гупиль Леренар. Очень осторожно, конечно. Курвуазье мог заговорить. И Скоарнек усаживается за компьютер.

Гостиная на первом этаже. Нил вне себя:

— Я хочу задать ему несколько вопросов. Понять, почему он ничего не сделал с этим видео?

— Послушай, поскольку твоя дочь находится под стражей, она в безопасности. Но ненадолго. И если ты хочешь обезопасить ее от убийц, необходимо быстро разобраться в этой истории, пока девочка в полиции. И возможно, вся история здесь, на моей флешке. Не знаю, понимаешь ли ты всю важность… Помоги мне.

Они убирают со стола остатки завтрака, ставят свои ноутбуки напротив друг друга по обе стороны стола. Кук проверяет, читаемо ли содержимое флешки, и пересылает все Нилу. Затем переходит к первой проверке. Сначала видео. Сохранено. Одного достаточно. Затем копия жесткого диска Субиза. Он потрясает кулаком в воздухе в знак победы и своего почтения Курвуазье, хакер тот отличный. На рабочем столе три файла под названием «Trinity», «Бабло» и «Геспериды».

Нил берется за «Trinity», Кук — за «Бабло», и они принимаются за работу.

Через несколько минут Нил уже не замечает ничего вокруг: любопытство, возбуждение, наслаждение от взлома информации. На кону — обретение дочери, профессии, новой жизни. Работать нужно быстро, очень быстро, напротив него Кук, надежный друг, — и это прекрасно. Утро проходит так быстро, что они и не заметили.

Скоарнек так и не вышел из своей комнаты.

Набережная Рапе, Институт судебно-медицинской экспертизы. Кирпичные стены, потемневшие от бесконечного движения транспорта по близкой набережной. Двор серый, как раз в тон похоронному автомобилю и служащим похоронных бюро, ожидающим перед дверями. Они сопровождают семейство в трауре, пришедшее забрать тело своего родственника, погибшего накануне в автомобильной катастрофе.

Самое начало десятого, солнце то выглянет, то спрячется, и все это место буквально источает печаль.

Парис и Фуркад дышат свежим воздухом под надземными путями метро, которые проходят рядом с моргом. Заместителю генерального прокурора это необходимо после вскрытия Жюльена Курвуазье. Первого вскрытия в его жизни. Но подействовала на него не столько сама процедура, сколько те страдания, которые, по данным вскрытия, пришлось перенести хакеру, который был чуть моложе его самого.

— Возьмите. — Парис протягивает открытую пачку Фуркаду.

— Спасибо. — Рука молодого человека слегка дрожит, когда он подносит сигарету ко рту. Прикуривает и глубоко затягивается. — Плохие времена для экологов.

— И для полицейских в штатском. С Субизом, прежде чем он ударился о край своего стола, сделали то же самое.

— И ради чего все это?

Парис пожимает плечами:

— У Субиза они украли компьютер, Курвуазье был компьютерщиком. Они ищут или искали какие-то файлы с информацией.

— Я не это хотел сказать. Чем можно оправдать гибель двух человек? За что они заплатили такую цену? Субиз работал на Комиссариат по атомной энергетике и Министерство внутренних дел. Тогда что это — ядерные программы, государственные интересы?

Парис качает головой:

— Кардона, хотя и строил из себя этакого отрешенного большого государственного деятеля, был потрясен гибелью Субиза. Или же он очень хороший актер. — Полицейский затягивается последний раз и бросает окурок на землю. — В этой пьесе есть и другие актеры. Они старались сдерживать наше расследование и управлять им, они давно уже ставят общие интересы на службу своим собственным. Я не слишком далеко захожу?

Фуркад не отвечает, но смотрит Парису прямо в глаза.

— Поймите меня правильно: я совершенно не испытываю симпатии к типам вроде Скоарнека, Джон-Сейбер и Курвуазье, к их параноидальной борьбе и липовой революционности. Но еще меньше мне нравятся те, кто использует щедрость республики, использует ее в своих интересах и считает себя в безопасности, потому что до сего дня пока что никто не смог схватить их за руку.

— И они могут пойти на убийство для того, чтобы обезопасить себя?

— И они могут пойти на убийство, чтобы обезопасить себя.

— Такое нельзя допустить. Dura lex sed lex.

Парис смотрит на Сену и улыбается. «Еще совсем зеленый, этот прокурорчик. Совсем. Но это пройдет. Со временем все проходит. Или нет. У меня не прошло. Пока не прошло. Но я начинаю стареть».

— Вчера мне звонил генеральный прокурор.

— Ой-ой-ой! Нагоняй от высшего эшелона?

— Пока нет. Но может случиться. Он предложил мне подумать над возможностью сведения счетов среди радикальных экологов, это опасные люди, как он выразился. Курвуазье мог быть их первой жертвой.

— И откуда исходит эта чушь?

— Не знаю. Однако если мы хотим продолжать разрабатывать более интересный след, то есть ПРГ… Вы ведь именно о них думаете или нет?

Парис кивает.

— Тогда нужно продолжать ублажать начальство.

— И что же вы предлагаете?

— Найти Скоарнека и поместить его в безопасное место. Все говорит о том, что он что-то знает. И он где-то рядом. Доказательство — двое остальных далеко не уехали.

Парис снова кивает.

— И нужно, чтобы мадемуазель Джон-Сейбер рассказала нам все, что знает.

— Не так-то это просто. Она молчит. У нее в голове коктейль из нежных чувств к Эрвану Скоарнеку и политических убеждений. Это ее поддерживает.

— Скоарнек может стать тем потенциально слабым звеном, на котором нам нужно сыграть.

— Пока что она убеждена, что все полицейские — грязные убийцы. Сначала нужно, чтобы она изменила свое мнение на этот счет.

— Я доверяю вам, Парис. — Фуркад кладет руку на плечо полицейского.

Тот молча кивает. «Хотел бы я иметь возможность сказать то же самое».

— Сегодня утром, сразу после восьми. Гедеон Леканар, alias Эрван Скоарнек, вышел в Facebook. Нам это известно, потому что он написал свое имя на стене и добавил новую фотку к своему альбому. Никакой реакции со стороны Пласида Лешьена, оно и понятно, он мертв, молчит и Рудуду Лелапен. — Все это рассказывает бородач из Информационной социальной системы. Он сидит на заднем сиденье в машине Мишле, стоящей в подземном паркинге.

Жан на переднем сиденье, рядом с супрефектом, изо всех сил старается не замечать запаха пиццы. «Этот тип, что ли, с ней никогда не расстается? Или никогда не меняет свое шмотье?»

— Зато через четверть часа некий Гупиль Леренар выложил для Скоарнека свой комментарий. Абракадабра. Судя по всему, какой-то код. Я в восторге, обожаю такие шалости. — Смешок.

Мишель, который сидит рядом с компьютерщиком, сочувственно смотрит на него.

Смущенное покашливание, и рассказ продолжается:

— Я выделил выложенную Скоарнеком фотографию, поработал с ней и обнаружил внутри зашифрованное послание. Они не так просты, используют стеганографию. Я нашел похожую фотографию у Курвуазье с другим посланием, она была выложена четыре дня назад. Я попробую с ее помощью расшифровать, о чем они там договариваются.

— Когда? — Мишле очень напряжен.

Бородач пожимает плечами.

— Надо срочно.

— Как всегда.

— Что еще?

— Парень, который занимается флешкой Курвуазье, нашел, для чего нужна записанная на ней программа. Это некий специфический вирус, который создан для информационных систем, задействованных в трансляции телевизионных программ. Думаю, после обеда смогу сказать, что это такое. Так мы, может быть, выясним, на кого они нацелились. С первого взгляда кажется, что это для создания помех. По-моему, малоинтересно. Если только я не ошибаюсь, защитная оболочка подобного оборудования очень тонка, и его можно закоротить вручную в любой момент.

— Значит, это пустое.

— Я этого не говорил. Как только вирус активизируется, понадобится несколько минут, чтобы аппаратная восстановила работу. Особенно если это последняя аппаратная. То есть по крайней мере какое-то время экран будет черным. Если использовать вирус в подходящий момент, можно наделать неприятностей.

Мишле отпускает бородача, закрывает глаза, чтобы поразмыслить, и заявляет через несколько секунд:

— Наконец-то хорошие новости.

Жан вопросительно косится на Мишеля, который точно так же не понимает, отчего это префект так радуется.

— Это подтверждает то, что я вчера обнаружил. Три дня назад был забронирован билет на имя Сефрон Джон-Сейбер. В Мексику. Вылет в ближайший четверг утром. Только туда. Отгадайте, кто оплатил?

Мишель безапелляционно:

— Скоарнек.

Супрефект улыбается ему в зеркало заднего вида:

— Мимо. Карточка, использованная для заказа, принадлежит некоему Пьеру Марсану. А чем занимается этот Марсан?

— Работает на телевидении.

— «Франс телевизьон». Инженер аппаратной.

— Ну и что? — занервничал Мишель. — Чем нам это может помочь?

— У Курвуазье свидание с Сефрон для обмена флешками. Он приносит вирус. Для запуска в аппаратной. А девчонка общается с этим парнем, работающим в аппаратной «Франс телеком». А кто думает свалить вместе с ней? Ну что, есть связь или нет?

— Есть. Но проблема с видео остается. У меня никакого желания увидеть собственную рожу на YouTube!

Мишель качает головой, чувствуя на себе взгляд двух пар устремленных на него глаз.

— Думаю, надо прекратить паниковать. Если бы это видео существовало, малышка Джон-Сейбер выдала бы его вашим друзьям из Криминалки, которые держат ее у себя уже двадцать четыре часа. Чтобы снять вину с себя и с других. Ведь это видео было у нее, так? Тогда почему она его им не дала?

— Вы в этом уверены?

— У меня свои источники в тридцать шестом. Пока что она молчит.

— Я бы предпочел получить то, что у них есть. — Жан не может не высказать свои сомнения. — Чтобы точно знать, что там про нас ничего нет. — Его указательный палец настойчиво постукивает по плечу Мишле. — Всем нам есть что терять в этой истории.

— Все только об этом мне и напоминают в последнее время! — Мишле поворачивается к своим подручным. — Марсан — вот решение вопроса.

Жан и Мишель одобрительно кивают и переглядываются.

Супрефект заводит мотор. Уже готовясь выйти из машины, Мишель решается задать еще один вопрос:

— И все-таки я не просекаю одну вещь.

Мишле возводит глаза к небу. «Ну что еще выдаст эта рыжая образина?»

— Малышка же вроде скоарнековская баба?

— Ну и что? Что с этого? — звучит раздраженный ответ Жана, которому уже не терпится поохотиться.

— Тогда зачем она якшается с другим?

Около полудня англичане почти одновременно отрываются от компьютеров. Самое время перекусить.

Нил нарушает молчание. «Тринити групп» — итальянская компания, работающая в Неаполе. Сфера деятельности: вывоз и переработка промышленных отходов, управление грузами. Два главных акционера, держащих сорок процентов, еще одна итальянская компания, также располагающаяся в Неаполе, еще тридцать процентов у «Интура», место приписки — Виргинские острова. Субизу пришлось немало потрудиться, чтобы узнать, кто стоит за компанией «Интур», — она продавалась, переименовывалась, каждый месяц меняла прописку в различных офшорных зонах. Он перерывает все и находит! Два месяца назад он выясняет, что ПРГ является держателем тридцати процентов акций «Тринити групп». А кто в ПРГ занимался этим и обслуживал поток фиктивных сделок?

— Постой, я сам угадаю. Пресловутая Барбара Борзекс, упомянутая в «Журналь дю суар»? Любовница Субиза?

— Точно.

Мужчины через стол обмениваются рукопожатием.

— За несколько месяцев до этого, — продолжает Нил, — юридический директор ПРГ произвела целую серию маневров, чтобы как можно быстрее вывести капиталы «Интура». Множество служебных записок, присутствующих в деле, доказывают, что Борзекс прекрасно понимала, какого сорта проблемы возникли с «Тринити», и ей незамедлительно поступает распоряжение избавиться от этого филиала.

Наступает очередь Кука:

— Файл под названием «Бабло». ПРГ рассматривает возможность продажи своего медиасектора группе Мермэ. Об этом уже говорит весь Париж. Дело давно прошло стадию переговоров, есть соглашение о ценах, разработана процедура сделки. Называемая цена крутится вокруг пятнадцати миллиардов евро вместе с активами в телефонии и Интернете. Пока что ничего нового. Но — sic! — если Высший аудиовизуальный совет не дает своего согласия, транзакция не может состояться. Полгода назад мейл, отправленный Борзекс Элизой Пико-Робер, информирует о ее встрече с Мермэ и Гереном, в ходе которой Герен вызвался получить необходимое согласие совета, если он станет президентом.

— Каковы контрпредложения? — прерывает недолгую паузу Нил.

— Об этом ничего больше нет. Но есть кое-что получше. Третье досье. Компания под названием «Геспериды», здесь все тщательнейшим образом разработано. Прежде всего ее статус. Речь идет о компании, в которой государство является мажоритарным акционером, осуществляя управление через общественную организацию. Предлагаются различные схемы для начала процесса приватизации. Есть даже проект будущего статуса. Календарь мероприятий очень насыщенный, поскольку приватизация должна произойти в ближайшие полгода после выборов президента. Произведена оценка активов, кроме того, намечена переориентация промышленной политики, и названы возможные деловые партнеры. Есть множество служебных записок от высокопоставленных лиц в ПРГ, все они отправлялись некоему господину КГ, который их редактировал и комментировал, не один раз упоминается одобрение или неодобрение со стороны патрона этого КГ. Все материалы также завизированы многими высокопоставленными лицами из Министерства финансов. Думаю, что КГ — это, вероятно, Камиль Гезд.

— Серый кардинал Герена?

Кивок Кука.

— Какая неосторожность!

— Я бы скорее назвал это беззаботностью. Все происходит как бы среди своих. Если обобщить, то речь идет о том, что частные компании готовятся взять на себя контроль над огромным государственным сектором и сами для себя составляют контракт, который согласятся подписать в свое время, как только звезды займут благоприятную позицию. Сам себя все же понимаешь лучше всего. У меня есть даже предположение по поводу того, кто стоит за этими «Гесперидами». Об этом тоже поговаривают в Париже. Но нужны доказательства.

Журналисты поднимаются из-за стола, потягиваются, делают несколько шагов по комнате. На улице по-прежнему идет дождь.

— Позвать Скоарнека? Он, вероятно, проголодался, — спрашивает Нил.

— Оставь. Вечером поест.

Нил готовит пасту с томатным соусом из банки. Автоматически едят: все мысли журналистов заняты тем, что перед ними постепенно открывается.

— Следующий этап: уточнить и дополнить информацию о «Тринити групп». Почему вдруг ПРГ понадобилось заметать следы и скрывать собственную причастность?

— Это нетрудно. У нас прекрасный корреспондент в Риме. Я ему позвоню.

— Есть кое-что и посложнее. Необходимо удостовериться в реальности приведенных фактов, точно знать, что это не подделка.

— Сразу на ум приходят два человека, всплывают две фамилии людей, которые могут нам это подтвердить. Борзекс и Кардона.

— Кто это — Кардона?

— Начальник Субиза в Комиссариате по атомной энергетике.

— Предположим. Что бы то ни было, ни один ни другой не захотят с нами разговаривать — правда, по разным причинам. И потом, твой Кардона, возможно, не очень хороший выбор. Субиз был из Министерства внутренних дел. Не хочет ли его нынешний хозяин слить Герена?

— Не думаю, — качает головой Кук. — Об этом было бы уже известно. Теперь кофе — и за работу. Я беру «Тринити», ты занимаешься Кардона и Борзекс.

Нил бросает взгляд на лестницу, ведущую в комнату Скоарнека. Оттуда не доносится ни шороха. На улице по-прежнему идет дождь. Ворча, журналисты усаживаются перед своими ноутбуками.

Пьер Марсан — футболист-любитель. В эту субботу матч между командой Монтрё, в которой он играет, и Трамбл-ан-Франс. Матч тяжелый, команда из Монтрё с незначительным перевесом одержала победу. В три часа дня усталые, но счастливые игроки возвращаются в раздевалку под гвалт взаимных поздравлений и фанфаронских воспоминаний о ярких моментах встречи.

Когда Марсан выходит из душа, менеджер стадиона сообщает, что его ждут на паркинге. Шикарная брюнетка! Сефрон? После послания от Скоарнека он попытался найти ее, но безуспешно. Так что, Гедеон аннулируется? Вот мудаки! Но чего Сефрон-то сюда явилась? И о футболе они никогда не говорили. Да какая разница? Билеты на самолет у него заказаны, они сматываются после дебатов, как договаривались. А другие — как хотят. Марсан быстро одевается и торопливо покидает раздевалку под насмешки своих товарищей по команде.

У входа на стадион нет никакой женщины. Марсан делает несколько шагов по паркингу, и тут к нему как-то неожиданно подваливает черный верзила, показывает ему свое полицейское удостоверение и, не оставляя парню выбора, приглашает его сесть в «пежо» асфальтового цвета. За рулем — еще один, рыжий.

Незадачливый футболист забирается на заднее сиденье вместе с первым полицейским и уже через мгновение лежит в наручниках на сиденье с натянутым на голову мешком без прорезей для глаз.

— Да что вам от меня надо?

— Заткнись! И веди себя тихо!

Марсан было запротестовал, но тут же получил кулаком по ребрам. У него перехватило дыхание, но смысл сообщения он понял и перестал рыпаться.

Они едут минут двадцать. В какой-то момент машина съезжает куда-то, где звуки отдаются гулким эхом. Паркинг. Полицейские вытаскивают его из машины, проходят через одну дверь, потом через другую, идут по коридору, поворачивают направо, налево, снова направо.

Марсан дергается пару раз, но когда он снова пытается спросить, что происходит, то получает в ответ от своих сопровождающих лишь полное молчание. Наконец они усаживают его на стул в почти пустой комнате, перед столом. Теперь эти парни из полиции начинают его рассматривать.

— Плохо ты выбираешь себе друзей, Пьер, — первым прерывает молчание черный. — Я ведь могу называть тебя Пьером? Да?

— Кто вы? Что вы от меня хотите?

— Отвечай дяде! — Мишель отвешивает Марсану подзатыльник.

Марсан опасливо смотрит на него. «Это просто кошмарный сон, я сейчас проснусь».

— Ну, так что?

— Да… Да, вы можете называть меня Пьером. Думаю, да. — Он хочет добавить еще что-то, но тут черный поднимает руку, приказывая ему молчать.

— Мы знаем, кто ты, где вкалываешь, а главное, мы знаем, что ты заговорщик. И даже знаем цель заговора. И повторяю, ты плохо выбираешь себе друзей.

— Я не понимаю, что…

— Эрван Скоарнек, Жюльен Курвуазье… Эти имена тебе что-нибудь говорят?

— Нет. — «Им все известно».

Он снова получает затрещину.

— Ты ничего не путаешь? Подумай-ка получше.

Марсан с трудом поднимает глаза на Мишеля и встречает взгляд, от которого ему становится не по себе.

— Они убивают полицейских, эти твои друзья.

— Это ложь! Неправда! Они могут это доказать!

— Ага, значит, ты их знаешь. — Улыбка на лице Жана.

— Ты и правда мудак, мой бедный Пьер. Они не только убийцы, эти твои приятели, они уже начали убивать друг друга. Скоарнек отправил Курвуазье на тот свет.

«Как? Жюльен убит? Этого не может быть!»

— Когда? Где?

— Его выловили вчера в Марне. Похоже, он не очень хорошо плавал.

«Убит. Вчера. Эрван аннулировал операцию. И Сеф исчезла, которой нигде нет.

А это значит, что ты замешан в убийстве».

— Да нет! Все было задумано не так! Ничего такого не должно было случиться. Я не знал. Клянусь вам! Нужно найти Сефрон, она все объяснит.

— Эту Джон-Сейбер? Маленькую шлюшку, что ли?

— Не говорите так про нее!

— Да он, кажется, влюблен, — хохочет Мишель. Он поворачивается к Жану и показывает на Марсана пальцем. — Этот кретин влюблен! Тебя опустили, Пьер! И именно эта маленькая шлюшка, представляешь? Она арестована, эта твоя Сефрон. И она с нами побеседовала. Как иначе мы бы на тебя вышли?

— Она не могла этого сделать! Она… она любит меня.

— «Она меня любит…» — издевательски передразнивает его Мишель.

— Мы собирались улететь вместе…

— В Мексику, что ли? — перебивает его Жан.

«Им все известно. Она им все сказала».

— Видишь ли, в настоящий момент проблема в том, что твой приятель Эрван по-прежнему в бегах. — Жан наклоняется к Марсану и очень тихо сообщает ему: — Вот про него она ничего не сказала. Странно, правда? — Полицейский выпрямляется.

— Так что вляпался ты, Пьер, по самые уши! — Мишель.

— Да, по самую шею! — Жан.

По щекам Марсана текут слезы.

— Но ты можешь нам помочь. — Жан.

— Помоги нам найти Скоарнека. — Мишель.

День близится к вечеру. Эрван кружит по комнате. Он так и не спускался — никакого желания видеть этих двух старых мудаков. Ну вот он и убивает время, старается думать, правда без большого успеха, потому что мысли невозможно привести в порядок. И главное, он боится. И очень расстроен. Из-за «Гедеона». Он не любит проигрывать и не может решиться отказаться от операции. «Нанести такой удар! В самое сердце государственных средств информации! И все прахом? Да как такое могло случиться? И нет выхода? Думай, Эрван, думай».

Когда эти мысли переполняют его, он выходит в Интернет. Он уже с утра борется с соблазном выйти в Facebook! Он знает, что ждать здесь больше нечего. Жюльен убит, Сефрон арестована. И только Марсан, этот идиот Марсан, разгуливает на свободе.

С Facebook’ом покончено. Точно так же как и с Гедеоном. И все же, как наркоман, он не может устоять и выходит в Facebook в последний раз.

Гупиль Леренар входит в Сеть. Стена, альбом фотографий.

Пораженный Эрван не сразу решается скачать двенадцатую фотографию, нужную программу и расшифровывает письмо Марсана. Тот хочет встретиться.

«Ну нет, черт возьми!» Эрван встает, начинает расхаживать от кровати к столу и обратно.

Он знает, нужно сжигать мосты. Сжигать корабли. Но он отвечает и соглашается на встречу завтра утром. Предлагает место и время встречи, отправляет письмо и возвращается на страницу Гедеона Леканара.

— Наживка проглочена. — Бородач откидывается на спинку стула, подальше от экрана компьютера, и оборачивается к Мишле. — Он хочет увидеться с нашим парнем завтра утром.

— Отлично. Подтвердите. — И супрефект выходит из комнаты.

Жан ждет его во внутреннем дворе здания Информационных служб:

— Ну что?

— Сработало. Они встречаются завтра утром.

— Клево. Берем Скоарнека, он отдает нам видео и…

— И что?

— Делаем что положено.

Мишле отрицательно качает головой.

— У нас нет выбора, вспомните!

Снова это выканье, хотя тон при этом не становится менее агрессивным и угрожающим. Эти двое опасны. Супрефект соглашается.

— Знаю, конечно. А вот как вы оцениваете Марсана?

— Не понял…

— Он может сыграть на наших условиях?

— Да он трясется весь, все сделает — или заставим. К тому же ненавидит Скоарнека.

— Из-за девки?

— Ну да…

— А может, просто ломает комедию? Он сыграть-то хорошо может?

— А черт его знает. И мне на это плевать.

— А вот мне — нет. Я бы хотел завершить дело более… — Мишле подыскивает слова, — элегантно. И окончательно. Никаких следов.

— Важно только это гребаное видео. Я хочу знать, есть ли оно и что там.

— И еще, что эти поганые экологи поняли из досье Субиза, не забывай об этом. Изначально именно это и была наша цель. Понять, что известно другим.

— Ну и значит, нам нужна эта флешка.

