Петер Энглунд

Первая мировая в 211 эпизодах

Посвящается памяти

Карла Энглунда,

рядового австралийской армии, служебный номер 3304, 3-я австралийская дивизия, 11-я бригада, 43-й пехотный батальон. Участника сражений у Мессин и Пасхендале в 1917 году. Погиб в битве у Амьена 13 сентября 1918 года. Место захоронения неизвестно

…Все, что рождается пыточного и страшного на эшафотах, в застенках, сумасшедших домах, операционных, под сводами мостов поздней осени, — все не сдается и, ревнуя к сущему, упрямо настаивает на своей страшной яви. Ты хочешь его забыть; сон готовно стирает в мозгу его борозды, но сновиденья отменяют работу сна, вновь прочерчивая стертые знаки.

И ты просыпаешься, задыхаясь, и проливаешь пламя свечи во тьму, и, как сладкую воду, глотаешь рассветные струи покоя. Но на каком же узком краешке держится этот покой! Одно неловкое движение — и снова взгляд идет сквозь знакомое, дружественное и за обманными утешными контурами ловит очертания ужаса.

Райнер Мария Рильке.

“Записки Мальте Лауридса Бригге”, 1910[1]

Лето было прекрасное и обещало стать еще прекраснее; мы все беспечно смотрели в будущее. Помню, как накануне отъезда я шел в Бадене с одним приятелем через виноградники и старый виноградарь сказал нам: “Такого лета, как это, давно уже мы не видели. Если оно простоит таким же, вино мы получим как никогда. Это лето люди запомнят надолго!”

Но он не знал, старый человек в своей голубой куртке винодела, какое страшное предсказание заключали его слова.

Стефан Цвейг.

“Вчерашний мир”, 1942[2]

К читателю

Эта книга — о Первой мировой войне. Но не о том, что это была за война — не о ее причинах и событиях, окончании и последствиях, — а о том, какая это была война. Меня интересовали не столько факты, сколько люди, не столько хроника, сколько впечатления, переживания и настроения. Ибо я пытался реконструировать не ход событий, а мир переживаний.

Меня заинтересовала судьба девятнадцати человек: все они существовали на самом деле (в книге нет вымысла, в ней использованы различного рода документы, которые эти люди оставили после себя), — все они неизвестны или забыты, большинство из них — скромного происхождения. И в то время как Первая мировая война в общественном сознании будет ассоциироваться, не без причины, с кровавой бойней Западного фронта, многие из этих героев находились тогда совсем в других местах — на Восточном фронте, в Альпах, на Балканах, в Восточной Африке и Месопотамии. Почти все они были молоды, примерно в возрасте двадцати лет.

Из этих девятнадцати один погибнет, один пропадет без вести, еще двое попадут в плен, один будет прославлен как герой и еще один потеряет здоровье и превратится в живую развалину. Многие из них будут приветствовать начало войны, но затем научатся ненавидеть ее; другие же возненавидят войну с самого первого дня; один человек останется верен в своей любви к войне от начала до конца. Один сойдет с ума и будет помещен в дом скорби, другому не доведется услышать ни единого выстрела. И так далее. Между тем, несмотря на различие судеб, ролей, пола и национальности, всех их объединяет то, что война чего-то их лишила: юности, иллюзий, надежды, человечности — жизни.

Большинство из этих девятнадцати пройдут через многие трагические и ужасные испытания, но все же в центре внимания — военные будни. В некотором смысле эта книга — антиистория, так как я стремился найти отражения эпохального события в его мельчайшей частице, каковой является отдельный человек со своими переживаниями. О меланхолическом скепсисе по поводу своей собственной профессии, ставшем импульсом для такого подхода, я расскажу, возможно, в другой раз.

Понедельник, 30 июня 2008 года, в окно стучит дождь.

П.Э.

Действующие лица

Лаура де Турчинович — американка, замужем за польским аристократом, 35 лет

Эльфрида Кур — немецкая школьница, 12 лет

Владимир Литтауэр — русский кавалерист, 22 года

Павел фон Герих — капитан пехоты в русской армии, по происхождению финляндский швед, 41 год

Рихард Штумпф — немецкий матрос Флота открытого моря, 22 года

Пал Келемен — кавалерист австро-венгерской армии, венгр, 20 лет

Андрей Лобанов-Ростовский — военный инженер русской армии, князь, 22 года

Флоренс Фармборо — сестра милосердия русской армии, англичанка, 27 лет

Крестен Андресен (слева) — солдат немецкой армии, датчанин, 23 года

Мишель Корде — французский чиновник, 45 лет

Уильям Генри Докинз — военный инженер австралийских частей, 21 год

София Бочарская — сестра милосердия русской армии, 21 год

Рене Арно — пехотинец французской армии, 21 год

Рафаэль де Ногалес — кавалерист османской армии, латиноамериканец, 35 лет

Харви Кушинг — полевой хирург американской армии, 45 лет

Ангус Бьюкенен — пехотинец британской армии, 27 лет

Олива Кинг — шофер сербской армии, австралийка, 28 лет

Эдуард Мосли — артиллерист британской армии, новозеландец, 28 лет

Паоло Монелли — стрелок итальянской армии, 23 года

Возраст героев указан на момент начала войны, род их занятий показывает, что они делали в военные годы.

1914

Отправиться на войну — не ради наживы или золота, не во имя спасения отечества и чести и даже не для того, чтобы победить врага, но чтобы проявить себя, свою силу и волю, обрести опыт и научиться отвечать за свои поступки. Вот почему я хочу отправиться на войну.

Хронология

28/6 Наследник австро-венгерского престола Франц Фердинанд и его супруга убиты в Сараево.

23/7 Австро-Венгрия предъявляет ультиматум Сербии.

28/7 Австро-Венгрия объявляет Сербии войну.

29/7 Россия проводит мобилизацию против Австро-Венгрии в поддержку Сербии.

31/7 Германия требует, чтобы Россия прекратила мобилизацию, но она продолжается.

1/8 Германия объявляет всеобщую мобилизацию, так же поступает союзная России Франция.

2/8 Германские войска вторгаются во Францию и Люксембург, русские вступают на территорию Восточной Пруссии.

3/8 Германия требует от Бельгии разрешения на свободный проход своих войск. Требование отклоняется.

4/8 Германия вторгается в Бельгию. Великобритания объявляет Германии войну.

6/8 Французские войска вступают в немецкую колонию Тоголенд.

7/8 Русские войска вступают в немецкую Восточную Пруссию.

13/8 Австро-венгерские войска вступают в Сербию. Положение становится критическим.

14/8 Французские войска вступают в немецкую Лотарингию, но получают отпор.

18/8 Русские войска атакуют австро-венгерскую провинцию Галиция.

20/8 Падение Брюсселя. Немецкие войска продвигаются на юг, к Парижу.

24/8 Начало вторжения союзников в немецкую колонию Камерун.

26/8 Начало битвы под Танненбергом. Русское вторжение в Восточную Пруссию отбито.

1/9 Начало битвы под Лембергом. Она станет крупнейшим поражением Австро-Венгрии.

6/9 Начало англо-французского контрнаступления у Марны. Германский поход на Париж остановлен.

7/9 Начало второго вторжения австро-венгерских войск в Сербию.

11/9 На западе начинается так называемый “Бег к морю”.

23/9 Япония объявляет Германии войну.

12/10 Начало первого из сражений во Фландрии.

29/10 Османская империя вступает в войну на стороне Германии.

3/11 Россия вторгается в османскую провинцию — Армению.

7/11 Немецкая колония Циндао в Китае захвачена японскими и британскими войсками.

8/11 Начало третьего вторжения Австро-Венгрии в Сербию.

18/11 Начало наступления Османской империи на Кавказе.

21/11 Британские войска оккупируют Басру в Месопотамии.

7/12 Начало второй битвы за Варшаву.

1.

Воскресенье, 2 августа 1914 года

Лаура де Турчинович просыпается рано утром в Августове

Неужели ее худшие опасения сбылись? Неужели ее муж болен, ранен или даже убит? Или он предал ее?

Стояло позднее лето. Погода была чудесная, теплая, солнечная, с восхитительными картинами закатов. Они переехали в только что отстроенную виллу, спрятавшуюся между озерами, прямо в живописном Августовском лесу. Дети не могли в нем наиграться. А они с мужем любили кататься на лодке по озеру короткими белыми июньскими ночами, встречая восход солнца. “Все дышало покоем и красотой… Это была мирная жизнь, исполненная простых радостей”.

Простота дачной жизни была конечно же относительной. Вместительная вилла отличалась изысканностью обстановки. Хозяйку дома всегда окружала прислуга, которая жила в отдельном флигеле. (У каждого из пятилетних сыновей-близнецов была своя няня, а у шестилетней дочки — собственная гувернантка. Дети ездили в коляске, запряженной пони.) Их семья общалась с самыми знатными представителями поместного дворянства. Зиму они обычно проводили на Ривьере. (Затем возвращались домой — без особых сложностей. В Европе легко можно было перемещаться через границы, для этого даже паспорта не требовалось.) Домов у них несколько: кроме летней виллы и большого дома в Сувалках, еще есть квартира в Варшаве. Лаура де Турчинович, урожденная Блеквэлл, живет спокойной, комфортной жизнью. Вскрикивает при виде мышей. Боится грозы. Немного пуглива и застенчива. Едва представляет себе, что такое — готовить еду.

С фотографии, сделанной однажды летом, смотрит веселая, горделивая, вполне благополучная женщина, русоволосая, в просторной юбке, белой блузке и большой летней шляпе. Мы видим женщину, привычную к покою и достатку, к тому, что жизнь постоянно меняется в лучшую сторону. И в этом она была не одинока. Если же до нее доходили слухи о волнениях и злодеяниях, она предпочитала игнорировать их. И в этом она тоже не одинока.

Да, лето выдалось просто великолепное. И оно еще не закончилось. В воскресенье они приглашают к себе на обед гостей. Но где же ее муж? Вот уже несколько дней как он уехал в Сувалки на работу; но вчера он должен был вернуться, как раз в субботу, накануне празднества. Они решили подождать с обедом. Но все напрасно. Она уже начала беспокоиться. Это так непохоже на него. Где он может быть? Она все ждала и ждала, не смыкая глаз. Напрасно. Давно она так не переживала за него. Что могло случиться? Она уснула только на рассвете.

Лаура проснулась от резкого стука в окно.

Четыре часа утра.

Она поспешно встала с постели, пока этот стук не разбудил детей. У окна маячила чья-то фигура. Сперва она было подумала, что это кто-то из слуг отправляется на базар и пришел за деньгами и инструкциями. Но к своему удивлению, она увидела бледное, серьезное лицо Яна, лакея своего мужа. Он протягивал ей открытку. И она узнала почерк мужа.

Там было написано: “Объявлена война. Немедленно приезжай вместе с детьми. Вели прислуге упаковать самое необходимое и приезжай сегодня же”.

2.

Вторник, 4 августа 1914 года

Эльфрида Кур наблюдает, как 149-й пехотный полк покидает Шнайдемюль

Летний вечер. Тепло. Откуда-то издалека доносятся звуки музыки. Эльфрида с братом сидят дома, на Альте-Банхофштрассе, 17, но музыку они слышат. Музыка постепенно становится громче, и они понимают, в чем дело. Они выбегают на улицу и несутся к желтому вокзалу, напоминающему крепость. На площади перед зданием толпятся люди, горит электрическое освещение. Эльфриде кажется, что в этом белом, тусклом свете листья каштанов будто вырезаны из бумаги.

Девочка забирается на железную ограду, отделяющую здание вокзала от народа на площади. Музыка приближается. Она видит товарный поезд, он стоит на третьем перроне. Видит, что над паровозом поднимается пар. Она замечает открытые двери вагонов, в них мелькают одетые в гражданское резервисты, они отправляются к месту назначения. Мужчины выглядывают из вагонов, машут и смеются. Музыка слышится все ближе, теперь уже она сотрясает воздух летнего вечера. Ее брат кричит: “Они идут! Это 149-й полк!”

Все ждут именно его: 149-й пехотный полк, расквартированный в городе. Теперь он направляется на Западный фронт. Да, новое выражение — “Западный фронт”. До сегодняшнего дня Эльфрида ничего подобного и не слышала. Война — дело рук русских, это все знают; немецкая армия проводит мобилизацию, чтобы ответить русским, которые готовят нападение, как всем известно[3].

Особенно тем, кто живет здесь, в Померании. Все думают об угрозе с востока, и Шнайдемюль не является исключением. Русская граница находится менее чем в 150 километрах отсюда, и через город проходит главная трасса Берлин — Кёнигсберг, а значит, это совершенно очевидная мишень для могущественного врага на востоке.

К жителям Шнайдемюля, так же, впрочем, как и к тем политикам и генералам, неуклюжим, нерасторопным и некомпетентным, которые, балансируя, привели Европу к войне, стекалась информация, почти всегда неполная или устаревшая. И недостаток фактов восполнялся догадками, предположениями, надеждами, опасениями, навязчивыми идеями, теориями заговора, мечтами, кошмарами, слухами. В Шнайдемюле, как и в десятках тысяч городов и деревень на всем континенте, картина мира выстраивалась в эти дни именно из зыбкого летучего материала, и не в последнюю очередь из слухов. Эльфриде Кур двенадцать лет, она непоседливая умная девочка с рыжеватыми косичками и зелеными глазами. Она слышала разговоры о том, что французская авиация бомбила Нюрнберг, что атаковали железнодорожный мост около Айхенрида, что русские войска продвигаются к Иоганнисбургу, что русские агенты пытались убить кронпринца в Берлине, что один русский шпион чуть не взорвал авиационный завод на окраине города, что другой русский шпион намеревался заразить холерой воду в водопроводе, что французский агент хотел взорвать мосты через Кюддов.

Все это были лишь слухи, но правда выплывет наружу гораздо позже. Сегодня же люди готовы поверить чему угодно, даже самому невероятному.

Жители Шнайдемюля, как и большинство немцев, считают эту войну оборонительной, — войной, которую им навязали, не оставив иного выбора. И немцы, как и все обитатели городов и сел Сербии, Австро-Венгрии, России, Франции, Бельгии и Великобритании, исполнены страха и надежды и вместе с тем чувства собственной правоты, ибо им предстоит вступить в роковую битву с силами зла. Мощная эмоциональная волна прокатилась по Шнайдемюлю, Германии и Европе, накрыв собой всех и вся. То, что для нас тьма, для них — свет.

Эльфрида слышит возгласы брата и сразу видит все сама. Вот они идут, шеренги солдат в серой униформе, коротких сапогах из светлой, невыделанной кожи, с большими рюкзаками, в остроконечных касках с серыми матерчатыми чехлами. Впереди марширует военный оркестр, и когда он приближается к вокзалу и толпе на площади, то звуки знакомой всем мелодии захватывают людей. Солдаты поют, и толпа вслед за ними подхватывает припев. Песня звучит бравурно в этот августовский вечер:

Lieb’Vaterland, magst ruhig sein,

Lieb’Vaterland, magst ruhig sein,

Fest steht und treu die Wacht, die Wacht am Rhein!

Fest steht und treu die Wacht, die Wacht am Rhein![4]

Воздух дрожит от барабанного боя, топота сапог, пения и криков “ура”.

Эльфрида запишет в своем дневнике:

149-й прошел тогда плечом к плечу, растекаясь по перрону как серая волна прилива. У всех солдат были на шее длинные венки из цветов или же просто цветок на груди. Из винтовок торчали астры, левкои и розы, словно врагов собирались обстреливать цветами. Лица солдат были серьезны. А я-то думала, что они будут смеяться и ликовать.

Эльфрида все же видит одного смеющегося солдата, лейтенанта, и сразу узнает его. Его зовут Шён, и она смотрит, как он прощается с родственниками и затем протискивается через толпу. Как другие хлопают его по спине, обнимают, целуют. Ей хочется крикнуть: “Привет, лейтенант Шён!” Но она не осмеливается.

Играет музыка, над толпой вздымаются шляпы и носовые платки, поезд с одетыми в гражданское резервистами гудит и трогается с места; все машут и кричат “ура”. Скоро отправится в путь и 149-й. Эльфрида слезает с ограды, ее поглощает толпа, ощущение такое, что ее вот-вот раздавят, задушат. Девочка видит пожилую женщину с покрасневшими от слез глазами. Она душераздирающе кричит: “Пауль! Где мой малыш Пауль? Дайте мне увидеть моего сына!” Эльфрида не знает, кто такой Пауль, она стоит, стиснутая со всех сторон спинами, руками, животами, ногами других людей. Потрясенная или, возможно, благодарная за то, что ей удалось заметить хоть что-то в этом беспорядочном, спутанном, гигантском клубке образов, звуков и чувств, Эльфрида, зажатая в толпе, возносит краткую молитву: “Боже милосердный, сохрани этого Пауля! Верни его этой женщине! Молю Тебя, молю, молю!”

Она видит, как мимо маршируют солдаты, а рядом с ней появляется маленький мальчуган; просунув ручку сквозь холодные железные прутья ограды, он кричит: “До свидания, солдат!” Один из них, одетый в серую форму, берет протянутую ручку и пожимает ее: “До свидания, малыш!” Все смеются, оркестр играет “Deutschland, Deutschland, über alles”, некоторые подпевают, и длинный, украшенный цветами состав останавливается у первой платформы. Раздается звук горна, и солдаты тотчас забираются внутрь. Ругательства, шутки, команды. Отставший солдат спешит к составу, пробегая совсем близко от Эльфриды, стоящей за оградой. Она набирается смелости, протягивает ему руку и смущенно бормочет: “Желаю удачи!” Он смотрит на нее, улыбается и на ходу пожимает ей руку: “До свидания, девочка!”

Эльфрида провожает его взглядом. Видит, как он взбирается в один из товарных вагонов. Видит, как он оборачивается и смотрит в ее сторону. Состав трогается с места, сперва совсем медленно и неохотно, потом набирая скорость.

Крики “ура” гремели в воздухе, лица солдат виднелись в открытых дверях вагонов, люди бросали цветы вслед поезду, и как-то сразу многие из оставшихся заплакали.

До свидания! Ждем вас домой!

Не бойтесь! Мы скоро вернемся!

Мы отпразднуем Рождество дома с мамой!

Да, да, да, скорей возвращайтесь домой!

И из уходящего поезда раздается громкое пение. Девочке удалось расслышать только часть припева: “In der Heimat, in der Heimat, da gibt’s ein Wiedersehen!”[5] А потом поезд исчезает в ночи. Лето. Тепло.

Эльфрида взволнована. Сдерживая слезы, она возвращается домой. По дороге она держит перед собой руку, которую ей пожал солдат, словно та теперь особо ценная и очень хрупкая. Поднимаясь по плохо освещенной лестнице на Альте-Банхофштрассе, 17, она украдкой целует эту руку.

3.

Среда, 12 августа 1914 года

Владимир Литтауэр видит падение Маргграбовы

И это война? Летнее солнце встает над сельской идиллией. Он видит ухоженные крестьянские дворы, сложенные из камня, нарядные деревеньки. Видит широкие поля, стога сена, небольшие рощицы. Видит сверкающую гладь озер и мягкие очертания холмов. Они медленно едут верхом вдоль узкой, извилистой дороги, посыпанной гравием. Над колонной развеваются красные, желтые и голубые флюгера.

Романтическая картина: “Гусары на фоне пасторального пейзажа”. Только одно вызывает недоумение. Нигде не видно ни единой живой души. Но пока ничего и не происходит, по крайней мере ничего серьезного. Еще не рассвело окончательно, и в потемках пехотинцы, идущие рядом с ними, наткнулись на кого-то, кого они приняли за немецких солдат. Послышалась перестрелка, и снова все стихло.

Через несколько часов эскадрон гусар, в котором служил Владимир Литтауэр, оказался в Восточной Пруссии. Границей здесь служила всего-навсего мелкая канава, где можно было увидеть столб с германским гербом, валявшийся в траве. Целью операции являлся небольшой немецкий городок, Маргграбова. Они с любопытством разглядывали дома, мимо которых проезжали. Они пусты. В некоторых из них был накрыт завтрак, его бросили, не доев. Еда была еще горячей.

Владимир Станиславович Литтауэр — корнет русского гусарского полка, 1-го Сумского. Он родился на Урале, вырос в Санкт-Петербурге, отец его был состоятельный заводчик. Идет второй год его службы в армии. Он самоуверен, высокомерен, умен, и до сей поры его жизнь текла беспечально. (Единственное, что его мучило, так это что он выглядит гораздо моложе своих двадцати двух лет.) Во многих отношениях Литтауэр действительно идеальный гусар, по крайней мере по гусарским меркам: блестящий наездник, элегантный, хорошо одетый, прекрасно воспитанный, соблюдает этикет, проводит жизнь в пьянстве, дуэлях, любовных интрижках, на балах, всерьез его заботит вид его вощеных усов и отутюженной формы.

Для него, как и для его товарищей-офицеров, военная служба была не столько призванием, сколько образом жизни. (А полк — их семья[6].) Было принято демонстрировать свое равнодушие к различным военным инновациям. Их манеры и поведение свидетельствовали о том, что он со своими товарищами все еще жил в начале XIX века. Что за выдумки все эти утомительные маневры и скучные уроки тактики или артиллерии? Единственное, что имеет значение, — личная храбрость и умение сидеть в седле. Так они думали. Эскадроны могли выполнять изощренные по своей сложности маневры с точностью циркачей. Большинство солдат не умели читать и писать. Многие были родом из русской части Польши. Кони у них были великолепные. Перед парадом их красили, чтобы все выглядело единообразно.

Но вот что-то происходит. Раздаются выстрелы. Колонна останавливается. Светает. Командир эскадрона приказывает Литтауэру взять своих людей и оттеснить немцев, препятствующих продвижению колонны. Литтауэр велит своему взводу спешиться. Они начинают продвигаться через небольшую рощицу, к тому месту, откуда послышались выстрелы. В воздухе раздается какой-то свист, время от времени доносятся звуки странных хлопков, словно бы от стволов деревьев. Капрал, бегущий рядом с ним, спрашивает: “Что это, ваше благородие?” Литтауэр отвечает ему несколько неуверенно и рассеянно: “Полагаю, это пули”.

Они добираются до того места, откуда раздавались выстрелы. Там никого нет. Никто из его солдат не ранен. Они садятся на коней, и эскадрон снова скачет вперед.

К семи часам утра они уже у цели: вот он, большой крестьянский двор на пригорке. Там они и остановятся. С высоты перед ними открывается прекрасный вид на городок Маргграбову. Литтауэр видит скопление городских крыш, церковные шпили, прямо у поблескивающего озера. Он различает и единственную в городе площадь. На некоторых, самых больших домах висят флаги Красного Креста. Он видит, как идет наступление. Эта картина впечатляет его:

Многое из того, что я увидел с холма, по своему драматизму напоминало о живописных полотнах девятнадцатого века. Гусары, спешившись, маршируют прямо как на плацу; две пушки нашей батареи выдвигаются вперед, чтобы занять позиции в открытом поле, как раз на линии огня; грохочет артиллерия; разрывается шрапнель; пушки выплевывают снаряды; гусары продвигаются вперед. Нам казалось, что мы видим игрушечную войну. Она скорее ощущалась как захватывающее зрелище и не повергала в ужас; мы словно не понимали и не чувствовали, что являемся свидетелями братоубийства.