— И еще сделать так, чтобы вопросов было поменьше. В частности, у наших друзей из Криминалки.

— И как вы этого добьетесь?

— Я тут кое-что придумал, — улыбается Мишле. Он заговорщицки берет Жана под руку и увлекает его на улицу. — Я позабочусь о прослушке в квартире Марсана. Вы его пасете. И ты следишь за тем, чтобы твой дружок с ним ничего не сделал. Он нам еще нужен. Увидимся вечером.

Эрван в своей комнате старается себя чем-нибудь занять, но ничего не получается. Каждые пятнадцать минут он выходит в Facebook. Читал ли Марсан сегодняшние газеты? Знает ли про Жюльена? Если да, то рассчитывать на него нечего. И Сефрон рядом нет, чтобы можно было держать его на привязи. Наконец приходит подтверждение. Телевизионщик соглашается, они увидятся завтра, ближе к полудню, в Париже.

Эрван растягивается на кровати, сердце готово вырваться из груди, он закрывает глаза, чтобы переварить эту новость. Безумная надежда вновь взять ситуацию в свои руки, спасти главное. Нанести удар. «Гедеон». И он снова у руля. Пусть гибель Жюльена не будет никчемной жертвой. А там посмотрим, как карта ляжет. К Эрвану возвращается самообладание, теперь он снова может увидеть этих двух старых пердунов, которые сидят там внизу и делают вид, что все знают, потому что долго живут. «Сказать им спасибо и до свидания. Завтра я отправляюсь на бой».

К ужину Скоарнек выходит из комнаты: он вымылся, переоделся и теперь с еле заметной улыбкой на губах являет собой пример самообладания и свободы в очень отрепетированной мизансцене.

Нил просто готов его убить.

Кук ставит на стол дымящуюся кастрюлю:

— Две банки говядины с морковью. Вы к нам присоединитесь?

— С удовольствием.

Попробовав этот шедевр консервированной кулинарии, Нил ощущает не только агрессивность, но и признаки тошноты и больше не может сдерживаться:

— Мы оба думаем, что вам нужно отдать полиции это видео.

— Если я это сделаю, они меня арестуют по целому ряду вполне весомых причин. Плюс еще несколько, которые они придумают.

— Возможно. И что? Вы боитесь?

— У меня нет никакого желания отправляться в тюрьму.

— И тем не менее вы в эти дни будете там в большей безопасности, чем где бы то ни было. Ваш приятель Курвуазье был бы сейчас жив, не погиб бы, сделай вы это раньше.

Скоарнека проняло.

Не упустить инициативу, надавить еще. Нил продолжает:

— Завтра рано утром я возвращаюсь в Париж. Уезжаю около семи. Я возьму вас с собой и высажу около Криминальной полиции.

Эрван встает:

— Нет вопросов. Я еду. — Он берет большой бокал вина, залпом выпивает его и с улыбкой ставит на стол. — Чтобы прополоскать рот после вашей говядины с морковью.

Когда за Скоарнеком захлопывается дверь его комнаты, Кук поворачивается к Нилу:

— Ты понимаешь, что есть большая вероятность, что он не пойдет в Криминальную полицию?

— Не пойдет он, так пойду я.

— Мы с тобой журналисты и не помогаем полиции, ты забыл?

— Первой моей задачей остается помочь дочери выбраться из всего этого дерьма. Я этого не скрывал. Конечно, никаких источников я не называю и даже ни слова не говорю о досье.

— Тогда другое дело, я согласен.

— Теперь я знаю, почему Скоарнек ничего не выложил в Сеть. Он боится, что его отправят в тюрягу.

— Если тебя это греет… — Скептическая мина. И Кук продолжает: — Однако вернемся к нашим баранам. «Тринити групп» является предметом расследования прокуратуры по борьбе с мафией уже в течение полугода. Есть подозрение, что группа принадлежит каморре и не всегда вела себя корректно, если не сказать иначе, в работе с отходами, которая была ей доверена.

— А какая связь с ПРГ?

— С две тысячи первого года по две тысячи шестой «Террай», филиал компании прекрасной Элизы, подписал большой контракт на ремонт и восстановление частных клиник во Франции и в Италии. А кто говорит «клиника», подразумевает рентгеновское оборудование, то есть радиоактивные материалы. Именно через проверку этих материалов Субиз вышел на «Тринити групп».

— Куда ни плюнь, попадешь в ядерные программы.

— Ничего удивительного, что они захотели выскочить из этого дерьма на четвертой скорости. Чертовски неудобно сидеть в тех же административных советах, в которых заправляет мафия. Рынкам это не понравится.

— Indeed! Ну а я накопал кое-что на Кардона. Он окончил Высшую политехническую школу в семьдесят втором. Я пролистал Ежегодники выпускников семьдесят первого, семьдесят второго и семьдесят третьего. И знаешь, кого я там нашел? Не старайся, ни за что не догадаешься. Жерара Бланшара, хозяина ресторана «У Жерара».

— Small world. Кто бы мог подумать!

— Его личный телефон на автоответчике. В воскресенье ресторан закрыт. Я пойду к нему в понедельник. А Борзекс попробую захватить завтра врасплох.

Сообщники удовлетворенно улыбаются, приятно снова работать вместе. Кук начинает зевать:

— Пойду спать, больше не могу.

Прежде чем подняться на второй этаж, Нил в последний раз проверяет почту. Письмо от мэтра Летерье. Содержание под стражей для его дочери продлено, как и предполагалось, на сорок восемь часов. Отец Сефрон с удивлением отмечает, что эта новость его скорее радует, чем печалит.

6

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Нил выводит машину из гаража, закрывает ворота и в ожидании Скоарнека расхаживает перед ними. Трава мокрая, но день, возможно, будет хорошим.

Эрван идет через сад, джинсы, футболка: красивый независимый молодой человек, очевидно гордящийся своим существованием. Подходит, опирается на крышу машины.

— Перед тем как я сяду рядом с вами, давайте договоримся. Вы меня высаживаете у «Порт-де-ла-Шапель», и дальше я еду на метро. С Сефрон можете сколько угодно разыгрывать из себя внимательного и заботливого папашу-защитника, но я не ваш сын.

— Без проблем.

Нил наклоняет голову, усаживаясь в машину, чтобы скрыть приступ смеха. Слава богу, в семье нет инцеста. В общем, можно считать, повезло. Молодой человек просто идиот. Нил ведет машину внимательно, почти на автопилоте, и старается сосредоточиться на своей встрече с Борзекс. Уже совсем скоро. И возможно, она решающая.

Присутствие Скоарнека, который, упрямо отвернувшись к окну и ни слова не говоря, делает вид, что поглощен созерцанием проносящихся мимо пейзажей, его раздражает, смущает, мешает сосредоточиться. Между ними стоит Сефрон — Сефрон, которая выбрала другого. В конце концов Нил решает нарушить тишину:

— Была ли Сеф с вами в тот вечер, когда вы записали убийство Субиза? — Этот вопрос мучил его всю ночь.

— Это у нее нужно спрашивать, а не у меня. — Эрван даже не повернулся.

— Она задержана еще на двое суток, на семьдесят два часа, и я не могу общаться с ней, вам это известно. Но я должен это знать, чтобы действовать, как вы говорите. С соблюдением всех предосторожностей и в ее пользу.

Долгое молчание.

Проходит несколько секунд, прежде чем Скоарнек произносит, будто с сожалением:

— Да, она там была.

Нил представляет себе тот ужас, который должна была пережить его девочка, никогда не видевшая смерти, тем более насильственной. Ее всегда оберегали. Может быть, слишком? В ее возрасте он уже был свидетелем уничтожения заложников и тех, кто захватил их на Олимпийских играх в Мюнхене. «И что? Что ты сделал со своим богатым опытом?»

— Что бы ни случилось, не упоминайте о ее присутствии и о любой ее связи с этой историей вашего видео.

Эрван поворачивает голову и впивается взглядом в профиль Нила:

— Оставьте свои советы при себе, я в них не нуждаюсь. Вы ее отец, и вы приютили меня на эти сутки, но это не дает вам никакого права. Ваша дочь считает, что вы слабак, и я с ней согласен. Вы держали ее взаперти, задушили своей заботой, а я открыл ей мир, сделал из нее борца. Так что наши дела вас не касаются.

Нил выжимает сцепление, стараясь успокоиться.

— You’re so full of shit, — произносит он очень отчетливо, не отрывая взгляда от дороги.

В машине воцаряется тишина, которую никто не нарушает до приезда в Париж. Нил останавливается недалеко от «Порт-де-ла-Шапель», высаживает Скоарнека и в последний раз напоминает ему:

— Майор Парис. Криминальная бригада, набережная Орфевр, тридцать шесть, метро «Ситэ» или «Сен-Мишель».

Эрван наклоняется к боковому стеклу:

— Вали отсюда, дядя!

Нил провожает взглядом Скоарнека, пока тот не скрывается в метро.

Перен, представитель профсоюза, к которому принадлежит Парис, останавливает его на главной лестнице Криминальной полиции. Воскресное утро не время для профсоюзных деятелей.

— Я тебя ищу. Мне сказали, что ты допрашивал малышку.

— Кто сказал?

Перен улыбается:

— Один мой друг хотел бы поговорить с тобой. Пять минут есть?

Парис наклоняет голову к плечу:

— А что ему от меня нужно, этому твоему другу?

— Думаю, ничего плохого.

Фальшивый смех с обеих сторон.

— Когда и где?

— Прямо сейчас. Он перед Дворцом правосудия и знает, кто ты.

Парис вздыхает и, чтобы попасть к выходу на площадь Дофин, сворачивает в коридор второго этажа, где обычно встречаются адвокаты всех мастей. И тридцати секунд не проходит, как рядом с ним останавливается черный «ситроен»-седан с тонированными стеклами.

Открывается задняя дверца, и перед Парисом появляется плоское широкое лицо мужчины, обрамленное черными с проседью волосами.

— Спасибо, что нашли для меня время, я знаю, вы так заняты…

Он отодвигается, чтобы полицейский смог сесть рядом с ним.

Последний взгляд по сторонам, и машина отъезжает.

Парис внимательно рассматривает своего собеседника: тот напряжен, чувствует себя неловко и никак не может найти слов для начала беседы. «Нелегко ему было приехать сюда повидаться со мной. Но пора играть ва-банк».

— Господин Дюмениль, есть и другие способы поговорить со мной без этого мелодраматического оттенка похищения.

— По крайней мере, вам известно, кто я.

— Нынче трудно быть вовсе не в курсе происходящего. Медиа повсюду, видит даже тех, кто остается в тени. — Парис улыбается. — Думаю, что вы не менее заняты, чем я. Так что говорите, почему я удостоился чести этого воскресного визита.

— Прямо к цели. Меня предупреждали.

— Чего только не болтают!

— Субиз.

— Расследование, которым я занимаюсь вместе со своей группой.

— Я об этом много наслышан.

— Бывает… Но ничего сверхъестественного.

Дюмениль, который играет в понимающего сообщника, кривится:

— Элиза Пико-Робер и Герен… Можем ли мы тут ждать каких-нибудь откровений?

— Тоже предпочитаете говорить прямо?

Десять тридцать утра. Эрван выходит на станции «Бют-Шомон». Хотя метеорологический прогноз обещает дожди, здесь уже много народу, семьи с колясками, джоггеры, несколько любителей утреннего тай-чи. Скоарнек чувствует себя в относительной безопасности, что не мешает ему оглядывать окружающих в поисках пары слишком внимательных глаз или скрытой слежки. Однако он ничего не замечает и после одного круга безопасности направляется к бельведеру с музыкальным киоском.

Эрван никогда не принимал Марсана всерьез. Слишком никакой: боязливый, этакая массовка в истории. Простой исполнитель и не из самых усердных. Но легкоуправляем. И он, конечно, уже тут этим утром, верный своему делу и, вероятно, тревожно стремящийся узнать, что происходит.

Скоарнек не теряет времени на излияния, приветствия тоже недолгие. Когда Эрван открывает рот, его собственный голос кажется ему слишком уставшим:

— За тобой никто не шел? Впрочем, ты такой мудак, что все равно бы не заметил. Да и кому ты нужен? С Гедеоном покончено. Аннулируем. — У него перехватывает горло. Можно сколько угодно убеждать себя, но согласиться с этим трудно.

— Что случилось? И с тобой что?.. Я хочу знать, что со всеми произошло?

— Жюльена больше нет. — Невозможно, невероятно, слова звучат фальшиво.

Жюльен, его друг, ушел навсегда. Нет, не ушел, его казнили. Глубокое ощущение несправедливости охватывает Эрвана. Нужно отомстить. Потом снова накатывает грусть. Он сглатывает, стараясь не заплакать. Только не перед Марсаном.

Телевизионщик ничего не упускает. Он не показывает своего торжества, но внутренне радуется, что этот заносчивый Скоарнек на глазах теряет весь свой лоск. Пропал наш петушок? И что Сефрон могла в нем найти?

— Как это произошло?

— Не твое дело. — Агрессивность помогает Эрвану справиться со слезами. — Его убили. И мы всё останавливаем. Чем меньше ты будешь знать, тем лучше. И для тебя, и для нас. Тебе нет никакого доверия, и, если они тебя схватят, ты у них разговоришься — к доктору не ходи — и впутаешь нас еще больше.

Марсан не отводит от Скоарнека взгляда, не в силах скрыть своего волнения. Ты нас всех втянул в это дерьмо, а теперь хочешь прикрыть свой зад. Если все обнаружится, то шпики только будут правы, ты прикончил Жюльена. Сука, да ты убил моего лучшего друга! Сволочь!

— А Сефрон? — Вопрос звучит сухо, но Марсан тут же поправляется: — Что с ней?

— Да что ты пристал со своими вопросами? Я тебе сказал, все отменяется. Точка. Проехали.

— Но послушай, в газетах…

— Вранье!

— А этот убитый шпик? Тоже вранье?

Эрван качает головой. Этот парень точно идиот, не может вести себя как полагается настоящему борцу, не видит приоритетов. Скоарнек делает над собой усилие и кладет руку на плечо Марсану:

— Иди домой. На работу, как будто ничего не случилось. Бояться тебе особенно нечего. Но как только сможешь, бери отпуск и смывайся. Подальше куда-нибудь. Недели на две, на три.

Он убирает руку с плеча Марсана, поворачивается и делает шаг назад.

— Подожди! — Паника. Марсан не может дать ему уйти. Он судорожно сглатывает, оглядывается вокруг, замирает в нерешительности. Думает. Ну, быстрее же! — Но ведь не было же все это зря! А Жюльен?

— Что — Жюльен?

— Его уничтожили, а тебе насрать?

— Да что ты обо всем этом знаешь?

Эрван в ярости делает несколько шагов к Марсану и угрожающе застывает перед ним.

— Я только говорю, что надо что-нибудь сделать, — говорит Марсан, отступая. — Что же, Жюльен зря погиб, выходит?

— Ах, зря погиб!.. А ты что хочешь сделать, говори, ну! У меня нет вируса, который он приготовил, а без этого…

— Может быть, что-то придумаю. Что-то вроде короткого замыкания вручную. Переход на ручное управление. Не так красиво, конечно, но, может, даже эффективнее.

Может, даже эффективнее…

Мишель, сидя на скамейке у лестницы бельведера, делает вид, что читает «Журналь дю диманш». Разговор Марсана с сообщником звучит у него в ухе еще минуты две и заканчивается. Долгое молчание.

О’кей, попробуем…

При последних словах Скоарнека Мишель бросает взгляд на Жана, сидящего в тени деревьев, густая листва которых скрывает его от взглядов прохожих.

Чернокожий убирает бинокль и поворачивается к коллеге.

Двое полицейских едва заметно кивают друг другу.

Мишель поднимается и углубляется в ближайшую аллею. Он доберется до своей «кангу», пока Жан будет болтаться, наблюдая за экологами.

Париса приводят в восхищение набережные, убегающие за боковым стеклом машины, — от этого вида он никогда не устает. Сейчас он размышляет. Что он может выиграть от разговора с главой выборного штаба Шнейдера? Сделать так, чтобы Герен поскользнулся, готовясь занести ногу на верхнюю ступень лестницы, ведущей его к власти? Эта мысль в последние дни приходила ему в голову. И не один раз.

— Мне известно, что у вас были некоторые проблемы с Гереном и его кликой. — Дюмениль считает, что это хорошее начало разговора. — У нас тоже кое-кто есть в полицейском аппарате, и мы умеем быть благодарны нашим друзьям.

— Благодарны и?.. Говорите яснее. — Тон Париса вдруг резко меняется. — Первое, что должен знать молодой полицейский, когда получает дело, требующее особого внимания, — это что нужно опасаться политиков.

— Ну что вы, не будем обобщать.

— Ваша дружба длится ровно столько времени, сколько тот, с кем вы дружите, вам полезен. Или когда вы ничем не рискуете. Вы ведь неплохо информированы? Тогда должны знать, что, когда я работал в Шато-де-Рантье, я был в курсе разных историй. И ваши соперники не единственные их протагонисты.

В машине воцаряется тишина. Шофер делает вид, что ничего не слышит, и не отрывает взгляда от дороги.

Дюмениль начинает объяснять:

— Все, что связано с атомом, очень серьезно. Жизненно важно для нашей страны. На развитие сектора понадобились годы, и еще годы на то, чтобы он стал конкурентоспособен. Это территория огромных финансовых и стратегических ставок. Не говоря уже об экологии. Если существует за кулисами сговор между некоторыми частными интересами и интересами людей, имеющих решающий голос в политике, стремящихся произвести раздел пирога без учета долгосрочного энергетического будущего страны, необходимо это придать огласке.

— А что заставляет вас думать, что это именно так?

— В дело вовлечен Комиссариат по атомной энергетике. И ПРГ. А через ПРГ и Герен, ведь так? Вполне логично, что мы следим за развитием событий.

— Вы или те, кто стоит за вами и боится, что такое дельце пройдет мимо них?

— Позиция Эжена Шнейдера по этому вопросу носит исключительно демократический и республиканский характер.

Парис не может сдержать иронической улыбки. Проходит еще несколько секунд, прежде чем он начинает говорить:

— Расследование еще далеко до завершения. Но голову даю на отсечение, что, если я доведу его до конца, там вряд ли найдется место гипотезе об экотеррористах. Бенуа Субиза убили не они.

— Тогда кто?

— Пока не знаю. Но вполне возможно, что среди заказчиков могут оказаться те люди, о которых вы говорили.

Дюмениль присвистнул:

— У вас есть доказательства?

— Если бы они у меня были, разговаривал бы я сейчас с вами? Но когда вам нужны доказательства, чтобы они просочились в прессу? Для этого существует формула «по неподтвержденным данным»…

— Почему же эти данные еще не дошли до прессы?

— У каждого своя работа, господин Дюмениль, у каждого своя работа. Как бы то ни было, за мной внимательно следят и оказывают на меня серьезное давление. Не напрямую, через прокуратуру, а также через вышестоящие инстанции. Эрван Скоарнек — это тот преступник, который нужен всем.

— Не нам.

Они возвращаются на остров Ситэ. Парис просит остановить машину на углу Нового моста и набережной Орфевр. Он выходит и тут же попадает в толпу туристов, они уже проснулись и спешат воспользоваться редкими лучами солнца. В последний раз он наклоняется к Дюменилю:

— У меня нет иллюзий по поводу мотивов вашей встречи со мной, и они совсем не совпадают с моими. Давайте не будем продолжать. Этой встречи никогда не было.

Он убирает руку с дверцы, и та тут же захлопывается.

«Ситроен» трогается с места.

Борзекс живет на севере от Пер-Лашез, это недалеко, и Нилу только и остается, что представить себе жесткую встречу с «железной леди» и приготовить несколько открыто агрессивных реплик для своего незаконного вторжения.

Улица тихая. Нил находит нужный дом, ставит машину поодаль и возвращается пешком. На расстоянии метров двадцати от дома Борзекс он замечает автомобиль. В нем двое, один читает газету. Наблюдение? Служба безопасности? Или совпадение?

Элегантная шестидесятилетняя дама входит в дом, собака на поводке, тележка, до краев наполненная продуктами. Нил ускоряет шаг, догоняет даму, улыбаясь, придерживает ей дверь, гладит собаку, подхватывает тележку и оказывается вместе с ней в лифте.

Дама выходит на четвертом, а он поднимается прямехонько на девятый, последний этаж. В Facebook’e он прочел несколько комментариев о шикарной террасе в квартире Борзекс. На площадке две двери, имена — над звонками. Нил выпрямляется, проверяет, все ли в порядке с костюмом, и звонит.

Не проходит и нескольких секунд, как восхитительная высокая женщина открывает ему дверь. Густые каштановые волосы с золотистым отливом, овальное лицо, напоминающее женщин Боттичелли, глаза цвета зеленой яшмы. У Нила перехватывает дыхание. На женщине что-то вроде разноцветной джеллабы, на пороге своего искусственного рая она приветствует его доброжелательной улыбкой:

— Входите, входите.

Сбитый с толку Нил оказывается посредине большой, очень светлой комнаты — три кожаных дивана, рабочий стол во всю стену, прекрасная, очень современная мебель из стекла и стали, на полках масса книг. В пепельницах окурки, стойкий запах конопли, несколько полупустых бутылок, подушки, банные полотенца.

Борзекс стоит перед Нилом и с легкой улыбкой рассматривает его:

— Неплохо… Кто вы, господин незнакомец, который прямо поутру врывается в мою разбитую жизнь?

Нужно быстро взять себя в руки, войти в игру, воспользоваться эйфорией и тоской этой женщины. Открытая улыбка, подчеркнутый английский акцент.

— Меня зовут Нил Джон-Сейбер, и я англичанин.

— Это и так понятно. Выпьете что-нибудь? Пиво? Немного джина? — Она берет его под руку. — Пройдем на террасу, здесь просто пейзаж после битвы.

Нил приподнимает бровь: пейзаж после битвы? Он бы не сказал… Однако…

Терраса великолепна: много цветов, очень тихо, совершенный порядок и восхитительный вид на Париж поверх кладбищенских деревьев.

Нил садится в шезлонг и выбирает пиво, которое пить не собирается.

Борзекс наливает себе глоток джина в бокал и устраивается рядом с журналистом:

— Вы как раз вовремя, я уже начинала всерьез скучать здесь в полном одиночестве. Ну, господин англичанин, так что же вас ко мне привело?

— Я отец Сефрон Джон-Сейбер.

Взгляд Борзекс остается таким же неопределенным — очевидно, имя ей ничего не говорит.

— Двадцатилетней девушки, которая в настоящее время находится под стражей в рамках расследования убийства майора Субиза. — Борзекс выпрямляется, ставит бокал. — Я уверен, что она тут ни при чем, ей просто ужасно не повезло, и я стараюсь помочь ей из всего этого выпутаться. Можете ли вы поговорить со мной об этом деле?

— Мне кажется, я все уже сказала полиции, но, в конце концов, почему бы и нет?

Собеседница Нила хмурит брови, делает огромные усилия, чтобы выйти из окутывающего ее мозг тумана. Нужно действовать быстро, пока ей еще это не удалось. И нечего хитрить.

— Знаете ли вы, над чем работал майор Субиз к моменту убийства?

Борзекс смеется — смех странный, этакое веселое саморазрушение.

— Представьте себе, нет. Мы встретились с Бенуа за покерным столом, он был соблазнителен, нежен, хорош собой. А я, наверное, чувствовала себя одиноко. — Ее взгляд останавливается на англичанине. — Как сегодня. Я и не догадывалась, что он полицейский или что работает на комиссариат. Нам было очень хорошо в постели, и мы никогда, повторяю, никогда не говорили о работе. Полицейские утверждают, что он просто мною воспользовался для получения информации. Вы тоже думаете, что я жертва? — Борзекс встает, выплескивает джин в горшок с цветами. — Я пойду сделаю себе кофе. Что вы хотите? Чай? Или тоже кофе?

— Кофе будет отлично.

Борзекс исчезает в направлении кухни, возвращается с подносом, двумя эспрессо и двумя стаканами холодной воды. Удобно усаживается на подлокотник кресла.

Блаженству пришел конец. Необходимо переходить к дестабилизирующей фазе.

— Как я слышал, Субиз интересовался выкупом группой Мермэ медиаактивов ПРГ.

Борзекс снова смеется, на этот раз более откровенно.

— Зачем рядиться в безутешного отца, чтобы получить подобную информацию? В парижских салонах только об этом и говорят.

— Субиз также интересовался, кажется, и повторными инвестициями неких сумм, что могло бы позволить начать операцию в «Саду Гесперид».

Борзекс напряглась, встает. Делает усилие, чтобы выйти из своей блаженной и тягостной летаргии. На лице появляется гримаса.

— Да кто вы на самом деле? И во что вы играете? И откуда у вас эта информация?

— Я — Нил Джон-Сейбер, отец Сефрон, как я вам уже говорил. Я журналист и стараюсь прояснить всю эту историю.

Борзекс берет Нила за руку:

— Идемте, я вас провожу.

Нил следует за ней, но продолжает говорить:

— Согласитесь ответить на несколько вопросов, это в ваших же интересах, мадам. Вы очень сильно рискуете. Во всей этой неразберихе вокруг капитала «Тринити групп» единственное имя, всплывающее со стороны ПРГ, — ваше…

От удивления она останавливается:

— Да вы, я смотрю, в курсе дела.

— Когда разразится скандал, именно вы станете отличным козлом отпущения. Может быть, мы все же поговорим?

Борзекс увлекает его к двери, открывает ее:

— Я подумаю об этом.

Нил наклоняется к ней и тихо произносит:

— Думайте быстрее, у вас, возможно, не так много времени. Существуют доказательства, что Субиз не был убит заблудшими экологами, а сделали это профессионалы. Только вот у кого они находятся на службе? У тех, кто хочет участвовать в операции «Сад Гесперид»? Или у тех, кто хочет этой операции помешать? Конкуренты? Или же мафиозные silent partners-каморристы в «Тринити»? Да и остановятся ли они на этом? Кого они хотят заставить замолчать? Лучшее средство защиты — открыто рассказать все, что вы знаете.

Борзекс выталкивает журналиста на лестничную площадку и готовится уже закрыть дверь, когда он протягивает ей свою визитную карточку:

— Назначьте мне свидание.

Она берет ее:

— Почему бы, в конце концов, и нет? Завтра невозможно. Скажем, во вторник утром? Восемь тридцать на площади Гамбетта в «Кафе де ла Мэри». — Улыбается. — Спасибо, что зашли повидать меня.

И дверь захлопывается.

Выйдя на улицу, Нил отмечает, что машина с двумя пассажирами все еще стоит на том же месте. На всякий случай записывает номер.

Борзекс возвращается на террасу и устраивается в шезлонге. Совершенно ясно, что пришло время окончательного выбора. Ожидает ли ее еще в ПРГ хоть какое-нибудь будущее? К чему может привести противостояние с Элизой? Совершенно очевидно также, что она сейчас абсолютно не способна сделать выбор. «Нужно отдохнуть, поспать, дать всему отстояться. Завтра посмотрим».

Она записывает номер телефона Джон-Сейбера в мобильный телефон, разрывает карточку в клочки и выбрасывает с террасы. И вдруг отчетливо понимает, что Субиза больше нет. Страница перевернута.

В кафе недалеко от Пер-Лашез Нил заказывает себе на обед антрекот из обракской говядины и пюре с сыром и чесноком и запивает все это бокалом красного вина. Чтобы стереть из памяти ужасающую вчерашнюю говядину с морковью. Пирог с вишнями так себе. Теща готовит его значительно лучше. Кофе.

Надо решиться и позвонить Парису. Какое-то дурное предчувствие. Рискованное упражнение на туго натянутом канате между необходимостью сказать как можно меньше, не раскрывая своих источников, и одновременно достаточно, чтобы Сефрон вышла на свободу. Естественно, если Скоарнек уже пришел в Криминалку, все становится просто, но на это можно не рассчитывать. Нил роется в карманах в поисках визитной карточки Париса и вынимает мобильный телефон.

Около шестнадцати часов Нил входит в дом на набережной Орфевр, его провожают до отдела, где ждет Парис, сидя за письменным столом.

Полицейский предлагает журналисту присесть:

— Итак, чего же вы не могли мне сказать по телефону?

— Я пришел отдать вам вот это. — Нил протягивает Парису флешку. — Посмотрите.

Парис вставляет флешку в компьютер, поворачивает экран так, чтобы Нил мог следить, как он дважды нажимает на файл, который возникает у него на экране.

Крупный план: лицо мужчины.

Нил было открывает рот, но, взглянув на Париса, умолкает. Моментально напрягшееся лицо не оставляет у него никаких сомнений, что полицейский узнал Субиза и что видит он эту запись впервые. Скоарнек, значит, не приходил. Следуя указаниям Нила, Парис пропускает пустой черный кусок и вновь открывает файл, когда экран оживает. Нил, который весьма неловко себя чувствует, не может отвести взгляда от экрана, перед ним снова проходит вся сцена убийства, он одновременно заворожен и уничтожен собственным вуайеризмом.

Конец записи.

Лицо Париса превратилось в застывшую маску, он отодвигает экран, наклоняется к журналисту:

— Откуда это у вас?

— Тайна информации. Я все-таки журналист, не забывайте.

— Прекрасно помню. Какой газеты?

— Я пишу для «Геральд» о ставках во французской предвыборной кампании.

— И убийство Субиза — одна из таких проблем?

— Думаю, да. Во всяком случае, видео появилось в рамках работы над этими материалами. Больше мне нечего вам сказать.

Парис трет лицо:

— Черт бы вас взял, Джон-Сейбер. Вы просто специалист смешивать жанры. Несчастный отец семейства, теперь недоделанный журналист. И к тому же какой-то глупый помощник полиции. Так кто же вы?

— В настоящее время помощник полиции. Но документ этот попал ко мне как к журналисту. Я передаю его вам с согласия людей, с которыми работаю, чтобы помочь моей дочери выпутаться из этого дела. И действую я как отец семейства, а не как приспешник полиции.

— Убийц, надо сказать, идентифицировать практически невозможно.

— Это уже меня не касается. Очевидно, что это не моя дочь и не ее приятели. Если я добьюсь, что она будет выведена из дела, я дальше не пойду. Если же нет, я выкладываю видео в Интернет с собственными комментариями.

— Угрожаете?

— Вовсе нет. Информирую, чтобы никто не был застигнут врасплох.

— Ваш отказ указать источник, от которого вы получили это видео, может поставить под сомнение достоверность материала.

— Я совершенно уверен в компетенции ваших специалистов, да и ваших интеллектуальных способностей хватит, чтобы сложить два и два.

Парис встает из-за стола:

— Я провожу вас.

Они спускаются двумя этажами ниже к выходу из отдела.

— Когда я смогу увидеть дочь?

— Как только закончится срок ее задержания. Мы предупредим ее адвоката. — Парис замолкает. — И спасибо за видео.

— Я уверен, вы найдете ему правильное применение, — улыбается Нил.

В ушах Жана рокочет тяжелый рок, хеви-метал. Это длится уже минут сорок. И ничего, кроме этого, он не слышит. Невозможно даже понять, разговаривают ли эти два придурка, что они говорят друг другу. Невозможно и найти место, откуда можно было бы вести видеонаблюдение за квартирой Марсана.

Появляется Мишель с пластиковым пакетом в руке. Машина тут же заполняется запахом китайской стряпни.

— Ну и что?

— Да ничего. Телик работает на полную мощность.

— Этот Марсан просто смеется над нами. Говорю тебе, нельзя ему доверять. Может, он сейчас все рассказывает этому другому парню. А гребаный Мишле со своими говенными штучками подведет нас под монастырь. — Пауза. — Нужно подняться туда, выбить у них все, что им известно, и заткнуть их навсегда. На этот раз мы ничем не рискуем, обставим дело как самоубийство. Один из их приятелей погиб, другой в тюряге. Они в розыске, обложены со всех сторон. Проканает.

— Дай мне мои вьетнамские блинчики и заткнись. Я слушаю.

— Ха, и что же ты слушаешь?

— Музыку одного безбашенного белого. Я культурно расту. — Жан протягивает руку, не оборачиваясь к Мишелю. — Давай блинчики сюда.

Марсан в одурении сползает с подлокотника.

Рядом с ним, докуривая то, что осталось у них от третьего косяка, — гаш для храбрости и потому, что больше нечего разделить, а может, по одной и по другой причине сразу, — Эрван. Смотрит на сообщника и задумывается. Новый план может прокатить. Кто бы мог подумать, что Марсан способен так быстро реагировать? Тем более что Эрван только что целый час старался вбить ему в голову в который уже раз, насколько может быть полезен «Гедеон» — этакий электрошок-просветление, к которому и нужно прийти, правда, его берут сомнения, что он действительно смог разъяснить инженеру тонкости собственной борьбы и ее важность. Марсан — один из этаких современных бунтовщиков, слабовольных и удобных.

К счастью, Сефрон смогла поддерживать его мотивацию до последнего момента.

Вот Сефрон его понимала. Теперь она сидит в одиночной камере. И это необходимая жертва. Как, в принципе, и гибель Жюльена. Теперь он должен взять из их рук пылающий факел, ему предстоит дописать последний акт. И он станет первым актом того, что обязательно за этим последует.

Эрван оглядывается. Вокруг полный бардак. Он пытается приглушить звук телевизора, там по каналу MTV идет концерт группы «Квинс» в Стоун-Эйдже. Видать, Марсану такое нравится. Но для него, Эрвана, это лишь еще энный аватар рабского следования энтропийной культуре.

Эрван не совсем уверенно давит окурок в пепельнице и выхватывает кусок питы среди остатков еды, разбросанных перед ним на столе. Затем он встает, не переставая жевать, уходит в спальню Марсана и закрывает за собой дверь. Ему необходим отдых.

ПОНЕДЕЛЬНИК

Как обычно по понедельникам, Кардона появляется у себя в кабинете после семи утра с пачкой газет под мышкой, а за ним следует юный полицейский под прикрытием, совсем недавно спущенный в управленческие структуры Комиссариата по атомной энергетике, отзывающийся на имя Пьер Бонно.

Настроение у Кардона отличное. Еще чуть-чуть — и он запоет. Проходя мимо своей ассистентки, он произносит:

— Принесите нам две чашечки кофе, Одиль, хорошо? И какую-нибудь выпечку, что ли? Спасибо, вы очень любезны.

Вскоре Одиль ставит сервированный поднос ему на письменный стол.

Стоит ей только выйти, как Кардона отодвигает завтрак, кладет стопкой экономические газеты, открытые на странице «Деловая жизнь». Все с заголовком «Опасные связи ПРГ». В выносках говорится об обучении итальянской прокуратуры по борьбе с мафией, о нелегальной торговле расщепляющими продуктами и долгосрочном сотрудничестве каморры и ПРГ в этом привлекательном бизнесе.

Кардона ликует, съедает две булочки с изюмом, постукивает пальцами по заголовкам:

— Вот видите, Бонно, наша Пико-Робер нацелилась проглотить «Арева», мы собираемся ей помешать, оставаясь при этом исключительно на экономическом поле. Нынче утром прекрасной Элизе предстоит понять, что ее булимия может ей дорого обойтись и что она даже может проиграть войну. Вот посмотрите.

Кардона на своем компьютере показывает прямое включение из залов биржи. Курс акций ПРГ. Снижение при открытии, потом рост.

— И это только прелюдия. Настоящая война начнется на следующей неделе.

Бонно не может прийти в себя:

— Эти статьи — наших рук дело?

— Бывают такие ситуации, когда нужно действовать. И те утечки информации, которые насторожили итальянское правосудие по поводу сотрудничества каморры и ПРГ, или же те, что были выявлены некоторыми французскими журналистами по поводу ведущихся итальянскими судьями расследований, весьма выгодны для комиссариата. Мы попадаем как раз в самое болезненное место. Полвека независимости под частичным контролем властей, в полной безопасности. В тот день, когда наши активы упадут в мошну частных компаний, что возможно при изменении в системе акционирования, кто будет их контролировать в реальности? Вы только представьте себе атомные электростанции в мафиозных руках…

— Как же мадам Пико-Робер может знать, что вызов ей брошен нами?

— Насчет этого можете не беспокоиться, она умна и прекрасно это знает.

Одиль на прямой линии:

— Некий Нил Джон-Сейбер из лондонской «Геральд» просит о встрече. Он говорит, что весьма заинтересован статьями в утренней прессе о незаконной торговле расщепляющими материалами и хотел бы знать, что вы думаете по этому поводу.

Кардона обдумывает ответ. Нет, пожалуй, рановато.

— Скажите ему, что не можете со мной соединиться, но возьмите его координаты и составьте досье на этого… как вы его назвали? — Джон-Сейбера.

Мермэ, сидя на заднем сиденье «мерседеса», как всегда, пока едет от своего дома в Нейи до штаб-квартиры его промышленной группы на улице Сент-Оноре, слушает «Радио Люксембург».

Этим утром на «Радио Люксембург» эксклюзивный опрос о возможном распределении голосов во втором туре. Избиратели, голосовавшие за Национальный фронт, на восемьдесят пять процентов заявляют о своем намерении во втором туре отдать свои голоса за Герена.

Удовлетворенная улыбка на губах Мермэ.

— Я тоже буду голосовать за Герена во втором туре, — комментирует услышанное шофер.

Звонок от Пату:

— Вы видели утреннюю экономическую прессу?

— Нет, я ее не читаю, и я не один такой.

— Там есть нападки на ПРГ…

— Это шантажисты, а значит, можно не обращать внимания.

— Полностью с вами согласен. Я звоню вам, чтобы узнать, не думаете ли вы, что зараза может попасть и в другие газеты?

— Не думаю. Но на всякий случай выясню, есть ли что-то относительно моей промышленной группы. Не беспокойтесь.

Закончив разговор, Мермэ отмечает на своем планшетнике: «Запрос по экологической прессе. Капитал. Владельцы. Контроль. Тираж. Распространение. Читатели».

Девять часов. С газетами под мышкой Борзекс появляется в главном офисе ПРГ. Газету она уже читала и, соответственно, в курсе, что промышленная группа стала объектом форменных нападок. Элиза живо отреагирует, Борзекс это знает наперед и понимает, что содержание газетных разоблачений может только еще больше возбудить подозрения начальницы. Борзекс даже не очень беспокоилась по этому поводу. Сомнений, что Пьер Герен с его приспешниками, а значит, и Элиза Пико-Робер, и Альбер Мермэ причастны к событиям, повлекшим за собой гибель Бенуа, у нее практически нет. Может быть, лучше было бы повернуть назад?

Впрочем, уже поздно: Барбара входит в вестибюль.

Стоит ей только переступить порог своего кабинета, как одна из ее секретарш сообщает, что ее ждут выше этажом, точнее, на последнем, в заоблачном царстве. Ее хочет видеть Элиза. И с нетерпением, потому что в кабинете госпожи патронессы на столе развернуты газеты, на всех мониторах, имеющихся в наличии в кабинете, разноцветные графики биржевого курса.

Формальные приветствия. За неделю все радикально изменилось. Все согласие между дамами улетучилось.

Элиза Пико-Робер приглашает ее присесть. Может быть, она что-нибудь выпьет? Дистанция присутствует, но тон дружелюбный. Светская дама сделала над собой усилие, и, кажется, большое.

«Начинаем с угроз и переходим к примирению?»

Кофе принесен, и женщины снова оказываются одни. Молчаливая пауза, прерываемая лишь постукиванием металла о керамические чашки.

— На прошлой неделе я была слишком резка. — («Ага, значит, перешли к прянику». Борзекс слушает.) — И мне понятно, что это могло вас неприятно удивить. Подобное поведение… — Элиза с трудом подбирает слова. Ей трудно делать благородную мину, тем более что она действительно считает, будто сидящая перед ней женщина ее предала, эта ее на первый взгляд такая бестрепетная сообщница. Но оказалось, только на первый взгляд. Слишком чувствительна и, возможно, слишком болтлива. Газеты наверняка ее рук дело. — Подобное поведение было неуместно. Думаю, и искренне об этом сожалею, что наши отношения непоправимо испорчены. Нам теперь будет сложно работать вместе, тем более я предчувствую, что работы в ближайшее время будет много.

Борзекс молча кивает. Она знает, что это только начало. Вступление не предвещает громкого увольнения и разорения. Это не в правилах госпожи Пико-Робер. «Переходим к ключевому предложению».

— Вы говорили в прошлом году, что хотели бы открыть собственную юридическую контору, специализирующуюся на предпринимательском праве. Вы уже решили, где вы хотели бы это сделать?

— В Женеве.

— Да-да, в Женеве, вспоминаю. А если я помогу вам в этом? Естественно, с гарантией минимальных ежегодных гонораров. Что вы об этом думаете?

Борзекс не торопится отвечать.

— Эти три последние года дали мне чрезвычайно важные знания. Я многому научилась, работая рядом с вами. — «Предложение главы ПРГ совершенно логично. Зачем оставлять рядом с собой потенциального врага? И, кроме того, сделав из меня своего адвоката или адвоката промышленной группы, ты заставляешь меня хранить конфиденциальность. И первое, никогда не торопиться, принимая даже самое малое решение». — Борзекс улыбается и продолжает: — В субботу мне был нанесен один визит. — «Пока что я могу представить доказательства своего чистосердечия». — Этот человек представился отцом девушки, арестованной в рамках расследования по делу об убийстве Бенуа Субиза. Возможно, она входила в группу активистов, находившуюся в сфере интересов полиции с самого начала.

Элиза Пико-Робер молчит. Слушает.

«Ей уже все известно, — думает Борзекс. — Значит, квартиру обыскивали по ее приказу. И возможно, она установила за мной слежку».

— Он хотел получить информацию о Бенуа, о его работе. Я объяснила этому человеку, что не могу быть ему полезна, поскольку и сама не знала, чем он занимался до того момента, как его убили.

— Его удовлетворил ваш ответ?

— И да и нет. Он показался мне расстроенным.

— Что еще?

Борзекс не торопится отвечать. «Знает ли Элиза, что этот Джон-Сейбер журналист? Возможно. Не надо говорить о просьбе дать интервью. Иначе…»

— Он лишь намекнул, что располагает доказательствами полной невиновности его дочери и ее возможных соучастников.

— Доказательствами? Какого рода?

— Он это не уточнял.

— Благодарю, что вы меня проинформировали.

«Я знаю, что ты знаешь, что я знаю. И что я только что предупредила тебя, что времена могут измениться». Борзекс встает.

Элиза улыбается, не разжимая губ:

— Обдумайте хорошенько мое предложение.

«Кнут после пряника?»

— Будьте благоразумны, мадемуазель Джон-Сейбер, помогите нам. Нам известно, что существуют доказательства, освобождающие вас от обвинения в соучастии в деле, которым мы занимаемся. И господина Скоарнека также. Скажите нам, где их найти. — Несмотря на примирительный тон, заместитель генерального прокурора Фуркад уже час бьется о стену нежелания Сефрон сотрудничать с полицией.

Это далеко не первый ее допрос группой Париса. Присутствуют сам Парис и Этель Руйер, которая печатает протокол.

Сеф придерживается линии поведения трех предшествующих дней и обходится лишь необходимым минимумом. Но она устала, это заметно по ее бледному лицу. Она почти сползает со стула, плечи опущены, голова склонилась на грудь, но живость ума не потеряна.

— Если существуют доказательства, почему я еще здесь?

— Потому что ты и твой приятель слишком глупы, чтобы их использовать, нет?

Сефрон оборачивается к Руйер, которая как раз и предложила девушке свой комментарий происходящего, сидя за экраном компьютера.

— Почему ты так разговариваешь со мной? — Ответ быстр и резок.

— Я говорю с тобой как хочу, рыбка моя. И ты начинаешь мне надоедать своим видом благородной революционерки.

— Почему? — Фуркад снова включился в допрос.

— Что — почему?

— Почему сразу же не представить доказательства?

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Не надо делать из нас идиотов!

— Не понимаю, о чем вы говорите.

Тут вмешивается Парис:

— Единственная причина, по которой вы можете не хотеть снять с себя вину как можно раньше, — это то, что ваша недоделанная банда что-то замышляет. Вы из-за этого не хотите говорить, где находится Эрван Скоарнек?

Взгляд на полицейского. «Он проницателен, но всего не говорит. Какие доказательства он имеет в виду? Видео? Эрван бы его никому не дал. Если бы он решил им воспользоваться, сделал бы это сам, через свои обычные каналы. И видео уже было бы в Сети. И во всех газетах. Может, оно уже там есть или шпики просто блефуют? Но они поняли, что к чему».

— Если я ничего не сделала и у вас есть доказательства этого, освободите меня. Или же я политическая заключенная?

— Давайте без глупостей. Вы тут, потому что подозреваетесь в соучастии в убийстве.

— Я думала, что у вас есть доказательство обратного.

— Разве мы это говорили?

— Тогда что это за доказательства?

Фуркад кивает Парису.

— Запись, — бросает он.

— Запись? Как? Как вы ее получили? — Голос Сефрон срывается. «Неужели видео выложено в Сеть? А я по-прежнему тут? И Эрван тоже в бегах? Так что же ты ждешь, чтобы вытащить меня отсюда?»

— Значит, вы не отрицаете, что эта запись существует?

Молчание.

Парис встает, делает круг по кабинету и останавливается перед ней:

— Откуда эта запись?

— Я не знаю, о чем вы говорите.

— А я думаю, что знаете. И даже прекрасно знаете.

— Что вы сделали с Эрваном? — «Есть только одно объяснение. Эрвана арестовали и, конечно, выбили у него признание, где флешка. Теперь хотят знать, существует ли копия». Сеф содрогается от страха.

— Ничего. Для этого сначала нужно его арестовать, а потом уже что-нибудь делать.

«Он лжет. Значит, отрицать, все отрицать».

— Это все лажа, все ваши доказательства.

— Что вы готовите вместе со Скоарнеком? Что может оправдать то, что он позволил погибнуть Жюльену Курвуазье? — Парис силой приподнимает подбородок Сефрон, которая избегает смотреть ему в глаза. — Я думал, что они друзья. Если только он сам не убил его…

— Это ложь! Эрван бы такого никогда не сделал.

— Неужели? Вы действительно в этом уверены?

Сефрон слабеет.

— И почему же он позволяет вам тут гнить? — хочет воспользоваться ее состоянием Фуркад. — Неужели он стоит той жертвы, которую вы собираетесь принести ради него?

— Вы лжете! Все лжете! Оставьте меня в покое!

Тишина.

— Ты собираешься пустить под откос свою жизнь ради этого парня?

Сефрон снова медленно поворачивается к Этель Руйер, в глазах у девушки слезы, в голосе — пафос.

— Не ради него. Ради того, за что мы боремся.

Парис вздыхает. Этель поднимает глаза к потолку.

— Вам не понять, вы замкнуты в своей системе.

— Уже два убийства, похищение у вас под носом… Если тут кто-то чего-то не понимает, то это вы. Эрван находится в большой опасности.

— Не в такой, как рядом с вами.

Фуркад обменивается взглядами с полицейскими. Допрос окончен. Сефрон в очередной раз отказывается подписывать протокол, и Руйер отводит ее в камеру.

— Упертая, — говорит Фуркад, оставшись с Парисом наедине.

— Убежденная. Редкое качество. Что нам с ней делать? Предъявить ей нечего.

— Разве только то, что ей известно о существовании видео.

— Про это мы ничего не знаем. И потом, это может только означать, что Скоарнек — информатор ее отца.

— Может быть, так оно и есть?

Парис пожимает плечами:

— На видео совершенно понятно, что те, кто убил Субиза, украли у него компьютер. То есть и запись. И если и существует что-то, что для нас очевидно, так это то, что Скоарнек и Курвуазье не убийцы.