Прискакал вестовой с приказом от командира полка. Он харкает кровью. Кто-то спрашивает его, что случилось, тот отвечает, что ранен, и это вызывает изумление, прямо-таки возмущение. Вестовой добавляет, что многие офицеры полка тоже ранены, что корнет и капитан убиты. Все потрясены, и вместе с ними Литтауэр: “Только когда мы дошли до границы, я полностью осознал, что оказался на войне”.

Через несколько часов они получают приказ об отступлении.

Офицеров и солдат охватывает замешательство, даже разочарование. Ведь им известно, что наступление увенчалось успехом, что городишко взят. Так в чем же дело? Что случилось?[7]

Взвод Литтауэра скачет на правом фланге эскадрона. Мало что осталось от прежней пасторальной идиллии. Повсюду вздымаются столбы дыма. “Зрелище приграничной германской территории вселяло ужас. Повсюду горящие хутора, полыхают стога сена, амбары”. Возникают подозрения, что обстрел, которому их подвергли немцы, — дело рук гражданских, а у них есть приказ — в таких случаях жечь дома этих гражданских. Судя по размаху пожаров, приказ был либо неверно истолкован, либо вылился в массовый вандализм[8]. Это и есть война?

Потом взвод Литтауэра тоже попал под обстрел. Мимо просвистели пули, и, оглянувшись, они заметили у крестьянского двора несколько фигур, перебегавших от дома к дому. Литтауэр и его люди спешились. Пригибаясь к канаве, они вбежали на двор. Но выстрелы сразу же прекратились. Обследовав дома, они так никого и не нашли, но приказ есть приказ, и они подожгли все постройки.

Только на следующий день Литтауэр, к своему ужасу, понял, что он поджег двор на русской стороне границы.

4.

Воскресенье, 16 августа 1914 года

Павел фон Герих направляется в Псков, в действующую армию

В купе проникают лучи утреннего солнца. Стоит чудесная летняя погода. Поезд трясется, покачивается, дребезжит. Фон Герих просыпается. Встает. Видит, что простыня сбилась в комок. Да, слово “просыпается” сейчас не к месту: почти всю ночь он едва дремал, его не оставляло чувство беспокойства, он то бодрствовал, то проваливался в сон, “терзаемый кошмарами и предчувствиями”. Он едет на войну. Ему предстоят испытания: “Оказавшись перед бездной, смогу ли я выстоять, со всем моим хваленым хладнокровием и презрением к смерти, с верой и фатализмом, который я культивировал в себе всю свою жизнь?”

Равнинный ландшафт начинает меняться. За окном проносятся ряды домов. Поезд приближается к Пскову. Он торопится, желая отправить несколько почтовых открыток.

Его зовут Павел фон Герих. Он невысокий, с обритой наголо головой, с ухоженными усами. Ему 41 год, и он командует ротой лейб-гвардии Егерского полка. В известном смысле он — типичный представитель пестрых по национальному составу империй, столкнувшихся на востоке: российский подданный, из семьи старинных (и обедневших) балтийско-немецких дворян, родился и вырос в Гельсингфорсе, в высших слоях финляндских шведов. И он также типичный представитель тех, кто теперь миллионами стекается на Восточный и Западный фронты. Он, несмотря на то, что прослужил в армии почти двадцать лет, до сих пор не видел войны, никогда не бывал в бою. Его знания о войне носят чисто теоретический характер. Павел фон Герих энергичен, умен, честолюбив, он написал целый ряд уставов и инструкций. Его причисляли к так называемым младотуркам, группе молодых, амбициозных офицеров, которые с переменным успехом пытались модернизировать консервативную русскую армию[9]. Фон Герих по характеру веселый, требовательный, общительный, саркастический, он счастлив в браке, бездетен, верен царю и существующему порядку, а также весьма интересуется астрологией. На правой груди он носит серебряного двуглавого орла с лавровым венком, и это означает, что он окончил академию Генерального штаба.

В этот день Павел фон Герих охвачен страхом и предчувствиями, и вместе с тем он испытывает облегчение. При известии о начале войны в офицерском клубе захлопали пробки от шампанского. Только вчера они оставили Петербург, проведя за две недели мобилизацию, — как обычно, под звуки “ура”, благословений и пожеланий. “Отпразднуем Рождество в Берлине!” “Вильгельма на остров Святой Елены!” Его одолевали сомнения: а вдруг он не справится, вдруг не сумеет, несмотря на все свои амбиции. Но внешне он оставался таким, как всегда: веселым и беззаботным.

Как и многие другие.

Когда поезд прибыл в Псков, все — и офицеры, и солдаты — высыпали на перрон, запрыгали, загалдели, в общем, вели себя как дети. “Никто даже и не вспоминал, что едет на войну и что она может оказаться самой кровавой в мировой истории”.

Но вот засвистел паровоз, все быстро расселись по вагонам, и поезд снова тронулся.

Офицеры, ехавшие, разумеется, отдельно, снова зашумели, принялись играть в карты и пить чай. Фон Герих, слывший неистощимым шутником, начал изображать певицу и, ко всеобщей радости, исполнил несколько забавных песенок. Из вагонов, где ехали солдаты, тоже доносилось пение. Одна мелодия повторялась снова и снова — минорная народная песня о вороне:

Черный ворон, черный ворон,

Что ты вьешься надо мной?

Ты добычи не дождешься,

Черный ворон, я не твой!

5.

Четверг, 10 августа 1914 года

Рихард Штумпф, находящийся на борту дредноута “Гельголанд”, переписывает стихотворение

Он возмущен до глубины души. Еще одна страна объявила войну, еще одно государство — враг Германии. На этот раз Япония. Власти в Токио первыми пополнили список ястребов, которые хотят воспользоваться нестабильной, шаткой ситуацией и отхватить себе что-нибудь, а лучше всего — кусок территории. Япония передала ультиматум Министерству иностранных дел в Берлине, требуя, чтобы все немецкие корабли покинули Азию и чтобы немецкая колония Циндао[10] была передана им, японцам.

Штумпфа переполняет ярость. Он изрыгает проклятия с расистским душком: “Еще не хватало, чтобы эти желтые косоглазые азиаты высовывались со своими погаными требованиями!” Впрочем, он не сомневается, что немецкие войска в Азии зададут хорошую трепку этим “вороватым желтым обезьянам”.

Рихард Штумпф — двадцатидвухлетний матрос германского Флота открытого моря, выходец из пролетарской среды: прежде чем поступить на службу во флот два года назад, он работал жестянщиком. В то же время он — убежденный католик, член христианского профсоюза и ярый националист. Как и многие другие, он опьянен радостью от того, что началась война: ведь это означает, что можно будет наконец расквитаться с предателями-англичанами. Истинная причина, по которой Великобритания вступила в войну, как он полагает, кроется в “зависти к нашим экономическим успехам”. “Gott strafe England!” (“Господи, накажи Англию!”) — произносили люди в форме вместо приветствия и в ответ обязательно слышали: “Er strafe es!” (“Он ее накажет!”).

Штумпф умен, подвержен шовинистическим настроениям, любознателен и суеверен. Он музыкален, много читает. На фотографии изображен темноволосый, серьезный молодой человек с овальным лицом, близко посаженными глазами и небольшим волевым ртом. В этот день Штумпф находится в устье Эльбы, на борту дредноута Флота Его Величества “Гельголанд”. На нем матрос служит уже два года[11]. На нем он находится и в начале войны.

Рихард вспоминает, какое царило подавленное настроение, когда их корабли вошли в порт. До того они долгое время находились в море, тревожные вести до них не доходили, и люди вокруг роптали, что кто-то раздувает “много шума из ничего”. Однако никому из них не разрешалось сойти на берег; вместо этого они грузили боеприпасы и избавлялись от “балласта”. Около половины шестого раздалась команда: “Все наверх!” — и все построились. Затем один из офицеров, держа бумагу в руках, сообщил, что армия и флот этой ночью должны быть мобилизованы: “Вы знаете, что это значит — война”. Оркестр корабля заиграл патриотическую мелодию, все с энтузиазмом запели. “Наши радость и возбуждение были безграничны, мы не могли успокоиться всю ночь”.

Во всех этих криках “ура” уже наметилась серьезная асимметрия. Выпущенная на свободу колоссальная энергия, казалось, все сокрушает на своем пути. Штумпф, кстати, не без удовлетворения отмечает, что многие радикальные писатели, известные своей резкой критикой кайзеровского общества, теперь издавали ультрапатриотические произведения. Между тем вопрос о том, почему надо сражаться, утонул в потоке эмоций. Многие, подобно Штумпфу, считали, что “действительно” знают, что происходит, думали, что понимают “истинную причину”, но и “действительно”, и “истинная причина” уже вышли из употребления в связи с самим фактом начала войны. Похоже, сама война и есть цель. Мало кто вспоминал теперь о Сараево.

Пропаганда, направленная против недругов, коих становилось все больше, как считает сам Штумпф, в некоторых случаях вульгарна. Вроде той почтовой открытки, которую он увидел в магазине, изображающей немецкого солдата, который держит на коленях представителя вражеской армии, собираясь надрать ему задницу, и при этом немец говорит другим врагам, ожидающим своей очереди: “Не напирайте! Каждый получит порку, соблюдайте порядок”. Или что-то вроде популярного тогда стишка, который выкрикивали уличные мальчишки и который был нацарапан мелом на вагонах с отправляющимися на фронт солдатами: “Jeder Schuss ein Russ, Jeder Stoss ein Franzos, Jeder Tritt ein Вritt"[12]

Иное глубоко волновало его. Как то стихотворение известного писателя Отто Эрнста, опубликованное в националистической газете “Der Tag” и напоминавшее о том, что Германия находится в состоянии войны с семью странами. Штумпфа настолько затронуло это стихотворение, что он переписал его себе в дневник. Вот две строфы из него:

О mein Deutschland wie musst du stark sein

Wie gesund bis ins innerste Mark sein

Dass sich’ keiner allein getraut

Und nach Sechsen um Hilfe schaut.

Deutschland wie musst du vom Herzen echt sein

О wie strahlend hell muss dein Recht sein

Dass der mächtigste Heuchler dich hasst

Dass der Brite von Wut erblasst[13].

И заключительные строки:

Morde den Teufel und hol dir vom Himmel

Sieben Kränze des Menschentums

Sieben Sonnen unsterblichen Ruhms[14].

Горячечная риторика и взвинченный тон пропаганды вовсе не были признаками того, что многое поставлено на карту, скорее наоборот. Конечно же назрели конфликты, но ни один из них не был столь неразрешимым, что потребовалось бы объявление войны, ни один не был столь острым, что война была бы неизбежна. Неизбежной эта война стала только в тот момент, когда она была признана неизбежной. Когда повод неясен, а цели туманны, нужна та энергия, которая наполнит собой смачные, аппетитные слова.

Рихард Штумпф вдыхал в себя эти слова, опьяняясь ими. А под его ногами покачивался на воде серый “Гельголанд”, неимоверно грузный, в ожидании своего часа. Пока еще враг невидим. И люди на борту ждут не дождутся решающего часа.

♦

В тот же день, 20 августа, Владимир Литтауэр прибывает в Гумбиннен, где после тяжелых боев было остановлено немецкое наступление:

Когда мы прибыли на место, немцы уже отступали, и на поле боя наступило затишье. По полю бродили представители Красного Креста, собирая тела убитых, как русских, так и немцев. Все было буквально усеяно убитыми и ранеными. Мне рассказывали, что солдаты стояли лицом к лицу и часами длился артобстрел, что русские все теснили и теснили немцев, продвигаясь вперед, и что обе стороны, сомкнув ряды, шли в атаку с музыкой и развевающимися знаменами.

6.

Среда, 23 августа 1914 года

Владимир Литтауэр занимает Ангербург

Это был короткий бой, — так, всего лишь стычка. Два эскадрона конных гусар ворвались в маленький городишко Ангербург в Восточной Пруссии, и немецкие кавалеристы, оборонявшие его, после непродолжительной перестрелки ретировались на противоположный конец города. Теперь здесь спокойно. Но многие из гусар взволнованы и даже взбешены. Похоже, что некоторые городские жители тоже сражалась в бою, а это уже противоречит всеобщему представлению о том, что же такое война: не что иное, как дело профессионалов и больше никого. А взбесились гусары прежде всего потому, что кто-то выстрелил одному из них прямо в лицо из дробовика, с близкого расстояния. Гусар остался жив, но ранение его выглядит ужасно. Некоторые из его товарищей рассвирепели, и прежде чем офицерам удалось их утихомирить и восстановить порядок, они успели убить нескольких немцев из гражданского населения.

В прошлый раз, когда они перешли немецкую границу, речь шла только о разведке боем. Но теперь все гораздо серьезнее. Полк Литтауэра является частью 1-й армии Ренненкампфа, которая широким фронтом, медленно движется с востока на Восточную Пруссию. Граница осталась почти в пятидесяти километрах за спиной у Литтауэра и его товарищей, а впереди — примерно девяносто километров до Кёнигсберга. Одновременно в Восточную Пруссию с юго-востока входит 2-я армия Самсонова. Мощные клещи. По крайней мере, так это выглядит на карте.

Задача дивизии Литтауэра — обеспечить безопасность левого фланга Ренненкампфа и поддерживать связь с Самсоновым. Но все же было ощущение какого-то вакуума. В настоящий момент никто точно не знал, где находятся одна или другая армии[15]. Догадки и надежды заполнили вакуум в отсутствие фактов. Впрочем, особенно не беспокоились, ибо все выглядело очень многообещающе.

Вот падет Кёнигсберг, а что потом? Берлин?

Город почти опустел. В нем остались одни старики. Все остальные бежали. У магазинчика небольшой кучкой стоят гусары. При появлении командира полка они мгновенно рассеиваются в стороны. Дверь в магазинчик взломана, внутри царит беспорядок. Командир полка слышит голоса, доносящиеся из погреба. Он в раздражении подходит к лестнице, осыпает бранью тех, кто внизу, и требует, чтобы они немедленно поднялись. Первым же, кто вылез из погреба, оказался командир бригады. Литтауэр пишет:

Как и любая другая армия, мы разрушали и мародерствовали, а потом отказывались признаваться в содеянном. Однажды в маленьком немецком городке, у входа в пустой дом, я увидел гусара из моего взвода, который выдирал клавиши из пианино. Дело это было нелегкое, требовало усилий, и гусар сил не жалел. Я окликнул его; он вскочил, вытянувшись по стойке “смирно”. “Зачем вы ломаете пианино?” Он посмотрел на меня с удивлением, словно я задал дурацкий вопрос. “Оно ведь немецкое” — таков был его ответ. А мой друг, корнет Соколов, был свидетелем того, как один солдат разбивал граммофонные пластинки, объясняя свои действия тем, что их все равно нельзя проигрывать, так как нет иголок.

7.

Вторник, 25 августа 1914 года

Пал Келемен оказывается на фронте под Галичем

Вначале он никак не мог отделаться от ощущения, что это просто учения. Все началось в Будапеште. Пал помнил, как люди глазели на него, пока он грузил свой багаж на дрожки, и как потом он, в гусарской форме — красные рейтузы, синяя “атилла”, расшитая шнурами голубая гусарская венгерка и высокие кожаные сапоги, — протискивался сквозь гигантскую толпу на Восточном вокзале, вскочил в поезд и поехал, стоя в коридоре. Он помнил плач женщин: одна из них упала бы, не подхвати ее какой-то незнакомец. Последнее, что он увидел, когда поезд медленно катился вдоль перрона, — это пожилой человек, бегущий в надежде еще раз взглянуть на своего сына.

После душной, но в целом приятной поездки на поезде Пал прибыл в гусарский полк в Германштадте, как и полагалось. При встрече на него даже не посмотрели, лишь объяснили, куда он должен отправиться. И позже, в тот же вечер, Келемен под палящим августовским солнцем поехал к месту мобилизации, в Ерфалу, где был направлен на постой к крестьянину, — все как положено.

Дальше все шло как обычно: он получил снаряжение, включая коня и седло; ему вручили жалованье; долго, бесконечно долго, невыносимо долго он проходил обучение в душном помещении, где люди теряли сознание, но поток слов все не иссякал.

А потом картина стала искривляться.

Сперва этот ночной марш-бросок к месту, где их ждал поезд. Затем долгое путешествие, после чего на вокзале их встречала восторженная толпа, “музыка, факелы, вино, депутации, флаги, ликование, “Ура армии!”, “Ура, ура!”. Затем они выгрузились и отправились в первый поход. Явных признаков войны — грохота пушек и прочего — пока еще не было. Должно быть, это просто учения. Жаркое синее небо, запах конского навоза, пот, сено.

Палу Келемену двадцать лет, он родом из Будапешта, где он ходил в классическую гимназию и играл на скрипке под руководством ставшего затем знаменитым дирижера Фрица Райнера. Келемен во многом является типичным продуктом городской жизни Центральной Европы начала XX века: много путешествовавший, начитанный, аристократичный, ироничный, утонченный, отстраненный, падкий на женщин. Он учился в университетах Будапешта, Мюнхена и Парижа и на короткое время оказался даже в Оксфорде. И когда гусары въезжали в Станиславов, столицу австрийской Галиции (он был юным, элегантным лейтенантом; есть ли кто-то элегантнее венгерского гусара-лейтенанта?), Пал Келемен думал не о войне, а прежде всего о женщинах. Он считал, что по их виду сразу можно определить, что они живут в провинциальном городе: “У них белая кожа, а в глазах сверкает огонь”. (В противоположность обитательницам больших городов, чей взгляд затуманен и выдает усталость. Уж он-то в этом разбирается.)

Только когда дивизия достигла Галича, иллюзия о простых маневрах разбилась вдребезги.

По дороге навстречу гусарам двигались крестьяне и евреи, спасавшиеся бегством. В самом городе царили тревога и хаос; где-то совсем рядом, как говорили, были русские. Келемен записывает в своем дневнике:

Мы спим в палатках. В половине двенадцатого ночи — тревога: русские подходят к городу! Похоже, все испуганы. Я быстро оделся и побежал догонять свой взвод. На дороге выстроились пехотинцы. Ворчат пушки. Впереди, в радиусе пятисот метров, раздается треск винтовок. Шум автомобилей посреди большой дороги. Свет их карбидных фар освещает дорогу из Станиславова на Галич.

Я прохожу выставленные посты, перелезаю через живую изгородь, минуя канавы. Мой взвод ждет меня, верхом на конях, мы готовы к следующим приказам.

На рассвете население потянулось из города. Люди ехали в повозках, верхом, шли пешком. Надеются как-то спастись. Пытаются унести с собой, что могут. На лицах людей — изнеможение, пыль, пот и паника, страшное смятение, боль и страдание. Испуганные взгляды, боязливые движения; их объял ужасный страх. Словно облако пыли, клубящееся за ними, никак не отстанет от них.

Я лежу без сна у дороги и наблюдаю этот чудовищный калейдоскоп. Видны даже военные фургоны посреди потока беженцев, а на поле заметны отступающие солдаты, пехота в панике бежит, взрывается кавалерия. Ни у кого нет оружия. Изможденный людской поток течет через долину. Люди бегут назад в Станиславов.

То, что он наблюдал, лежа у дороги, было результатом одного из первых кровавых столкновений с наступающими русскими войсками. Но он, как и все остальные очевидцы, имел очень смутное представление о том, что происходило в действительности, и пройдут годы, прежде чем отдельные впечатления сложатся в рассказ, называемый сражением у Лемберга. Это выльется в столь же катастрофическое, сколь и неожиданное поражение для австро-венгерской армии, и чтобы понять это, не требуется никаких исчерпывающих штабных документов.

8.

Пятница, 28 августа 1914 года

Лаура де Турчинович встречает в Сувалках немецкого военнопленного

Лаура никогда не понимала причин и целей этой войны и тем более никогда не одобряла ее. Она была из тех, для кого случившееся стало катастрофой, мрачной непостижимой трагедией, которая внезапно явилась ниоткуда и накрыла их всех.

Но даже она заметила, что первоначальный страх быстро сменился необъяснимой эйфорией, охватившей и ее тоже. Давняя распря между поляками и русскими, казалось, утихла. Таковым было всеобщее настроение, и когда однажды вечером, в начале августа, прошел слух, что войны не будет, что Англия заколебалась и что в Санкт-Петербурге заподозрили неладное, это вызвало только чувство разочарования.

Сегодня Лауре де Турчинович исполняется 36 лет. Вплоть до этого дня ее жизнь была отмечена “печатью конца века”: родилась в Канаде, выросла в Нью-Йорке, талантливая оперная певица, выступавшая в “Метрополитен”, она затем предпочла отправиться в Европу, чтобы “учиться пению… и играть”, и завоевала успех в Байройте и Мюнхене (у нее был хороший немецкий язык), а также нашла там себе мужа, милейшего польского аристократа, с закрученными вверх усами, обладавшего званием профессора и внушительным состоянием. Его звали Станислав де Турчинович, граф Гоздава. Они поженились в австро-венгерском Кракове. Там же родились и их трое детей. Формально малыши стали подданными австро-венгерского кайзера, тогда как ее муж являлся подданным российского императора, а она сама — британского короля. Но мало кто задумывался об этих формальностях до августа. Зато теперь большинство думает именно об этом и ни о чем другом.

Война затмила все остальное.

Через неделю после начала войны она проснулась еще засветло от глухого, похожего на гул водопада, шума: это маршировали тысячи и тысячи русских пехотинцев, части 2-го корпуса армии Ренненкампфа, собиравшиеся занять близлежащую Восточную Пруссию. (Весь маленький городок был на ногах, несмотря на ранний час, и встречал усталых солдат едой, напитками и другими подношениями.) Многие семьи русских дворян, с которыми общались Лаура и ее муж, уехали домой. Вместе с тем появились первые раненые с фронта. Сувалки бомбили: одинокий немецкий самолет несколько дней назад облетел весь город и сбросил на него парочку мелких бомб, в то время как местные жители ожесточенно, но безуспешно палили по нему из своих охотничьих ружей. В поездах, идущих с фронта, иногда попадались военные трофеи, награбленное у немцев добро.

Несмотря на это, война оставалась чем-то абстрактным и далеким. По крайней мере, для Лауры. Семья вернулась в Сувалки, в свое большое поместье у дороги, и сама она продолжала вести беззаботную жизнь помещицы в окружении родовых сокровищ, с набитыми всякой снедью погребами и полным штатом исполнительных слуг. Она помогла устроить небольшую частную больницу. Мужа еще не призвали.

Сегодня ее разбудила сестра милосердия из передвижного полевого госпиталя. Они только что прибыли с фронта, запасы их истощились, и персонал устал. Они располагают 150 койками, и обычно этого было предостаточно для трех врачей и четырех медсестер, но тяжелые бои последних дней в Восточной Пруссии вызвали большой приток раненых: по ее словам, их число достигло семисот. Не может ли Лаура помочь им?