— Курвуазье — хакер. Мог ли он записать это видео, похитив компьютер Субиза? Это возможно?

— Возможно. Нужно спросить у специалистов.

— Если это так, то девочка знает, что видео существует. Может даже, она находилась там, когда оно записывалось? И ничего не сказала. Сокрытие улик, неоказание помощи человеку в опасности — достаточно, чтобы завести на нее судебное дело и оставить под наблюдением полиции. Я не могу отпустить ее просто так.

— Почему?

— Вы читали утренние газеты? — Фуркад склоняется над кожаным портфелем и вынимает оттуда газету. Протягивает Парису. На полосе, посвященной экономике, статья о ПРГ и ее сомнительных итальянских друзьях. — Это хоть не наших рук дело?

Парис качает головой. Он не говорил вчера об этом с Дюменилем, значит, удар нанесен не оттуда. Если это идет от каких-нибудь наиболее влиятельных сил в деловом мире, то, значит, мишенью является Герен. Или, может быть, это просто Элизины конкуренты?

— Однако есть люди, которые именно так и подумают. Еще одна причина, чтобы забрать у нас дело. Это или отсутствие преступления в случае с нашей юной бунтаркой — все будет указывать на то, что мы перестали рассматривать этот след.

— Вы по-прежнему уверены, что необходимо придерживаться вашей стратегии с видео? Если приложить запись к делу, то, возможно, это могло бы защитить нас от подобного рода неприятностей. Если мы предложим серьезные доказательства, противоречащие гипотезе об убийцах-экотеррористах, то сразу же заткнем рот всей критике.

Фуркад улыбается:

— Не беспокойтесь, я уже приложил запись к делу. Я просто на несколько дней хочу задержать прохождение актов, подтверждающих ее наличие. Выиграем время, избегая привлекать внимание к этому решающему аргументу. Я официально сообщу о существовании этой записи в подходящий момент. Или же когда это станет действительно необходимо.

— Я передал CD-ROM Нила Джон-Сейбера в научно-технический отдел, — кивнул Парис. — Они уже отправят копию в центральную лабораторию в Экюли для более детального анализа. Посмотрим, что они сумеют оттуда вытянуть.

Нил сидит напротив Жерара Бланшара, владельца ресторана «У Жерара», в его заваленном папками, счетами и почтой тесном кабинете на втором этаже.

— Спасибо за ваш материал в «Таймс» за прошлую пятницу. Мне было приятно, тем более что я считаю ваши суждения совершенно справедливыми. Вы отлично справились со своей работой. И я надеюсь, что статья привлечет к нам англосаксонскую клиентуру, которой нам сейчас так не хватает.

— Вы читали рубрику?

— А как же иначе? У меня своя система оповещения.

Мужчины потягивают маленькими глотками восхитительный кофе, поданный в фарфоровых чашечках.

— Итак, о чем же вы хотели поговорить?

— У меня частная просьба. Знаете ли вы Жоэля Кардона?

Поведение Бланшара незаметно меняется. Насторожился.

— Это практически наш постоянный клиент.

— Я согласился работать в большом британском еженедельнике для рубрики «Иностранная политика» и хочу теперь взять у этого господина интервью. Пока что я не смог этого сделать.

— Ничего удивительного.

— Не согласитесь ли вы помочь мне в этом?

— Что заставляет вас думать, что я могу это сделать?

— Выпускники Политехнической школы общаются между собой…

— Подумать только, — смеется Жерар, — как хорошо вы информированы! Этого никто не знает — ни мои клиенты, ни персонал. Однако, знаете, выпускники Политехнической школы ведь разные бывают. Кардона — один из лучших. Самый-самый. Я же один из тех ненормальных — а такие всегда есть в выпуске, один-двое, не больше, — которые заканчивают с самыми плохими результатами и уходят в театр, в балет или в ресторанное дело.

— Я читал утреннюю экономическую прессу, — замечает Нил, делая вид, что не понял намека, — и думаю, что встреча могла бы быть небесполезной для обеих сторон. Я просто прошу вас передать ему это.

Жерар немного затягивает паузу:

— Оставьте мне номер вашего мобильного.

Пьер Марсан достает из холодильного шкафа четыре пиццы и бросает их в тележку. Потом следует дальше по отделу замороженных продуктов в направлении полок с хлебом. Он уже дважды прошелся по этому маршруту, в конце концов это может показаться подозрительным. Марсан сосредоточился на пакете с нарезанным зерновым хлебом, когда рядом с ним раздался голос:

— И где он, твой крендель? — Жан стоит перед ним, держа в руках пластмассовую корзину.

— У меня дома. Ходит кругами, говорит сам с собой. Я из-за него свихнусь.

— Скоро конец. Нашел что-нибудь? Флешку, CD, номер камеры хранения, почтовую квитанцию?

— Ничего. Ни в карманах, ни в рюкзаке. Я сегодня ночью еще раз все перерою, чтобы убедиться точно. — Марсан инстинктивно поворачивается к полицейскому.

— Осторожно. Смотри на свои покупки.

Телевизионщик выпрямляется.

— Я попробовал разговорить его про видео, как вы просили, — продолжает он, уставясь в пространство, — но он про это молчит…

— Да знаем мы это, дятел, мы же вас слушаем.

— Я спросил, существует ли она на самом деле. А спрашивать еще раз я боюсь: он может что-нибудь заподозрить.

— Ты что, стремаешься, что ли?

Марсан опускает глаза:

— Он убил одного из ваших. И потом Жюльена тоже. Он меня раздражает. Я не хочу, чтобы он узнал, что я с вами заодно.

— Не волнуйся, мы рядом. Продолжай, и будешь в шоколаде. — И Жан исчезает.

Предвыборный митинг Герена заканчивается. Все очень хорошо прошло: зал средний, вход по приглашениям, никаких неприятностей и шквал энтузиазма. Партия, естественно, выбрала зону частной застройки, никаких спальных районов, однако были и те, кто считал, что мероприятие слишком рискованно, и нахлынувшая пресса ждала какой-нибудь оплошности.

Герен требовал этого митинга, он был ему нужен. Теперь он может спокойно выдохнуть, расслабиться, отпраздновать с активистами успешную операцию, поглощая сухие пирожные и фруктовый сок. Герен не может вырваться из рук респектабельной дамы с крашеным перманентом, которая все время повторяет: «Господин президент… Вы позволите, чтобы я называла вас господин президент?..»

Герен двусмысленно улыбается.

— Знаете, мы все, кто собрался здесь, мужчины и женщины, рассчитываем, что вы избавите нас от этих молодых…

В кармане Герена начинает вибрировать суперконфиденциальный мобильный телефон. Он приносит извинения за бестактность — предвыборная кампания требует своего — и отходит на несколько шагов, предоставив Соне разбираться с дамой, желающей, чтобы ее избавили от молодых.

Герен торопит события, встреча заканчивается около полуночи. Машина доставляет Герена и Соню к дому. А там Гезд вышагивает по тротуару, ожидая их прибытия.

Для Сони это неожиданность.

Герен нежно целует ее в лоб:

— Нам надо тут кое-что решить. Это ненадолго, поднимайся, я сейчас.

В спальне Соня начинает медленно раздеваться, пытаясь облечь в слова накрывающую ее с головой волну усталости и отвращения. Подходит к окну, смотрит на улицу.

Гезд и Герен идут рядышком, не торопятся, разговаривают. Большой черный седан останавливается возле них.

Соня неожиданно напрягается.

Машина Элизы. Шофер выходит, Герен садится на заднее сиденье, Гезд — на переднее, дверцы захлопываются.

Соня отходит от окна, застывает посреди комнаты, долго стоит с закрытыми глазами, потом направляется к шкафу и вытаскивает чемодан.

Адвокат Сефрон встречает ее на выходе из изолятора. Нил ждет их в двух шагах от дома 36, не находя себе места от страха, в кафе «Солей д’Ор». В столь поздний час здесь почти пусто. Что сказать дочери? Как с ней говорить? А если она не захочет его видеть…

Сефрон приближается, она само напряжение, за ней следует адвокат, они входят в кафе, направляются к столику. Нил встает им навстречу.

Сефрон молча, с замкнутым видом усаживается за стол.

Адвокат берет Нила под руку, отводит в сторону:

— Ваша дочь отпущена на свободу под судебный контроль, я бы сказал, что это скорее хорошо. Но она меня беспокоит. Она рта не раскрыла, у меня даже создается впечатление, что она меня не слышит. Я оставляю вас наедине. Посмотрите, что вы можете сделать, и позвоните мне завтра, мы все обсудим.

Нил возвращается к дочери, целует ее.

Никакой реакции.

— Идем, я заказал тебе комнату в моей гостинице, это в двух шагах отсюда, там нам будет спокойнее. Ты сможешь отдохнуть.

Они молча идут мимо прекрасных стен Нотр-Дама, поднимаются на мост Святого Людовика. И каждый шаг подчеркивает ту пропасть, что отделяет его от дочери.

В холле гостиницы Сефрон открывает рот:

— Здесь есть компьютер?

Нил указывает нишу в глубине холла.

— Прежде чем подняться в номер, я должна посмотреть кое-что в Интернете. — Сефрон смотрит на отца. — И я хочу это сделать одна.

Сеф устраивается в небольшом отсеке, устроенном для посетителей, пальцы нервно бегут по клавишам, она выходит в Facebook, находит след выхода в Сеть Скоарнека — подтверждение того, что он входил в контакт с Марсаном в субботу. Значит, он жив и на свободе. Но для нее не оставлено никакого послания, никакого знака. Ничего. Как будто ее уже не существует. Ощущение, что она плывет в каком-то неопределенном пространстве, раскручивающейся спиралью распирает грудь пустота. «Стоп. Прекратить об этом думать, по крайней мере сейчас».

Сеф возвращается к отцу, который ждет ее у лифта, и они вместе поднимаются на третий этаж, в комнату двадцать шесть. Это крошечная бонбоньерка, выходящая окнами в спокойный двор, перед окном на столе большой букет алых роз. На кровати Нил разложил чистую одежду, за которой сходил в квартиру на улице Фобур-Сен-Мартен, купленные туалетные принадлежности ждут ее в ванной.

Пахнет туалетной водой «Герлен», которой она пользовалась в Каоре, слезы наворачиваются на глаза.

— Я — в душ, — с трудом выговаривает она и входит в ванную комнату.

Щелкает замок.

Сефрон торопливо сдирает с себя одежду, забирается в ванну, открывает душ и, давясь сжимающими горло спазмами, позволяет себе наконец заплакать.

Сесть Нил может лишь в вольтеровское кресло, украшенное голубыми и белыми воланами, что он и делает. В ванной рыдает его дочь. Его отделяет от нее лишь дверь. И стена. И поделать он тут ничего не может. Да и смог ли бы он найти нужные слова? Обнять ее? Мелькает мысль, что он никогда не видел, как плачет Люсиль. Разве что в кинотеатре. Нельзя о ней думать. Он старается изгнать из головы все мысли и ждет, сжав руки. Инициатива на сей раз принадлежит не ему.

В конце концов рыдания прекращаются, Сеф выходит из ванной, завернувшись в голубой пеньюар, лицо у нее опухло от слез и покраснело, мокрые волосы закручены в белое полотенце. Она садится на кровать — это в номере единственное свободное место — и тут же задает Нилу вопрос:

— Ты взял флешку? Отдал ее Эрвану?

Нил отвечает не сразу. Собирается с мыслями, находит правильный ответ:

— Я сделал, что ты сказала. Он встретился со мной у выхода из кафе «У Женни», я сообщил ему о твоем задержании и о похищении вашего друга. — Он не в силах сдержать скопившейся обиды. — Сволочь все-таки этот твой Эрван.

— Можешь думать что хочешь, — ответ не заставляет себя ждать, — мне наплевать, но храни свое мнение при себе.

— Ты права. — И через паузу: — Ему нужно было убежище как можно быстрее. Я отвез его к Куку, единственному близкому человеку, которого я знаю в Париже. Он нашел нам виллу в Нормандии, и мы поехали туда все втроем. Мы не знали, что на флешке. Скоарнек отказался нам сказать и не дал код доступа. Но когда он узнал о гибели Курвуазье, он решился все же показать нам видео. — Нил замолкает. — На флешке нет кадров убийства Субиза. — Он смотрит на дочь.

Сефрон не по себе, стыдно, что она ничего не знала, но она запрещает себе задавать вопросы.

— Там были досье, над которыми работал Субиз перед своей гибелью, — говорит Нил. — Те, из-за которых его убили. Я с Куком, мы тут же начали над ними работать… как раньше.

Нил замолкает. Он боится бурной реакции Сеф: ты подглядываешь за жизнью собственной дочери, и он уже готов каяться в совершенной ошибке, даже по поводу этой незаконно доставшейся ему версии реальности, но она молчит. Она даже, кажется, не слышит его.

— Вернемся к видео. Скоарнека интересовало только оно. Я знаю, что вы были вместе, когда он его записал, он сказал мне это. Значит, ты видела, что там.

Сеф кивает, тень ужаса мелькает у нее во взоре.

— Это видео подтверждает, что вы, все трое, невиновны.

Сеф опять кивает.

— Мы с Куком не поняли, почему Скоарнек не передал его в полицию. Мы спросили. Он ответил, что не хочет в тюрьму. Я думал убедить его сделать это в субботу, после гибели Курвуазье, но в воскресенье он исчез и забрал с собой флешку.

Сеф тут же включается: суббота вечер, контакт с Марсаном, у него появляется надежда на «Гедеон». Почему? Неужели у Марсана есть вирус? И в воскресенье они встречаются, он уносит с собой видео, которое должен был положить в надежное место.

Сеф начинает оживать, а он продолжает:

— Мы скопировали видео в субботу утром. И когда я понял, что Скоарнек не собирается нести видео в полицию, я сам передал его майору Парису в воскресенье днем.

Сефрон гневно выпрямляется:

— Ты не имел права это делать! Это видео принадлежит Эрвану, оно нам принадлежит. Ты украл его, сдал нас шпикам!

Нил медленно проводит рукой по лицу — надо успокоиться. Никогда нельзя предугадать, какой будет реакция в следующий момент.

— Скоарнек не хотел рисковать, идти в полицию…

— Естественно! «Гедеон» назначен на среду, на вечер, там будет на что посмотреть. До среды мы должны были прятаться. Он бы выложил ее в Сеть в четверг.

— «Гедеон»?

Сеф моментально закрывается. Нил не настаивает — не самое лучшее время — и продолжает самым примирительным тоном:

— Никакой дополнительной опасности для Эрвана не было, потому что Парису эту флешку отдал я, и я не сказал ему, откуда ее взял.

— И он тебе не спросил об этом?

— Спросил. Но я не ответил. Я журналист, и у меня могут быть собственные источники информации.

Сеф ложится, закрывает глаза. Она так молода, но на лице следы пережитого страха, слез. Запутавшаяся девочка. Не нужно ей говорить, что́ он думает об их жалкой группировке, и не нужно задавать вопросы про то, «на что там можно будет посмотреть». Всему свое время. Жди.

Не вставая с постели, Сеф хрипло задает вопрос:

— Думаешь, внизу можно попросить принести в номер что-нибудь поесть?

Нил, довольный, что может пошевелиться, с облегчением встает из кресла:

— Пойду посмотрю.

Элиза возвращается с большого светского приема в «Прекателан» в Булонском лесу, устроенном конкурентом ПРГ, которого она собирается поглотить в ближайшие годы. Она тщательно продумала свой туалет: смокинг от Сен-Лорана, прекрасная прическа, макияж, она ослепительна.

Двое мужчин в своих костюмах с галстуком совершенно потерялись рядом с ней; она же настаивала, что необходимо быстро отреагировать на дневные события, нужно, говорила она, уметь предупредить противника. Разговор шел о статьях в утренних экономических газетах, направленных против ПРГ.

— Я согласна, что, если мы не хотим, чтобы эта полемика выплеснулась на страницы национальных газет, отвечать не нужно. Но могу вас заверить, что все крупные предприниматели их читали, и не без удовольствия. Еще чуть-чуть, и они бы начали травлю. За этим стоит Кардона. Использует оружие, добытое для него Субизом. Но это лишь предупреждение. И если Кардона продолжит начатое, я могу ждать… мы можем ждать крупных неприятностей. Нельзя ли его купить?

Герен вопросительно смотрит на Гезда:

— Попробовать можно. Мы подумаем. Но меня заботит другое. Средства массовой информации более-менее контролируемы, но вот что случится, если Шнейдер вспомнит о материалах Субиза во время дебатов в среду?

— У него нет этих досье.

— Мы уже не знаем, у кого они есть, а у кого нет.

— Это может повлиять на итоги голосования в воскресенье?

— Не думаю. Опережение слишком велико. Но потери могут быть.

— Нужно объяснить Шнейдеру, что ему тоже не стоило бы так рисковать.

— Пату хорошо знаком с Дюменилем. И тот и другой выпускники Эколь Нормаль. Ты не возражаешь, чтобы Пату переговорил с ним до начала дебатов?

— Да, думаю, время выбрано правильно.

— А я озабочена другим, — раздается голос Элизы. — Сегодня на приеме была только светская публика. И тем не менее все только и делали, что копались в дерьме, которое всплыло со всей этой вашей историей. Если я правильно поняла то, что мне рассказал один журналист по имени Моаль, который имел дерзость пригласить меня на разговор с глазу на глаз. Известно ли вам, что эту соплячку Джон-Сейбер выпускают из-под ареста сегодня вечером?

Обмен быстрыми взглядами между Гереном и Гездом. Смысл вопроса понятен. Повисает пауза.

— Да, я знал об этом, — отвечает Гезд. — У Криминальной полиции против нее практически ничего нет, четыре дня предварительного задержания истекли… Я не вижу реальных причин для беспокойства.

— Я все же расставлю точки над i. Причина для беспокойства следующая: Криминальная полиция больше не верит в экологический след, как говорит тот же Моаль. Там неплохие полицейские, и мы даже кое-кого из них знаем, не так ли, Пьер? И, следовательно, они начнут искать в других местах. И, судя по всему, должны выйти на след работы профессионалов.

— Каковы ваши источники?

— Не смешите меня, Пьер!

— Пусть так, не будем терять времени. Вы правы, нужно действовать, потому что мы должны любой ценой сохранить нашу свободу действия.

Гезд поворачивается к Герену:

— Можно ли добиться отстранения от дела бригады по криминальным делам?

Через двадцать минут Нил возвращается с подносом, на котором стоит бутылка божоле, омлет с сыром и кусок прекрасного яблочного пирога. Просто подвиг — раздобыть это в такой час. Сначала едят молча. Потом Нил решается все же заговорить:

— Когда я понял, что ты ввязалась в историю, касающуюся ядерных программ, — голос его звучит негромко, на дочь он не смотрит, — я просто впал в панику. Все, что касается атомных исследований, преследует меня как кошмар вот уже двадцать лет. Я должен рассказать тебе о гибели твоей матери.

Сефрон вздрагивает, настолько неожиданно то, что говорит ей отец.

— Разве мама погибла не во время массового теракта в Бейруте, когда мне было два года?

— Не совсем так. — Пауза затягивается, воспоминания об этом всегда причиняют Нилу боль. — Когда я встретил твою мать, я работал военным корреспондентом для английских газет на Ближнем Востоке и жил в Ливане. Она преподавала французский в бейрутском лицее. Мы влюбились друг в друга, страстно, безумно. Рядом с твоей матерью жизнь начинала сверкать всеми красками. — Нил улыбается своим воспоминаниям, поворачивается к дочери. — Когда ты родилась, Люсиль хотела вернуться во Францию, чтобы ты росла в мире и спокойствии. Я любил войну, мы остались. — По лицу Нила пробегает гримаса боли. — Через год после твоего рождения я вышел на потрясающий материал — израильская атомная бомба, государственный секрет, самый охраняемый в мире. Я много работал и нашел свидетеля, который согласился представить фотографии, планы, документы, он был готов говорить об этом. Я добивался цели в полнейшей тайне. Однажды американский журналист, некий Венсан Анна, пригласил меня к себе на обед в окрестности Бейрута. Я принял приглашение. — Нил вздыхает. — Я думал поехать туда один, но там такая красота, масса цветов, зелени, а мы были всегда вместе — твоя мама, я и ты, — мы только что отметили тогда твой день рождения, вот мы и решили ехать все вместе. Твоя мать села за руль… Почему? Не могу этого сказать. И на выходе из города нас обстреляли из ракетной пусковой установки. Работали настоящие профессионалы, прицел был точен. Она умерла на месте. А ты и я, — разочарованная усмешка, — мы отделались несколькими царапинами. — Пауза. — На следующий день английские разведывательные службы посоветовали мне как можно быстрее покинуть Ливан. Мне удалось переправить моего свидетеля и все документы в Лондон, другие журналисты подхватили тему, и мы добыли доказательства существования израильской атомной бомбы. Это в свое время наделало очень много шума. И совершенно ничего не изменило в истории Ближнего Востока. Большое дело — минимальные результаты. Разве что один… Твоя мать погибла.

Взгляды отца и дочери встречаются. Боль никуда не делась, и впервые они делят ее вместе.

— Затем я поселился с тобой в Каоре. И я так никогда и не смог простить себе, что вовремя не понял, что Анна работал на ЦРУ и состоял в связи с МОССАДом. Я так и не простил себе и того, что твоя мать умерла вместо меня. И я боюсь всего, что касается атома.

Нил замолкает, закрывая лицо ладонями рук.

Сеф наклоняется к нему, кладет руку на плечо, проводит ею по его волосам. Обнимает обеими руками:

— Спасибо, dad. — Поцелуй в щеку. — Я устала, ты тоже. Давай спать, ладно?

Соня с чемоданом в руках подходит к машине Элизы. Ставит чемодан рядом с машиной, открывает заднюю дверцу.

Герен, склонившийся к главе ПРГ, сидит к жене спиной:

— Значит, мы договорились, дело забирается у Криминальной полиции и передается группе по борьбе с терроризмом? Я займусь этим завтра.

— Простите, что отвлекаю, — совершенно спокойно произносит Соня. — Мне необходимо сказать несколько слов мужу, это не займет много времени, я его вам верну через пару минут.

На лице Гезда появляется беспокойство.

Обозленный Герен выходит из машины, останавливается на тротуаре перед Соней.

— Ну что случилось такого срочного? — произносит он с фальшивой интонацией.

— Послушай, что я тебе скажу. Я много об этом думала, но сегодня я приняла решение. Я ухожу, я тебя бросаю.

Герен пытается возражать, визжит, что это невозможно в разгар избирательной кампании!

Жена жестом останавливает его:

— Замолчи. Never explain, never complain, помнишь? Ты раньше пользовался этим выражением. Я ухожу сегодня вечером. Завтра Пату получит все досье, они в полном порядке, он быстро разберется. Я не буду делать никаких заявлений до воскресенья. В понедельник я подаю на развод. Я отправлю к тебе своего адвоката. Садись в эту машину, тебя ждут, ты нужен. И, кроме того, у вас есть о чем поговорить.

Соня поворачивается спиной к тому, кто еще несколько дней будет оставаться ее мужем, берет чемодан и уверенным шагом идет прочь, жизнь начинает обретать вкус.

Не строй себе иллюзий, твоя карьера кончена…

В голове Мишле еще звенят эти последние слова Гезда, когда он отодвигает от себя телефон.

Но все останется как прежде — до конца выборов. Больше времени у тебя не будет…

«Считаные дни, чтобы опять оказаться в седле. Или же нужно найти альтернативу, удар нужно нанести быстро и точно, а главное — первым. Обойти всех с их возможными разоблачениями и придать делу нужный ход. Прикрыть себя как можно лучше и сдать имена. Или же поставить на себе крест и облечь свое молчание в деньги в обмен на тихое уединение в жарких странах. Средства у них есть, и не я первый ими воспользуюсь».

А как поступит Гезд, друг его отца, который все это время держал его под своим крылом и сделал все для его продвижения по службе? Гезд-то о себе позаботится. Именно это они с Пату и планировали, если что-то пойдет не так.

Не строй себе иллюзий, твоя карьера кончена…

Тылов нет.

Мишле откидывается на мягкую спинку кресла. Время позднее, а он все еще на площади Бово. На столе перед ним три CD-ROM, записи бесед Марсана и Скоарнека за последние двадцать четыре часа. Он их уже один раз прослушал до того, как Гезд ему позвонил, и ничего интересного не нашел. На что он надеялся?

Ни на что.

Еще один взгляд на циферблат часов. Очевидно, что ничего лучше он не придумает: Мишле вновь вставляет первый CD в свой ноутбук.

Первая дорожка — встреча двух активистов на станции «Бют-Шомон». Сначала долгое ожидание Марсана, который разговаривает сам с собой, чтобы скоротать время и набраться храбрости. Чудовищно скучно. Появляется Скоарнек. Разговаривают. Мишле напрягается, прослушивает запись до конца, когда они уходят из парка, возвращает запись назад ударом пальца по мыши.

Надо же было попасть на таких дураков!

Третий раз. Мишле все чаще и чаще вздыхает по мере того, как timecode свидетельствует о том, что запись заканчивается. Он уже готов выключить все, но тут Марсан предлагает альтернативное решение их пресловутого плана «Гедеон». Мишле слушает, переводит курсор на двадцать секунд раньше. Слушает снова.

Может быть, что-то придумаю. Что-то вроде короткого замыкания вручную. Переход на ручное управление. Не так красиво, конечно, но, может, даже эффективнее.

Короткое замыкание вручную? Ручное управление? Прямо на «Франс телевизьон»?

Он снова прослушивает трек.

Не так красиво, конечно, но, может, даже эффективнее.

Покушение прямо там?

Он снова возвращает курсор на двадцать секунд раньше.

Даже эффективнее.

У всех на глазах?

Эффективнее…

Под самым носом у журналистов. Если получится, никаких больше вопросов.

7

ВТОРНИК

Парис выныривает из сна; еще слишком рано, ночь не подкрепила его, он как будто еще больше устал. Спит он плохо, привычная рутина тяготит его. А то, что он видит, открыв глаза, в конец его убивает. Он в квартирке сына Перейры: это унылый куб, до всех его стен можно дотронуться, если, лежа на диване-кровати, развести руки. «Прелестно! Я сплю на диване-кровати!»

Он встает, натыкается на свой чемодан, из которого во все стороны свешиваются его шмотки, и чертыхается, входя в кухонный уголок. Закуривает, прицепилась еще одна мерзкая привычка: потягивая сок, сообразить что и как, пока кофеварка не соблаговолит ожить. «Я совершенно один, сплю в студенческой берлоге, а мне скоро пятьдесят, и работа начинает меня серьезно доставать, черт бы ее драл».

По непонятным причинам в это утро жена и девочки больше, чем обычно, занимают его мысли. Их он видел и в своих последних снах. Ему их не хватает. Может, просто сила привычки, повторяемость определенных ритуалов, удобство, весь тот комфорт, что возникает вместе с семейной жизнью и который в конце концов перестаешь замечать. «Я был жесток тогда, хотелось все разбить. — Кровь приливает к голове. Или это давление, с которым он справляется все лучше и лучше? — Я был не прав? Медленные черные капли кофе. — Слишком много там всего наросло, в этом кашляющем устройстве, которое никто никогда не мыл. Дома такого не бывает. И потом, у них там настоящая кофейная машина, эспрессо. У них. Дома.

Надо подумать о чем-то другом».

Парис включает радио. Президентские выборы в самом разгаре, впрочем, как и все последние дни. Альянсы, мезальянсы, предательства, удачные словечки и высказывания, опросы, а потом мнения экспертов, комментаторов, ведущих журналистов, которые множатся день ото дня и становятся все более и более в себе уверенными. Сегодня на всех частотах — визит Герена в 93-й. Тут рукопожатие, там мужественный обмен репликами. Тема дня: зачистка спальных районов от всякой шушеры. Опять слова, предназначенные лишь для средств массовой информации. А этот чертов кофе все еще капает. Парис идет под душ.

Проходит четверть часа, он уже одет, быстро пьет кофе и почти готов встретиться лицом к лицу с наступающим днем. И уже третья сигарета. «Может быть, нужно извиниться перед Кристель, поговорить все же? Принять то, что у меня есть, и удовлетвориться этим? Давно пора».

Парис включает мобильный. Через несколько секунд сигналы о полученных сообщениях. Два звуковых послания, две неважные SMS с работы и одна от Сони.

У вас заберут дело. Скоро. А я покидаю этот корабль… И его капитана. С.

Парис опирается на кухонный стол, делает вдох, дым проходит в легкие, взгляд устремляется в пространство. Ему бы нужно отреагировать, не тянуть, тут же позвонить Перейре и Фуркаду, но он медлит. Не сейчас. Не сразу.

Вновь опускает глаза на экран телефона.

А я покидаю этот корабль… И его капитана. С.

Ровно в половине девятого Нил приезжает на площадь Гамбетта с толстой пачкой газет под мышкой. Вот «Кафе де ла Мэри», Нил оглядывает столики, Борзекс нет. Устраивается в зале, не на террасе, хотя солнце начинает припекать. Там слишком на виду. Кофе со сливками и два круассана. Ожидание начинается.

Нил изучает прессу. Перепечаток вчерашней статьи экологов о деятельности «Пико-Робер групп», связанной с ядерными отходами, нет. Только в одной из всех газет налет Герена на земли 93-го и снова игра мускулами: беспощадная война против теневой экономики, республиканский порядок во всех самых дальних областях и обеспечение безопасности добропорядочным гражданам. Комментарии более или менее саркастичны, однако Герену удается при минимальных затратах привлекать к себе внимание прессы, и это накануне телевизионных дебатов двух кандидатов на президентский пост. Посещение Шнейдером сталелитейного завода в Дюнкерке и его предложения по спасению французской индустрии оттеснены на четвертую полосу. Отличный ход.

А Борзекс все нет.

Прождав сорок пять минут, Нил делает знак Куку, сидящему за несколько столиков от него. Мужчины садятся вместе и снова заказывают кофе. Нил это предвидел, очень мало шансов, что она придет, они просто теряют время.

Но Кук настоял на том, что хочет быть сторонним наблюдателем.

— Позвони ей. Кто знает, может, что-то случилось. У тебя есть ее мобильный?

— Нет, мобильного нет, она мне его не дала. Но у нее в кабинете есть городской телефон.

— Давай звони.

После первого звонка очаровательный женский голос обещает отправиться на поиски мадам Борзекс, не будет ли он любезен подождать.

В кабинете юридического директора ПРГ большое оживление. Три женщины освобождают шкафы один за другим и складывают папки перед разбирающей их Борзеке. Все, что она оставляет своему преемнику, снова водворяется на полки, то, что увозит с собой в Женеву, складывается в картонные коробки для переезда.

Помощница приоткрывает дверь:

— Мадам, вам звонит господин Джон-Сейбер.

— Скажи ему, что ты не можешь меня найти. Нигде. Точка.

В «Кафе де ла Мэри» угрюмый Кук и недовольный Джон-Сейбер подводят итоги. Первый след для проверки достоверности досье привел их в тупик. Ну не совсем все же. То, как вела себя Борзекс в воскресенье, не оставляет никаких сомнений в существовании «Сада Гесперид».

— Ну конечно, мы знаем, что он существует, но мы не знаем, что это такое. А это значит, что воспользоваться этой информацией не можем.

Мобильный телефон Нила оживает. Жерар Бланшар.

Кардона, вечером, в фойе Оперы во время антракта.

Кук и Джон-Сейбер снова заказывают кофе и пьют его за здоровье ресторатора.

Сон не принес ей отдыха, и Сефрон тяжело просыпается. Уже десять. Поздно. Быстро мыться, одеваться, обойдемся без завтрака, надо смываться. Отца в номере нет, и, когда она оказывается внизу, администратор показывает, что для нее оставлена записка. «Вернусь после одиннадцати, жди здесь, без меня ничего не предпринимай». Отсутствие отца — хорошая новость. Можно отложить выяснение отношений на несколько дней, это никогда не поздно. А вот найти Марсана необходимо — чтобы узнать, кто последний общался с Эрваном. Если кто-нибудь что-нибудь знает, то это он.

Сеф выходит из гостиницы, оглядывается, все как всегда: на улице жизнь, движение, толпа туристов. Никакой подозрительной тени, никакой машины, в которой кто-то сидит, никаких взглядов исподтишка. В тот вечер, когда Жюльен… Она тоже ничего не заметила.

Быстро лавируя между людьми, Сеф покидает остров Сен-Луи, переходит на Ситэ, проходит через сквер позади Нотр-Дама и направляется к Пантеону. Она останавливается, оглядывается, смотрит в стекла витрин, чтобы понять, не идет ли за ней кто-нибудь. Наконец входит в гигантское интернет-кафе на улице Суффло. В отеле заниматься этими манипуляциями ей не хотелось. Сеф оплачивает полчаса, садится за один из компьютеров, выходит на Gmail, печатает пароль, который знает наизусть, и перед ней раскрывается список адресов всех заговорщиков, участвующих в операции «Гедеон», Эрван собрал их все вместе только для них двоих, если случится что-то непредвиденное.

Вот и адрес Марсана.

Убрав следы своего присутствия в браузере, Сефрон покидает кафе. Оглядывается на улице — проверка безопасности — и входит в метро.

Парис не предупредил свою группу. Еще не время. Он предпочел дать Фуркаду шанс спасти самое главное. Все работают так, будто ничего не случилось. Однако его отвратительное настроение не осталось незамеченным. Группа предпочитает помалкивать, им известно, что у шефа тяжелый период в жизни. Наверное, потому и злится.

Утром Дюран дозвонился до Экюли. Видео плохого разрешения. Они работают с голосами и «отправят нам фотографии всего, что может быть нам полезно, в частности фотографии двух масок». Но это-то нетрудно.

— Ты сядешь на телефон вместе с Куланжем. На этот раз нужно брать шире. Работайте над стоянками рядом с домом Субиза, идентифицируйте номера, засветившиеся там в то время, когда было совершено преступление, изучите распечатки, посмотрите, куда это нас приведет.

— Прокуратура завизжит, это обойдется недешево.

— Фуркад на этот раз не будет возражать.

Мобильный телефон Париса начинает вибрировать у него на столе. Он бросает взгляд на экран. «Вспомни о дураке, он и явится. Хорошее начало». Парис отвечает:

— Да, господин заместитель генерального прокурора, какие новости?

— Нам хана.

— Несмотря на видео?

— Да. Несмотря на видео. Приказ исходит из очень высоких сфер, и им это видео по хрен. Разве что меня отправят трудиться инструктором по антитеррористической деятельности. Причем без промедления.

— Значит, дальше продолжают они?

— Естественно.

— А мы?

— Вы передаете дела. Кому — я еще не знаю.

— Теперь это не имеет значения.

— И правда. Хорошего дня, Парис.

— До свидания.

Его парни, вероятно, что-то почувствовали, потому что все уже стоят на пороге и смотрят на него. Парис кладет мобильный и посылает им горькую улыбку:

— Мы больше не занимаемся делом Субиза.

Сефрон стала еще осторожнее: она по нескольку минут внимательно оглядывается на станциях, где немного народу, идет вперед, потом возвращается. Нет ни одного знакомого или узнаваемого лица. Никто за ней не идет.

Девушка выходит из метро на «Ботзарис», время приближается к полудню.

Нужно найти Марсана. Из-за Эрвана и еще кое из-за чего. Комедия, которую она перед ним разыгрывала, вещь недостойная. Обрывки взволнованных фраз, сказанных этой ночью ее отцом, перемешиваются в ее мозгу с отвращением, испытанным при соприкосновении с телом Марсана. Нечем гордиться. Нужно сказать ему: «Прощай, вычеркни меня из своей жизни, это была ошибка». Хотя бы так.

Сеф решительным шагом доходит до Крымского бульвара, быстро удаляется от парка Бют-Шомон, сворачивает на улицу, где живет телевизионщик, останавливается перед дверью его дома. Нужно собраться, войти. Встретиться с Марсаном лицом к лицу. Прощай, Марсан. Она нажимает кнопки домофона.

— Что здесь делает эта девка? — Мишель заметил дочь Джон-Сейбера первым. Сначала он просто жадно пялился на нее, потом, когда девушка приблизилась к их машине, понял, кто это.

Жан, сидящий за рулем, дает Сефрон несколько секунд, чтобы войти в подъезд.

— Сука… — произносит он медленно сквозь зубы. Штормовое предупреждение: — Выходи и погуляй тут, не тормози! Топи-топи!

— Чего?

— Пойди пробей, может, за ней еще кто-то увязался!

Мишель наклоняется к стоящему перед ним в машине переговорному устройству за наушниками, но Жан хватает его за руку:

— Возьми телефон, нас могут слушать.

Мишель с проклятиями выбирается из машины.

— И будь на прослушке.

Оставшись один, Жан вытаскивает собственный мобильный и набирает номер Мишле. Звуковой сигнал. Нужно готовиться к худшему, если Криминалка поблизости. Гудки. Предупредить Марсана? Гудки. Никто не отвечает. Жан увеличивает громкость. Не берут. Мишель ждет. Автоответчик. Ну а этот-то что выделывается?

Сефрон звонит в дверь квартиры, но шансов мало — все-таки середина дня. Проходит несколько секунд, за дверью слышится какое-то движение, телевизионщик открывает дверь и обалдело на нее смотрит. За его спиной — вся крошечная квартирка, беспорядок невообразимый, а в глубине комнаты — Эрван.

Первым движением Сеф было отодвинуть Марсана, который просто приклеивается к стене, и бегом к Эрвану. Она обнимает его. Значит, эти дерьмовые шпики были правы. Она впивается поцелуем в его губы, торопливо:

— Жив! — Снова целует. — Скажи мне что-нибудь!

Скоарнек с каменным лицом смотрит на Марсана, тот отворачивается, не выдерживает, да что с этим кретином происходит? Эрван отталкивает Сеф:

— Что ты тут делаешь? — Он берет ее за плечи и с силой толкает к входной двери. — Шпики тебя видели? Хочешь подать нас им на блюдечке с голубой каемочкой, да? Сука, а правила безопасности? Обо мне ты подумала? Вали отсюда как можно быстрее и из Парижа тоже! И жди, пока я с тобой не свяжусь.

Марсан выпрямляется. Шпики… Точно, шпики. Что они подумают? Что будут делать? Ему не удается сосредоточиться, все его мысли превратились в какое-то месиво. И только когда Сефрон проходит рядом, у него хватает сил прошептать: «Ты просто красивая сучка!» — и захлопнуть за ней дверь.

Бледная как смерть Сефрон не может прийти в себя, она просто онемела. Она автоматически спускается по лестнице, выходит на улицу. Поворачивает в сторону Бют-Шомон.

— Сука! — Эрван. — Вали из Парижа…

Голова идет кругом.

Жан видит, как Сефрон выходит из дома Марсана. Звонит Мишелю:

— Ты где?

— Около парка со стороны Крымского бульвара. Я все обошел, никого.

Не Жану учить своего сообщника искусству слежки, тому известны все штучки. Если уж он ничего не увидел, значит, ничего нет. Может, пронесло?

— Чего делаем?

— Надо подумать.

— Ей-то чего надо было, этой девке?

— Не знаю.

— Как это ты не знаешь? Они разговаривали?

— Скоарнек ее выгнал.

— Крошка Джон-Сейбер дошла до конца улицы. Еще минута, и она скроется из виду.

— Думать. Быстро.

— А с этим ты разговаривал?

— Нет.

— Вот дьявол, его никогда нет, когда надо, сволочь просто!

— Девку нельзя упускать.

— Она идет к тебе. Ты преследуешь ее и прекращаешь слежку, только когда я тебе дам знак. Понял?

— Не дурак.

Жан отключается. Он снова звонит Мишле.

Мишель следует за объектом своего наблюдения на дальнем расстоянии, по противоположному тротуару. Он нацепил на нос солнцезащитные очки — обещано прогнозом погоды, — а на рыжую шевелюру — каскетку.

Девушка доходит до станции метро «Бют-Шомон», похоже, она сама не знает, куда именно идет, и ничего не видит вокруг. Когда она спускается в метро, Мишель быстренько переходит дорогу и теперь уже идет прямо за ней по пятам.

Линия 76, конечная «Луи-Блан».

На перроне малолюдно, поэтому есть опасность, что его вычислят. Он встает в десяти метрах слева от Сефрон Джон-Сейбер, чуть-чуть позади, чтобы оставаться вне поля ее зрения. Очки он снял и теперь старательно рассматривает свои ботинки, пряча лицо под козырьком и позволяя себе лишь украдкой изредка на нее поглядывать. И это даже не из-за нее, а из-за камер наблюдения — кто знает, как все обернется.

Вскоре подходит поезд.

Девушка входит в вагон, но остается стоять у двери спиной к пассажирам. Он в том же вагоне, на приставном сиденье в другом конце. Между ними человек двадцать. Он проверяет телефон: сеть ловит. Значит, Жан может позвонить. А если он не позвонит, Мишель будет импровизировать, как всегда.

Девица — это дополнительный риск. И так их дело трещит по всем швам. Кроме того, они до сих пор не знают, что там на видео. И выложено ли оно в Сеть. Если да, то эта чертова парочка экологов вот уже два дня просто ломает комедию. А девка вот тут, прямо на их глазах, приходила забрать флешку.

«Луи-Блан».

Она выходит. Он — за ней. Она сомневается, куда идти, выбирает было один коридор, не тот, идет в другом направлении. Очень растеряна. Он подходит ближе. Народу становится больше, для него это хорошо, никто не видит. Она снова возвращается, оглядывается — кажется, ищет, куда ей нужно, где ее платформа.

Куда она едет, эта дура? Жан по-прежнему молчит. Дерьмо, просто дерьмо, почему ему всегда достаются эти вонючие задания? Видео существует, и оно у девки, он в этом уверен. И она тоже водит их за нос. Быстро брать, пока не сбежала. Жан должен был послушаться его: избавиться от этих двух мудаков-революционеров по-тихому в квартире Марсана. А потом уже все перерыть, нашли бы обязательно. Потому что теперь… Теперь можно лажануться.

Его объект поднимается на другую платформу. Вокруг толпа.

Светящееся табло обещает поезд через четыре минуты. Мишель встает за девушкой. Ее спина перед ним. Прямо на краю пустоты. Она ничего не замечает. Между ними семь или восемь каких-то парней.

И что делает этот Жан? Мишель натягивает каскетку, опускает козырек. Он думает обо всех этих людях вокруг, толкотня, давка — и всё, уже на рельсах. Если поезд подоспеет, веселенькая будет картинка. Но он-то не дурак, он всегда стоит около стены. На ней, как всегда, афиши, реклама косметических продуктов, театральных постановок, фильмов. Ожил громкоговоритель, Мишель прислушивается. «Опасайтесь карманников». Неужели? Ладно, не надо преувеличивать.

Три минуты.

Объект на краю платформы, неловкое движение и…

Мишель сжимает в карманах кулаки. «Жан, да что же ты тянешь, Жан? Звони же, черт тебя дери!» Он делает шаг вперед, обходит трех мужиков. Если упадет под поезд, там уже будет ничего не найти. Из-за этого видео нужно обязательно что-то предпринять. Нужно уничтожить флешку.

Две минуты.

Мишель вбирает голову в плечи, натягивает на каскетку капюшон футболки — так лица почти не видно. Нужно что-то делать. Еще шаг вперед.

Супрефект Мишле ждет, пока сможет выйти из Дворца правосудия, чтобы включить свой мобильник. Звонили много. И все Жан. Что-то случилось? Он сразу перезванивает, оставив SMS без внимания.

Полицейский отвечает тут же. Ждал звонка.

— Это Мишле. Что происходит?

— Ты где был, черт бы тебя побрал?

Опять это ты. Очевидно, стресс.

— Успокаиваемся. Была причина. Серьезная. Я только что смотрел это пресловутое видео. — Молчание. — Узнать вас невозможно. Запись с помехами. Самое большее, что можно понять, что вы в масках.

— Ты уверен?

— Да. А что у вас? Что происходит?

— В квартире Марсана наметилась малышка.

— И что?

— Ее выставили за дверь.

— За ней кто-нибудь шел?

— Вроде нет. Мишель сел ей на хвост, чтобы выяснить, куда она направляется.

— Ну и пусть себе идет, плевать. Нас интересуют те двое.

Сеф машинально поднимает голову, смотрит на табло. Идиотский рефлекс, потому что она уже чувствует сквозняк из туннеля, который всегда предшествует появлению поезда. Мигает оранжевый ноль — сигнал прибытия поезда. Идиотский рефлекс человека, который перестал думать.

Вали из Парижа… Сука…

Толпа подается вперед, она вместе с ней. Металлический скрежет, когда поезд подходит к платформе. Начинается давка, все торопятся войти в вагон. Сеф упирается, чтобы не перейти линию безопасности. Слишком близко к краю. Опасно.

Вали…

Взгляд прикован к приближающимся слепящим фарам. Сзади напирают. В ушах невыносимый звук скрежещущих тормозов.

Сука…

Поезд все ближе. Сефрон делает шаг вперед. Моторный вагон уже рядом и… проходит перед ней. От потока воздуха она жмурится, отворачивается. Поезд останавливается. Двери открываются. Спешащая толпа вносит Сефрон в вагон.

Позади остается так ею и не замеченный человек с неприятным взглядом и натянутым на голову капюшоном. Мишель отдернул руку в последний момент, и он все еще сжимает мобильный, который как раз начал звонить, когда он посреди этой толкотни почти дотянулся до спины Сефрон.

Сука…

Слово вертится в голове Сеф. Ей так хотелось сохранить лицо при разрыве с Марсаном. Не вышло.

Сука… Вали…

Глубоко вздохнуть и собрать все в единую картину. Когда это станет возможно. Ее мысли обращаются к отцу, теперь ей хочется, чтобы он был рядом, обнял ее. Понемногу она начинает припоминать обрывки их ночного разговора, то, что она узнала о нем. Военный корреспондент, влюбленный в войну, пламенный и безутешный любовник, который виноват, конечно, виноват. «Этот трогательный и совершенно незнакомый человек — мой отец. Как все это переварить?»

Поезд отходит от платформы и увозит Сеф.

Марсан не сводит взгляда со Скоарнека, который мерит шагами его гостиную, он, как никогда, беспокоен. «Наш петушок боится полицейских. Отшил девчонку, сука, и старается найти себе оправдание. Я ему нужен как никогда, и он — мой. И он заплатит. Они все заплатят».

На экране компа — звонок мобильного. Марсан входит в сеть, опередив Эрвана, который делает вид, что тоже подходит к компу. Номер неизвестный, Марсан колеблется, потом все же решает ответить.

— Можешь говорить?

— Подожди. — Телевизионщик прикрывает микрофон рукой и тихо произносит: — По работе. — Потом уходит к себе в комнату и закрывает за собой дверь. Тихо произносит: — Заходила Сефрон.

— Знаем.

— Каким образом?

— Молчи и слушай.

— Давайте по-быстрому. У Скоарнека приступ паранойи. Тяжелый.

— Ты как раз им и воспользуешься, нажимай на безопасность. И вот что ты должен делать…

Когда Нил этим утром около одиннадцати пришел в гостиницу, его дочери там уже не было. Мобильного телефона у нее больше нет, значит, невозможно с ней связаться. Он поискал ее в окрестных кафе. Безрезультатно. Снова вернулось чувство беспомощности и страха. Все, кто видел убийство Субиза, находятся в смертельной опасности.