Лаура направляется к баракам, где разместился полевой госпиталь. В дверях ее встречает тревожный гул голосов. Она обходит комнату за комнатой, осматривает раненых, которым не оказана помощь. Ничего нет: ни перевязочного материала, ни средств дезинфекции.

Так как Лаура говорила по-немецки, она остановилась возле группы раненых немецких военнопленных, сидевших в уголке. Один из них метался, стонал и все время просил воды. Лаура заговорила с ним. Солдат попросил ее написать письмо жене:

Он рассказал мне, что работал бухгалтером, что ему двадцать шесть лет, что у него жена и дети и живут они все в собственном доме; он в жизни никого не обидел, занимался только работой и семьей, и вдруг ему предписывают за три часа явиться в полк, бросив все. “Господа ссорятся, а мы должны расплачиваться за это своей кровью и кровью наших жен и детей”.

Через некоторое время Лаура вернулась и передала госпиталю все необходимое для раненых, взятое из ее частной больницы. Радость медсестер показалась ей натянутой.

Лаура вновь обходит полевой госпиталь. И видит нечто неописуемое, поначалу даже не может понять, что это. Какой-то… “предмет”, в кровати, и на том месте, где должна быть голова, красуется “шар из ваты и бинтов, с тремя черными отверстиями, будто это ребенок изобразил рот, нос и глаза”. И вот из этого нечто… внезапно раздается голос, говорящий на хорошем польском языке. Она потрясена. Наивность Лауры словно не позволяла ей предположить, что подобное может случиться с людьми ее круга. Голос молил ее не уходить, молил принести воды. Лаура подходит ближе к кровати. Новое потрясение. Целый рой мух кружится над этим странным свертком. Руки человека совершенно обгорели. Из повязки вытекает толстый слой гноя, у больного начинается гангрена.

Лаура в ужасе отшатывается. Ее вот-вот стошнит. Ей надо уйти.

Набравшись мужества, она возвращается к свертку в постели. Помогает натянуть сетку от насекомых, ассистирует медсестре при перевязке. Человек рассказывает, что его ранило снарядом, взорвавшимся совсем рядом, что он пролежал на поле боя четыре дня. Он спрашивает, что с его глазами. Слышит в ответ: “Безнадежно”. Потом спрашивает, будет ли он жить или умрет. И слышит в ответ: “Умрешь”. Он просит воды.

Позже Лаура узнает, что тот немецкий военнопленный, с которым она разговаривала, 26-летний бухгалтер, был отправлен на вокзал, но умер по дороге.

9.

Среда, 2 сентября 1914 года

Андрей Лобанов-Ростовский наблюдает солнечное затмение в Мокотове

Настал их черед. Сообщения поступают противоречивые. В Восточной Пруссии, похоже, совершили серьезный промах с русским наступлением. Армия Ренненкампфа конечно же отступает, но и армия Самсонова готовится к бегству. Разве так может быть? В Галиции дела у русских, кажется, обстоят лучше. Лемберг падет в любой момент. И хотя подкрепление необходимо было бы направить скорее против немцев на севере, нежели против австрийцев в Галиции, стрелковая бригада Лобанова-Ростовского берет курс именно на южный фронт. Она будет участвовать в разгроме уже отступающих австро-венгерских дивизий у польской границы[16].

Сейчас они находятся в резерве в Варшаве, стоят лагерем на большом поле в Мокотове. Андрей Лобанов-Ростовский — сапер русской армии[17] и гвардейский офицер, поручик, — чин этот получен скорее благодаря происхождению, чем заслугам. Утонченный молодой человек двадцати двух лет, он читает книги запоем, прежде всего французские романы, но любит также и исторические сочинения. Лобанов-Ростовский хорошо образован (он не только изучал право в Санкт-Петербурге, но и учился в Ницце и Париже), по характеру немного боязлив, не очень крепкого телосложения. (Отец его служил дипломатом.)

Начало войны стало для него сильным переживанием. Каждую свободную минуту он бегал в город и там, в возбужденной толпе, протискивался к редакциям газет, чтобы прочитать вывешенные телеграммы. Возбуждение достигло предела, когда распространилась новость об обстреле Белграда, и спонтанные демонстрации в поддержку войны прокатились по тем же самым улицам, по которым несколько дней назад шли забастовщики. Он видел, как толпа останавливала трамваи, вытаскивала офицеров из вагонов и с криками “ура” подбрасывала их в воздух. Особенно запомнился ему подвыпивший рабочий, обнявший проходившего мимо офицера и чмокнувший его, так что все вокруг засмеялись. Август выдался пыльный, непривычно жаркий; он, как и все офицеры, скакал верхом во время всех этих долгих маршей, но, несмотря на это, чуть не терял сознание на грани солнечного удара.

В боях он пока еще не участвовал. Самое страшное, что ему до сих пор довелось увидеть, так это пожар в маленьком польском городке, где они были расквартированы; тогда новобранцы, обуреваемые шпиономанией, убили восемь евреев под предлогом, что те якобы мешали тушить пожар[18]. Атмосфера накалилась до предела.

В два часа бригада построилась на поле, перед множеством маленьких палаток. Настало время богослужения. В середине литургии произошло нечто необычное. Солнечный свет померк. Взглянув на небо, они поняли, что это неполное солнечное затмение. Многие усмотрели в этом зловещий знак. Явление произвело “неизгладимое впечатление”, в особенности на более суеверных солдат.

Сразу же после богослужения все разошлись. Части бригады начали погрузку на ожидающий их поезд. Как обычно, это заняло больше времени, чем планировалось. Уже наступила ночь, когда подошла очередь Лобанова-Ростовского. Но и после погрузки все тянулось в замедленном темпе. Поезд неспешно катился по рельсам в ночь, на юг. Это привычное ощущение от путешествия на поездах 1914 года: медлительность. Вагоны, переполненные солдатами, двигались подчас со скоростью велосипедиста[19]. Железные дороги были забиты составами, которые в этот период войны часто шли в одном и том же направлении и с одной-единственной целью. Вперед. На фронт[20].

Лобанов-Ростовский не впервые оказался в плену у железной дороги, где в буквальном смысле выстроились в очередь составы с войсками. Расстояние в двадцать пять километров они преодолевали за сутки. Поезд плетется непривычно медленно — почти не слышно дребезжания рельсовых стыков. Гораздо быстрее можно было бы пройти маршем, но приказ есть приказ.

10.

Среда, 9 сентября 1914 года

Владимир Литтауэр видит, как страдают лошади под Видминненом

Все пошло наперекосяк. Литтауэр рассчитывал, что это будет “несколько дней мирного похода вслед за пехотой”, но все превратилось в паническую спасательную операцию. Они скакали всю ночь. Они измотаны.

Сейчас утро. Они собрались у перешейка между озерами, к востоку от городка Видминнен. Он занят немецкими войсками. Русские знают, что ожидается наступление. Эскадрон Литтауэра стоит в резерве, и он с интересом следит за дуэлью между русскими и немецкими пушками. Его гусары спешились и спрятались в укрытие.

Даже в этой суматохе, при отсутствии достоверной информации понятно, что русское вторжение в Восточную Пруссию провалилось. На юге армия Самсонова наголову разбита невесть откуда появившимися немецкими дивизиями[21]. А ее остатки отступили к границе. И теперь, похоже, немцы бросили свои силы против Ренненкампфа на северо-востоке. Соединение Литтауэра вместе с пехотной дивизией каким-то образом должны будут блокировать немецкий прорыв[22].

Артиллерийская дуэль все продолжается. Осенний воздух наполнен грохотом орудий. Немецкий огонь почему-то сосредоточен на маленькой, поросшей кустарником высоте. Вот ее уже покрывают дым и облака от взрывов. Вражеская артиллерия все лупит и лупит по ней, и покрытая зеленью земля не чернеет от воронок снарядов.

Внезапно Литтауэр замечает вдали какое-то движение. Это два немецких кавалерийских эскадрона несутся вперед разомкнутым строем. Они не видят спешившихся гусар. Литтауэр и его товарищи выжидают до последнего.

А потом стреляют. Расстояние между ними столь ничтожно, что трудно промахнуться. Литтауэр смотрит, как падают всадники и кони. Те, кто уцелел, скачут назад что есть сил.

Вскоре Литтауэр видит длинные цепочки немецкой пехоты, марширующей прямо на них. Русская артиллерия молчит, выжидая, затем открывает прицельный огонь. Снаряды рвутся сзади, впереди, прямо посреди рядов одетых в серое солдат в остроконечных касках. Цепочки закачались в дыму, остановились и… повернули назад.

Шум боя утих.

Прямо перед ними лежат убитые и раненые немцы-кавалеристы, убитые и раненые лошади. Наверное, в нем самом заговорил лошадник, ибо созерцание страданий животных особенно потрясло его: “Муки невинных животных, втянутых в людские конфликты, представляют собой ужасное зрелище”.

Наступления больше не предвиделось. Ночью эскадрон Литтауэра получил приказ об отступлении.

11.

Сентябрь 1914 года

Флоренс Фармборо впервые видит в Москве мертвеца

“Я хотела его увидеть. Я хотела увидеть Смерть”. Так пишет она сама. Никогда прежде она не склонялась над мертвецом, а до недавнего времени даже не сталкивалась с лежачими больными, что, наверное, нетипично, — ведь ей 27 лет; но объясняется это тем, что до августа 1914 года она жила в комфортных условиях. Флоренс Фармборо родилась и выросла в Англии, в деревне, в Бакингемшире, а с 1908 года жила в России. Она служила гувернанткой у дочерей известного кардиохирурга в Москве.

Международный кризис, разразившийся этим чудесным жарким летом 1914 года, обошел ее стороной: в то время она со всем семейством своего хозяина находилась на их подмосковной даче.

Она вернулась в Первопрестольную, охваченная “юношеским энтузиазмом”, как и многие другие. Ее новая родина, так же как и старая, объединились в борьбе против общего врага — Германии, и эта энергичная, предприимчивая молодая женщина сразу начала размышлять, какую пользу она может принести, оказавшись на войне. Ответ нашелся незамедлительно: она станет сестрой милосердия. Ее хозяин, известный хирург, сумел уговорить начальство одного частного военного госпиталя, расположенного в Москве, принять на работу Флоренс и двух своих дочерей в качестве волонтеров. “Мы были так взволнованы, что не описать словами. Теперь и мы тоже сможем внести свою лепту в общее дело”.

Это были прекрасные дни. Через некоторое время начали поступать раненые, по два-три человека. Сперва многое вызывало отвращение, она отшатывалась, видя открытые раны. Но постепенно привыкла к этому. Кроме того, настроение было приподнятым. Царило новое чувство — сопричастности и единства, среди солдат в том числе:

Примечательна атмосфера братства, которая царит между ними: белорусы больше всего дружелюбны к украинцам, кавказцы — к народам Урала, татары — к казакам. В большинстве своем это выносливые волевые люди, благодарные за уход и внимание; редко или почти никогда не услышишь от них жалобы.

Немало раненых проявляли и нетерпение, желая поскорее вернуться на фронт. Оптимизм владел и солдатами, и медперсоналом. Скоро затянутся раны, скоро солдаты вернутся на фронт, скоро мы выиграем войну. В госпиталь, как правило, попадали с легкими ранениями, вот почему она только через три недели увидела первого умершего.

В то утро, придя в госпиталь, она проходила мимо ночной дежурной. Флоренс спросила, отчего та выглядит “уставшей и напряженной”, и женщина мельком ответила: “Рано утром умер Василий”. Он был один из тех, за кем ухаживала Флоренс. Будучи военным, он служил всего-навсего коноводом при офицере, и его рана, по иронии судьбы, не являлась “настоящим” боевым ранением. Василия лягнула в голову беспокойная лошадь, а когда его оперировали, обнаружилось еще одно непредвиденное обстоятельство. У него нашли неизлечимую опухоль мозга. Три недели он тихо лежал в своей постели, этот светловолосый, хрупкий, маленький человек, становясь все тоньше и тоньше; ему было трудно есть, но постоянно хотелось пить. И теперь он умер, без всякой театральности, так же тихо, в одиночестве, как жил.

Флоренс решила, что должна увидеть тело. Она проскользнула в помещение, служившее моргом, осторожно закрыв за собой дверь. Там на носилках лежал Василий, или то, что было Василием. Он был

такой хрупкий, исхудавший, съежившийся, что напоминал скорее ребенка, чем взрослого мужчину. Его застывшее лицо было бледно-серым, никогда прежде я не видела такого странного цвета лица, а щеки провалились, образовав две впадины.

На веках лежали кусочки сахара, прикрывая глаза. Ей стало не по себе, ее испугало не столько безжизненное тело, сколько тишина, молчание. И она подумала: “Смерть — это что-то ужасающе неподвижное, молчаливое, отдаленное”. Произнеся краткую молитву над усопшим, она быстро вышла вон.

12.

Пятница, и сентября 1914 года

Лаура де Турчинович бежит из Сувалок

Светает. Улочки, пролегающие между низенькими, угловатыми домами Сувалок, пустынны. Может, это ложная тревога? Многие питают безумную надежду, готовы обманывать сами себя, повторяя: “только не здесь”, “все пройдет” или “нас это не касается”. Может быть, постоянно циркулирующие слухи и есть следствие всех этих иллюзий? В последние недели люди толковали о том, что Кёнигсберг пал и что русская армия приближается к Берлину.

Как обычно, никто при этом не знает, что на самом деле происходит на фронте.

Длинные колонны конных подвод проходят через город. Марширует подкрепление. Временами над городом кружит аэроплан, роняя бомбы или пропагандистские листовки. Иногда бредут цепочки немецких военнопленных, одетых в серое. За последние дни движение только усилилось. А вчера появились первые признаки того, что дело неладно. Сперва — толпы крестьян из маленьких деревенек на границе с Восточной Пруссией: “Мужчины, женщины, дети, собаки, коровы, свиньи, лошади и повозки — все смешалось в гигантском потоке”. Потом — новые, режущие слух звуки: ружейный огонь, где-то вдали. Кто-то предположил, что это казаки ловят офицера-изменника. Почему бы нет.

Ночь прошла спокойно. Беженцы из приграничных деревень потянулись дальше.

Из окон с задней стороны дома открывался прекрасный вид на ровную долину вокруг города и на большую дорогу, ведущую в Восточную Пруссию. Около шести часов утра Лаура увидела множество подвод с ранеными. Эти раненые рассказали, что враг прорвал линию фронта. Русская армия отступает. Что же делать? Бежать из Сувалок или остаться?

Одиннадцать часов дня. Лаура в растерянности и замешательстве. Она чувствует себя брошенной и одинокой. Муж Станислав находится сейчас в Варшаве, по делам службы. Она обращается за советом к разным высокопоставленным чинам. Пытается телеграфировать, но линия не работает. Наконец она решается: вечером надо покинуть город.

Время обедать. Она садится за стол вместе с детьми.

Какой прелестный вид: изысканная обстановка старинной комнаты, большие окна, мягкие тона ковров, стол, сервированный серебром и стеклом.

Потом все происходит очень быстро. Сперва слышны выстрелы, очень громкие, просто оглушающие. Затем раздается грохот артиллерийских залпов. Через секунду раздается звон столового фарфора. Прислуга, готовясь разливать суп, от испуга роняет поднос, и суповая миска разбивается. На мгновение все замирают. Потом девочка начинает плакать.

Наступает хаос. Лаура только успевает отдавать распоряжения направо и налево. Через четверть часа они должны покинуть дом. Гувернантка берет на себя детей. Сама Лаура упаковывает ценные вещи: золотые монеты, бумажные банкноты в рублях, шкатулку с драгоценностями. Грохот сражения нарастает. Все мечутся по дому, кто куда, что-то рвут, срывают, кричат. Лаура вдруг замечает, что сама бегает с шелковыми чулками в руке, размахивая ими, словно флагом.

Они грузят вещи на две крестьянские телеги. На улицах города тоже царит хаос. Лаура видит военный транспорт. Видит русских солдат с оружием наперевес. Видит, как люди кричат, толкаются, спорят. Видит старуху, которая тащит на голове маленькую кроватку, тогда как другой человек волочит за собой самовар, подскакивающий на булыжной мостовой. “Повсюду царит хаос: наверное, даже первобытные люди не удирали с такой скоростью; все правила приличия позабыты, будто бы их и не было”.

И вот они пускаются в путь, “в людском водовороте, кругом бегущие люди, нагруженные добром, словно вьючные животные; устав, они сбрасывают часть груза и движутся дальше”. Лаура с детьми и прислугой едут на одной телеге, багаж — в другой. Она оборачивается на свой дом. Знакомый ей пастор призывает их уезжать и благословляет вдогонку, осеняя крестным знамением.

Они направляются к вокзалу. По дороге Лаура встречает старого друга семьи. Он взбирается на вторую телегу. Сбрасывает с нее слугу. А потом поворачивает телегу и уезжает, прихватив весь их багаж с собой. На чемоданах стоит собачка детей, белый шпиц Даш, и громко лает. Телега с собакой исчезают в потоке охваченных паникой людей.

Стоит прекрасный осенний день.

13.

Воскресенье, 20 сентября 1914 года[23]

Павел фон Герих осматривает дворец в Руднике

Когда они прибыли в дворцовый парк, уже стемнело. Но их ожидания оправдались, ведь им была обещана экскурсия по необычайно красивому дворцу. Парк тоже оказался великолепным, старинным, ухоженным. Фон Герих увидел дворцовую капеллу. Множество оранжерей. Несколько больших прудов, поблескивающих в лучах заката, по водной глади которых скользили лебеди. Зубчатые башни и балюстрады. Офицеры поскакали прямиком к дворцу, спешились.

Настроение у всех было отличное.

Отчасти они радовались тому, что оказались за линией фронта, в резерве, и могли передохнуть. Впервые с тех пор, как они покинули Петербург, они наконец-то выспались, упав в походные постели, которые везли в обозе, но до сего времени так и не распаковывали. Дни проходили теперь за сном, едой, игрой в карты, учениями, музыкой, играми.

Но главное — они испытали настоящее облегчение. На этом участке Восточного фронта все складывалось вполне благополучно для них. Австро-венгерская армия продолжала отступать, и не далее как вчера пришла новость о том, что еще 30 тысяч вражеских солдат сдались в плен. Полк находился в австрийской части Галиции. К тому же фон Герих имел личные причины испытывать облегчение: три недели назад он получил боевое крещение, в бою за село к югу от Люблина. Нельзя сказать, чтобы его роте сильно досталось: едва они начали наступать — во главе с фон Герихом, курившим трубку, — как получили приказ вернуться и тотчас же ретировались. Но испытание он выдержал, это главное. И даже потом, когда на поле, заросшем люпинами, его отбросило взрывом тяжелого снаряда из мортиры, он не испугался. Это переживание, как и последующая удача в боях, упрочили в нем чувство не то чтобы неуязвимости, но некоей избранности. Он больше не волновался: “Господа военные корреспонденты и прочие рассказчики достаточно расписали все ужасы войны, но на самом-то деле мы ощущали гордость за то, что мы настоящие мужчины и не боимся смотреть смерти в лицо”.

Фон Герих вместе с остальными входит в пустой дворец. Он принадлежит польско-австрийскому графу из старинного рода Тарновских[24]. Обитатели дворца бежали, бросив свое жилище. Фон Герих и его товарищи увидели внутри такую сказочную роскошь, что у них просто дыхание перехватило. Они блуждали по бесконечному лабиринту комнат с паркетом таким зеркальным, что видели в нем свои отражения; под потолком, декорированным старинными плафонными росписями, между стен, украшенных тяжелой, дорогостоящей обшивкой, картинами старых мастеров, “которыми мог бы гордиться любой музей”. В одной комнате стоял великолепный рояль марки “Блютнер”. На крышке лежали ноты, в том числе Григ. Один из офицеров сел к роялю и начал играть.

Гулкие залы наполнились звуками музыки, а фон Герих пошел дальше. Он увидел библиотеку. Комната была без окон, вдоль стен — полки с книгами, а потолок в ней был стеклянный, и через него виднелись первые звезды, зажегшиеся в небе. Книжные тома стояли строго по порядку, и фон Герих вскоре понял, что видит перед собой уникальную коллекцию: наука, философия, теология, поэзия, история. Да, история. Как и многие другие, фон Герих считал себя частицей Чего-то Великого, и зрелище пухлых томов вдохновило его:

Я мечтаю о том, чтобы эта война, которая закружила меня в своем водовороте, будто соломинку, скоро стала бы лишь воспоминанием, как и все прежние войны. И от нее останется лишь книга, на страницах которой жемчужины мучений, сострадания и верности долгу и чувствам засверкают еще ярче, чем на пожелтевших страницах старых фолиантов.

Он идет дальше. (Музыка Грига звучит все глуше у него за спиной.)

Теперь он вступает в ту часть дворца, которую успели разграбить — военные или гражданские. Здесь все разодрано, разбито, осквернено. Под ногами скрипят осколки стекла и хрусталя. Исчезло его отражение в зеркальном паркете, ибо на полу валяется разорванная одежда, разбросаны фотографии, книги, гравюры. Все, все будет разрушено. Удрученный, он поворачивает назад.

Ему надо было бы воспользоваться случаем, взять что-нибудь себе: все, что он видел вокруг, вскоре исчезнет с лица земли[25]. Но он не мог решиться. Впрочем, две вещицы он все же прихватил с собой: это будет пикантным подарком его любимой жене Ольге Альквист. Первое — халат владелицы замка, в желтых и синих тонах. Второе — пара ее шелковых чулок[26].

Совсем стемнело, и Павел фон Герих ускакал прочь.

14.

Суббота, 26 сентября 1914 года

Рихард Штумпф готовит “Гельголанд” к бою

В это осеннее утро уже в четыре часа протрубили подъем. Экипаж корабля вскочил и полдня лихорадочно работал. Главная задача — как можно быстрее выгрузить 300 тонн угля. Офицеры, как правило, ничего не рассказывают, но, по слухам, в море английский флот. Одни говорят, что он направляется в Балтийское море. Другие утверждают, что он уже в проливе Большой Бельт.

Штумпф видит, что первая и третья эскадры тоже зашли в порт. “Что-то будет”.

Штумпф полагает, что выгрузка угля призвана избавить судно от лишнего веса, для того чтобы они смогли скорее пройти через Кильский канал[27].

Он записывает в своем дневнике:

Вся команда вкалывала в поте лица первую половину дня. К обеду, когда мы выгрузили 120 тонн угля, флагманский корабль эскадры просигналил: “Прекратить подготовку”. Еще одно ужасное разочарование. Проклятые англичане! Похоже, мы прекрасно информированы о передвижениях их флота.

Он добавляет: “Происходившее в следующие дни и недели даже не стоит упоминания”.

15.

Понедельник, 28 сентября 1914 года

Крестен Андресен учится перевязывать огнестрельные раны во Фленсбурге

Теперь уже скоро. Еще один день, может, два или три. Осталось недолго ждать, когда они отправятся в путь. И дело здесь не в привычной казарменной болтовне. Воздух полон слухами: намеки воспринимаются как факты, желаемое выдается за действительное, страхи и опасения сбываются. Неопределенность — такова природа войны, и неосведомленность — ее медиум.