Поскольку предпринять ничего невозможно, он, как и было предусмотрено, идет работать с Куком и каждый час звонит в гостиницу. Наконец в шестнадцать часов долгожданная новость: Сефрон вернулась. Закрывшись у себя в комнате, она не отвечала на телефонные звонки. Нил тут же собрался к ней, твердо решив расставить точки над i. «Ты не уходишь, не сказав, куда идешь, и держишь меня в курсе происходящего».

Когда Нил входит к Сефрон, она лежит в кровати под одеялом, сама на себя не похожа и вся дрожит. Сначала он решает, что это грипп, и бросается к телефону вызывать врача.

Но дочь останавливает его:

— Dad, я не больна.

— Тогда в чем дело? Ты уходишь…

— Дай мне время. Все пройдет, кому, как не тебе, это знать, с тобой такое бывало. Все пройдет. Умоляю тебя, не дави, чтобы больше узнать.

— Я беспокоюсь.

— Вчера ты был на высоте, не порти ничего. Ты здесь, это главное. Ты всегда будешь рядом со мной. — Сефрон прячет лицо в подушку, закрывает глаза. — Мне нужно поспать. У тебя есть снотворное?

— Конечно.

— Дай что-нибудь. Не очень сильное. — Пауза. — Завтра я возвращаюсь в Каор к бабушке.

Каор — прекрасная мысль. Нил берет руку Сеф, целует ее. Потом идет звонить адвокату, чтобы уладить проблемы с юридическим надзором, приносит снотворное, бутылку воды, кусок чизкейка. Сеф его очень любит. Садится рядом с кроватью в вольтеровское кресло.

Дочь больше не дрожит. Засыпает глубоким сном.

Нил еще долго сидит рядом, не в силах отвести взгляда. «Я должен был остаться с ней на весь день, глаз с нее не спускать. Невозможно. Один раз я уже все ради нее бросил. Результат? Могло быть и хуже. Но это не повторится. Она уже взрослая, у нее — своя жизнь, у меня — своя. Осталась бы с ней ее мать? Не факт. И потом, что это меняет? Пусть у меня будет неспокойная совесть, пусть я буду несчастным, пусть буду умирать от страха за нее, но начатого дела не оставлю».

Через какое-то время он возвращается к себе в комнату, принимает душ, переодевается. Темный костюм, белая рубашка, голубой галстук, над узлом галстука пришлось потрудиться — потерял навык. Звонок со стойки портье:

— Месье Парис хочет вас видеть.

— Скажите, что я спускаюсь.

Через несколько минут мужчины встречаются в холле: оба смущены, оба чувствуют себя скованно.

Парис с любопытством оглядывает Нила:

— Вы куда-то идете? Я вас отвлекаю?

— В Пале Гарнье. Но вы меня нисколько не отвлекаете. Оперу я не люблю, ничего в ней не понимаю, но я должен быть там в антракте. Можно не торопиться.

Нил увлекает Париса на улицу, в небольшое кафе, где подают вино и копчености. Он не может понять, зачем Парис пришел. Ситуация для него двусмысленная. Встречаясь с полицейским, журналист всегда ходит по лезвию бритвы. Посмотрим.

Стоит официанту отойти от стола, как Парис уже говорит:

— У меня забрали дело Субиза. Теперь им займутся другие вместе с антитеррористической бригадой. Хотя видео было приложено.

В Ниле сначала говорит отец:

— Чем мне это грозит?

— По-моему, в ближайшем будущем ничем. А затем это будет зависеть от того, что захотят политики. Но думаю, что дело сдуется после выборов.

— Не хочу быть невежливым, но ваше появление — поступок скорее странный. — Журналист внимательно смотрит на Париса. — Почему вы пришли?

Парис пожимает плечами:

— Потому, что ваша гостиница недалеко от тридцать шестого дома. Или потому, что вы мне нравитесь. — Он улыбается. — Потому, что вы дали видео мне, а не предложили его прессе. Или, может быть, потому, что мне необходимо было поплакаться в хорошей компании. Думаю, мне нужно задуматься о собственном будущем. Вопрос в том, должен ли я уйти до того, как они начнут выворачивать мне руки? Теперь все изменилось. Полицейский должен как можно быстрее найти виновного, делом занимается все равно кто. Но потом полицейский не должен ни в чем копаться, и это главное. — Он залпом выпивает вино. — Как ваша дочь?

— Плохо, но, думаю, не из-за вас. — Нил пьет небольшими глотками. «Расслабься, он больше не ведет это дело, сними напряжение, поговори. С кем еще ты можешь об этом поговорить? И потом, в глубине души он тебе нравится, этот полицейский». — Сефрон думает, что любит этого типа. Конечно, он хорош собой, этакий умник, спортивный — вполне достаточно для свободного поведения и развязной походки.

Так значит, он на днях виделся с этим парнем? Но Парис молчит, все эти вопросы теперь ни к чему.

— Он прекрасно говорит и умеет себя подать, ну и моя дочь влюбилась. Она не понимает, что он просто эгоистичный дурак. А для меня это невыносимо.

— Думаю, это мне понятно. — Парис усмехается. — А вы случайно не ревнуете?

— Стараюсь загладить вину. Классический вариант. А вы не ревнуете своих девочек к их приятелям, а?

— Пока что наметился всего один, и он мне не нравится. Но я так и не понял, достаточно ли я отец, чтобы ревновать к парням, которые крутятся вокруг моего потомства.

— Скоарнек настолько увлечен собой, что сделает несчастными всех, кто приблизится к нему. Его великим произведением, если бы не помешало убийство Субиза, должна была быть некая операция, вроде гиньоля, под названием «Гедеон». Думаю, себе он отвел там главную роль. И хотел молчать о видео до четверга, чтобы все, несмотря на убийство Субиза, состоялось. Малыш Курвуазье, судя по всему, из-за этого и погиб. А сам Скоарнек по-прежнему в бегах; даже если все пропало, он трусит, потому что такие, как он, никогда не признаются себе в том, что наделали. И то, что моя дочь обеими руками за него, выше моего понимания. И ничего не могу сказать ей, иначе я ее потеряю.

— Тяжело будет, когда она поймет.

— Это всегда так. И для всех. И для вас, и для меня. — Нил делает последний глоток. — А неплохое вино… «Сомюр шампиньи»… Может, еще по бокалу?

Парис кивает.

Сегодняшний вечерний митинг в Лионе самый важный для Эжена Шнейдера перед вторым туром, нужно бить наверняка, обозначить главные позиции накануне больших телевизионных дебатов.

Пока кандидат, уединившись в небольшом кабинете, в последний раз просматривает свою речь, Дюмениль собирает наиболее близких советников:

— Нужно подвести итоги, и быстро. Еще до вечернего выступления, поскольку появились кое-какие новые подробности. Относительно убийства майора Субиза.

Всеобщее внимание.

Дюмениль чувствует себя не в своей тарелке.

— Я резюмирую. Уже далеко не первый год Герен и группа ПРГ сотрудничают. Вы, конечно, помните о скандале с «Центрифором» — подозрение в коррупции, дележка отката… Дело замяли, до суда не дошло. Сегодня ПРГ, вероятно, финансирует избирательную кампанию Герена и обеспечивает ему поддержку через зависящие от нее средства массовой информации. Все это известно, хотя и не очень-то законно. Но теперь ПРГ оказывается замешанной в убийстве Субиза, но каким образом, мы уточнить не можем.

Все молча ждут продолжения.

— Две вещи очевидны. Герен с помощью тяжелой артиллерии давит на полицейскую верхушку, с тем чтобы ПРГ не фигурировала в расследовании. Это мы можем доказать, и, возможно, именно для этого подбрасывается экотеррористический след. Была даже попытка, но она провалилась, втянуть в эту историю нас.

— Почему же эта попытка провалилась?

— Потому что у них не было ничего конкретного.

— Ну, ты же не настолько наивен и прекрасно знаешь, что легко можно муссировать тему в течение двух недель, не имея никаких доказательств.

— Думаю, что политики в его лагере знали, что их легко поймать, и не захотели доводить дело до того, чтобы нам пришлось защищаться.

— Это больше похоже на правду.

— Продолжаю. Субиз работал на Комиссариат по атомной энергетике. А по сообщению источника из комиссариата, ПРГ интересуется ядерными программами.

— Естественно. Для строительства электростанций нужна уйма бетона.

— Да, и на шесть-семь ближайших десятилетий энергетическое будущее напрямую связано с атомной энергетикой. Можно предположить наличие серьезного торга: я тебя финансирую, ты избираешься, даешь мне атомную промышленность — двойная выгода для Пико-Робер.

— Допускаю. Можно предположить, но не доказать. Наши источники внутри комиссариата вывели нас на след, но сами пачкаться не хотят. Добавьте к этому весьма подозрительную историю, в которой уже две смерти, и картина будет практически полной.

— Так в чем вопрос?

— Должен ли сегодня вечером Эжен спугнуть зайца или нет?

Всеобщее обсуждение.

— До сих пор его предвыборная программа избегала подобных приемов. Он не вступает в полемику, а выступает с конструктивными предложениями.

— Слишком много неподтвержденной информации.

— Существует ли возможность переломить сложившуюся в опросах тенденцию?

Вопрос на сто баллов. Прежде чем ответить, Дюмениль размышляет:

— Нет, все хорошо взвесив, думаю, что нет. Слишком поздно.

— Тогда ты знаешь ответ на свой вопрос.

— Минуточку! Здесь не все так просто. Эжен мог бы высказаться по поводу будущего французских ядерных программ, как сделал неделю назад, разговор о роли государства в данной отрасли состоялся. Это темы нашей предвыборной программы: регулируемая экономика и защита государства. И с этих взвешенных позиций бросить несколько пробных шаров в связи с делом Субиза. Посмотрим, как Герен среагирует. Он может потерять голову, а мы на этом поднимемся.

— Здесь ты прав.

— Отлично. Но не сегодня. Вопрос еще недостаточно проработан. Но для завтрашних дебатов составим ему карточки с предложениями — и вперед.

Пора на сцену. Шнейдер подходит к группе советников. Дюмениль берет его под руку и, что-то тихо приговаривая, провожает до входа в зал. Шнейдер кивает. Двери открываются. Шнейдер поднимается на эстраду, направляется к трибуне. Он приветственно поднимает руки, широко улыбается. Аплодисменты, свист и даже несколько дудок и труб.

Нил входит в фойе Гранд-Опера со звонком, возвещающим об антракте. Фойе заполняет толпа прекрасно одетых, оживленных людей, слышатся обрывки разговоров, противоречивые и безапелляционные суждения о спектакле.

Стоя у выходящего на площадь Оперы окна, англичанин чувствует себя несколько неуютно. Он рассматривает толпу, не слишком уверенный в том, что сможет узнать Кардона, поскольку видел только его маленькую фотографию из Ежегодника выпускников Политехнической школы.

— Господин Джон-Сейбер, если не ошибаюсь? — слева раздается голос.

Нил оборачивается.

Перед ним Кардона с двумя бокалами шампанского.

Нил удерживается от вопроса, как тот смог узнать его. Кардона хорошо подготовлен, что тут скажешь. С бокалами в руках мужчины отворачиваются к окну и таким образом словно оказываются в стороне от толпы.

— Итак, господин Джон-Сейбер, скажите мне, кто вы и какую ведете игру.

— Я журналист. Работаю на лондонскую «Геральд» и готовлю материалы о ставках французской президентской кампании, а также о перспективах следующего президентства. Статья выйдет на следующей неделе, после второго тура. Над темой мы работаем вдвоем с постоянным корреспондентом «Геральд» во Франции.

— С господином Куком?

Нил кивает.

— И мы полагаем, что реструктуризация французских ядерных программ — одна из этих ставок.

Кардона с полуулыбкой разглядывает Нила:

— Вашей биографии можно только позавидовать. Вы молчите о своем прошлом военного корреспондента на Ближнем Востоке и своих столкновениях с Израилем по поводу его атомной бомбы. Предпочитаете также — и с большим целомудрием — не упоминать о своих семейных интересах.

— Я говорю с вами лишь о том, что касается нашего интервью. Мне кажется, это вполне законно.

— Почему вы столь упорно хотели меня увидеть, хотя вам известно, что никакой информации я вам не дам?

— Потому что информация мне не нужна. Я знаю приблизительно все, что мне нужно. Я ищу лишь подтверждение, некий знак, кивок, гарантирующие, что моя информация не монтаж или провокация, а собрание реальных фактов. И мне нужно знать, где находится «Сад Гесперид».

Мужчины погружаются в созерцание вечерней площади Оперы, открывающейся на Лувр перспективы, игры света и пульсирующего перед ними сердца города.

Кардона переваривает информацию. У Джон-Сейбера есть досье Субиза. Потом он склоняется к нему:

— Вы сказали нашему общему другу, что эта встреча может быть мне полезна. Что же у вас есть, что может меня заинтересовать?

Нил вынимает DVD из кармана пиджака:

— Убийство Субиза. Прямой репортаж.

Кардона не может скрыть свои чувства.

— Достоверность подтверждена Криминальной полицией. Если идентификация убийц и требует настоящего расследования, очевидно, что это убийство — дело рук профессионалов и произошло оно во время перекачки данных с компьютера майора Субиза. Экологи тут ни при чем. Видео было присоединено к делу, но его только что забрали у Криминальной бригады, так что все возможно. Мне кажется, вам бы хотелось располагать этой записью.

— Разумеется, да.

— И?..

— Вам бы следовало внимательно почитать указ 83-1116 от двадцать первого декабря тысяча девятьсот восемьдесят третьего года. Вы сами прекрасно поймете, где располагается «Сад Гесперид». — Кардона кладет диск в карман, отводит наконец взгляд от окна и возвращается к толпе в фойе. — Думаю, мне пора в мою ложу. И конечно, мы никогда не встречались.

Кардона растворяется в толпе, Нил провожает его взглядом, выходит из здания Оперы и без промедления возвращается к себе в гостиницу.

Герен решил перед большими дебатами мобилизовать своих активистов. Число его сторонников, собравшихся на митинг, заранее ограничено — не более трех тысяч человек, но все происходит перед толпой журналистов, и он отвечает на вопросы из зала. Настоящее испытание, тяжелее, чем марафонская дистанция.

Всё. Обливаясь потом и едва держась на ногах, Герен спускается с эстрады. Его атакует группка партийных активистов, жаждущих сфотографироваться в его обществе. Рядом с ним безликий голос спрашивает:

— А где же Соня Герен? Я ее не вижу. У меня для нее кое-какие документы.

Он слышит собственный смех и ответ:

— Я бы я сам хотел знать, где она…

Гезд крепко берет его за руку, вытаскивает из толпы, тащит к машине, которая ждет их перед запасным входом.

Герен падает на заднее сиденье.

— В Париж, и быстрее, — приказывает Гезд шоферу, оборачивается к Герену, протягивает ему бутылку воды, две таблетки и коробку шоколадных конфет. Точно так же делала Соня. Когда Герену становится лучше, Гезд равнодушно бросает: — Дюмениль виделся с Парисом.

— Черт…

— А советники Шнейдера готовят ему карточки по ядерным программам для завтрашних дебатов.

Молчание.

— Пату встречался с Дюменилем?

— Нет. Еще нет. Он пытается. Это не так-то просто.

— У меня нет сил. Если завтра поднимется волна этого дерьма, я не выдержу. Скажи об этом Пату.

Герен забивается в угол машины и засыпает.

СРЕДА

Утром Марсан появляется в дверях небольшого отеля на улице Фавориток в пятнадцатом округе, где он скрывается. На мгновение задерживается на тротуаре, разглядывая небольшое кафе, там полным-полно народу. «Слинять сейчас и кинуть их всех? Или делать вид, что идешь на работу и потом втихую свалить? Пока они ни о чем не догадались…» Но слишком поздно, за стеклами витрины он видит наблюдающего за ним Жана.

Марсан переходит улицу, входит в кафешку и зависает у прилавка:

— Двойной кофе, пожалуйста.

В поле зрения Марсана появляется внушительная фигура полицейского, но он делает вид, что ничего не замечает и ждет, пока его обслужат.

— Где Скоарнек? — Голос Жана еле долетает до него в хаосе утреннего шума, полицейский говорит, едва шевеля губами.

— В комнате спит.

— Он ничего не подозревает?

— Он подозревает всё и всех, но не меня. Идиот…

Бармен ставит перед Марсаном чашку, тот хватает ее обеими руками, как будто хочет согреться. Он и на самом деле дрожит, но старается этого не показать.

— Он не может сорваться с крючка в последний момент?

— Ни в коем случае. — Наигранный смешок, который тут же застывает у Марсана на губах. В его крайней нервозности сквозит раздражение. — Приближается его час. Он на все сто верит, что изменит политику, вклинившись в трансляцию дебатов сегодня вечером, он сейчас не может удрать.

— Держись, все скоро кончится.

— Надеюсь, потому что эти его дерьмовые речи, которыми он мне морочил голову всю ночь, меня уже достали.

— Ты никогда такого не говорил.

Марсан бросает злобный взгляд на своего собеседника: типа не наезжай, а то кину.

Жан, на которого весь этот спектакль не очень подействовал, возвращает ему совершенно спокойный взгляд:

— Если тебе не нравится то, что ты слышишь, то сам виноват. Ты сам влез в это дерьмо, потому что торчал при одном виде задницы этой маленькой шлюшки. Так что делай, что говорят, будь паинькой — и, если повезет, выкрутишься. Понял?

Марсан не удостаивает его ответом, делая вид, что пьет кофе.

— Понял меня, нет?

Проходит несколько секунд, и Марсан сдержанно кивает.

— Ты смог найти себе замену?

Марсан снова кивает:

— Это было нелегко, но теперь все в порядке.

— Пропуск?

— Я дал его Эрвану. С ним он может пройти всюду где захочет. Вы уверены, что…

— Не беспокойся, он тебя не увидит, потому что не успеет им воспользоваться. Времени не хватит. Я решил, что мы берем его до того, как он войдет. Ты во сколько назначил ему свидание?

— Двадцать тридцать на студии, как вы сказали. Я все правильно сделал?

Небольшой кабинет Кука. Рабочая атмосфера, дышать практически нечем. Остатки сэндвичей на полках, картонные стаканчики на полу среди стопок газет, работают оба компьютера.

Когда Нил входит в комнату, Кук в крайнем возбуждении встает. Он проработал всю ночь, но, очевидно, не чувствует усталости.

— Мы докопались до них, старичок. До самой сердцевинки. Построчное сравнение законопроекта, о котором вчера говорил Кардона, и записей твоей подружки Борзекс. Нет никаких сомнений, что «Сад Гесперид» — это «Арева». И все готово к приватизации предприятия и поднесению его на серебряном блюдечке левым радикалам и прекрасной Элизе. Она с минимальными затратами становится мировым лидером в своем секторе, возглавляемая ею группа уже стоит семьдесят миллиардов евро и в ближайшие годы будет только набирать вес. Боюсь даже себе представить, что Герен получит за это.

— Значит, все досье Субиза подтверждены?

— Да. И еще он хотел выяснить, каким образом патронесса частной компании могла диктовать будущему президенту сроки приватизации жемчужины государственной индустрии. Ею все заранее выбрано и определено. Ограбление века!

— France will never cease to amaze me.

Кук хохочет и тут же становится серьезным:

— Что у тебя на семейном фронте?

— Я посадил Сефрон в поезд на Каор, все юридические проблемы улажены, бабушка ждет ее приезда на вокзале. — Нил широко улыбается. — Я полностью свободен.

— Можно было бы и пораньше освободиться. Сядь и послушай. У нас есть две совершенно не связанные между собой темы, по крайней мере на этот час. Двойное убийство Субиза и Курвуазье, экологический след. Это убийства, но никаких доказанных убийц на руках. Предлагаю на время об этом забыть.

— Криминалка вчера закрыла дело.

— Неплохо.

— И вроде у Скоарнека есть какой-то связанный со средствами массовой информации проект на сегодняшний вечер, как раз во время дебатов. За достоверность информации не ручаюсь.

— Отлично. Подождем до вечера. А пока что поработаем над блоком Герен-ПРГ — «Арева»-Мермэ. Я вижу этот материал так: Герен, действующий министр экономики и финансов, строит свою кампанию на несовпадении. Во время его президентской гонки становится очевидно, что стиль человека и его речи совершенно не совпадают. Мы расскажем о договоре между Гереном и его друзьями и покажем, что это несовпадение как раз и объясняется полным слиянием жанров в сфере управления большими предприятиями и государственным имуществом. Именно это и готовит Герен. Это настоящие перемены в обществе. Пока что договор не оглашается. И речи нет, чтобы избиратели о нем что-нибудь пронюхали. Но в понедельник уже ничто никого не держит. «Арева» предлагается ПРГ. И тут-то как раз и выходит на арену «Геральд».

— Мне нравится этот расклад. Как мы работаем над материалами?

— Я беру на себя историческую часть. Ты — электоральный пакет.

Друзья встают, обмениваются дружескими рукопожатиями, потом каждый усаживается перед своим компьютером.

Парис появляется в Криминалке днем и тяжело поднимается на третий этаж. Машинально здоровается. К этому моменту уже всем в тридцать шестом доме, похоже, известно о его отстранении от дела, и главный вопрос, вокруг которого должны крутиться все разговоры в коридорах, — на какой срок. Сколько времени он тут еще проработает? На какое время его еще сохранят? Сколько понадобится времени, чтобы распустить его группу и создать ее заново во главе с Перейрой, который уже достаточно проработал в полиции? Всех интересует только это, а главное, говорить об этом, объясняться неохота.

В отделе Перейра и Куланж укладывают папки с делом Субиза в картонные коробки.

— Быстро они затребовали их себе.

Перейра выпрямляется:

— Никто ничего не требовал. Я сам от них избавляюсь. И лучше всего сделать это как можно быстрее и перейти к чему-то новому.

Парис улыбается: вот за такую реакцию он и ценит помощника. Он добирается до своей норы в глубине помещения, раздевается, потом идет к автомату за кофе.

— Кто-нибудь еще хочет кофе?

Никто не хочет.

С кружкой в руке Парис наблюдает за деловой суетой подчиненных. А пока попивает свой кофе. Перейра прав, нужно подумать о чем-то другом, выбросить все это из головы. Парис ставит пустую кружку, указывает пальцем на огромное количество бумажных распечаток фотографий, лежащих на полу.

— Это тоже отправляем?

— Нет, это в помойку. Прокуратуре хватит и DVD.

Парис нагибается, подбирает несколько фотографий, автоматически отмечая, что в кучу свалены фотографии разных квартир, куда они наведывались, пока вели дело. Прощальный взгляд — и пока-пока. Вот квартирка Сефрон Джон-Сейбер… Фотографии подобраны в хронологическом порядке. Теперь свинарник Жюльена Курвуазье… На очереди логово Эрвана Скоарнека… Каждый угол навечно запечатлен во всех подробностях. Гостиная и книжные полки, этажерка с детективами, перед которой он задержался. Выделенная кухня, всюду бардак. Уборная с репродукцией призывов 1968-го на стене. Включите зрение, выключите телевизор!

— Выключишь тут телевизор, говоришь… как бы не так!

Парис рассматривает фотографию. Как и при первом посещении этой квартиры, его взгляд останавливается на толстой желтой утке, нарисованной в нижнем углу плаката. Вспоминается дедушка, который в детстве читал ему комиксы. Как же звали эту утку? Утка-мститель, этакий Робин Гуд с птичьего двора… Гедеон. Утка по имени Гедеон.

Гедеон…

Это имя он слышал совсем недавно. Несколько секунд уходит на то, чтобы вспомнить, что это было вчера в баре недалеко от гостиницы Нила Джон-Сейбера. «Гедеон» — так называется план Скоарнека и его банды. И надо было молчать до четверга. Почему до четверга? Что-то должно было произойти в среду? Среда сегодня. А что будет сегодня? Парис снова впивается глазами в фотографию. Плакат 68-го года. Включите зрение, выключите телевизор!

— А что по телевизору сегодня вечером?