Впрочем, все же есть неопровержимые признаки. Все увольнительные отменены, казармы покидать запрещено. В этот день было не так много тренировок и обучения менее полезным вещам. Вместо этого они учились жизненно необходимому — как, например, перевязывать огнестрельные раны, какие правила действуют для неприкосновенного запаса (так называемая железная порция), как вести себя на железной дороге, что будет с дезертирами (смертная казнь). Такова жизнь солдата, заключенная в квадрат: битва, надобности, перемещения, принуждение.

Крестен Андресен встревожен, озабочен и испуган. Мысль о фронте не пробуждает в нем ни единой искры радости. Он принадлежит к тому меньшинству народов, которые внезапно и незаслуженно оказались втянутыми в большую войну, совершенно их не интересовавшую. И вот они молча вопрошают, почему они оказались лицом к лицу с черной энергией войны, им чужда националистическая риторика, провоцирующая войну и внушающая неоправданные надежды. В эти дни многие готовы погибать и убивать во имя страны, с которой они, в сущности, чувствовали лишь условную связь: эльзасцы и поляки, русины и кашубы, словенцы и финны, южные тирольцы и трансильванские саксы, прибалты и боснийцы, чехи и ирландцы[28].

Андресен относится как раз к такому меньшинству: датчанин по языку, подданный германского императора, проживает в старинных датских землях на юге Ютландии, которые вот уже более полувека находятся в пределах германского государства[29].

Во всех странах, где проживали большие по численности национальные меньшинства, люди отдавали себе отчет в том, какие проблемы у них могут возникнуть в военное время. Вместе с тем эти проблемы считались компетенцией главным образом полиции. Так считали и в датскоговорящих областях Германии. Едва на всех стенах развесили приказ о мобилизации, как тут же были арестованы сотни датчан, попавших под подозрение. Одним из тех, кого схватили ночью и увезли в закрытом автомобиле, был отец Андресена[30]. Такие настроения царили в первые недели войны: ликование на грани истерии, ожидания пополам со страхом, испуг, обернувшийся агрессивностью. И конечно же слухи, слухи, слухи.

Начало войны и для Андресена стало сильным переживанием. Он только что закончил свою рукопись: она называлась “Книга о весне и юности”. Это был пространный прозаический опус о народной жизни, природе и любви (или, скорее, о юношеском ожидании любви). И сама рукопись была оформлена в романтическом стиле — в голубой обложке, украшенная цветными виньетками и рукописными заставками, — все выполнено им собственноручно. Книга завершалась словами: “Колокол умолкает, за ним другой, третий; колокола отзвучали, их звон все слабее и слабее, и вот они совсем умолкли. Смерть, где твоя добыча? Ад, где твоя победа?” В тот самый миг, когда он дописывал последнюю строчку, в комнату вошел отец и сообщил ему о мобилизации. И Крестен в спешке добавил несколько слов в самом низу последней белоснежной страницы рукописи: “Господи, помилуй нас, кто знает, когда мы вернемся!”

Теперь Андресен уже седьмую неделю ходит в немецкой форме. Когда его поселили в переполненной казарме Фленсбурга, он узнал, что их будут сперва обучать, а через четыре недели пошлют во Францию. Той же ночью он услышал, как марширует вооруженный батальон, поющий “Стражу на Рейне”. Затем последовали дни бесконечных тренировок под палящими лучами солнца; погода стояла поистине ослепительная. Андресен справлялся лучше, чем мог предполагать. Конечно, в его роте мало датчан, но тем не менее он не чувствовал себя изгоем. И разумеется, в рядах младшего командного состава существовала дедовщина, но офицеры строго пресекали подобные явления. Труднее всего Андресену было привыкнуть к тому, что даже в свободное время все только и делали, что говорили “о войне и о войне”, — и он уже начал свыкаться с мыслью о том, что впереди их ждет только война, хотя в глубине души ему все же хотелось бы ее избежать. Стреляет он метко. С первого же раза выбил две десятки и одну семерку.

Тем временем многие части уже отправлялись в поход, с песнями, навстречу неизвестной судьбе. То, что Андресен до сих пор находится в казарме, объяснялось такой банальной вещью, как нехватка солдатского снаряжения, а также тем, что в первую очередь посылались добровольцы. Так как он хотел уклониться, он не принадлежал к этой категории. Когда рота построилась, закончив обучение, солдатам был задан этот вопрос напрямую. На фронт нужно срочно послать новый контингент. Кто хочет быть добровольцем?

Все подняли руки, кроме троих. Одним из этих трех был Андресен. Потом его спросили, почему он уклоняется от отправки на фронт, но вскоре оставили в покое. Вместе с другим датчанином он побывал в гостях у друга, и они “с великим благоговением” съели курицу, которую прислала мать Андресена. Вечером он запишет в своем дневнике:

Люди так ослеплены, что спокойно дают втянуть себя в войну, не проронив ни слезинки, не испытывая страха, и все же мы знаем, что нас ждет кромешный ад. Однако в военной форме сердце бьется не так, как оно хочет. Человек не похож на себя, он едва ли остается человеком, он теперь хорошо отлаженный автомат, который действует без рассуждений. О боже, только бы человек снова смог стать человеком!

Погожее, теплое бабье лето, радовавшее в начале войны, сменилось осенними ветрами. Резкий, холодный норд-вест дул над Фленсбургом. Шуршала опавшая листва. Ветер и дождь срывали каштаны с деревьев.

16.

Воскресенье, 4 октября 1914 года

Андрей Лобанов-Ростовский участвует в боях при Опатове

Едва забрезжил туманный рассвет, артиллерия вновь открыла огонь. Андрей Лобанов-Ростовский тотчас проснулся от этого раскатистого грохота; его сморила усталость, он спал всего пару часов. Пошатываясь, он встал. С высоты, на которой они разбили ночью лагерь, он увидел, как вдалеке клубится белое облако от разрывов снарядов. Как эти клубы заволакивают низкие холмы на юге и западе. Видел, как вспыхивающие клубы дыма ползут дальше, словно поток лавы. Как пляшущий огонь приближается к городу, как он добирается до него. Гражданское население в панике мечется по улицам. Наконец, весь Опатов поглощен дымом от разрывов снарядов и горящих домов. И только церковная колокольня еще видна из-за клубов дыма.

Артиллерийский огонь все ближе и все плотнее. Грохот волнами накатывает с обеих сторон: гремят разрывы снарядов, раздаются хлопки от выстрелов из винтовок, слышится треск пулеметов. Они не все видят и не участвуют в бою, но по звукам различают, что он кипит “в полукруге от нас”. Рота по-прежнему занимает свою высоту, в соответствии с приказом: “Оставаться на месте в ожидании дальнейших инструкций”. В одиннадцать часов поступили новые распоряжения. Надо готовиться к отступлению.

Спустя полчаса Лобанов-Ростовский оборачивается. В октябрьском небе он видит гигантский дымный плюмаж. Пламя пожирает Опатов. И не только его: все деревеньки по обе стороны от города тоже охвачены огнем. Военным все труднее пробираться сквозь толпу перепуганных мужчин, женщин и детей, которые в панике кидаются в разные стороны, по мере того как к ним приближаются звуки боя. Где-то на полпути рота останавливается.

Что же, собственно, происходит? Русская армия, теснившая австрийцев к югу от Кракова, прекратила преследование противника. Причинами тому послужили осенняя слякоть, трудности со снабжением (конечно же именно этими причинами всегда объясняли, почему вдруг молниеносное и эффектное наступление приостанавливалось), а также неожиданное появление немецких войск[31].

Около двенадцати рота Лобанова-Ростовского оказалась окружена “кольцом огня”. Никто не знал, что происходило в действительности. Судя по доносившимся звукам, бой шел еще и позади них, на дороге к Сандомиру. Они по-прежнему не участвовали в бою, но разрывы снарядов слышались все ближе и ближе. Мимо проехала какая-то воинская часть, лошади тащили за собой пулеметы. После краткого совещания с незнакомым штабным офицером Лобанов-Ростовский получил приказ взять 20 одноколок своей роты, груженных взрывчаткой и другим оружием, и следовать за пулеметным отделением, прорываясь из окружения. В подкрепление он получил 20 солдат. Сама рота пока оставалась на месте.

Так Лобанов-Ростовский и отправился в путь: верхом на коне, его люди — по одному в двадцати одноколках, а еще, вот уж невидаль, корова, которая предназначалась им на обед, но получила краткую отсрочку в связи с непредвиденным развитием событий. Лобанов-Ростовский был очень встревожен, ибо пулеметчики быстро продвигались вперед, и он вскоре отстал от них. Позднее он будет рассказывать: “У меня не было карты, и я не имел ни малейшего представления о том, где я нахожусь”. У моста, где сходились три дороги, они попали в гигантский затор из беженцев, домашнего скота, лошадей, санитарных повозок с ранеными. Мост был блокирован телегой с беженцами, два колеса ее повисли над водой. Пока солдаты старались сдвинуть телегу, над их головами засвистела картечь[32]:

Переполох среди крестьян был неописуемый. Женщины и дети выли от ужаса, мужчины пытались удержать забившихся в панике лошадей, а одна женщина в истерике уцепилась за моего коня и кричала: “Господин офицер, на какой дороге безопаснее?” По естественным причинам я не мог ответить и только неопределенно махнул рукой. Какой-то крестьянин толкал впереди себя трех сопротивляющихся коров; наконец ему удалось вывести их на объездную дорогу, но и там разрывались картечные гранаты. Он повернул назад, его снова настиг огонь, и он, совершенно обезумев, помчался обратно в горящую деревню.

Перейдя в конце концов через мост, Лобанов-Ростовский увидел, что дорога забита бегущими крестьянами и их телегами, и двинулся вместе со своей маленькой группой солдат прямо через поля. Пулеметчики уже исчезли вдали. А Лобанов-Ростовский вновь пытался понять, где именно он находится. Он старался сориентироваться по шуму боя. То и дело вокруг них разрывались гранаты, то и дело слышалась пулеметная очередь. Он наугад скакал вперед.

Когда они достигли еще одного моста, прямо над ними разорвались несколько картечных гранат. Солдат во главе колонны принялся нахлестывать свою лошадь, и повозка понеслась вниз с крутого холма, ведущего к мосту. Чтобы предотвратить панику, Лобанов-Ростовский нагнал солдата и сделал то, чего никогда раньше не делал, даже не думал делать: он ударил испугавшегося солдата хлыстом. Порядок был восстановлен, им удалось переправиться через мост, и они продолжили свой путь вдоль крутого обрыва.

Под обрывом царил хаос. Несколько артиллеристов бились над тем, чтобы спасти три застрявшие пушки. Раненые все нарастающим потоком двигались вниз с обрыва, в поисках безопасного укрытия; Лобанов-Ростовский спрашивал, что произошло, из каких частей эти раненые. Истекающие кровью люди были слишком растерянны и сбиты с толку, чтобы дать ему вразумительный ответ. Мимо галопом промчался офицер, спасая полковое знамя, — оно лежало у него в седле; атавизм 1914 года: не только сражаться со знаменем в руках, но и исполнить святой долг — не позволить врагу завладеть своим знаменем. Офицера встречали одобрительными возгласами: “Поберегись!” По обе стороны обрыва взрывались снаряды. В воздухе клубилась пыль, пахло дымом от пожаров и кордитом.

Проехав еще некоторое расстояние вдоль обрыва, с компасом в руке, в сопровождении не только своего отделения, но еще и трехсот — четырехсот раненых, Лобанов-Ростовский с изумлением заметил, что они оказались в плену. Несомненно, путь вдоль обрыва вел их к большой дороге по направлению к Сандомиру. Беда заключалась в том, что артиллерийская батарея немцев находилась совсем поблизости. И тотчас стала обстреливать русских, как только они выбрались наверх. Лобанов-Ростовский и все остальные отпрянули назад. Вдали, справа от большой дороги, виднелись другие немецкие батареи. Лобанов-Ростовский упал духом, был в растерянности.

И тогда произошло нечто примечательное, хотя и не из ряда вон выходящее.

Немецкие пушки, ближайшие к отряду Лобанова-Ростовского, были обстреляны своими же, по другую сторону дороги, принявшими их за русских. Немецкие батареи вели друг с другом яростную артиллерийскую дуэль. За это время русским удалось скрыться. Конечно, немцы вскоре обнаружили свой промах, но враг был уже далеко, на большой дороге к Сандомиру, на безопасном от немецкой артиллерии расстоянии. Со всех окрестных дорог и тропинок к ним стекались отступающие части. Теперь они были частицей “единой, длинной, черной ленты из телег, нагруженных ранеными, разбитых артиллерийских батарей, солдат из других войск”.

А вот еще один атавизм: кавалерийский полк, готовый к бою, скачет по дороге — живописная картина эпохи Наполеоновских войн. Немцы? Нет, русские гусары. Их спокойные улыбки разительно контрастируют с той неразберихой и страхом, которые царят среди отступающих. Кажется, что кавалерия принадлежит к совсем иному корпусу, она не имеет понятия, что произошло и что сейчас происходит.

Когда Лобанов-Ростовский со своей маленькой колонной в сумерках подъезжал к Сандомиру, казалось, что худшее уже позади. Только что прибывшая, отдохнувшая стрелковая дивизия окапывалась по обе стороны дороги. Обнаружив, что городские улицы слишком узки и на них теснится слишком много народу, Лобанов-Ростовский оставил свои 20 одноколок на въезде в город. При этом заметил, что корова все еще с ними. Похоже, она с честью выдержала все испытания. Небо было затянуло тучами.

В пестром потоке воинских частей он увидел знакомых. Тот самый пехотный полк, с которым он встретился прошлой ночью: солдаты спали тогда под открытым небом на улицах Опатова, — неподвижное спящее скопище голов, рук, ног, туловищ, белеющее в лунном свете. Еще утром их насчитывалось четыре тысячи. Осталось в живых триста, и еще шесть офицеров. Полк почти уничтожен, но не побежден. Они несут знамена. И в их рядах царит порядок.

К вечеру начался дождь. И только теперь Лобанов-Ростовский вспомнил, что не ел весь день. Голод заглушили тревога и беспокойство. Около одиннадцати появились остальные солдаты роты, потрепанные, но целые. А с ними, к счастью, полевая кухня. Теперь всех покормят. Вдали утихает пушечный грохот. Становится совсем тихо. То, что назовут сражением при Опатове, закончилось.

По-прежнему лил дождь. Наступила полночь.

Лобанов-Ростовский вместе с другими забрался под телеги, чтобы поспать. Сперва удалось заснуть, но потом струи дождя просочились и к ним. Остаток ночи он со своими солдатами провел сидя у дороги, молча, без сна, в каком-то животно-терпеливом ожидании, когда же наконец наступит рассвет.

17.

Суббота, 10 октября 1914 года[33]

Эльфрида Кур слушает истории о войне за чашкой кофе в Шнайдемюле

Осенние краски. Октябрьское небо. Студеный воздух. Учитель принес с собой на урок сводки с фронта и зачитывает их: два дня назад пал Антверпен, а теперь капитулировал последний форт, и, значит, длительная осада снята и германское наступление по всему побережью, на Фландрию, может продолжаться. Последние слова сообщения Эльфрида уже не расслышала, их заглушили радостные крики детей.

Это стало ритуалом в ее школе — восторженные возгласы, когда поступали сообщения о победах Германии. Эльфрида считала, что многие кричали от восторга, надеясь получить выходной день в честь победы. Или в надежде, что директор школы, строгий, высокий господин в пенсне, с седой, остроконечной бородкой, будет так восхищен их юношеским патриотизмом, что отпустит их хотя бы с последних уроков. (Когда в школе было объявлено о начале войны, директор так разволновался, что заплакал, ему было трудно говорить. Именно он запретил употреблять в школе иностранные слова. Провинившийся платил штраф в пять пфеннигов. Надо говорить “Mutter”, а не “Маmа”, “Auf Wiedersehen”, а не “Adieu”, “Kladde", а не “Diarium”, “fesselnd”, а не “interessant” и так далее.) Сама Эльфрида тоже закричала от радости, услышав новость о падении форта Брендонк, но не потому, что рассчитывала на выходной, а просто от всей души: “Я думаю, что это так здорово — кричать в честь других там, где всегда надо соблюдать тишину”. В классе у них висела карта, и все победы германской армии тщательно отмечались маленькими черно-бело-красными флажками на иголках. Атмосфера в школе и в Германии в целом агрессивная, в моде шовинистические лозунги, все от мала до велика настроены на победу.

После школы девочка сидит за чашкой кофе. Родители Эльфриды разведены. Она не общается со своим отцом, ее мать работает, у нее — небольшая музыкальная школа в Берлине. Поэтому Эльфрида с братом живут у бабушки в Шнайдемюле.

Все разговоры, как обычно, о войне. Кто-то видел на вокзале еще один состав с русскими военнопленными. Раньше они вызывали интерес “своими длинными бурыми шинелями и драными штанами”, но теперь на них никто и внимания не обращает. По мере того как немцы продолжают наступать, газеты приводят все новые цифры взятых в плен, — это напоминает биржевой курс войны, где сегодняшняя отметка — 27 тысяч пленных под Сувалками и 5800 — западнее Ивангорода. (Не говоря уже о других, более практических признаках победы: газеты писали в том месяце, что требовалось 1630 железнодорожных вагонов для транспортировки пленных, захваченных после великой победы у Танненберга.) Что же будут с ними делать? Фройляйн Элла Гумпрехт, незамужняя учительница средних лет, с твердыми убеждениями, круглыми щечками и тщательно завитыми локонами, знала ответ: “Расстрелять их всех, да и дело с концом”. Другие считали эту идею ужасной[34].

Взрослые рассказывают друг другу истории о войне. Фройляйн Гумпрехт говорит об одном человеке, которого казаки заперли в горящем доме, но ему удалось бежать в женском платье на велосипеде. Дети вспоминают историю, которую им прислала их мама из Берлина:

Один немецкий ефрейтор-резервист, бывший в мирное время профессором романских языков в Гёттингене, сопровождал группу французских военнопленных из Мобёжа в Германию. Вдали грохотали пушки. Вдруг лейтенант, находившийся при исполнении обязанностей, заметил, что его подчиненный затеял перепалку с французом. Пленный возмущенно размахивал руками, а младший капрал сердито сверкал глазами из-за очков. Лейтенант поскакал в их сторону, опасаясь, что начнется драка. Его вмешательство остановило спорщиков. Тогда разозленный ефрейтор объяснил, что пленный француз, в драных ботинках, перевязанных бечевкой, являлся профессором Сорбонны. И оба господина заспорили из-за своего несогласия по поводу конъюнктива в ранней провансальской поэзии.

Все рассмеялись, фройляйн Гумпрехт хохотала так, что даже подавилась кусочком шоколада с орехами. А бабушка спросила у Эльфриды и ее брата: “Скажите мне, дети, разве не стыд и срам, что два профессора вынуждены стрелять друг в друга? Солдатам надо бросить свои винтовки и заявить, что они не хотят больше воевать. И отправиться по домам”. Фройляйн Гумпрехт возмущенно воскликнула: “А как же наш кайзер? А честь Германии? А слава немецких солдат?” Но бабушка возвысила голос: “Всем матерям следовало бы пойти к кайзеру и сказать: “Пусть будет мир!”

Эльфрида была озадачена. Она знала, что бабушка с сожалением отреагировала на известие о мобилизации. Это была третья война в ее жизни: сперва с датчанами в 1864 году, затем — с французами в 1870-м. И даже если бабушка, как и все остальные, и на этот раз не сомневалась в победе Германии, в скорой победе, она все же не могла приветствовать военные действия. Но тем не менее говорить об этом вот так? Ничего подобного Эльфрида прежде не слышала.

18.

Вторник, 13 октября 1914 года

Пал Келемен проводит ночь в ущелье у Лужны

Вперед, назад и снова вперед. Сначала, в первый месяц войны, стремительный прорыв в Галицию, навстречу наступающим русским, последовавшие за этим кровавые сражения (“битва за Лемберг” или, может, “битва под Лембергом”), потом отступление, беспорядочное бегство от реки к реке, пока они внезапно не оказались у Карпат и венгерской границы — неслыханно! Затем — пауза, тишина, ничего. А потом — приказ о новом наступлении, о выходе из карпатских ущелий и спуске в долины на северо-востоке, к осажденному Перемышлю. При этом потери были невиданными[35].

Зима наступила необычно рано. Она началась с обильных снегопадов, все дороги разом стали непроезжими, и австро-венгерские войска не могли двинуться ни вперед, ни назад. Дивизия Пала Келемена застряла в одном из замерзших ущелий. Вокруг лошадей намело сугробы. Мерзнущие солдаты сидели на корточках, у еле разгорающихся костров, или просто топтались, размахивая руками, чтобы согреться. “Все молчали”.

Пал Келемен записывает в дневнике:

В ущелье уцелело только одно — маленький трактир на границе[36]. В одной комнате установили военно-полевой телеграф, в другой были расквартированы штабные офицеры кавалерийского корпуса. Я прибыл туда в одиннадцать часов вечера и отправил в штаб-квартиру сообщение о том, что в настоящее время выступление невозможно. После этого я лег в углу, на матрасе, и укрылся одеялом.

Ветер с воем сотрясал ветхую крышу, под его порывами дребезжали оконные стекла. Снаружи — кромешная тьма. Во всем доме свет исходит лишь от трепещущего язычка пламени одной-единственной стеариновой свечки. Телеграф работает без остановки, передавая приказы перед завтрашним наступлением. В прихожей и на чердаке внавалку лежат люди, неспособные двигаться дальше, — обессилевшие, больные, легко раненные; завтра им придется повернуть назад.

Я лежу в полудреме, измотанный; несколько офицеров вокруг меня спят на копнах соломы. Дрожащие от холода люди снаружи развели костер, отодрав доски от стен конюшни, и пламя, горящее в ночи, привлекает к себе других солдат.

Входит унтер-офицер, просит разрешения привести погреться своего товарища; тот почти без сознания и, несомненно, умрет на морозе. Его кладут на охапку соломы возле двери, он съеживается, видны белки его глаз, затылок едва торчит из плеч. Плащ в нескольких местах продырявлен пулями, а край обгорел во время какой-нибудь ночевки у костра. Руки окоченели от мороза, изможденное, страдальческое лицо покрывает растрепанная, неряшливая борода.

Сон одолевает меня, сигналы телеграфа — “тити-тата” — кажутся отдаленным шумом.

На рассвете меня будят: все готовятся к наступлению; сонный, расправляя затекшие члены, я озираю это убогое жилище. Через низкие оконца, покрытые ледяными узорами, просачивается серый жиденький свет, и в этом тусклом освещении стал различим каждый уголок. В комнате лежал только солдат, которого доставили накануне; он спрятал лицо, повернувшись спиной. Дверь во внутреннюю комнату распахнулась, и появился один из адъютантов, князь Шёнау-Грацфельд, чисто выбритый, в пижаме: затхлый воздух сразу наполнился дымом от его узкого, длинного турецкого чубука.

Заметив неподвижного солдата в углу, князь шагнул было к нему, но в ужасе отпрянул. С возмущением он приказал убрать подальше тело этого человека, который, скорее всего, умер от холеры. Затем с оскорбленной миной князь удалился в свою комнату. Двое рядовых втащили к нему походную резиновую ванну, украшенную дворянским гербом и наполненную горячей водой.

19.

Суббота, 24 октября 1914 года

Лаура де Турчинович возвращается в Сувалки

Долгое путешествие утомило ее. Последний отрезок пути из Олиты Лаура ухитрилась проехать не в телячьем вагоне, но зато поезд оказался неотапливаемым. За последние сутки они то и дело останавливались, непонятно по какой причине. Часть железнодорожного полотна ремонтировалась, и на этих участках вагоны покачивались, “словно корабль в море”.

В шесть часов утра они наконец прибыли на вокзал в Сувалках.

Вместе с одной знакомой, женой доктора, она пешком отправилась к дому, в промозглой осенней темноте. Они с трудом пробирались по разрушенной дороге. Постепенно светало. Она увидела русских солдат, некоторые были пьяны. Увидела разгромленные дома. Поваленные заборы.

Дети и прислуга оставались в Витебске, где они нашли временное пристанище. Муж Станислав был призван в русскую армию и возглавлял теперь санитарную службу в только что захваченном Лемберге. Но прежде чем туда отправиться, он успел наведаться в освобожденные Сувалки и вернулся оттуда с двумя чемоданами одежды и известием о том, что их дом уцелел; однако он не хотел вдаваться в детали и лишь добавил, что пусть лучше она увидит все своими глазами.

Что она и собиралась теперь сделать. Конечно же ей хотелось вернуться домой вместе с детьми, ведь немцев вытеснили назад в Восточную Пруссию.

Добравшись до дома доктора, Лаура приняла приглашение зайти и немного отдохнуть. Она боялась того, что ей предстояло увидеть: прожив часть жизни в Нью-Йорке, она конечно же не была готова к подобным ситуациям. Выпив чашечку кофе, она в половине восьмого снова отправилась в путь.

Наконец она добралась до своего дома.

Войдя внутрь, Лаура едва поверила своим глазам.

Все вокруг было разрушено, разгромлено, разорвано, разбито, разбросано, перевернуто, перепачкано. Ящики выдвинуты, шкафы опустошены. Перед ней предстала беспорядочная куча вещей, которые когда-то назывались ее домом. В комнатах стоял чудовищный запах. Лаура бросилась к окнам, распахнула их, одно за другим, глубоко вдыхая свежий воздух. Библиотека была совершенно разграблена. Полки опустели. Пол устилали груды разорванных книг и бумаги, повсюду были разбросаны документы и гравюры.

В столовой так и валялись осколки суповой миски, а еще толстый слой битого стекла, грязной посуды, загаженных скатертей, и все это было затоптано грубыми солдатскими ботинками. Немецкие солдаты и офицеры жили здесь пару недель назад, и такое впечатление, что они, поев, бросали тарелки и стаканы прямо на пол, а потом брали новые и, использовав, снова бросали.

Лаура вошла в одну из кладовых. Там стояли прежде аккуратные ряды стеклянных банок, в которых хранились варенье, джем, мед, консервированные овощи. Теперь же содержимое исчезло, и банки были наполнены дерьмом.

Она велела дворецкому Якобу с его женой и дочерью начать уборку дома. А сама решила составить список пропавших вещей и пойти с ним в полицию.

20.

Воскресенье, 25 октября 1914 года[37]

Мишель Корде возвращается на поезде в Бордо

Временами он двигался среди людей, будто ступал по другой планете, и его окружали абсурдные, непостижимые явления. Действительно ли это его мир? В сущности, нет. Мишелю Корде 45 лет, он давно служит чиновником в министерстве торговли и почты, он также социалист, пацифист и литератор. Пишет литературно-критические и политические статьи в газетах и журналах, издал много романов — некоторые из них стали весьма популярными. (Когда-то он был военным, и в большинстве своих сочинений он запечатлел свое прошлое: “Intérieurs d’officiers”, 1894, или “Cæurs de soldats”, 1897, — в то время как в других описывались беды общества или сердечные страдания.)

Этот скрытный и сдержанный человек с усами являлся в определенной мере типичным интеллектуалом рубежа веков, ведущим двойную жизнь: не в состоянии прокормить себя пером, зарабатывал на жизнь службой в министерстве. “Мишель Корде” изначально был его литературным псевдонимом[38], хотя дистанция между двумя образами жизни была не столь огромной: он сменил фамилию, но и его “чиновничье Я” тоже звалось Корде. Все знали, что он пишет романы. И он — друг Анатоля Франса.

В первые дни сентября, когда казалось, что немцев не остановить, правительство покинуло Париж, а с ним уехали и чиновники министерств. На автомобилях они выезжали из города, охваченного паникой: “Беженцы толкались на вокзале, словно покидали охваченный пожаром театр”, — чиновники ехали в Бордо.

Министерство, где служил Корде, нашло приют в учреждении для глухонемых, на улице Сен-Сернен. И теперь, спустя месяц после того, как немцев остановили у Марны, все стали поговаривать, что пора правительству и министерствам возвращаться обратно. Семью Корде эвакуировали в Сент-Аман. И сегодня вечером он, навестив близких, возвращается в Бордо.

Войну Корде счел позором и гибелью, и он до сих пор не смирился с ее началом. Он заболел и отправился на морской курорт, так что все новости доходили до него через газеты или телефонные разговоры. Так постепенно формировалась картина происходящего. Он пытался отвлечься за чтением книг, но тщетно. “Каждая мысль, каждый поступок, связанные с началом войны, превращались в жестокий, смертельный удар по моему величайшему убеждению, которое я хранил в глубине души: я свято верил в идею устойчивого прогресса, успешного движения вперед. Я даже не думал, что подобное может случиться. Теперь моя вера разрушена. Начало войны стало для меня пробуждением ото сна, в котором я пребывал с тех самых пор, как начал размышлять”. Дети на берегу играли в войну: девочки изображали медсестер, мальчики — раненых. Из своего окна Корде видел артиллеристов: они пели, отправляясь в путь, — и он разрыдался.

Из ликования и сумятицы жарких августовских дней поистине рождался иной, чужой мир.

Внешние изменения: женщины перестали пользоваться косметикой из “патриотических соображений”; все переоделись в униформу — военная форма вошла в моду; люди выстраивались в очереди в церковь на мессу и на исповедь; потоки беженцев, нагруженных узлами с пожитками; городские улицы без освещения, лежащие во тьме; все эти шлагбаумы, все эти фанатичные, воинственные ополченцы; все эти составы с войсками, везущие целых и невредимых на фронт и раненых и увечных — обратно с фронта.

Внутренние изменения: непрерывное употребление патриотических формулировок, выспренних и обязательных; новая бескомпромиссность — “дружелюбие, гуманность — все это лишнее”; истерические интонации — как в пропаганде, так и в частных беседах (одна женщина сказала ему, что нельзя оплакивать тех, кто едет на фронт, что жалость вызывают как раз мужчины, неспособные сражаться); причудливая смесь великодушия и эгоизма; внезапная утрата способности воспринимать нюансы: “Никто не осмеливается осуждать войну. Война стала божеством”. И Корде исполнял свой долг чиновника.

Его поезд осаждали женщины, предлагавшие всем, кто одет в военную форму, фрукты, молоко, кофе, бутерброды, шоколад, сигареты. В городе Корде видел мальчиков в полицейских касках, несущих носилки. На вокзале негде приткнуться — все залы ожидания превращены во временные госпитали для раненых или в склады военного снаряжения. По дороге назад, где-то между Сен-Пьером и Туром, он подслушал разговор двух семейств: “Они говорили о своих погибших родственниках с ужасающей покорностью, словно те стали жертвами стихийного бедствия”.

В Ангулеме на поезд погрузили человека на носилках, и он оказался в соседнем с Корде купе. Его ранило в спину осколком гранаты. И теперь он лежал парализованный. Его сопровождала сестра милосердия, и еще белокурая дама, которую Корде принял за его жену или любовницу. Он слышал, как та говорила медсестре: “Он отказывается верить, что я по-прежнему его люблю”. Когда сестра, обработав его рану, вышла помыть руки, блондинка и парализованный начали страстно целоваться. Вернувшись, медсестра притворилась, что ничего не замечает, и уставилась в темноту за окном.

Вместе с Корде в купе сидит щуплый унтер-офицер, только что вернувшийся с фронта. Они мирно беседуют друг с другом. В четыре часа утра поезд останавливается на станции, и унтер-офицер выходит. На перроне к нему на шею бросается девушка. Корде думает: “Только представить себе, что такая любовь, любовь всех этих матерей, сестер, жен и невест оказалась бессильной перед всей этой ненавистью”.

На мелькавших мимо станциях можно было заметить киоски с разноцветными картинками в газетах, однако все эти издания датировались первыми числами августа. С тех пор они больше не выходили. Словно бы началось другое летоисчисление.

♦

В тот же день, 25 октября, Лаура де Турчинович вместе со своим знакомым ищет брошенных или осиротевших детей в Августовском лесу. (Многих они уже нашли, в том числе четырехлетнего ребенка, который нес шестимесячного младенца: бедняжки, отчаянно голодая, начали есть землю.) Она встретила человека, который рассказал ей, что ее летняя вилла разграблена немцами, и который нашел Даша, белую собачку ее детей. Она пишет:

Все дома сгорели дотла: чудовищное злодеяние. Мы постоянно видели мертвецов. Я удивлялась, как мы спаслись, когда погибло столько народу. В сумерках в лесу мы слышали детский плач, но не могли понять, откуда он доносится. Пока мы искали, прямо на нас через подлесок понеслась раненая лошадь. Она подбежала так близко, что я могла дотронуться до нее. В испуге я уцепилась за дерево.

♦

В это же время, в конце октября, Владимир Литтауэр слышит разговоры об обмене телеграммами между своим начальством и командующим армией. Все чудовищно истощены после всех этих маршей, контрмаршей, наступлений и отступлений. Лошади совсем выдохлись. Командир дивизии задал командующему краткий вопрос: “Когда мы сможем передохнуть?” Ответ командующего был тоже краток: “Когда закончится война”.

21.

Среда, 4 ноября 1914 года

Пал Келемен ранен к северу от Турки

Прекрасная ночь, лунная, холодная, звезды сияют на небе. Его лошадь нехотя покидает теплое стойло и оказывается на ледяном ветру. Армия вновь отступает: вперед, назад, вперед и снова назад. Они получили приказ следить за тем, чтобы отступающие соединения не отставали. Создается новая линия обороны. К двум часам ночи она должна быть готова. Свежая пехота спешит к ущелью в качестве подкрепления. Приказ, полученный Келеменом и его гусарами, практически невыполним, так как в темноте трудно ориентироваться. На дороге уже творится что-то невообразимое. И они медленно едут верхом, пробиваясь через встречной поток изможденных людей, коней, повозок, пушек, телег с боеприпасами, вьючных ослов.

В лунном свете он различает что-то черное на белом снегу, похожее на длинные полосы, — это только что вырытые окопы. Затем до него доносятся звуки выстрелов спереди — русские начинают теснить их. Он отмечает про себя, что поток отступающих начинает редеть, хотя по-прежнему встречаются отдельные кучки беглецов. Келемен и его люди показывают им дорогу. Она обледенела, скользкая как стекло. Им приходится спешиться и вести лошадей за собой. Келемен записывает в своем дневнике:

Тем временем русская артиллерия открыла огонь по всей линии фронта. Я вскочил в седло и поскакал навстречу грохоту пушек. Луна была на ущербе, стояла ледяная стужа, небо заволокло тучами. А под тучами плыл тяжелый дым от разрывов гранат и картечи.

Несколько брошенных повозок стояли на дороге: ни людей, ни лошадей. Мы уже было миновали их, но тут я почувствовал сильный удар в левое колено и увидел, что конь испугался. Я подумал, что ударился обо что-то в темноте. Дотронувшись до колена, я инстинктивно поднес руку к лицу. Она была горячей и влажной, и я ощутил резкую, пульсирующую боль.

Рядом со мной скакал Могор, я сказал ему, что, кажется, ранен. Подъехав поближе, он обнаружил, что мою лошадь тоже задело. Но оба мы продолжали свой путь. Все равно здесь негде было остановиться. Поблизости не было видно ни одного перевязочного пункта. А добираться до санчасти пехоты на самой линии фронта, под ураганным огнем, было куда опаснее, чем скакать назад.

Всякими простенькими и добродушными способами Могор мужественно пытался отвлечь мое внимание от раны. Он утешал меня, уверяя, что мы обязательно встретим кого-то из наступающих и среди них окажется врач.

Светало. Яркий солнечный свет лился с востока. Небо сияло, заснеженные горы отчетливо выступали на фоне темного хвойного леса. Мне казалось, что моя нога растет, становится все длиннее. Лицо горело, рука, держащая поводья, затекла. Конь, это изящное и умное создание, все еще уверенно скакал вперед, меж сугробов.

Наконец мы достигли южного склона ущелья. Здесь, с подветренной стороны, дорога была не такой скользкой, и когда солнце, во всем своем великолепии, затопило светом долину, мы заметили в отдалении деревушку.

На базарной площади нам встретился Вас; он стал в беспокойстве спрашивать, почему мы так задержались, и всерьез испугался, когда Могор рассказал о случившемся. Ночью местная школа была спешно переоборудована под перевязочный пункт, куда я и направился, в сопровождении Васа и Могора.

Перед глазами все плыло. Я даже не смог спешиться: левая нога онемела. Два санитара помогли мне сойти, а Могор увел коня. Они осторожно спустили меня на землю. Едва ее коснулась моя левая нога, как послышалось хлюпанье крови в сапоге. Стоять я не мог. С легкомыслием юности Вас достал карманное зеркальце, и в нем отразилось мое резко состарившееся, пожелтевшее лицо, незнакомое мне самому.

22.

Пятница, 13 ноября 1914 года

Уильям Генри Докинз, находящийся на борту австралийского транспортного судна “Орвието”, пишет письмо матери

Дует теплый морской ветер. Жизнь на борту транспортного судна прекрасна. Наверное, Уильям Генри Докинз никогда не жил с такими удобствами, как сейчас. Пусть он обычный новоиспеченный лейтенант, но все равно — офицер, и ему полагается собственная каюта первого класса на этом лучшем и современнейшем корабле восточных линий (таковым корабль считается уже около месяца). Здесь имеется душ, горячая ванна, а рядом — великолепная столовая, где три раза в день подают изысканные блюда: “Еда здесь вкуснее, чем в лучших отелях Мельбурна”. Для пассажиров в военной форме на борту корабля играет оркестр.

Единственное, что нарушает идиллию, так это запах от лошадей, поднимающийся из трюма. И еще жара: она все усиливалась по мере того, как НМАТ[39] “Орвието” и другие суда большого конвоя под палящим солнцем шли курсом на север через Индийский океан.

Многие солдаты спали на палубе в надежде обрести там ночную прохладу. Тем временем Докинзу исполнилось 22 года. На фотографии перед посадкой на судно в Австралии запечатлен юноша с мягкой улыбкой, продолговатым лицом, узким носом и открытым, любознательным взглядом. Он только что начал отращивать усы, галстук съехал набекрень.

Хотя он и другие офицеры жили по классу люкс, они не бездельничали. Поднимались они обычно без четверти шесть утра, и их дни проходили в физических тренировках, обучении солдат, спортивных состязаниях, они осваивают азы бокса и французского языка. (Его и еще 20 тысяч австралийцев и 8 тысяч новозеландцев, находившихся на кораблях этого конвоя, предполагалось отправить на Западный фронт.) Le prochain train pour Paris part à quelle heure?[40]

Сперва война была где-то далеко[41]. Корабли поначалу шли с полным освещением, как в мирное время, и красавец “Орвието” сверкал по ночам тысячами разноцветных огней. Но теперь требовалась светомаскировка. Запрещали даже курить на палубе после захода солнца. Боялись немецких рейдеров — знали, что они есть в Индийском океане, что могут внезапно напасть и что уже около двадцати торговых судов союзников потоплено. Отправление морского конвоя из Австралии к тому же задержалось, так как стало известно, что поблизости находится немецкая эскадра[42].

Они держали курс на северо-запад, окруженные эскортом союзных кораблей; по правому борту Докинз видел японский крейсер “Ибуки”; из его широких труб валил почему-то более густой дым, чем из труб британских и австралийских кораблей. Впечатляющее зрелище — 38 кораблей конвоя! Сегодня Докинз сидит в своей каюте и пишет письмо матери:

Приятно сознавать мощь Британии на море. Гигантский конвой идет без остановок, своим курсом и в своем темпе. Иногда нам встречаются отдельные суда, вроде “Остерли”, перевозящие почту в Австралию и обратно. Или крейсеры с нашим флагом на мачте. Все это подтверждает наше владычество на море. Сегодня мы узнали о падении Циндао, и последовал обмен поздравлениями между нами и японским кораблем.

Вообще-то Уильям Генри Докинз хотел стать учителем. У его родителей не было денег, не было и семейной традиции учиться (мать портниха, отец рабочий), но они видели, что у мальчика светлая голова. Благодаря полученной стипендии, он смог продолжить обучение в пансионе в Мельбурне. Шестнадцати лет от роду Докинз уже пробовался на должность помощника учителя[43] в школе, которая находилась всего в сорока километрах от его дома. Возможно, он преуспел бы на этом поприще (и чувствовал к этому призвание), если бы однажды не прочитал в газете, что в Дантруне открывается военный колледж. Он подал туда заявление, сдал экзамены и, к своему удивлению, был принят.

Военный колледж был еще не достроен, когда там учился первый выпуск будущих офицеров. Внешний вид заведения тоже вызывал чувство разочарования: место было скучное, холодное, пустынное, курсанты жили в спартанских одноэтажных казармах из легкого бетона. Но учили там хорошо, а честолюбивый Докинз получил высокие оценки как по теоретическим, так и по практическим дисциплинам. Молодой человек был невысокого роста, около 167 см, хрупкого телосложения, поэтому совершенно ясно, что именно это обстоятельство, а также его умственные способности подвигли его на занятие тем делом, где требуются мозги, а не грубая сила. Большинство выпускников 1914 года — 37 человек — поступили на службу в пехоту или кавалерию, а он вместе с другим отличником учебы попал в инженерные войска. Именно этот род войск лучше всего подходил его характеру. Конечно же Докинз был рад оказаться в Австралийском экспедиционном корпусе и со всеми другими ликовал по поводу британских побед, но все-таки он не был опьянен войной. И в его письмах звучит голос честолюбивого, спокойного, аккуратного молодого человека, учителя народной школы, надевшего форму. Он ходит в церковь; в семье он самый старший из шестерых детей: двух младших, девятилетних близняшек Зельму и Виду, он очень любит и уделяет им много внимания.

Слухи о войне ходили давно, и для Докинза начало военных действий не стало неожиданностью. Вместе с тем мало кто воспринимал слухи всерьез: если что и случится, это будет в буквальном смысле на другом конце земного шара, в далеких странах, о которых мы едва знаем, даже названия их у нас почти никто выговорить не может. Но пришло известие о начале войны, стало понятно, что Австралия непостижимым образом втягивается в эту войну. Докинз и другие курсанты были совершенно сбиты с толку. Что с ними будет? Им оставалось четыре месяца до конца учебы. Затем им сообщили, что они сдадут экзамены досрочно и в составе экспедиционного корпуса отправятся на войну. Курсанты радостно паковали свои вещи, раздаривая или продавая лишнее. В их честь был устроен праздничный выпускной обед. И теперь они держат путь на войну.

Европа еще очень далеко, но Докинз уже заметил признаки войны. Во всяком случае, некоторые из них. Четыре дня назад они плыли мимо Кокосовых островов, и конвой выбрал восточный маршрут вместо обычного западного; причиной тому послужил страх перед самым известным и коварным рейдерским немецким судном, легким крейсером “Эмден”[44]. Меры предосторожности оказались весьма своевременными, ибо немцы действительно подкарауливали их. Конвой получил телеграмму. Крупнейший корабль эскорта был выслан навстречу немцам. В 10.25 на корабль Докинза пришло сообщение: “Атакуем врага!” Кто-то на борту “Орвието” даже слышал далекую канонаду. Уступающий противнику в силе “Эмден” был взорван и сел на мель.

Пронесся слух, что раненых и пленных после этого 25-минутного морского боя возьмут на борт корабля Докинза. Он с любопытством ожидает этого события. Конвой приближается к Цейлону; оттуда Докинз собирается отправить письмо матери. И он пишет заключительные строки:

Надеюсь, ты чувствуешь себя хорошо. У меня все чудесно, здоровье отличное. Очень надеюсь, что тетя Мэри скоро поправится. Передавай от меня привет всем, кто спрашивает обо мне. На этом я заканчиваю письмо, ожидаю получить от тебя ответ, когда мы будем в Коломбо. Целую и обнимаю всех вас, начиная от Вилли… и заканчивая девочками.

23.

Среда, 19 ноября 1914 года

Крестен Андресен проверяет снаряжение перед отправкой на Французский фронт

Один за другим друзья Андресена отправлялись на фронт. Сам же он не выказывал желания идти добровольцем, а потому еще некоторое время оставался в казармах, влача призрачное, ненадежное существование в ожидании неизбежного. Но он не мог не думать о своих друзьях: вот и последний из них тоже уехал, — его однофамилец Тёге Андресен. В отличие от Крестена, Тёге отправился добровольцем. Причина? Он хотел “получить боевое крещение и стать настоящим мужчиной”. Крестен Андресен, в общем, понимал ход мыслей Тёге и ему подобных. Он писал в своем дневнике:

Отправиться на войну — не ради наживы или золота, не во имя спасения отечества и чести и даже не для того, чтобы победить врага, но чтобы проявить себя, свою силу и волю, обрести опыт и научиться отвечать за свои поступки. Вот почему я хочу отправиться на войну.

Андресен знал, что больше медлить нельзя. Но он был все же рад тому, что выгадал немного времени и дал себе отсрочку.

Вчера им сделали прививки от тифа и холеры. Сегодня — укол от дифтерита. Он проверяет свое снаряжение.

Серая форма с красными выпушками и бронзовыми пуговицами.

Темная армейская шинель.

Пикельхауб с зеленым чехлом, R 86.

Серая форменная фуражка.

Собственные сапоги, купленные в Вейле.

Желтые высокие ботинки со шнуровкой армейского образца.

Опойковый ранец.

Желтый бельгийский кожаный пояс.

Такой же патронташ.

Такие же кожаные ремни.

Палатка и колышки[45]

Алюминиевый солдатский котелок.

Такая же кружка.

Такая же походная фляга.

Лопатка.

Серые перчатки.

Сухарная сумка.

Две банки кофе.

Одна банка с ружейной смазкой.

Неприкосновенный запас, состоящий из двух упаковок галет и банки мясных консервов, а также мешочка с горохом.

Два пакета первой помощи.

Винтовка образца 97.

Инструмент для протирки оружия.

Две шерстяные фуфайки.