— Да дерьмо всякое, — вздыхает Перейра. — Дебаты дорогих наших кандидатов. По «ТФ-один» и по «Франс-два». Будем слушать давно известные благоглупости. Думаю, наверное, сходим с женой в киношку. А что?

Парис молчит. Дебаты перед вторым туром. Последние. Символические. Важные. Джон-Сейбер говорил вчера о другом. Операция, напоминающая большой гиньоль. Вечер среды. То есть вечер дебатов. Выключите телевизор. Гедеон — утка-мститель.

— У нас по делу проходило что-то связанное с телевидением?

— По какому делу?

— По делу Субиза, Скоарнека и компании.

— Почему ты спрашиваешь?

— Интересуюсь.

Перейра выпрямляется и встает перед шефом:

— Не делай из меня кретина.

А за их спиной слышится голос Куланжа:

— С телевидением связано ничего не было. Разве что парень один там работает, Марсан.

Куланж — это тот человек, который всегда думает поперек.

Полицейские оборачиваются.

— Так он же там по технической части? — переспрашивает Парис.

— Да. Когда я просматривал распечатки телефонных переговоров этих ребят, нашел множество одних и тех же номеров. Среди них был и номер Пьера Марсана из бригады технического обслуживания «Франс телевизьон».

— И ты его прослушал?

— Да, так вышло…

— И что?

— Да ничего. Он мне показался довольно безобидным. И потом, он работал в вечер убийства Субиза. Просто приятель. Он даже не числится у нас в правонарушителях.

— А чем этот парень занимается на «Франс телевизьон»?

— Вкалывает в аппаратной. В службе вещания.

— Найди мне адрес.

В штаб-квартире Эжена Шнейдера наблюдается усиленная активность. Во всех кабинетах, во всех коридорах возбужденные люди переговариваются, переругиваются, расходятся, чтобы в одиночку продолжать полемику. Ярую и, очевидно, бессмысленную.

Кандидат закрылся со своими советниками по связям с общественностью и с другом-журналистом для последнего коучинга перед большими телевизионными дебатами.

Дюмениль, удалившись от всякой суеты, ведет собрание самых приближенных советников, чтобы в последний раз согласовать выписки, которыми необходимо снабдить кандидата. Все, кажется, катится по наезженной колее. Остается только подтвердить последний анализ состояния ядерных программ, над которым половину ночи в поте лица трудились три консультанта. Тон достаточно агрессивный:

— В вашей программе нет ни слова о ядерной промышленности. Не потому ли, что вы собираетесь приватизировать ядерную отрасль в пользу своих друзей? Компании Пико-Робер, например, интерес которой к ядерным разработкам после покупки «Центрифора» (2002, см. приложенную справку) вошел в поле общественно важных проблем?

Дюмениль очень осторожен. Конечно, лобовая атака может сбить Герена, он нервный холерик и легко теряет контроль над собой. Но и сам Шнейдер во время своей кампании был достаточно сдержан, говоря о ядерных программах, и, соответственно, не может оспаривать приватизацию ядерной промышленности и не заявлять при этом о себе как о защитнике государственного атома. Есть опасность потерять при этом поддержку со стороны экологических движений. Однако, в конце концов, и вопросы, и справка входят в общий пакет документов.

Остается обсудить только время, когда нужно будет затронуть эту тему, чтобы это принесло максимальный эффект. Если в самом конце, то многие зрители уже выключили телевизоры, поскольку успели составить себе мнение. Но нельзя и в начале. Лучшее время — конец второй трети встречи. Если все сложится оптимально для Шнейдера, то противник до окончания дебатов так и не сможет прийти в себя.

Шнейдер покидает свой конклав и присоединяется к группе советников: необходимо в последний раз просмотреть предлагаемые вопросы. Когда он доходит до ядерных программ, ПРГ, опасных связей, авантюрная сторона предлагаемого сюжета начинает явно его соблазнять. Он прекрасно понимает, что по складу характера, по темпераменту он больше подходит для властных и управленческих структур, чем его противник. Ему даже немного жаль, что его избирательной кампании не хватает перца, полемики, блеска. И пойти на открытую конфронтацию в решающий момент, когда другая сторона этого вовсе не ожидает, может быть весьма выгодно. Тем более что Герен выглядел очень малоубедительно в деле с европейским реактором, единственном экскурсе в ядерные дела, который он себе позволил. Короче, кандидат ведется и принимается зубрить врученную ему информацию.

Легкий, энергетически емкий обед в очень тихой комнате, двадцатиминутный отдых в темном помещении и хороший массаж на целые полчаса.

В начале шестого Парис, Перейра и Куланж выходят из машины у дома Марсана, народу на улице почти нет. Перед домом какой-то тип в синем строительном комбинезоне курит, облокотившись о машину с логотипом строительной компании. Он, как и трое полицейских, не знает кода на входных дверях. Так что приходится несколько минут подождать, пока им не откроет сухонькая старушонка, которая чуть не кричит от страха, увидев перед собой столько народу: «Это все из-за этого проклятого лифта, который все время портится!»

Тем временем строительный рабочий скрывается в кабине своего грузовика.

Полицейские уже на третьем этаже, когда над их головами раздается механическое скрежетание. Внутри клетки лифта начинают вибрировать тросы, и вскоре перед ними проплывает вверх деревянная кабина с двумя повернувшимися к ним спиной рабочими в комбинезонах.

Площадка шестого этажа. Три квартиры. Первое побуждение — проверить фамилии над звонками. Но этого можно уже не делать, поскольку правая дверь открыта. Полицейские молча переглядываются — ясно, что им туда. Впрочем, это подтверждает и прикрепленная к косяку двери табличка «Марсан П.».

Первым формулирует общую мысль Куланж:

— Те двое в лифте! — И тут же бросается вниз по лестнице.

Парис же толкает приоткрытую дверь и входит в квартиру телевизионщика. Делает несколько шагов по коридору и подбородком показывает Перейре, чтобы тот контролировал спальню слева, потом останавливается на пороге гостиной. Пора осмотреть помещение.

Комната в более-менее приличном виде. Несколько пивных банок на низком столике, полная пепельница, сваленные шаткой грудой журналы. В углу под открытым окном — телевизор.

И шум города.

Справа диван под чехлом не первой свежести, на нем скомканная подушка и плед из грубой шерсти. Здесь кто-то спал. Напротив дивана буфет в деревенском стиле, заваленный книгами, DVD, всякой ерундой, там же стоят пепельницы, наполненные монетами, ключами, зажигалками, всякой ненужной мелочью. Есть и лампа, рядом с ней отвертка с ярко-красной ручкой, странно выбивающаяся по цвету среди всех этих выцветших предметов.

Парис отслеживает глазами, куда ведет электрический провод от лампы: он спускается вдоль буфета до розетки, находящейся прямо над плинтусом. Под розеткой на полу следы белой пыли. В других местах паркет относительно чистый, значит, розетку ставили недавно. Взгляд Париса поднимается к выключателю, его пластиковая крышка старого образца ввинчена в стену. Подходит к стене, осматривает головки винтов, потом — отвертку. Ею их и привинчивали.

— В спальне кто-то недавно ночевал. — Перейра вернулся.

— Здесь тоже. — Парис показывает отвертку. — И еще тут кое-что доделывали, — он указывает на отвертку, гипс, выключатель, — и тоже не так давно.

Влетает запыхавшийся Куланж:

— А грузовика этого курилки и след простыл. У вас что?

— Последние дни здесь обитали двое. Марсан и…

— Скоарнек?

— Они знают друг друга. Скоарнек по-прежнему в бегах, и вполне логично предположить, что Марсан был задействован в этом пресловутом «Гедеоне» с самого начала. Почему бы и нет?

В разговор вступает Куланж.

— Дебаты сегодня вечером, — напоминает он.

— Они попробуют что-то предпринять, несмотря на все, что произошло? — подает голос Перейра.

Парис в ответ пожимает плечами.

— Ты действительно думаешь, что те два парня из лифта были здесь?

Молчание.

— Кто это?

— Не знаю. Но нужно предупредить группу общей информации и поставить квартиру под наблюдение.

— И что ты собираешься говорить в прокуратуре? — Раздраженный тон Перейры выдает его беспокойство. — Напоминаю, дело у нас забрали.

— К убийству Субиза это не относится. Здесь другое дело. Совершенно очевидно, что мы узнали о готовящемся преступлении. Нужны срочные меры? Нет?

— Им это ни за что не переварить.

Парис посылает своему заместителю, который возводит глаза к небу, невинную улыбку, потом оборачивается к Куланжу:

— Найди мне Марсана. Выясни, работает ли он сегодня вечером и где. И осторожно, без паники. Лучше будет, чтобы он не знал, что мы на него вышли.

Парис достает мобильный телефон и, не глядя на Перейру, приказывает ему:

— Предупреди всех, пусть собираются здесь как можно быстрее. Я беру на себя научно-исследовательский отдел.

Дюмениль и Шнейдер вдвоем садятся на заднее сиденье машины, которая должна доставить их к месту записи. В предвкушении настоящей полемической борьбы Шнейдер потирает руки от радости:

— Во время обсуждения ты ничего не сказал по поводу ядерных программ. Мне показалось, тебе эта идея не очень нравится. Почему?

— Ты прав. Мне кажется, что не все так просто. Во-первых, потому, что вопрос очень сложен и его практически невозможно поднять, сохраняя при этом мир с экологами. Может, они и мало что решают в этих выборах, пока непонятно, но мы с тобой оба думаем, что будущее за ними. А с будущим не нужно ругаться. Вопрос о ядерных программах необходимо сначала обсудить с ними. Потом этот сговор Герен — ПРГ. Как часто бывает в подобных историях, много подозрений, но мало конкретики и доказательств.

— Доказательств в подобных делах никогда не бывает достаточно.

— Именно поэтому их так опасно трогать в разгар избирательной кампании. Как бы не сработал эффект бумеранга.

— Что ты имеешь в виду?

— Если ты говоришь о его личных связях с Пико-Робер, он, конечно, извлечет на свет историю с семейной агрессией.

— Мирей забрала свое заявление.

— Забрала-то забрала, но любое заявление, даже отозванное, оставляет за собой след. И вся эта история вряд ли улучшит твой имидж.

Шнейдер несколько мгновений размышляет. Дюмениля он хорошо знает.

— Что еще?

— Еще? Я сегодня, когда проверял, что и как в студии записи, встретил Пату.

— И что? Да не тяни!

— Он сделал мне предложение, и абсолютно конкретное. Через месяц освобождается место президента Всемирного банка. Если ты не заговоришь нынче вечером о ядерных программах и если Герена выберут в воскресенье, он совершенно точно поддержит твою кандидатуру. Он может гарантировать тебе этот пост.

Шнейдер отворачивается, чтобы Дюмениль не мог прочесть на его лице удивление и боль. Но реагирует он тут же:

— И ты его слушал? Не послал куда подальше?

— Нет. Я ничего вообще ему не сказал.

— Мне кажется, что подобное предложение показывает, до какой степени Герен завязан с Пико-Робер.

— Да, в определенном смысле. Но Всемирный банк — это Всемирный банк, я бы на твоем месте хорошенько подумал, Эжен. Это пост, на котором ты реально можешь влиять на ход вещей. Влиять на стратегии развития на мировом уровне. Это, может, и более серьезно, чем президентство. Есть и еще один аспект, и не из последних: столь высокий пост позволяет тебе возвращение во Францию победителем.

— Короче, ты не веришь, что у меня в воскресенье есть шансы.

— Не более чем ты, Эжен.

По традиции дебаты перед вторым туром выборов должны проходить в Доме радио. Однако в этом году из-за отсутствия доступа в студии последняя встреча двух кандидатов перенесена в СФП (Французское фотограмметрическое общество) в Булонь-Бийанкуре.

Когда Парис с группой прибывают на улицу Сюлли к дому, на красно-кирпичном фасаде которого красуются плакаты, перед ним уже много народу. Внушительная толпа зевак и сторонников обоих кандидатов, журналисты, а главное — серьезная полицейская поддержка.

— Необходимо предупредить коллег, отвечающих за безопасность, что существует возможность инцидента. — Перейра, сидящий на заднем сиденье сразу за ведущей машину Этель Руйер, сверлит взглядом затылок Париса.

— Даже не думай. Чувство такта, спокойствие и благоразумие. Незачем провоцировать панику. Необходимо найти Марсана и не терять его из виду. Скоарнек должен быть где-то поблизости. Если, конечно, появится. Как только оба оказываются в поле зрения, сразу берем.

— Ты отдаешь себе отчет в той опасности, которой ты всех подвергаешь? Если тебе хочется послать собственную карьеру псу под хвост, флаг тебе в руки, но о нас ты подумал? — Перейра впервые позволяет себе вступить с шефом в дискуссию в присутствии третьих лиц. И дискуссия эта носит совсем не мирный характер.

Руйер уголком глаза наблюдает за Парисом, но тот через лобовое стекло неотрывно смотрит на улицу.

Наконец он отвечает, и в голосе его звучит спокойствие:

— Опасности нет. Эти мальчишки просто мечтатели, а не жаждущие крови террористы.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю две вещи, по крайней мере. Бенуа Субиза убили не они, один из этой компании погиб, потому что явно испугался того, что с ним собирались сделать. Ему хватило времени представить, как он будет подыхать. И пугали его тоже не приятели, с которыми они что-то там замышляли. — Парис оборачивается к своему заместителю. — У тебя сын почти такого же возраста.

— Оставь в покое моего сына! Он тут ни при чем!

— Ладно. А я при том, потому что не хочу дать этим двум типам, которые прикончили Курвуазье, закончить свое грязное дело. Поэтому я не буду никого предупреждать и возьму Скоарнека и его приятеля по-тихому. И один, если понадобится. — Перейра смотрит на Париса, а тот — на него. — Ты прав, мне нечего терять, а тебе есть. Так что ты не обязан со мной оставаться, ты мне ничего не должен. — Затем Парис поворачивается к Этель Руйер. — Тебя это тоже касается.

Все молчат. Потом молодая женщина задает вопрос:

— Ну так где я паркуюсь?

С заднего сиденья раздается голос Перейры:

— Черт бы вас побрал! С вами не соскучишься! — Он втискивается между сиденьями и показывает на Парижскую улицу, идущую слева. — Заверни сюда, машины телевизионщиков стоят в конце паркинга.

Короткие переговоры, и они проникают за периметр безопасности. За ними следует еще две машины группы.

Парис не теряет времени и расставляет людей. Он, Куланж — единственный, кто знает Марсана в лицо, — и Руйер отправляются к машине «Франс телевизьон», где тот должен сегодня тянуть свою смену в соответствии с расписанием. Остальные распределяются между входами в помещение, откуда будет вестись запись, и техническими службами СФП. В задачу группы входит обнаружение Скоарнека и его захват. Очень скоро выясняется, что Марсана в передвижной студии нет. Не вышел ли он отлить или выкурить сигаретку? Парис приказывает Куланжу и Руйер обойти стоянку, а сам остается ждать. Без четверти восемь, дебаты начнутся меньше чем через час.

Эрван Скоарнек покинул отель во второй половине дня, через полчаса после своего сообщника. Он пешком направился в сторону Сены, даже не подозревая, что Жан следует за ним. Неподалеку находился в машине и Мишель.

Скоарнек неторопливо прогулялся до парка Андре-Ситроен, там он сделал остановку и долго наблюдал за местными мамашами, играющими со своими чадами. Шпики воспользовались передышкой и поменялись ролями. Затем около девятнадцати часов сорока пяти минут Скоарнек снова двинулся в путь по направлению к центру «Франс телевизьон».

В двадцать часов десять минут он уже у входа. С пропуском Марсана он совершенно спокойно минует рамку безопасности и делает несколько шагов в холле. Атриум производит впечатление: открытая во всю длину площадка, вместо стен у которой до самой прозрачной крыши многие этажи застекленных офисов, соединенных между собой галереями.

Слева, сразу у входа, — помещения для показов и приемов. Этим вечером здесь должен состояться предпремьерный показ, и один из залов уже просто не может вместить толпу приглашенных с бокалами шампанского и птифурами.

Скоарнек не ожидал увидеть так много народу.

Немного дальше, с той же стороны, — справочное бюро. Четыре молодые женщины в форменной одежде отвечают на все вопросы. А еще дальше, после внушительных размеров лестницы, сердце здания ограничивается линией садов.

Эрван оглядывается, смотрит назад — он не в силах скрыть своего смущения. Затянутые в темные формы охранники пропускают посетителей. В тот момент, когда Скоарнек оборачивается, на входе как раз появляются чернокожий верзила и рыжий коротышка. Никто, похоже, не обращает на Эрвана внимания, никто не замечает его волнения, и тогда он решает двигаться дальше. Марсан объяснил ему, что технические службы находятся в подвальном помещении после большой лестницы. Красный код, со стороны Сены, уровень минус один.

Скоарнек практически уже доходит до ступенек, когда справа, на пороге открытой противопожарной двери, появляется группа людей. Он инстинктивно поворачивает голову в этом направлении — проверить, нет ли опасности. Девушка, потом еще одна, она смеется, какой-то бородач, рядом с ним что-то говорит еще один молодой человек, и… Марсан. Подносит бутылку с кока-колой ко рту. Пьет. Видит Эрвана, и шипучий сладкий напиток идет у него носом. На лице поначалу удивление, потом — страх.

Скоарнек в доли секунды понимает: что-то не сработало. А через мгновение взгляд Марсана устремляется куда-то за Эрвана, ко входу. Скоарнек автоматически смотрит в ту же сторону.

В двадцати метрах от него стоят двое: чернокожий верзила и рыжий коротышка внимательно и угрожающе наблюдают за Эрваном.

Скоарнек снова поворачивается к Марсану, но тот пятится. Окрик: «Стой! Почему ты меня сдал?» И Эрван уже мчится за инженером, исчезающим за двойными дверными створками, выходящими на лестничную клетку.

Девицы визжат, мужчины пытаются задержать Скоарнека. Тщетно.

Марсан уже на третьем этаже, сейчас он выбежит на галерею, ведущую к узкому переходу.

Эрван в ярости увеличивает темп, расстояние между ними быстро сокращается. Он отталкивает какого-то типа, выходящего из кабинета, обходит второго и догоняет Марсана, когда тот уже практически добежал до конца атриума. Он сбивает его с ног, бьет по лицу, потом поднимает и прижимает к перилам.

Марсан уже наполовину висит в воздухе, умоляя Эрвана оставить его в покое. Но тут же получает снова удар в лицо и целый поток обвинений — продажная тварь, ублюдок.

— Отпусти его, Скоарнек! Полиция! Отпусти, тебе говорят! — На дерущихся направлен пистолет Мишеля, стоящего на другом конце перехода.

Эрван смотрит на этого чертова шпика, переводит взгляд на своего экс-сообщника. Ненависть искажает его лицо.

— Ты просто вонючая шлюха!

Он отталкивает от себя Марсана и начинает уже поднимать руки, когда раздается выстрел.

Потом — второй.

От удара тело Скоарнека сильно заносит в сторону, он валится на Марсана, тот перелетает через перила и падает двумя этажами ниже головой вперед. Смерть наступает мгновенно.

Глухой звук упавшего тела сменяется всеобщим криком. Множество свидетелей, привлеченных всеобщей неразберихой и гонкой с преследованием, застывают от потрясения.

Мишель быстро направляется к лежащему Скоарнеку, Жан удерживает людей. Полицейский склоняется над телом Скоарнека и делает вид, что проверяет, жив ли тот. Одновременно осторожно запихивает в один из карманов куртки Эрвана флешку Жюльена Курвуазье, на которой еще есть отпечатки его пальцев — они с Жаном это проверили. Потом поднимает голову, смотрит на Жана и подмигивает. Один раз.

Тот удовлетворенно кивает и приказывает менеджеру предупредить службу безопасности.

Парис смотрит на часы. Двадцать часов двадцать минут. Где может быть Марсан? Бросает взгляд на Куланжа, который следит за перемещениями людей в нескольких шагах от него, тот также отрицательно качает головой. Тогда Парис входит в трейлер технического обеспечения.

Техники косо на него поглядывают, и один из них, по виду главный, останавливает полицейского:

— Что вы тут ищете?

Парис представляется, быстро показывает удостоверение и спрашивает:

— Пьер Марсан здесь?

— Он сегодня вечером в главном здании, подставил в последнюю минуту, гад! — Мужчина готов говорить и дальше, но тут из-за его спины раздается пронзительный крик.

— В главном здании была перестрелка… — Голос принадлежит пухленькой барышне, способной впадать в панику из-за пустяков. — Есть раненые… Из наших…

— Кто? — спрашивает собеседник Париса.

Парис уже устремляется на улицу, и посреди начинающейся паники до его слуха долетает имя — Марсан!

Эжен Шнейдер потребовал, чтобы в гримерной его оставили одного. Даже Дюмениль изгнан. Шнейдер смотрит в зеркало, оценивает работу гримерши. Нет, он не узнаёт себя. Это старое и помятое лицо не принадлежит ему.

Неясный шум по ту сторону двери становится все настойчивее.

Шнейдер закрывает глаза. Не более чем ты, Эжен.

Появляется Дюмениль. Пора. Предатель. Пока они проходят через набитые людьми, очень шумные помещения, Дюмениль рассказывает своему кандидату о происшествии во «Франс телевизьон», это достаточно серьезно, но не должно повлиять на ход записи. Шнейдер кивает, но мысли его витают где-то далеко.

Наконец они добираются до студии.

У Шнейдера странное ощущение, будто он стоит перед местом жертвоприношения. Дрожь пробегает по его телу. Дюмениль беспокоится:

— С тобой все в порядке? Я все проверил не один раз.

Шнейдер снова кивает. Ему навстречу поднимаются двое журналистов, ведущих дебаты. Они очень напряжены. Он же испытывает только усталость.

Вот и Пьер Герен появляется в студии: объятия, на губах торжествующая улыбка.

Дюмениль тащит Шнейдера к его креслу. Технический перерыв десять минут. Шнейдер садится. Вокруг царит лихорадочное возбуждение. Устанавливают свет, прикрепляют микрофоны. Пять минут. Проверка звука, уточнение положения камер… Внимание… Тридцать секунд. Начинаем!

Разглагольствования ведущих.

Сконцентрироваться Шнейдеру так и не удается.

Первый вопрос:

— Если в это воскресенье вас изберут, каким президентом вы будете?

Герен бросается с места в карьер:

— Французы устали от того, во что превратилась политика. Я хочу вернуть им вкус к ней. Я буду другим президентом — президентом, который не только говорит, но и действует. Президентом, для которого важны результаты и который хочет, чтобы его судили по этим результатам.

Шнейдеру никогда не хотелось говорить про себя. Он ищет угол нападения.

— Я представляю программу, которая выработана не мною одним. И я буду стараться воплотить ее вместе с теми, кто над ней думал. Я сосредоточусь на двух основных проблемах: это снижение государственного долга и борьба с вопиющей бедностью, за общество равных возможностей.

Кого ты этим удивишь? Кого убедишь? Плохо. И не к месту.

Дюмениль и Пату стоят рядом за режиссерским пультом.

— Твой парень проиграл! — шепчет Пату.

Дюмениль только пожимает плечами.

Парис выходит из огромного стеклянного мавзолея «Франс телевизьон». Трупы он видел. Видел следы пережитого шока на лицах свидетелей. Ему казалось, что он вдруг провалился в какую-то пустоту, — такого он еще не испытывал. Теперь он стоял у главной лестницы, опершись на машину, и курил. Ждал. Чего, не знал сам. Пустая суета служб безопасности, кажется, наконец пошла на убыль.

На верху лестницы появляется Перейра. Спускается, встает рядом со своим начальником группы.

— Этот рыжий, — ему нет необходимости уточнять, кто стрелял, но кое-что добавить, указав на парня подбородком, он считает необходимым, — из Центрального управления общей безопасности.

Парис смотрит на это ничтожество, на чьей совести смерть двоих людей сегодня вечером.