Две рубашки.

Две пары кальсон, одни — голубого цвета.

Толстый сине-черный свитер.

Серое кашне.

Муфта.

Два кожаных пояса.

Пара теплых наколенников.

Пара рукавиц.

Личный опознавательный знак. ANDRESEN, KRESTEN. К. Е. R. R.86.

Четыре пары носков, одна из них — тонкие, ажурные (подарок любимой).

Балаклава.

Белая нарукавная повязка для ночного боя.

Мешочек соли с шелковой ленточкой.

Полкило ветчины.

Полкило масла.

Банка фруктового масла[46].

Евангелие.

“Бегство оленя”[47].

Почтовые карточки для полевой почты, 30 штук.

Писчая бумага.

“Was für die Feldgrauen, Annisolie”[48]

Пластырь.

Швейные принадлежности.

Карта.

Три блокнота.

Датский флаг (в настоящее время отсутствует)[49]

Штык.

150 боевых патронов.

Полкило копченой свиной грудинки.

Один батон копченой колбасы.

Буханка солдатского хлеба.

Все снаряжение весило около тридцати килограммов, и этого (как пишет Андресен в дневнике) “было достаточно”. Газеты сообщали о частях, состоявших из молодых студентов, которые шли в наступление под Лангемарком, с пением “Deutschland, Deutschland über alles”. Скоро зима.

24.

Суббота, 28 ноября 1914 года

Мишель Корде обедает вместе с двумя министрами в Бордо

За столом сидели шестеро, болтали о том о сем. И все же постоянно возвращались к теме войны — такой силой притяжения обладало это событие. Говорили, что для женщины, потерявшей мужа, есть определение — “вдова”, но нет названия для женщины, потерявшей ребенка. Или соглашались, что немецкие цеппелины вполне могут долететь до Парижа и разбомбить его. Или рассказывали, что в Лондоне начали надевать на уличные фонари специальные абажуры, изобретенные знаменитой танцовщицей Лои Фуллер. Или обсуждали вот что: письма счастья с молитвами; такие письма рассылались разным людям с просьбой переписать молитвы и послать их затем еще девяти адресатам, иначе “тебя и твоих близких постигнет несчастье”.

Нет, войны было не избежать, утверждали двое сидевших за столом, они были членами кабинета министров.

Один из них — Аристид Бриан, министр юстиции, опытный политик, прожженный прагматик (некоторые сказали бы — оппортунист) левацкого толка, настроенный антиклерикально. Красноречивый Бриан становился все более важной политической фигурой, и многие другие министры завидовали ему, поскольку он побывал на фронте. В этом месяце он начал отстаивать новую идею: если война на западе увязла, почему бы не послать франко-британскую армию в какое-нибудь другое место, допустим, на Балканы? Другой — Марсель Семба, министр общественных работ, адвокат, журналист, один из лидеров французской социалистической партии. Оба министра входили в коалиционное правительство, сформированное после начала войны. Мало кто удивился, что Бриан стал членом правительства: он известный карьерист, привыкший к власти, ее условиям и возможностям. И наоборот, кандидатура Семба изумила многих, особенно радикалов; в их стане на работу в правительстве смотрели как на предательство, так же как и осуждали немецких социал-демократов, которые одобрили военные кредиты[50].

За разговором стало ясно, что даже министры не знают, сколько же солдат у них в армии. Отчасти потому, что военные чины, частенько выражавшие свое презрение к гражданским властям, славились своей скрытностью, а отчасти из-за того, что после летней мобилизации и осенних катастрофических потерь, особенно в сражении у Марны, списки личного состава не были выправлены. (Число убитых было засекречено и не разглашалось даже после окончания войны.) Ни один гражданский министр не посмел бы потребовать ответа у генералов — все они всё еще имели статус непогрешимых божков, причем во всех воюющих странах. Однако удалось произвести грубый подсчет на основе общего количества пайков, ежедневно выдаваемых солдатам. Известно также, сколько бутылок шампанского правительство передаст в войска в рождественский сочельник.

Обед опечалил Корде — как же вжился его давний кумир Семба в новую роль министра, как же он любит свою должность! Корде записывает в дневнике:

Благодаря исключительным обстоятельствам он получил возможность упиваться властью, которую прежде отвергал, но грустно смотреть теперь на этих людей, на то, как они разъезжают в своих автомобилях, рассаживаются в свои спецпоезда, как они откровенно, с удовольствием наслаждаются своей властью.

25.

Пятница, и декабря 1914 года

Крестен Андресен становится свидетелем разграбления Кюи

Когда они покидали Фленсбург, пошел мокрый снег, укрыв город плотным одеялом. Состоялся привычный ритуал. Женщины из Красного Креста осыпали его и других солдат шоколадом, печеньем, орехами, сигарами, а в винтовки втыкали цветы. Он взял подарки, но решительно отказался от цветов: “Рано меня хоронить”. На поезде ехали 96 часов. Он мало спал в пути. Отчасти из-за волнения, отчасти из чистого любопытства. В основном сидел в купе у окна (к счастью, им не пришлось ехать в товарняке, как многим другим) и пожирал глазами все, что проплывало мимо: поля сражений вокруг Льежа, где все до единого дома либо почернели от копоти, либо стояли разрушенные после тяжелых августовских боев (это были самые первые бои на западе); суровый ландшафт долины Мааса; туннели; зимние, но зеленые равнины северо-западной Бельгии; горизонт, зубчатый от пушечного огня и вспышек взрывов; города и деревни, не тронутые войной, погруженные в глубочайший покой; и города и деревни, отмеченные сражениями, населенные призраками войны. Наконец они высадились в Нуайоне, в северо-западной Франции, и при свете луны двинулись на юг; мимо них по дороге громыхали пушки, повозки, автомобили, и гул от далеких взрывов все нарастал.

Полк теперь занял позицию вдоль железнодорожной насыпи, вблизи маленького городка Лассиньи в Пикардии. К своему облегчению, Андресен увидел, что здесь довольно спокойно, несмотря на досадный, но в общем-то безрезультатный артобстрел[51]. Служба показалась ему не слишком обременительной: четыре дня — в глинистых окопах, четыре дня — отдых. Несли караул, выжидали, иногда выпадала бессонная ночь в секрете. Французы залегли примерно в трехстах метрах от них. Воюющие стороны разделяли обычное проволочное заграждение[52] да поле. Урожай 1914 года — поникшие снопы ржи — догнивал на этом поле. Больше ничего. Зато гораздо больше можно было услышать: свист пуль (чи-чу), пулеметный треск (дадера-дадера), разрывы гранат (пум-цу-у-и-у-у-пум)[53]. Еда была превосходной. Их кормили горячей пищей два раза в день.

Некоторые вещи оказались не так плохи, как он опасался. Другие — даже хуже, чем ожидалось. Близилось Рождество, и Андресен затосковал по дому, ему остро не хватало писем от близких. Городок, где они были расквартированы, находился на линии фронта, постоянно обстреливался и потому совершенно обезлюдел. Сегодня пришло известие, что последние французы покинули свои дома. Едва городок опустел, как немцы его разграбили.

Правило гласило, что в пустых, брошенных зданиях можно брать все, что хочешь. Поэтому и в воинских частях за линией фронта, и в окопных убежищах было полным-полно добычи из домов французов, начиная от дровяных печей и мягких кроватей до домашней утвари и роскошных гарнитуров мягкой мебели[54]. (Стены блиндажей были частенько увешаны ироничными девизами. Вот один, популярный: “Мы, немцы, не боимся ничего, кроме Бога и нашей артиллерии”.) И когда стало ясно, что дома окончательно опустели, последовал привычный приказ: сперва офицеры берут, что пожелают, за ними — рядовой состав.

Андресен направился в городок с десятком других, во главе с фельдфебелем. Лассиньи произвел на него гнетущее впечатление. Там, где раньше стояли высокие белые дома с жалюзи на окнах, остались теперь лишь уродливые, почерневшие от дождя руины, груды камней и деревянных обломков. Улицы были усыпаны картечью и осколками снарядов. Городишко практически сровняли с землей. От церкви остался пустой каркас. Внутри на покосившихся балках еще держался старый колокол, но вскоре и он упадет, ударившись о землю с последним, надтреснутым звоном. На церковном фасаде висело большое распятие, его повредило разрывом гранаты. Андресен потрясен:

Как жестока и бесцеремонна война! Попраны величайшие ценности: христианство, мораль, домашний очаг. А ведь в наше время так много говорят о Культуре. Боишься потерять веру в эту самую культуру и другие ценности, когда к ним относятся столь неуважительно.

Они подходят к домам, совсем недавно покинутым жителями. Фельдфебель, в прошлом учитель, входит первым. Он жадно роется в шкафах, рыщет по всем углам. Но взять-то нечего. Все уже разграбили. Хаос царит неописуемый. Андресен держится чуть поодаль, засунув руки в карманы, на душе у него тяжело, он молчит.

В дверях брошенного магазинчика они сталкиваются с хорошо одетой женщиной, правда, она без шляпы, но в жакете с меховым воротником. Она спрашивает солдат, где ей найти своего мужа. Андресен отвечает, что не знает. Он встречается с ней взглядом, и ему трудно угадать, чего больше в ее потемневших глазах — отчаяния или презрения. От стыда он не знает, куда деваться, и больше всего желает “убежать далеко-далеко”, спрятаться где-нибудь от этого взгляда.

26.

Вторник, 15 декабря 1914 года

Эльфрида Кур помогает накормить солдат на вокзале Шнайдемюля

Морозное небо, белый снег, ледяной холод. Младшие дети так мерзнут, что уже не хотят играть в солдат. Эльфрида, как старшая, уговаривает их продолжить игру. Нужно закаляться: “Солдаты на фронте мерзнут больше нас”. Но маленький Фриц Вегнер действительно простужен. Она то и дело утирает ему нос, и это обстоятельство, на ее взгляд, противоречит ее статусу офицера в игре.

Потом она направляется на вокзал. Ее бабушка трудится там добровольцем Красного Креста. Эльфрида обычно помогает кормить солдат. Поезда все идут и идут, днем и ночью: здоровые, распевающие песни солдаты едут на Восточный фронт, навстречу боям, а обратно возвращаются притихшие, израненные. В этот день должно прийти много санитарных поездов, так что будет много хлопот.

Эльфрида, несмотря на запрет, помогает накормить и триста гражданских лиц, рабочих, которые приехали из Восточной Пруссии, где рыли окопы и строили укрепления. Она смотрит, как едят эти голодные люди, молча, опасаясь, что их схватят: перед ними суп, хлеб, кофе. Они мгновенно проглатывают 700 бутербродов и торопятся к ожидающему их поезду. Она в спешке помогает сделать новую порцию бутербродов. Колбаса закончилась, они режут сало, гороховый суп разбавляют водой, но когда прибывает состав с ранеными, они не слышат ни единой жалобы.

Ближе к вечеру Эльфриду послали купить еще колбасы. Ей пришлось обойти двух мясников, прежде чем она получила что нужно. На обратной дороге ей встретилась ее подруга, Гретель:

Она была так укутана от мороза, что виднелись лишь нос и голубые глаза. Я повесила связку чесночных колбасок ей на шею и сказала: “Помоги мне нести, тогда к тебе не прилипнет лень”.

Обе девочки помогали взрослым на вокзале, таская тяжелые кофейники. Ближе к десяти вечера они получили вознаграждение за свой труд: бутерброд с колбасой и миску горохового супа. А потом пошли домой, уставшие, но довольные. Повалил снег. “Красиво, когда снежинки кружатся в свете газовых фонарей”.

27.

Вторник, 22 декабря 1914 года

Мишель Корде становится свидетелем открытия сессии палаты депутатов в Париже

Правительство и министерства вернулись в Париж, и палата депутатов возобновила работу. Как высокопоставленный чиновник министерства, Корде мог присутствовать на сессии, заняв место на балконе. Нелегко было организовать всю эту церемонию. К примеру, оживленные дискуссии, даже на правительственном уровне, вызвал вопрос об одежде: можно ли разрешить депутатам выступать в военной форме — все хотели в ней покрасоваться, — или же они должны надеть гражданский костюм? В конце концов решили обязать всех прийти в сюртуках[55].

Корде ужасался речам и реакции на них слушателей: “О, как околдованы эти люди словами!” Чем решительнее такой оратор призывает стоять “до самого конца”, тем он напыщеннее в своих жестах и тоне.

В коридоре Корде встретил человека, которого знал по прошлой гражданской жизни как директора “Опера Комик”, теперь же тот служил денщиком у одного генерала. Этот человек рассказал ему, что публика просто ломится в театр и каждый вечер на спектакль не может попасть до полутора тысяч зрителей. В ложах сидят главным образом женщины в трауре: “Они приходят поплакать. Только музыка способна смягчить их страдания”.

Он рассказал также Корде историю, которую услышал в тот месяц, когда был штабным офицером. Одна женщина никак не могла расстаться со своим мужем, капитаном, и последовала за ним на фронт. В Компьене они должны были разлучиться, так как он отправлялся на передовую. Но жена упрямо настаивала на своем. Гражданским лицам запрещалось посещать места боевых действий, тем более женщинам, у которых сражались мужья. Считалось, что присутствие жен мешает. (Исключение составляли проститутки, их снабжали специальными пропусками, чтобы они могли заниматься своим ремеслом; по всей видимости, этим пользовались и некоторые отчаявшиеся женщины, чтобы видеться с мужьями.) Командование решило, что в этом случае нет иного выхода, кроме как прервать пребывание капитана на фронте и отослать его обратно. Что же сделал муж, узнав, что ему угрожает? Убил свою жену.

28.

Суббота, 26 декабря 1914 года

Уильям Генри Докинз сидит возле пирамид и пишет письмо матери

От ожидания к отвращению, разочарованию и снова к ожиданию. Такие чувства владели австралийскими войсками большого конвоя на пути в Европу. Или, по крайней мере, на пути к тому, что они считали Европой. К пятой неделе, проведенной на море, их первоначальный энтузиазм поубавился, а тоска по дому, наоборот, давала о себе знать, особенно у многих молодых солдат, которые прежде не покидали свои семьи на столь долгий срок (почта, по понятным причинам, была нерегулярной и ненадежной). Людьми на борту все больше завладевало уныние, жара усиливалась, а запасы воды подходили к концу, и когда команде объявили, что в Адене нельзя будет сойти на берег, недовольство сделалось всеобщим. Через несколько дней разочарование усилилось еще больше при известии о том, что поход в Европу отменяется и войска в полном составе перебрасываются в Египет. Многие, в том числе Докинз, рассчитывали на то, что Рождество они будут праздновать в Англии.

Планы поменялись в основном потому, что в войну вступила Османская империя. Союзники опасались, что этот новый враг нападет на стратегически важный Суэцкий канал, а высадка в Египте австралийских и новозеландских войск создавала дополнительный резерв, который можно будет задействовать, если произойдет худшее. Кроме того, власть предержащие в Лондоне планировали использовать войну как предлог для превращения номинально османского Египта[56] в британский протекторат; хорошо иметь в запасе эти 28 тысяч солдат, если египтяне поднимут шум и начнут протестовать[57].

Известие о высадке в Египте несколько расстроило Уильяма Генри Докинза, как и всех остальных. Но вскоре он приободрился, когда обнаружил, что и из этой ситуации можно извлечь свои преимущества. Их большой палаточный лагерь находился в буквальном смысле у подножия пирамид, — он был прекрасно организован, там имелось вдоволь еды, собственные водопровод, магазины, кинотеатр и театр. Климат для этого времени года чрезвычайно благоприятный. Докинз считал, что погода в Египте напоминает весну в южной Австралии, только дождей и ветра меньше. К тому же местный поезд прямиком доставлял в горячечный Каир — город располагался всего километрах в пяти от лагеря. Поезд бывал обычно набит солдатами, ищущими развлечений, и пассажирам иной раз приходилось сидеть даже на крышах вагонов. Вечерами улицы большого города заполняли австралийские, новозеландские, британские и индийские солдаты.

Докинз делил вместительную палатку с четырьмя другими офицерами, ниже рангом. Прямо на песке лежали цветастые ковры, обстановку составляли кровати, стулья, стол, покрытый скатертью. У каждого из офицеров был свой гардероб и своя книжная полка. Снаружи у входа стояла ванна. Теплыми вечерами палатку освещали стеариновые свечи и шипящая ацетиленовая лампа. В этот день Докинз сидит в палатке и снова пишет письмо матери:

Вчера праздновали Рождество, и все наши мысли были об Австралии. Часть моей группы приготовила фантастический обед — около шести блюд. Все говорили, что стоит только закрыть глаза, и кажется, что ты дома. У нас здесь много оркестров, и вчера на рассвете они исполняли рождественские песнопения. Мама, мог ли я мечтать встретить Рождество у пирамид? В сущности, очень необычно, если подумать хорошенько.

Никто не знал, что их ждет впереди. Время проходило в тренировках и обучении, обучении и тренировках. Докинз со своими солдатами в настоящее время учится рыть окопы и минные галереи, что вовсе не так просто в песках пустыни. Он часто совершает прогулки верхом. Конь его, разумеется, пооблез за время долгого морского путешествия, но в целом остается резвым. Докинз заканчивает письмо словами:

Да, мама, я должен закругляться, надеюсь, что вы хорошо отпраздновали Рождество и получили мою телеграмму. Остаюсь твой любимый сын Вилли. Привет сестричкам.

1915

Личный опыт переживания того, что называется войной, в лучшем случае может заключаться в пробуждении воспоминаний о загадочном и путаном сновидении. Некоторые индивидуальные события высвечиваются ярче других, с ясностью, происходящей от накала личной опасности. Затем обыденными становятся даже самые опасные ситуации, пока дни проходят в ощущении постоянной близости смерти. Но и это ощущение, эту мысль, какой бы важной она сначала ни казалась, человек вытесняет из памяти, — ведь она сделалась постоянной, и потому ее значением начинают пренебрегать.

Хронология

1/1 Начало третьей битвы за Варшаву. Битва закончилась промежуточной победой русских.

январь Затяжные бои между русскими и австро-венграми в Галиции и Карпатах, вплоть до апреля.

4/1 Османское наступление на Кавказе прервано в связи с катастрофой у Сарыкамыша.

14/1 Британские войска вторгаются в немецкую Юго-Западную Африку.

3/2 Османские войска ведут наступление на Суэцкий канал, атака отражена.

8/3 Британское наступление у Нёв-Шапеля. Длилось неделю, принесло незначительные успехи.

22/3 Крепость Перемышль в Галиции, осажденная русскими, капитулирует.

25/4 Британские войска высаживаются на полуострове Галлиполи, с целью открыть путь на Босфор.

апрель В Османской империи начинается массовая резня армян.

28/4 На востоке начинается масштабное и успешное наступление немцев и австро-венгров.

7/5 Американский пассажирский лайнер “Лузитания” торпедирован немецкой подводной лодкой.

23/5 Италия объявляет Австро-Венгрии войну и вторгается в Тироль и Далмацию.

23/6 Начало первого итальянского наступления у реки Изонцо. Незначительные успехи.

9/7 Немецкая Юго-Западная Африка капитулирует.

15/7 Начало масштабного отступления русских на востоке.

18/7 Начало второго итальянского наступления у Изонцо. Незначительные успехи.

5/8 Русские войска занимают Варшаву.

19/9 Начало вторжения немцев и австро-венгров в Сербию.

25/9 Начало масштабного англо-французского наступления на западе. Незначительные успехи.

26/9 Британский корпус начинает продвигаться вверх по Тигру.

3/10 Англо-французская армия высаживается в Салониках, чтобы оказать помощь сербам.

9/10 Падение Белграда. Начало разгрома сербов.

11/10 Болгария объявляет Сербии войну и тотчас нападает на нее.

18/10 Третье итальянское наступление у Изонцо. Никаких успехов.

11/10 Начало четвертого итальянского наступления у Изонцо. Незначительные успехи.

22/11 Сражение под Ктесифоном. Британское продвижение к Багдаду остановлено.

5/12 Британский корпус на пути к Багдаду окружен в Эль-Куте.

10/12 Начало эвакуации союзников с полуострова Галлиполи.

29.

Начало января 1915 года

Владимир Литтауэр ведет беседы на ничейной земле под Пилькалленом

Зимняя стужа, зимняя тишина. Немецкий улан осторожно пробирается по морозному полю. Его пика украшена белым флагом. Никто не стреляет. Улан подъезжает ближе. Что это? Дивизия Литтауэра по-прежнему находится в восточной части Восточной Пруссии. На фронте затишье, по крайней мере теперь. Неподалеку от них — Шталлупёнен, поле августовских сражений, но сейчас этот месяц трагизма, надежд и летнего тепла далеко позади.

Как и на других фронтах, временная передышка заставила здесь солдат утихомириться. Словно бы ожил мирный образ мыслей, чувств и реакций, или, может, солдаты будто пробудились от угара, вспомнили о старой цивилизованной Европе, той Европе, от которой их отделяло меньше полугода, но которая, как и августовское тепло, казалась теперь такой далекой[58].

И в точности как на других фронтах, все началось с практических вещей. Линия обороны состояла здесь не столько из окопов, сколько из дозоров, расположенных где-нибудь в многочисленных крестьянских домах[59]. На открытой восточно-прусской равнине довольно трудно обеспечивать эти опорные пункты, не привлекая к себе внимания врага. Полевые кухни ездят долгим, обходным маршрутом, чтобы привезти солдатам горячую еду. Однако между немцами и русскими со временем возникло что-то вроде негласного соглашения, подразумевавшего, что они не будут стрелять по полевым кухням друг друга. И те могли совершенно открыто переезжать от поста к посту, посреди дня, не вызывая на себя вражеского огня.

Литтауэр только что получил новое назначение: командир взвода связи полка. Горький опыт первых месяцев войны, когда постоянно прерывалась связь, что вызывало хаос, заставил ответственных за это дело наконец уразуметь, что пренебрегать коммуникациями недопустимо. Количество солдат было увеличено с двадцати до шестидесяти, и тогда как гелиографы не использовались и лежали в обозе мертвым грузом, то вместо этого многократно возросло число полевых телефонов с соответствующим оборудованием. Несмотря на это, потребности в связи были еще не удовлетворены. Литтауэр купил на свои личные деньги дополнительные телефоны, шведского производства, и подарил их полку[60]. Солдаты его были недисциплинированными и вороватыми, впечатления они не производили: “тощие лошади, плохенькие седла, узда связана веревкой”, — но зато они умели читать и писать.

Немецкий улан с белым флагом добирается до русского дозора. Он передает письмо, адресованное офицерам полка. С собой у него посылка. В письме содержатся учтивые приветствия, в посылке — коньяк и сигары. Литтауэр вместе с остальными сразу пишут ответное письмо, столь же учтивое, в котором приглашают немецких офицеров встретиться на ничейной земле. Затем гусар с белым флагом скачет к немцам, увозя им это письмо, а также ответный дар — водку и сигареты.