Рыжий совершенно спокоен, чуть ли не чувствует себя героем: говорит громко и хохочет, то и дело оборачиваясь к чернокожему верзиле, сохраняющему при этом серьезный вид. Рядом с ними еще один, помоложе, в костюме, от которого за сто метров несет высоким чиновничьим постом.

— Что им тут было нужно?

— А вот это загадка.

Взгляд Париса перемещается с рыжего на его товарища. Тот в конце концов замечает, что их рассматривают, и останавливается посредине лестницы. Теперь уже он начинает рассматривать офицера из Криминалки.

Эта молчаливая дуэль длится не более нескольких секунд, пока герой сегодняшнего вечера, стоящий около серого служебного седана, не окликает чернокожего верзилу:

— Слушай, Жан, ну что ты прохлаждаешься? Давай, делаем ноги! Топи-топи!

Парис слышит эти слова и напрягается: его взгляд останавливается то на одном, то на другом полицейском из службы социальной информации.

И тут же Жан понимает, что прокололся.

Парис делает шаг вперед, но Перейра удерживает его рукой. Парис оборачивается, желая высвободиться, но его заместитель качает головой и не отпускает Париса.

— Оставь, полиция — это дело семейное, — слышит Парис.

Дебаты продолжаются уже больше часа, но никаких откровений. Каждый говорит о том, что лучше знает. Шнейдер — о своих досье, Герен — о себе самом, журналисты выспрашивают кандидатов о завтрашнем дне французской экономики, который не будет блистательным из-за глобализации в этой сфере. На что поставят один и другой?

И вот в назначенный час звучит ожидаемый вопрос.

Будущее французской промышленности или мое собственное? Если даже Дюмениль в это не верит, то кто поверит? У Шнейдера перед глазами записи о необходимой перестройке государственных ядерных программ и связях его противника с компанией Пико-Робер. Как ни в чем не бывало, он кладет эту карточку в самый низ находящейся у него в руках пачки и начинает разглагольствовать о малом и среднем предпринимательстве, богатстве и будущем страны.

Пора заканчивать словесную дуэль двух кандидатов. Один из журналистов заходит на финальный вираж. Кук уменьшает звук.

Нил встает, потягивается:

— Полная хрень! — И принимается за гору сэндвичей, заказанных его другом, чтобы продержаться вечер.

Они сидят в самом центре Латинского квартала, в небольшой благоустроенной квартирке холостяка-эпикурейца, куда сбежали, чтобы спокойно посмотреть дебаты.

— Герен прекрасно справился со своей ролью супергероя. «Я, Мне». Снимаю шляпу. Это должны съесть. А Шнейдер со своими досье, которые он излагает в совершенно технократической манере «надо — не надо», никому не интересен.

— И ни слова о ядерных программах.

— Возможно, он не в курсе.

— Ты уверен, что у него никого нет в комиссариате?

Кандидаты встают. Спускаются с подиума, камера провожает их за кулисы.

— Должен признаться, я несколько разочарован, что не видел даже следа дружка твоей дочери и его «Гедеона». Было бы хоть чуть-чуть поживее.

— Этого следовало ожидать, пустышка!

Неожиданно экран оживляется, красная полоса появляется справа вверху. Срочная новость.

Кук прибавляет звук.

Журналист с суровым видом зачитывает телеграмму, стоя на темном фоне:

— «Этим вечером, во время большой последней предвыборной дискуссии, за которой вы только что следили, по неизвестным пока причинам наш канал стал мишенью попытки саботажа, целью которого было прервать дебаты. Саботажником, как нам только что подтвердили, является Эрван Скоарнек, активист немногочисленной радикальной группировки, известной своими насильственными действиями. Он уже разыскивался полицией в рамках расследования убийства майора Бенуа Субиза. В ходе жестокого столкновения со службами безопасности Скоарнек был убит. Во время этого инцидента, отважно пытаясь вмешаться в него, погиб также инженер нашего канала Пьер Марсан. Все работники „Франс телевизьон“ соболезнуют семье и друзьям покойного в дни этого тяжелого испытания».

Смертельно бледный Нил замирает, потом, матерясь вполголоса по-английски, наталкиваясь на мебель, бросается за мобильным телефоном, который оставил в прихожей.

В Каоре, в гостиной свекрови Нила, продолжает работать телевизор. Сидящая на диване Сефрон прижалась к бабушке, та обнимает ее. Лица ее за волосами не видно, она не произносит ни слова.

Стоя возле дивана, Пьер Сальтон, прижав телефон к уху, то и дело повторяет:

— Не волнуйся, Нил, мы с ней… Нет, сейчас не дам… Нет, я никуда не уйду… С рестораном разберусь завтра. Договорились, встречу на вокзале.

8

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Улица пустынна, еще рано. Появилась только одна пара — Массоны, они живут через три дома от Париса. И всегда все делают спозаранку. Искусство поторопиться, чтобы не нужно было ждать, опережать время, чтобы его оказалось больше, и только потом ждать.

В доме у Париса на кухне горит свет. В окне видно, как Кристель ходит по кухне. Она тоже, судя по всему, поднялась ни свет ни заря. Ей известно, что он сегодня придет, — он сказал ей об этом вчера по телефону Она была удивлена, но настроена более доброжелательно, чем можно было ожидать. На другом конце провода Парис почувствовал облегчение в ее голосе. Он представляет, как она напряженно ждет его, занимает голову и руки приготовлением завтрака. Для себя и для него. У них будет час или два, девочки никогда не спускаются в выходные раньше одиннадцати.

Час или два, если Парис поторопится. Но он сидит в своей машине, небольшой чемоданчик с вещами брошен на пассажирское сиденье, тихо урчит радио. Он ждет, тянет время. Создается ощущение дежавю — все уже было, уже пережито. Невозможно. Полный провал. Здесь и сейчас.

Сдача позиций.

Десять минут о втором туре выборов, микроинтервью в пунктах голосования, оценки явки на избирательные участки, умелые замалчивания политических комментариев или политических тенденций, диктор переходит к остальным новостям дня. Впрочем, в мире все нормально, а у нас — выборы. Несколько происшествий, и только одно заслуживает внимания, по крайней мере до наступления вечера, — перестрелка в здании «Франс телевизьон».

Отважное вмешательство специализированных служб полиции, шедших по следу опасного преступника Эрвана Скоарнека… Как? Послушались, что ли, Париса? Слова экотеррорист, радикалы, автономные, «Блэк блокс», сектантский, агрессивный, убийство употреблялись такое количество раз, что Парис уже задумался, не заключил ли обозреватель пари со своими приятелями. Забыли про партию левых радикалов, про Элизу Пико-Робер, Комиссариат по атомной энергетике, забыли даже про Субиза и, слава богу, про Сефрон Джон-Сейбер.

Про Пьера Герена ни слова…

Миф про спасителя Марсана, замкнутого телевизионщика, которого все уважали и который сумел доказать свое огромное мужество, пока держится, с некоторыми уточнениями. Теперь делается допущение, что он мог попасть под дьявольские чары Эрвана Скоарнека, настоящего гуру группировки, которая взяла себе имя «Гедеон», — как это могло просочиться в прессу? — но затем опомнился, осознав опасность, которой он подвергал работников канала, и попытался урезонить опасного радикала. Это стоило ему жизни.

Бедняга.

Парис представляет себе закулисные сделки. Как можно посягнуть на репутацию работников публичной службы? Невозможно отделиться от собратьев-журналистов из «Франс телевизьон», защищающих своих коллег. Все так, но никогда не было ясно высказано.

Полицейские могут только плакать над корпоративными интересами.

Но кто он такой, чтобы судить? И где он сегодня? На улице, перед дверьми собственного дома. Накануне отпуска, просьбу о котором подал в пятницу утром. Потеющий Фишар, не знающий, куда деваться от радости, что теперь может спокойно похоронить это дело, а заодно и решить участь своего неудобного начальника группы, без промедления подписал его заявление.

Парис старается больше не думать, не видеть, не допускать, не обличать. Полиция, напомнил ему Перейра, — это дело семейное. Сдача позиций, корпоративные интересы и все такое прочее, в конце концов сдался и он. Если выживет и окончательно не рухнет в пропасть, ему повезло.

Пора идти и делать хорошую мину для девочек, которых он никогда по-настоящему и не хотел, разве что для удовольствия, и которых он будет стараться любить хоть немного, из чувства долга.

Парис берется за ручку дверцы одной рукой, второй держит чемодан и ставит ногу на тротуар. Мобильный вибрирует и звонит в кармане. SMS. Парис замирает, включает телефон, смотрит на экран, читает, улыбается и перечитывает снова. Потом закрывает дверцу, включает зажигание и уезжает.

Герен около восьми тридцати отправляется к себе в избирательный штаб, надеясь хоть частично избавиться от неусыпного ока прессы. Зря старался. Конечно, улица, детский сад в этом тихом фешенебельном пригороде, в котором расположился штаб, пустынны. Но перед дверью уже сгрудилась толпа фотографов, операторов и журналистов всех мастей.

Гезд прокладывает ему путь, Герен следует за ним с опущенной головой. Оба стараются не задерживаться.

— Будьте любезны, господа, впереди трудный день, — повторяет Гезд, отодвигая то одних, то других.

В помещении для голосования Герен поднимает голову, улыбается. Он входит в кабинку, опускает бюллетень в урну, пожимает руку председателю и членам комиссии, улыбка не сходит с его лица, кругом вспышки фотоаппаратов.

Теперь внимание — выход. Гезд снова впереди, прокладывает путь. На тротуаре компактная группа журналистов блокирует подход к машине. Град вопросов: Где Соня Герен? Она сегодня вас не сопровождает? Говорят о вашем разрыве, это правда?

В ход идут локти. Герен агрессивно отодвигает журналиста со своего пути:

— Оставьте меня в покое, вот уж действительно грязная работа! — И быстро захлопывает за собой дверцу срывающейся с места машины.

Около одиннадцати Дюмениль ждет за рулем своей машины перед дверью дома, где живет Шнейдер. Рядом с ним, на переднем сиденье, расположилась жена Шнейдера, Мирей Шнейдер, она несколько напряжена, чувствует себя не в своей тарелке и не находит нужным это скрывать. Джинсы, футболка, парусиновый пиджак, никаких изысков.

Кандидат выходит, садится на заднее сиденье, машина набирает скорость, направляясь к избирательному участку.

Мирей с полуулыбкой протягивает мужу руку.

Он берет ее, целует:

— Мирей, я так тебе благодарен, что ты сегодня со мной. Я прекрасно отдаю себе отчет, что…

Женщина жестом останавливает его:

— Сыновья любят тебя и восхищаются тобой. Это они настояли, чтобы я пришла. Я пообещала им позабавить присутствующих, но не более. Так что не переутомляйся, не стоит.

Перед избирательным участком небольшое стадо фотографов. Шнейдер открывает переднюю дверцу, пропускает жену вперед — щелчки фотоаппаратов. В помещении участка — кабинки, муж и жена стоят рядом, опускают бюллетени в урну, вспышки фотоаппаратов.

На выходе град вопросов: Прогноз на сегодняшний вечер? Как вы видите будущее?

Шнейдер улыбается:

— Будущее? Будущее вижу прекрасным. — И исчезает за стеклами машины вместе с Мирей, руку которой не может выпустить из своей.

После восемнадцати часов становятся известны первые прогнозы, они широко обсуждаются, но существует запрет делать какие бы то ни было заключения до официального закрытия избирательных участков. Таким образом, активисты, стекающиеся к штаб-квартире партии Герена, стараются до поры до времени не показывать свою радость. Результат, однако, очевиден: их кандидат одерживает победу на выборах с пятьюдесятью двумя — пятьюдесятью двумя и пятью десятыми процента голосов, опережая Шнейдера по крайней мере на четыре пункта.

Это триумф.

На первом этаже здания от людей не продохнуть, толпа выливается на улицу и вскоре блокирует ее. Ждут появления президента в двадцать часов.

Выше этажом публика более избранная. Только известные или влиятельные люди.

Пьер Герен укрылся в баре последнего этажа здания в ожидании объявления своей победы. Бармен обслуживает его с большой сноровкой. Вокруг лишь близкие и соратники. Конечно, люди со средствами, разумеется, Элиза Пико-Робер и Мермэ, затем высокопоставленные лица, несколько политиков, звезды и подобающая случаю светская публика, приближенная охрана.

Алкоголь — рекой. Атмосфера радостная и свободная, напоминает встречи за семейным столом. Завтра можно будет исчезнуть и начать делить пирог. Но некоторых акул уже сегодня привлекает запах крови.

Пока что более серьезные вещи происходят на лестничной площадке, где Гезд принимает воротил бизнеса и политики, пришедших приветствовать нового президента, а потом направляет кого в буфетную, а кого — в пресс-центр, где яблоку негде упасть от журналистов, собравшихся со всех уголков мира.

Префект Мишле пришел засвидетельствовать свое почтение и узнать что к чему.

Гезд отводит его в сторону.

— Поздравляю, — тон очень дружеский. — Весьма неожиданный, зрелищный выход из ситуации, очень красиво. Кроме того, благодаря вам мы, возможно, заработали еще один пункт в борьбе со Шнейдером. Потом, знаете… экологизм… терроризм… они хорошо рифмуются. — Гезд громко хохочет и тут же вновь обретает серьезность. — Когда мы обоснуемся в Елисейском дворце, предстоит полностью реорганизовать службу безопасности президента, в которой сейчас засело много врагов. Вы понимаете, о чем я, друг мой?

Из лифта выходит Кардона, из-за его роста не заметить его невозможно.

Гезд старается тактично свернуть беседу с префектом:

— Предложение серьезное. Подумайте. Но не тяните. Я вам завтра позвоню. — И он отправляется навстречу директору Комиссариата по атомной энергетике.

Мужчины приветствуют друг друга. Раунд соблюдения приличий.

— Дорогой друг, рад вас видеть.

— Я прибыл приветствовать нового президента.

— Прекрасно. Он уже думал о составе правительства и просил меня поговорить с вами. Он думал о вашей кандидатуре на должность министра индустрии. Как бы вы отреагировали на подобное предложение?

Улыбка сияет на лице Кардона.

— Президент оказывает мне большую честь. Но думаю, я более полезен своей родине у руля мирного атома, чем во главе министерства.

А ПОТОМ?

Вот уже четыре дня, как Барбара Борзекс живет в Женеве, в отеле «Четыре сезона». Три дня назад она оставила Париж, его заботы, выборы — все позади. Новая жизнь, новое окружение, все оборачивается к лучшему, и Элиза держит свои обещания самым что ни на есть великодушным образом.

Борзекс здесь понравится.

Утром солнечно, но слишком прохладно, чтобы завтракать на террасе, и она сделала свой выбор в пользу ресторана гостиницы с прекрасным видом на озеро Леман и фонтан.

Метрдотель приносит ей завтрак — очень легкий: несколько фруктов и настоящий швейцарский кофе с молоком, с густой пенкой. Стоит ему удалиться, как совсем рядом с ней, справа, раздается голос:

— Добрый день, мадам Борзекс, могу ли я составить вам компанию?

Мужчина говорит по-французски, но с легким английским или, скорее, американским акцентом. Ему лет пятьдесят, зачесанные назад густые темные волосы с проседью, элегантно ухоженная трехдневная щетина, серый костюм-«тройка» в полоску, соответствующая сорочка и строгий шелковый галстук. Прекрасная маскировка для умудренной годами финансовой акулы. Опасен?

— Я не знаю вас…

Мужчина протягивает руку:

— Венсан. Анна.

Борзекс пожимает протянутую руку:

— Это мне ни о чем не говорит.

Анна улыбается:

— Я работаю на «Карлайл групп».

Молодая женщина не может скрыть своего удивления.

— Вижу, что это название вам знакомо.

— Репутация фирмы всем известна.

— Не нужно верить всему, что говорят люди.

— «Карлайл» перестал быть финансовым прикрытием ЦРУ? — Теперь очередь улыбаться Борзекс. — Чем могу быть вам полезна, господин Анна?

— Straight to the point. Мне это нравится. — Американец довольно долго решает, с чего начать. — Мне кажется, вы участвовали в проекте под названием «Сад Гесперид».

— Вы прекрасно информированы.

— Не настолько прекрасно. Именно поэтому вы нам и нужны.

— Садитесь, прошу вас. — Борзекс жестом приглашает собеседника сесть за столик напротив нее. — А теперь давайте поговорим.

Вот уже несколько дней Нил ездит из Парижа в Каор и обратно, разрываясь между необходимостью видеть дочь и срочной работой с Куком над документами для «Геральд».

Досье завершено и вчера отправлено в редакцию. Первый материал вышел сегодня, статья на всю полосу, прямо напротив результатов выборов во Франции. Дальше «Геральд» будет публиковать по полполосы каждый день до конца недели. Первая статья: Пьер Герен, новый президент Французской Республики, его лозунги — народ и работа, его реальное положение — кумовство с французскими верхами. В отступлении: династии, процветавшие при президентах Пятой республики. Вторая статья: лучшая подруга нового президента, акула-молот биржевого индекса САС-40 Элиза Пико-Робер, портрет наследницы компании БТП, жемчужины во французской промышленной короне. В отступлении: что стоит за разводом Пьера Герена? Возвращение к богатой событиями истории семейств Паскье и Пико-Робер. Третья статья: французские мирные ядерные программы и амбиции прекрасной Элизы, «Сад Гесперид» — можно ли в скором времени прибрать к рукам потрясающий успех пятидесяти лет французской политики? В дополнении: частные ядерные программы — вызовы и риски, долгая история борьбы с атомом. Четвертая статья: вопросы вокруг четверного убийства, кому выгодно предать забвению дело Субиза? В дополнении: одна из жертв заговора свидетельствует; эксклюзивное интервью активистки Сефрон Джон-Сейбер, видео, после которого рождается множество вопросов.

Нил очень доволен серией материалов — это одни из лучших, что он написал. Есть чем подорвать десять британских правительств. Если после этого ему не удастся покачнуть французскую пальму, ничто и никто не сможет этого сделать.

Почти всю дорогу в Каор в вагоне, кроме Нила, никого нет. Он одновременно испытывает тревожное желание поскорее увидеть Сеф, страх показаться неловким и глубокое удовлетворение от возвращения в профессию.

На вокзале в Каоре на перроне его встречает свекровь. Огюстин — хрупкая элегантная женщина с уложенными седыми волосами и поблекшими лицом и глазами. Она целует его и сажает в старенькую машину.

— Как Сеф? — Нил нетерпелив.

— Лучше. Она спала эту ночь практически без снотворных. Мне кажется, что это уже кое-что.

— Огюстин, не нужно надо мной смеяться.

Огюстин несколько мгновений раздумывает, потом все же решается:

— Мы много говорили. Как женщина с женщиной. Об очень личном, о тяжелом, о том, что она не хочет обсуждать с вами. Не пытайтесь узнать об этом больше. Может быть, трудно выстраивать прочные отношения на лжи, тем более что… но все равно можно научиться что-то недоговаривать. Нет ничего более разрушительного, чем истерические поиски правды. Нил, вы достаточно взрослый человек, чтобы меня выслушать?

— Я попробую.

— Сефрон гораздо сильнее, чем я думала. Она решила, что не даст разрушить себя тому, что она только что пережила. — Огюстин поворачивается к Нилу. — Мы поможем ей и окружим заботой, ведь так? — Останавливает машину «У синего кабана», ресторан, кажется, выглядит закрытым. — Ваш друг Сальтон нас ждет. Вместе с Сеф.

После завтрака Нил с дочерью поднимаются в ее спальню. Он отдает ей привезенный из Парижа чемодан.

— Как ты и просила, я зашел на улицу Фобур-Сен-Мартен. Собрал все твои вещи, их там было немного. Почту тоже взял, она в чемодане. И, кроме того, я отказался от квартиры и поменял адрес.

— Спасибо, папа.

— Ты уже знаешь, чем займешься?

— Нет. Но я знаю, чего я не хочу делать. С прошлым закончили, наложили вето. А в остальном…

Нил не возражает, девочке нужно время.

— Я договорился с «Геральд» насчет твоего интервью. Ты хорошо подумала? Уверена, что хочешь дойти до конца?

Сефрон, принявшаяся было разбирать привезенную отцом почту, улыбается и пожимает плечами:

— Да. Забавно, можно подумать, тебя это тревожит больше, чем меня.

Ответить Нил не успевает. Дочь открывает белый конверт и вынимает оттуда флешку. Бледнеет, зажимает ее в руке. Слезы безостановочно катятся по ее лицу.

Нил понимает. Скоарнек отправил ее, чтобы до начала операции «Гедеон» флешка была в надежном месте. «Мерзкий тип… Если бы я только знал… Дерьмо. Нужно что-то сделать». Нил протягивает руку за флешкой:

— Сеф, главное, забудь про…

— Прекрати! Ты ничего не понимаешь. Он в последний раз оказал мне доверие, и теперь я могу действовать. — Она раскрывает ладонь, в которой лежит флешка. — Видишь эту ничтожную вещицу? У тебя она тоже есть. Есть у полиции. Там видно, что убивают человека, но идентифицировать убийц невозможно. Скоарнек, Курвуазье, Марсан погибли из-за этой штуки. Можно только сожалеть. И это веский довод, почему я должна рассказать всю историю, чтобы ее не забыть. Так когда приедут твои лондонские друзья?

Мальфа — самое крупное поселение острова Салина на Эоловых островах. В горах, в здании небольшой, полностью восстановленной фермы, размещается крошечный элегантный дорогой отель весьма хорошего вкуса.

Соня остановилась здесь под чужим именем, она скрывается. И с тех пор, как приехала, она не выходит за пределы территории, разве что однажды вечером отправилась поужинать в деревню. Ходит, низко опустив голову. Единственно, о чем она просит, — это несколько французских ежедневных газет. И хозяин гостиницы договорился, чтобы их каждое утро привозили из Палермо на первом же судне на подводных крыльях.

И, кроме этого ежедневного чтения, ничего больше: купание, солнце, хорошая еда и…

Парис выходит из бассейна и опускается на соседний шезлонг. Проходя мимо Сони, он ласково проводит по ее щеке.

Несколько капель прохладной воды падают на Сонину кожу, разогретую солнцем. Она вздрагивает и опускает газету.

— Ну, какие сегодня новости?

— Мой будущий бывший муж, его развод. Его победа на выборах почти забыта. Все задаются вопросом, что могло произойти и где я?

— И где?

— Им это известно.

Парис раздраженно приподнимается на локте.

— Я на Маврикии, — улыбается Соня. — В палаццо, с любовником. Хотя бы в этом пункте они не ошиблись.

Парис вытягивается на шезлонге.

— Служащие отеля раздобыли для тебя «Геральд». Статья твоего приятеля очень хороша. Объявлено интервью с его дочерью. — Соня замолкает. — Что ты об этом думаешь?

— Ничего. Важен только твой развод. Для всех и, главное, для меня.

Примечания

1

Операция под названием «Гедеон» отсылает читателя к известному во Франции комиксу «Гедеон», повествующему о приключениях утки, ее врагов и друзей — Лиса, Кролика и др. (прим. пер.)

2

Последний по порядку, но не по значимости (англ.).

3

На площади Бово находится Министерство внутренних дел.

4

САС-40 — важнейший фондовый индекс Франции.

5

Прозелит — новый и горячий приверженец чего-либо. Прим. ред. FB2

Content

D.O.A
Доминик Манотти
Почтенное общество

1 ПЯТНИЦА

2 СУББОТА

ВОСКРЕСЕНЬЕ

3 ПОНЕДЕЛЬНИК

ВТОРНИК

4 СРЕДА

ЧЕТВЕРГ

5 ПЯТНИЦА

СУББОТА

6 ВОСКРЕСЕНЬЕ

ПОНЕДЕЛЬНИК

7 ВТОРНИК

СРЕДА

8 ВОСКРЕСЕНЬЕ

А ПОТОМ?

Примечания