Позже, вечером, три русских и три немецких офицера-кавалериста встречаются на промерзшей ничейной земле. Один из них — Литтауэр. Русские и немцы ведут вежливую беседу. О войне не упоминают, говорят в основном о спорте, особенно о предстоящих этим летом конных состязаниях. У кого-то с собой фотоаппарат. Они фотографируются. Прежде чем разойтись, договариваются о встрече на завтра. Русские принесут закуски, немцы — коньяк.

Вечером новый командир дивизии Литтауэра узнал о том, что произошло. И запретил офицерам дальнейшее братание.

На следующий день, когда показались немцы, со стороны русских раздались предупредительные выстрелы. Встреч больше не было. Литтауэр чувствовал себя отвратительно:

Обстрел немцев (пусть и поверх голов) заставил нас почувствовать себя людьми, которые ведут себя неблагородно. Мы были огорчены и хотели бы при случае объясниться с ними.

30.

Воскресенье, 17 января 1915 года

Рихард Штумпф драит палубу на “Гельголанде” у берегов Гельголанда

Холодное, свинцовое море. Напряженное ожидание сменяется зевотой. Они ни разу не участвовали в бою, ни разу не видели врага. Правда, во время сражения у острова Гельголанд в конце августа они слышали далекую канонаду, и только. Штумпф описывает это как “черный день” в своей жизни и жизни всего экипажа. Они почти приблизились к бою, когда на Рождество опять-таки слышали звуки британских дирижаблей. Но “Гельголанд” окутало пеленой тумана, и его нельзя было атаковать, и все же один из дирижаблей сбросил бомбы на дальний крейсер и на грузовое судно, так что где-то на борту возник пожар. С корабля Штумпфа тоже произвели выстрелы в сторону звуков, разумеется вслепую, но тем более решительно.

Дело не в том, что “Гельголанд” и другие немецкие корабли старались держаться подальше от врага. Немецкие стратеги предпочитали тщательно выбирать, с кем из превосходящего численностью британского флота можно вступить в бой. Повседневная грубая работа возлагалась на подлодки, которые должны были помешать снабжению Британских островов и, шаг за шагом, ослабить противника[61]. Внушительные морские сражения не планировались; адмиралы с обеих сторон прекрасно понимали, что в противном случае они могут проиграть войну за полдня. Отсутствие побед на море Германия компенсировала по-своему. В начале войны то там, то сям в мировом океане стали появляться легкие немецкие эскадры, иногда они принадлежали немецким колониям. И вскоре началась примечательная игра в кошки-мышки между этими неуловимыми корсарами и неповоротливым британским флотом[62]. Тогда как основной немецкий флот до сей поры довольствовался патрулированием собственных территориальных вод, чтобы защищать свою страну от вражеского десанта и совершать единичные вылазки, подобные булавочным уколам, у британского побережья в Северном море[63].

После Рождества “Гельголанд” нес патрульную службу через день, — занятие утомительное, часто означавшее бессонные ночи. Кроме того, оно было невероятно однообразным. Штумпф записывает в своем дневнике: “Не происходит ничего, достойного упоминания. Если бы я записывал свои дела ежедневно, то пришлось бы писать одно и то же”.

Этот день тоже был похож на прочие.

Сперва Штумпф вместе с другими матросами драил палубу. Потом они начищали до блеска все латунные детали. В конце последовал педантичный осмотр формы. Последнее приводит Штумпфа в ярость. Он записывает в дневнике:

Несмотря на то что мы из-за всеобщей нехватки шерсти долго не имели возможности заменить изношенные вещи, командир дивизиона[64] исследует каждую морщинку и каждое пятнышко на нашей форме. Он отвергает любую попытку объяснения, неизменно отвечая: “Плохое оправдание!” Боже, как я устал от такого поведения на флоте. Большинство это уже не волнует. Мы рады, что не все офицеры таковы.

Штумпф стискивает зубы по время “отвратительного осмотра” и желает про себя, чтобы вражеский самолет “сбросил бомбу на голову зануды командира”. Он утешает себя тем, что после обеда будет свободен.

И тут поступает приказ: “Гельголанд” должен вернуться в Вильгельмсхафен для постановки в сухой док. “Черт побери, — пишет он, — еще одно испорченное воскресенье”. Война продолжается наперекор ожиданиям Штумпфа. Вечер был потрачен на возню в шлюзах. В синих сумерках попытки двинуться дальше провалились, и они подошли к берегу на ночь.

31.

Пятница, 22 января 1915 года

Ученик пекаря посещает Эльфриду Кур в Шнайдемюле

Уже поздно. В дверь звонят. Эльфрида открывает. На морозе, в темноте стоит ученик пекаря, в белой рабочей одежде и деревянных башмаках, покрытый мучной пылью. Он протягивает девочке закрытую корзинку. В ней лежат свежеиспеченные хлебцы, еще горячие, только что из печи. Обычно они получают свежий хлеб по утрам, а сейчас вроде вечер? Мальчик смеется: “Теперь все по-другому, фройляйн”. И рассказывает, что ввели новые государственные ограничения на использование муки и что теперь нельзя печь по ночам. Но расстраиваться здесь нечего, вот он наконец сможет спать, как все нормальные люди. И побежал дальше, крикнув ей: “Это из-за войны!”

Бабушка одобрила нововведение. Немцы едят слишком уж много хлеба. В газетах появились строгие предупреждения о запрете использовать зерно на корм скоту: “Каждый, кто скармливает зерно скоту, совершает преступление против Отечества и понесет наказание”. В хозяйственной жизни Германии возникла необходимость серьезных изменений: теперь калории следует получать не из мяса, а из исконной вегетарианской пищи. (В зерне, например, его в четыре раза больше, чем при пересчете на мясо.) Нет, не мясо, а овощи должны отныне царить на обеденном столе немцев. В этих краях две трети населения работают на земле. Но это не значит, что все живут в равных условиях. Мелкие крестьяне и сельскохозяйственные рабочие уже почувствовали на себе, что времена меняются к худшему, тогда как зажиточные крестьяне справлялись превосходно. Эльфрида слышала разговоры о том, что богатые крестьяне, несмотря на все запреты, продолжают кормить своих коров и лошадей зерном; это было заметно по упитанности скота и его лоснящейся шерсти.

Нет, богатые крестьяне и помещики еще не почувствовали на себе тягот войны:

Каждое утро они едят на завтрак чудесный пшеничный хлеб, иногда с изюмом и миндалем, а еще яйца, колбасу, сыр, копченую ветчину, копченого гуся, варенье разных сортов и еще много всего другого. Каждый, кто хочет, может попить свежего молока, кофе или чаю. А в чай они кладут фруктовое желе ложками.

К негодованию и зависти Эльфриды при мысли о том, как ведут себя богачи, примешивались в тот день угрызения совести. Ведь и она в некоторой степени провинилась перед Отечеством. Девочка очень любила лошадей и иногда украдкой угощала их хлебушком или яблоком. Но теперь лошадей встречалось не так много, как бывало перед войной; всех их забрали в армию, кроме тех, без которых было не обойтись в сельском хозяйстве.

32.

Среда, 3 февраля 1915 года

Мишель Корде встречает в Париже героя

Еще один обед. Самый именитый гость за столом — без сомнения, известный писатель, искатель приключений, путешественник и академик Пьер Лоти[65], самый странный — лейтенант Симон, в гражданской жизни — учитель французского в Англии и переводчик. Да, переводчик: Симон перевел одну книгу с английского на французский язык, но популярной она не стала, ибо в ней рассказывалось о немце (Гёте). Несмотря на свои ничтожно малые заслуги в литературе, лейтенант упорно бился за положение героя вечера. Как-никак он ветеран сражения у Марны, где он потерял глаз и был ранен в руку. За окнами — прохладный Париж.

Сражение у Марны уже окружено особым ореолом. Причина понятна: именно там были остановлены казавшиеся непобедимыми немецкие армии, там был спасен Париж и исчезла угроза поражения в войне. (Кроме того, победа у Марны стала утешением после огромного разочарования по поводу провала дорогостоящего наступления французов в немецкой Лотарингии в самом начале войны.) Но была и еще одна причина. Поле боя было доступно. Зона боевых действий обычно являлась строго закрытой для гражданских лиц, требовалось специальное разрешение, чтобы просто позвонить туда по телефону. (Иногда даже у высокопоставленных политиков возникали трудности, когда они намеревались выехать на фронт, а они охотно просились туда, потому что это выглядело достойным поступком, и к тому же они могли нарядиться в костюмы собственного изобретения, напоминавшие военную форму. Однажды, когда Бриан приехал на фронт, его приняли за шофера.) И тем не менее места у Марны, где проходили бои, были открыты для всех желающих и находились в удобной близости от Парижа. Поэтому они скоро стали местом паломничества. Люди приезжали туда, собирали осколки, усеявшие поле после боев, увозили домой в качестве сувениров разные предметы: это были каски, фуражки, пуговицы, гильзы от патронов, осколки гранат, картечь. Те, кто был не в состоянии совершить поездку на поле, мог вместо этого купить что-нибудь на память на некоторых рынках, где только что собранные сувениры продавались прямо в корзинах.

Лейтенант Симон принялся описывать свои впечатления и то, как он был ранен в сражении. Тут Корде в замешательстве увидел, что гости за столом сидят рассеянные и почти не слушают рассказчика. Истории о героях и драматических военных событиях тоже подвержены инфляции. И тогда он вспомнил об офицере, которому ампутировали обе ноги и который сказал потом: “Ну вот, теперь я герой. А через год стану просто калекой”.

По-прежнему немыслимо сказать: скорее заключили бы уже мир. Услышав подобное, все хором кричат: “Возмутительно!” Народ снова стал заполнять рестораны[66].

33.

Суббота, 6 февраля 1915 года

Уильям Генри Докинз сидит у пирамид и пишет письмо матери

“Дорогая мама, — пишет он, — к сожалению, на этой неделе почты не было, поскольку не хватает почтовых кораблей”. Почтовая связь с австралийскими войсками в Египте крайне ненадежна. Три недели назад они получили письма, которые ждали с ноября: прибыло сразу 176 мешков с почтой. Сперва — ничего, потом — слишком много, трудно на все ответить. Теперь — снова ничего.

Но Докинз получил письмо с новостями из дома: он знает, что все живы-здоровы, что мама водила близняшек к дантисту, что цветы, посланные им знакомой девушке, не дошли, что цены в Австралии растут. Настроение у него хорошее. Хотя он по-прежнему питает неприязнь и к самой ситуации, и к Египту; продолжаются бесконечные учения, и еще их застигла первая в этом году песчаная буря. Они по-прежнему не знают, что же дальше, — отправят ли их в Европу или оставят в Египте.

Война медленно подползает все ближе, но пока ее все еще не видно и не слышно. Примерно неделю назад британские самолеты-разведчики обнаружили османские воинские соединения, двигавшиеся через Синайскую пустыню к Суэцкому каналу; а три дня назад произошло долгожданное сражение. Два батальона австралийской пехоты были посланы в качестве подкрепления в самое пекло — Исмаилию, — и вскоре атака была отбита[67]. Многие, среди них — Докинз, немного завидовали тем, кто отправился к Суэцкому каналу, и в письме к матери угадывается философия басни о лисе и винограде:

У канала произошла стычка, но дома ты конечно же сама почитаешь сообщения об этом. Четверг стал для нас памятным днем, когда на защиту канала отправились первые соединения. Это были 7-й и 8-й батальоны. Уильям Гамильтон[68] служит в 7-м батальоне, и еще мой старый командир, майор МакНиколл. Все им завидовали, но я лично сомневаюсь, что операция доставит им удовольствие, — ведь так утомительно дожидаться этих турок, из которых и солдаты-то совсем никудышные.

Сам он проводит время в таких занятиях, как строительство, разборка и транспортировка понтонных мостов[69]. В этот день они, кстати, свободны. Вместе с другим сослуживцем-офицером он едет в Мемфис — посмотреть на древние руины. Наибольшее впечатление произвели на него две гигантские статуи Рамсеса II. Он пишет в письме: “Это потрясающие скульптуры, и, наверное, потребовались десятилетия для их возведения”. Теперь вечер, и он сидит в своей палатке:

Когда ты получишь это письмо, летняя жара у вас уже пойдет на спад. Надеюсь, что после сбора урожая можно будет купить муку и пшеницу подешевле. Чувствую себя измотанным, так что заканчиваю свое письмо горячим приветом всем, от Вилли до девочек.

34.

Пятница, 12 февраля 1915 года

Флоренс Фармборо проверяет в Москве свой дорожный гардероб

Теперь все позади: шесть месяцев работы в частном военном госпитале в Москве; усердная учеба на курсах медсестер (практические основы она освоила хорошо, но возникали проблемы с теорией на трудном русском языке); экзамен; торжественная церемония в православном храме (священник неверно выговаривал ее имя — “Флоренц”); попытки устроиться на службу в новый передвижной полевой госпиталь № 10 (эти попытки увенчались успехом после очередного вмешательства ее прежнего работодателя, известного кардиолога).

Фармборо пишет в своем дневнике:

Приготовления к отъезду в самом разгаре. Мне не терпится уехать, но надо еще многое сделать, да и сам госпиталь еще не до конца укомплектован. Мне уже сшили сестринскую форму, передники, капюшоны, я купила черную кожаную куртку на фланелевой подкладке. Под куртку надевается толстый жилет из овчины, его носят зимой, и называется он по-русски “душегрейка”. Я слышала, что наш госпиталь некоторое время будет размещаться на русско-австро-венгерском фронте в Карпатах, придется скакать верхом, так что мой гардероб пополнился высокими сапогами и черными кожаными короткими штанами.

♦

В тот же день, 12 февраля, польские Сувалки снова были заняты немецкими войсками. На этот раз Лаура де Турчинович и ее семья не смогли бежать, так как один из близняшек заболел тифом. Ей, как никогда, не хватало сейчас ее мужа Станислава. Было холодно и много снега. Она пишет:

Вдруг я услышала шум и увидела городских оборванцев, мародеров: они искали себе еду, дрались, орали друг на друга — отвратительное зрелище! Евреи были всегда такими тихими, а теперь заважничали, загордились, распрямились, чтобы казаться повыше ростом. Мне было трудно удержаться от того, чтобы не остаться на балконе. Не в состоянии решиться на что-то определенное, я металась между балконом и детьми.

В одиннадцать часов на улицах снова воцарилась тишина, и я увидела первую островерхую каску, показавшуюся из-за угла: немец шел с поднятой винтовкой в руках, высматривая снайперов! За первым вскоре последовали и другие. А потом появился офицер: обогнув угол, он остановился прямо под нашими окнами.

35.

Суббота, 13 февраля 1915 года

София Бочарская вновь видит кладбище в Герардово

Морозит, зимнее небо заволокло тучами. Они поняли, что сражение утихло, ибо не слышно больше грохота взрывов и иссяк поток раненых. Закончилась неделя непрерывной работы. Бочарская и другие сестры милосердия совершенно измотаны. Их начальник хорошо понимает это и отсылает нескольких сестер, ее в том числе, из импровизированного госпиталя. Им поручено поехать в близлежащую 4-ю дивизию и раздать солдатам подарки, которые пришли по почте из России, от частных лиц, но во время боев просто складывались в кучу.

Автомобиль ждет их. Они садятся в него, отправляются в путь. Обледенелая зимняя дорога выводит их из маленького городка. Они проезжают мимо военного кладбища, которое София уже видела, когда в первый раз приехала в Герардово. Она отмечает, что размеры кладбища утроились, оно превратилось в “лес из деревянных крестов”. Ее это не удивляет.

Миновала неделя, а словно целая жизнь прожита, как для этих погибших, так в некоторой степени и для самой Софии. Прежде она была незрелой идеалисткой, чуть высокомерной барышней, одной из многих, кто из чувства патриотизма, в военной горячке, записался добровольцем на медицинскую службу. Даже вопреки тому, что у нее дома начало войны не было встречено ликованием. София помнит, как к ним в имение прискакал вестовой с бумагой. Помнит, как лошадей на следующее утро отвели в деревню, чтобы выбрать из них наиболее пригодных для отправки на фронт. Помнит, как юноши в воскресных костюмах с пением покидали усадьбу, как их провожали матери и жены, как женщины в знак печали накидывали передник на голову, как их жалобные причитания звенели в осеннем воздухе. Она помнит, как взглянула вниз, в долину, окинула взглядом реку и стоявший вдали лес и как по каждой дороге двигались толпы людей, с конями, повозками, — двигались в одном направлении: “Куда ни посмотришь, всюду массы людей, и кажется, будто сама земля ожила и задвигалась”.

Бочарская поступила в одно из отделений Красного Креста. Форма сестры милосердия казалась ей шикарной. Но она почти ничего не умела. Однажды ей поручили помыть пол в операционной, и она совершенно растерялась, потому что в жизни не мыла полов. В основном она и другие медсестры проводили время в бездействии, — состояние долгого ожидания усиливало настроения апатии. Пока четырнадцать дней назад не началось немецкое наступление.

Тогда впервые в жизни она пережила ураганный огонь, правда, издалека: взрывы сливались друг с другом, стоял непрерывный рокочущий гул, трясся пол, звенели оконные стекла, и ночное небо прорезали вспышки трассирующих снарядов. Последовала еще неделя ожидания у этой глухой акустической кулисы, и наступил холодный полдень, когда ее и еще нескольких других сестер отправили в Герардово. Навстречу им по дороге тянулись нескончаемые колонны саней, везущих раненых. Кто-то лежал на соломе, кто-то на пестрых подушках — трофеях войны. Кучера брели рядом с санями; они подпрыгивали и притопывали, чтобы хоть как-то согреться в январскую стужу. Наконец медсестры прибыли к зданию большой фабрики. Двор был забит санями и повозками. Санитарная машина, в которой они ехали, вынуждена была остановиться у ворот.

Одержав победу над русскими армиями, вторгшимися в Восточную Пруссию, германское командование предпринимало попытки пробиться на юг, к Варшаве и в долины Вислы. Эти попытки не всегда оказывались успешными, несмотря на то что впервые в мировой истории уже были применены отравляющие газы[70]. Последнее наступление немцев было быстро остановлено, но русская сторона, не удовлетворившись достигнутым, предприняла серию провальных контрнаступлений.

Потери русских были столь колоссальными, что их медслужба просто захлебнулась. Возле здания фабрики лежали носилки с ранеными, для которых не нашлось места внутри и которые умирали ночью от переохлаждения. В самом здании раненые лежали повсюду, даже на лестничных клетках и между станками, либо на носилках, либо на разодранных тюках с хлопком. Малочисленный медперсонал просто не успевал выносить умерших от ранений. Легкий запах гниения донесся до Бочарской, когда она вошла внутрь. Девушка едва не потеряла сознание. Вокруг было темно. По полу растекалась кровь. Со всех сторон ее звали умоляющие голоса. Чьи-то руки тянули ее за подол. Большинство раненых были молоды, напуганы, ошеломлены; они плакали, им было холодно, они звали ее “матушкой”, хотя она была одного возраста с ними. Некоторые из них лежали в бреду. В больших залах вспыхивал свет от карманных фонарей, “похожий на блуждающий взгляд”.

Так продолжалось день за днем.

По отрывочным рассказам раненых ей удалось восстановить суровую картину случившегося. Один говорил: “Сестра, у меня до сих пор стоит перед глазами поле боя. Никакой защиты, ни единого деревца; мы были вынуждены пересечь это открытое, ровное место, и там было невесть сколько немецких пулеметов”. Другой: “Моих солдат посылали прямо на это открытое место, без штыков — о чем они думали?” Третий: “Каждый день окопы пополнялись новыми солдатами, и каждый день, к вечеру, от них оставалась лишь горстка”. Четвертый: “Мы не умеем применять гранаты, как делают немцы; мы умеем только гробить людей”. Самые тяжелые бои велись вокруг большого винно-водочного завода, и его внутренний двор был забит трупами лошадей, попавших под огонь.

Автомобиль сворачивает на боковую дорожку. Она видит срезанные верхушки деревьев. Видит, как справа открывается вид на равнину. Перед ней заснеженное поле, изрытое снарядами, сплошь покрытое коричневыми воронками. Сопровождающий их офицер показывает вдаль. Там находится пресловутый винно-водочный завод. Она смотрит в бинокль. И слышит “свистящий звук”, за которым немедленно следует грохот. Справа от автомобиля взрывается фонтан земли. Снова грохот. На этот раз слева. Они быстро едут вперед, вдоль аллеи, к небольшой усадьбе. Входят в дом, минуя холл с телефонистами, вступают в просторную, пустую залу, где над массивным столом склонились два офицера.

Вносят чай. София сидит рядом с тем, кто оказался командиром дивизии, — с любезным, опрятно одетым генералом Милеантом. Он выглядит вполне бодрым и объявляет сражение “большой победой русской армии”. Он добавляет: “Только моя дивизия потеряла шесть тысяч штыков”. София вздрагивает, она “и представить себе не могла описания потерь в штыках, а не в раненых и убитых”. Настроение несколько улучшается, когда приходит майор артиллерии, с супругой которого София была знакома, — “она самая элегантная дама во всем Петрограде”. Чаепитие заканчивается в приятной атмосфере. Чувствуется всеобщее облегчение. Каждый из них ощущает, что причастен к тому, что можно назвать успехом. София Бочарская чувствует, что справилась со своей ролью. За чаем они много смеялись.

36.

Вторник, 23 февраля 1915 года

Павел фон Герих ранен и покидает фронт под Карвово

Еще одна бессонная ночь. В полночь фон Гериха и остальных в этом неглубоком сыром окопе подняли отдаленные взрывы снарядов и треск оружейных выстрелов. Так, значит, новая попытка немецкого наступления. На этот раз они атакуют 9-ю Сибирскую стрелковую дивизию, удерживающую позиции слева от полка фон Гериха. Тому не пришлось долго ждать; вот они, световые сигналы его форпостов: красное — белое, красное — белое.

Так что здесь тоже планируется нападение. Ну что же, они готовы к этому.

Полк фон Гериха стоит здесь уже пять дней. Неясно, что происходит в действительности, их спешно перебросили на этот участок фронта, под Карвово, в ста пятидесяти километрах к северо-востоку от Варшавы, прямо на границе с Восточной Пруссией. Немцы перешли здесь в контрнаступление и одерживали победу. Ходили слухи, что многие русские части попали в окружение в густых лесах под Августовом, к северу от них.

Погода не радовала. Сильные морозы сменились оттепелью. Начались дожди, и снег совсем растаял: их наспех вырытый окоп на дециметр был заполнен водой. Они постоянно находились в сырости, страшно мерзли холодными ночами. Сидели на одном чае и отварной картошке. На них то и дело наступала немецкая пехота, а артобстрел был таким мощным, что фон Герих не видел прежде ничего подобного. Его солдаты на грани паники. Однажды ему уже пришлось угрожать им револьвером, чтобы предотвратить бегство с передовой.

В довершение всего фон Герих был несколько раз ранен. Взрывом снаряда его подбросило в воздух, и один осколок попал ему в левую часть шеи: позже он выковырял острый кусочек металла с помощью карандаша. В другой раз, когда он стоял на коленках на краю окопа, корректируя огонь своей артиллерии, ему в лоб угодил осколок снаряда, но в этот момент фон Герих повернул голову, так что этот осколок не проник внутрь, а лишь сильно ударил его, оставив обширную кровавую рану: форма была вся выпачкана в крови. С тех пор его мучили головные боли.

В промежутках между боями они хоронили своих погибших товарищей за деревушкой, расположенной прямо у линии фронта. Настроение у него становилось все более мрачным, пессимистическим. Он пишет в своем дневнике: “Кто из нас сможет вернуться домой, когда все это закончится?”

В потемках он ощущал какое-то движение. Темная линия перемещалась по направлению к ним. Фон Герих схватил трубку полевого телефона и приказал артиллерии немедленно открыть заградительный огонь. Темная линия все приближалась. Еще ближе. Ни единого выстрела или выкрика. Вот над окопом засвистели картечные гранаты. Они попадали в цель, взрываясь прямо поверх темной линии (“трах-трах-трах”). Цепь красных огней озарила ночное небо. Фон Герих выкрикивает приказ своим солдатам открыть огонь. Темная линия перед ними замедлила шаг, повернула, исчезла вдали.

Остаток ночи прошел спокойно.

Утром фон Герих попытался встать, но тут же упал. Обнаружилось, что он перестал чувствовать свою левую ногу. А потом и левая рука странным образом онемела. Может, это психическая реакция, ведь конечности не повреждены. Командир батальона хочет, чтобы фон Герих остался на своем посту. Но тот непреклонен. Он подозревает, что его парализовало из-за той самой контузии[71] в лоб, которую он получил несколько дней назад. Он трогательно простился со своей ротой, многие, включая его самого, расплакались, и он благословил солдат. Затем его перенесли в штаб части, где им занялся врач, подтвердивший, что он нуждается в лечении. Фон Герих с облечением вздохнул: “Я отправляюсь домой со спокойной совестью”.

В этот пасмурный февральский день фон Гериха увезли на шаткой крестьянской телеге в военно-полевой госпиталь в Ломже. Там его ожидали неприятности, хотя и меньшего масштаба.

Он конечно же рассчитывал отдохнуть, но это оказалось невозможным. После недавних сражений госпиталь забит ранеными. Коек на всех не хватает. Немало народу вынуждено лежать на соломе. Среди раненых много тяжелых, они стонут, плачут, причитают — и умирают. Как ни парадоксально, но это зрелище оказалось ему в новинку. Разумеется, он видел умирающих на поле боя, видел страшные раны, но у него никогда не было сил или времени долго задерживать на этом свое внимание[72]. Раненых как можно скорее уносили с поля боя, так что он не замечал их страданий. А его пугали не раны. Его пугало страдание.

Смеркается. На соломе неподалеку от фон Гериха лежит человек, перевернувшись на живот. Ему отстрелило часть черепной коробки. В зияющей ране виден мозг. Корчась от боли, человек рвет руками солому и слабым, жалобным голосом повторяет одну и ту же фразу: “Мама, дай воды, мама, дай воды”. Фон Герих потрясен:

Я всегда был сторонником войны, войны беспощадной, войны, порождающей настоящих мужчин, когда от каждого в отдельности и от всего народа в целом требуется лучшее, благороднейшее, на что только они способны. Но теперь, когда я вижу этого несчастного рядом со мной, я проклинаю войну за все те страдания, которые она с собой несет. Или, может, это моя контузия сделала меня таким чувствительным?

Всю ночь напролет этот человек просил маму принести воды.

37.

Воскресенье, 28 февраля 1915 года

Рене Арно постигает на Сомме логику написания истории

Прохладное весеннее утро. Солнце еще не взошло, но прапорщик Рене Арно уже на ногах. В полутьме он совершает привычный обход окопов, от поста к посту, проверяет часовых, сменяющихся каждые два часа, а заодно и следит за врагом: вдруг что-то готовится. Всем известно, что сейчас лучшее время суток для внезапного нападения. Хотя на берегах Соммы такое случается не часто.

Это спокойный район. Угроза нападения невелика. Бывает, что просвистит мимо немецкий снаряд, и тот не из самых тяжелых, лишь какой-нибудь 77-й, со своим характерным “шуууууууу… бум”. Разумеется, здесь есть снайперы, которые высматривают зевак; есть и проверки хода сообщения, пролегающего через пригорок и открытого для пулеметного огня со стороны немцев. Именно там и погиб его предшественник, от пулеметной очереди прямо в голову. Тогда Арно впервые увидел убитого. Когда мимо него несли тело на носилках — голова и плечи укрыты куском брезента, красные брюки скрыты под синей шинелью, — Арно, несмотря на свою неопытность, не был особенно потрясен. “Я был полон жизни и даже представить не мог себя на его месте, лежащим на носилках с тем безразличием, которое всегда распространяют вокруг себя мертвецы”.

Арно относится к тем людям, которые ликовали, узнав о начале войны. Ему тогда исполнился 21 год, но выглядел он не старше шестнадцати. Он боялся только одного: как бы не кончилась война, прежде чем он успеет попасть на фронт: “Как унизительно не участвовать в главном приключении моего поколения!”

Последний час медленно редеющей тьмы может подействовать новичку на нервы:

Когда я останавливался у края окопа и всматривался в ничейную землю, мне иногда казалось, что опоры в нашем хлипком заграждении из колючей проволоки были силуэтами немецкого патруля, пригнувшегося и готового броситься вперед. Я не отводил взгляда от этих опор и видел, как они движутся, слышал, как шинели волочатся по земле, как штыки позвякивают в ножнах… Тогда я оборачивался к часовому в окопах, и его присутствие успокаивало меня. Раз он ничего не видел, значит, ничего там и не было, — одни лишь мои галлюцинации.

Наконец пришел час, и горизонт просветлел, запели первые птицы, контуры ландшафта постепенно обозначились на фоне молочного рассвета.

Тут он услышал выстрел. Потом еще один, два, много выстрелов. Меньше чем за минуту ружейный огонь уже полыхал вдоль окопов. Арно бросился будить спящих. У входа в убежище он столкнулся с солдатами, которые уже выбегали наружу, с винтовками в руках, пытаясь надеть на себя рюкзаки. Он увидел, как красная сигнальная ракета поднялась в воздух с вражеской стороны. Он понимал, что это означает: дан сигнал для немецкой артиллерии[73]. Тотчас же вслед за этим пронесся ураган снарядов, они разрывались вокруг французских окопов. Край окопа вырисовывается на фоне огненных взрывов. Воздух наполняется “гулом, свистом и взрывами”. Разносится резкий запах газа.

Сердце стучало как бешеное, я, наверное, побледнел, меня охватил страх. Я закурил, инстинкт подсказывал мне, что сигарета поможет мне успокоиться. Потом я обратил внимание на солдат, которые скрючились на дне узкого окопа, закрыв головы рюкзаками, ожидая, когда же закончится обстрел.

Вдруг Арно осознает, что немцы уже приближаются, что они на ничейной земле. Он перепрыгивает через спины лежащих солдат, торопясь к тому месту, где из окопов хорошо видна вражеская линия. Вокруг грохот, вой и шипение. Там, впереди, он сможет вести наблюдение за немцами: “Мысль о том, что мне нужно сделать, избавила меня от страха”. Он всматривается в холм, разделяющий немецкие и французские позиции. Ничего.

Медленно затихает обстрел. И наконец совсем прекращается.

Рассеивается дым. Вновь становится тихо. Начинают поступать сообщения. Двое убитых в соседней части, пятеро — из роты справа.

Постепенно Арно воссоздает картину происшедшего. Двое приунывших часовых вздумали пальнуть по перелетным птицам, — судя по всему, это были кроншнепы, летевшие к местам своих гнездовий в Скандинавии. Выстрелы ввели в заблуждение других часовых, и те, опасаясь нападения, тоже начали стрелять. Через мгновение вдоль окопов вспыхнула перестрелка. Внезапный огонь испугал немцев, и они, ожидая атаки, отдали приказ своей артиллерии.

На следующий день был дописан официальный эпилог. В сообщении французской армии можно было прочитать следующее: “Немецкое наступление около Бекура, вблизи Альбера, было полностью подавлено нашим огнем”. Комментарий Арно был таков: “Вот так пишется история”.

♦

В тот же день, 28 февраля, Уильям Генри Докинз пишет своей матери:

На неделе я получил твое письмо от 26 января, и, возможно, оно окажется последним здесь, в Египте, так как мы скоро отправляемся в путь. Никто не знает куда. Днем в Александрию уже отправились 3rd Bde, 3rd Fd Amb, 1st Fd Coy, 4th ASC, u в течение двух недель мы должны, последовать за ними. Думаю, что пунктом назначения будут Дарданеллы, но, может, нас отправят куда-нибудь во Францию, Турцию, Сирию или Черногорию. Как бы там ни было, мы наконец перемещаемся.

38.

Вторник, 2 марта 1915 года

Владимир Литтауэр осматривает поле боя в лесу под Августовом

С темного неба падает снег. Они скачут по дороге, но не узнают этих мест. Им немного не по себе, тем более что они готовятся к наступлению. Где-то там, в снежном вихре, находятся немцы.

После обеда снегопад постепенно редеет и прекращается. Горизонт расчистился. И тогда они увидели, что происходит вокруг. Почти в двух километрах от них скачут вражеские кавалеристы. Похоже, они всю дорогу гонялись друг за другом. Но бой так и не начался. Отступающим немцам позволено удалиться.

Сгущаются сумерки. Деревья обступают их все плотнее. Они в Августовском лесу. Здесь девять дней назад шли тяжелые бои, когда немцы окружили и разбили наголову XX корпус Булгакова[74]. Теперь же победители ретировались, оставив за собой тихое, пустынное поле боя. Впрочем, не такое уж и пустынное.

Колонна всадников движется вперед, и Литтауэр видит какие-то странные поленницы, словно вдоль лесной дороги нагромождены дрова. И все же что-то не сходится. Это явно не дрова, судя по их размерам, и вообще не похоже на древесину. Один корнет скачет к поленницам и сразу же поворачивает обратно: нет, это не дрова, это штабеля человеческих тел.

Местные жители должны были похоронить погибших. Но им пока не удалось завершить этот ритуал. Лес стал местом жесточайшего кровопролития. Воинские соединения схлестнулись друг с другом в страшной суматохе, то и дело вспыхивали ближние бои, совершенно хаотичные, в то время как окруженные русские части теснились на маленьком пятачке, совершая отчаянные попытки прорыва. Литтауэр был потрясен. Он никогда не видел ничего подобного:

Некоторые островки полей и лесов были буквально устланы трупами — и немцев, и русских. В ходе прошлого сражения в этих местах немецкие и русские солдаты явно преследовали друг друга по пятам и полегли будто слои пирога. Невозможно было разобрать, где свои, а где враги, и небольшие группы обстреливались с самых неожиданных направлений и с близкого расстояния.

Литтауэр скачет дальше, в ужасе вглядываясь в леденящие кровь застывшие картины. Вот он видит батарею: люди и кони застыли в своих обычных позах, все они мертвы. Он видит пехотную роту, которая полегла образцовым строем: всю ее скосил пулеметный огонь, все мертвы. Видит полдюжины санитаров, лежащих в ряд с нагруженными носилками, и они все тоже мертвы. Видит лежащих в куче немцев, одетых в серое: они тщетно пытались спрятаться под каменным мостиком, но все они теперь мертвы. Видит обоз русского полка:

Все кони и все люди были убиты при переправе через мост. Последней в этом ряду оказалась повозка священника. Он тоже погиб, сидя в своей повозке.

Они остановились на постой в деревне. Дома были переполнены тяжело раненными русскими, которых не тронули уходившие немцы. У некоторых раны кишели червями. Зловоние стояло невыносимое. Литтауэр не смог находиться в доме. Он лег спать во дворе, прямо в снегу.

39.

Среда, 3 марта 1915 года

Андрей Лобанов-Ростовский и метель под Ломжей

Зима скоро заканчивается. А вместе с ней и февральское наступление немцев. В обоих случаях речь идет о феноменах, которые совершенно непредсказуемы, несмотря на законы метеорологии и планы стратегов. И когда полк Лобанова-Ростовского готовится к бою — последнему или предпоследнему, неизвестно, — чтобы занять малюсенький пригорок на линии фронта, или уничтожить вражескую позицию, или совершить иной замысел, во всей полноте просматривающийся лишь на штабных картах масштаба 1:84 000, — начинается сильная метель.

Эту зиму в северо-западной Польше можно назвать ужасной во многих отношениях. Последнее наступление Гинденбурга не имело особого эффекта. Линия фронта у русских в северо-западной Польше передвигалась совсем чуть-чуть то туда, то сюда, но в целом оставалась неизменной.

Андрей Лобанов-Ростовский служил в гвардейской дивизии — том типе надежных элитных соединений, которые использовались в роли “пожарных” и которых посылали на самые опасные участки. Но он вновь избежал тяжелых боев. Сперва заболел, в Варшаве, затем пересаживался с поезда на поезд и ехал то в одном, то в другом направлении, пока генералы решали, где же его дивизия нужнее всего: “То, что военное начальство так шарахалось и не могло принять конкретного решения, свидетельствовало о том, что ситуация менялась каждую минуту”. В конце концов они остановились в Ломже. Дивизия отправилась на линию фронта, к северо-западу от города, прочерченную на карте. “И когда приблизился враг, эта линия действительно стала фронтом”.

Приближался конец зимы, а с ним и конец зимних боев. Теперь уже речь шла о сражении “местного значения”. Метель не должна была помешать наступлению русских, согласно плану. И снова Лобанов-Ростовский лишь зритель; в данной ситуации он как сапер не востребован. Он считал чудовищным, что война или, скорее, генералы не желают смириться перед силами природы: “Звуки артподготовки и пушечного огня смешивались с воем ветра и снежной бурей”. Потери оказались чрезвычайно велики, даже по меркам этой войны, ибо многие раненые просто погибли от переохлаждения. А те из них, кто выжил в снежной буре и при низких минусовых температурах, получили обморожения. Госпитали были переполнены солдатами с ампутированными конечностями.

Андрей Лобанов-Ростовский чувствовал себя прескверно. Его угнетало бездействие и вечное ожидание. Он называет пассивность и отсутствие действий “чрезвычайно угнетающими”. Монотонность жизни нарушалась только тогда, когда немецкие аэропланы пролетали над ними, как правило на рассвете или поздно вечером, и сбрасывали на них бомбы.

40.

Воскресенье, 7 марта 1915 года

Крестен Андресен рисует в Кюи осла

Полковой священник поздравил их в своей проповеди с тем, что все они живут в это судьбоносное время. Затем они пропели “Твердыня наша — вечный Бог”, пропустив при этом второй стих, ибо он мог быть истолкован как сомнение в силе оружия[75]. Прошло несколько странных месяцев. Бои гремели где-то вдали, и то редко. За все время пребывания на фронте Андресен сделал лишь три выстрела, причем он был уверен, что пули улетели в никуда, застряв в заграждении перед их позициями. Когда наступало затишье, в нем иногда возникало чувство нереальности происходящего, которое рано или поздно завладеет всеми участниками событий и которое мешало осознать, что действительно идет война.

Наверное, именно тишина и покой заставят его почувствовать — речь идет именно о чувствах, — что все в этом мире непостижимым образом движется к своему концу. Во всяком случае, он мечтал о мире. Андресену снились странные сны по ночам. Как вчера ночью: ему снилось, что он гуляет по улицам Лондона, одетый в свой лучший костюм, сшитый к конфирмации; потом внезапно переносится в дом своего детства и накрывает там на стол, готовясь обедать.

Пение птиц, жаркое синее небо раскинулось над землей, где из сухого желто-коричневого начинает прорастать сочное ярко-зеленое. Весна пришла в Пикардию. Зацвели крокусы, в лесу распустились фиалка и белокрыльник, а прямо посреди недавних руин Андресен обнаружил морозники и подснежники. Обычно весна была временем сева, но не здесь и не сейчас. Разумеется, Андресен мог услышать звуки паровой молотилки, доносившиеся из деревни. Но зерно, которое там перемалывалось, не пригодится французскому крестьянину, — ведь ему даже запретили вспахать собственную землю; причем запрет этот выглядел еще суровее с учетом того, что он был введен тогда, когда крестьяне уже успели вспахать большую часть, — оказалось, совершенно напрасно.

Андресену было искренне жаль тех французов, которые все еще оставались в деревнях прямо за линией фронта. Их рацион отличался

…чудовищным однообразием. Мэр раздавал жителям по нескольку караваев, размером с колесо тачки, испеченных из пшеницы пополам с рожью. Обычно они питались всухомятку, иногда съедали по маленькому кусочку мяса или по паре печеных картофелин. В остальном жили на молоке да на бобах со свеклой.

Андресен, сам выросший в деревне, хорошо понимал страдания французских крестьян, которым трудно было смириться с бездумным расточительством на войне. В начале своего пребывания в этих краях солдаты каждую ночь застилали спальные места новой, необмолоченной пшеницей с полей. А в разбомбленном Лассиньи некоторые улицы были устланы толстым слоем необмолоченного овса, для того чтобы приглушить шум от повозок.

Возможно, все та же сельская натура заговорила в Андресене, когда ему полюбился маленький ослик по кличке Паптист, стоявший на одном из дворов в Кюи. Любовь оказалась безответной: ослик сердито кричал, когда к нему приближались, и готов был лягнуть непрошеного гостя. Андресен находил осла необычайно комичным в своей глупости и врожденной лени и в это воскресенье решил написать его портрет: ослик стоит на лужайке и наслаждается весенним теплом. Когда рисунок будет готов, он пошлет его своим, домой.

Ослик был не единственным его знакомым. В Кюи он также подружился с двумя француженками, блондинкой и брюнеткой. Они были беженками из близлежащей деревни, которая оказалась на ничейной земле. Скорее всего, это знакомство состоялось потому, что он датчанин, а не немец. У брюнетки имелась одиннадцатилетняя дочь, Сюзанн, — звали ее Су, — и она величала Андресена “Крестен-датчанин”. Брюнетка не видела своего мужа с конца августа. “Она очень опечалена”.

На днях они спросили у меня, когда снова наступит мир, но я, как и они, мало что знал. Я утешал их как мог, они плакали над своей несчастной жизнью. А вообще их редко можно было увидеть плачущими, хотя они имели на это полное право.

Андресен помог брюнетке написать в отделение Красного Креста в Женеве, чтобы получить сведения о ее пропавшем муже. Еще он подарил Су куколку по имени Лотта, и девочка радостно возила ее, посадив в пустую коробку из-под сигар. Андресен решил смастерить для куклы игрушечную карету.

41.

Пятница, 12 марта 1915 года

Рафаэль де Ногалес прибывает в гарнизон Эрзурума

Во время затянувшегося и изнурительного похода через заснеженные горы самое большое впечатление на него произвело то, что нигде не было видно деревьев. И нет никаких птиц. Он-то думал, что встретит хотя бы воронов или грифов, а может, других каких птиц, питающихся падалью, ибо в конце пути он мог лицезреть последствия великой катастрофы у Сары-камыша, — тысячи окоченелых трупов лошадей и верблюдов. “Поистине это несчастная страна, если даже хищные птицы покинули ее”.

Однако в нем не было заметно ни тени раскаяния. Он получил то, что хотел.

Когда в августе разразилась война, многие захотели в ней поучаствовать, долгими и трудными путями добираясь до Европы. Пожалуй, путь Рафаэля де Ногалеса оказался одним из самых длинных. И уж точно самым трудным. Если кто-то и заслужил титул “международного авантюриста”, так это он. Родился Рафаэль в Венесуэле, в старинной семье конкистадоров и корсаров (его дед сражался за независимость страны), вырос и получил образование в Германии. Он всегда был одержим жаждой приключений.

Рафаэль Инчоспе де Ногалес Мендес не был увлечен идеями безудержного национализма или утопическими энергиями, которые привели в движение миллионы людей. Не собирался он к тому времени и доказывать что-то — себе или другим. Бесстрашный, нетерпеливый, беспечный, он давно был готов к жизни в непрестанном движении. Так, он сражался в испано-американской войне 1898 года, участвовал (не на той стороне) в перевороте 1902 года в Венесуэле, за что был вынужден эмигрировать из страны; сражался добровольцем в Русско-японской войне 1904 года (где был ранен); промывал золото на Аляске (считается одним из основателей города Фербенкса), был ковбоем в Аризоне. Сейчас Рафаэлю де Ногалесу 36 лет, он энергичен, обаятелен, горд, закален, образован, темноволос и невысок ростом, с овальным лицом, оттопыренными ушами и глубоко посаженными глазами. Своим внешним видом де Ногалес сильно напоминает Эркюля Пуаро: прекрасно одет и носит небольшие, изящно подстриженные усы.

Едва услышав о начале войны, он сел на почтовый пароход, идущий в Европу, твердо решив участвовать в сражениях. Судно называлось “Кайенна”. Когда же он извилистыми путями добрался наконец до Кале, перед ним предстала трагическая картина. Улицы города были заполнены беженцами, в основном женщинами и детьми, они несли “жалкие остатки” своего имущества, которые удалось спасти. Время от времени по улицам маршировали солдаты или громыхала артиллерийская батарея, и прохожие жались к стенам домов. Навстречу ехали машины, забитые ранеными в самой разной военной форме: “Похоже, где-то шли бои, но бог знает где”. Ему особенно запомнились два звука. Во-первых, угрожающий гул аэропланов, круживших у них над головами, “отливающих сталью, похожих на орлов”. Во-вторых, непрерывный стук тысяч людей в деревянных башмаках о булыжные мостовые. Все гостиницы были переполнены. Первую ночь де Ногалесу пришлось провести сидя в кресле.

В силу своего воспитания он был склонен всегда вставать на сторону больших держав, однако новость о том, что немецкие войска растоптали одну из своих маленьких стран-соседей, заставила его “пожертвовать личными симпатиями и предложить свои услуги маленькой, но героической Бельгии”. Оказалось, что это легче сказать, чем сделать. Потому что маленькая, но героическая Бельгия вежливо отказалась от предложения. Тогда он обратился к французским властям, но и они отказались принять его на службу в армию, после чего он, раздосадованный и обиженный, получил совет попробовать обратиться… к Черногории. Дело закончилось тем, что его арестовали в горах как шпиона. Сербские и русские власти тоже отклонили его предложение, разумеется в самой вежливой форме, но все же. Русский дипломат, которого он встретил в Болгарии, намекнул, что, возможно, ему стоит попробовать в Японии, “может, они…”. Негодование и отчаяние де Ногалеса были так велики, что он чуть не потерял сознание прямо в роскошно обставленном зале русского посольства в Софии.

Рафаэль де Ногалес просто не знал, куда ему податься. Возвращаться домой он не хотел. Но не мог он “и ничего не делать, ведь это означало бы гибель если не от голода, то уж точно от тоски”. Случайная встреча с турецким послом в Софии решила дело: де Ногалес завербовался в армию противника. В начале января он записался на службу в турецкой армии, а спустя три недели покинул Константинополь[76] и отправился на фронт на Кавказ.

Оставив позади белые горы, они скачут мимо маленьких фортов, составляющих внешнюю часть крепости. Над ними серое небо, оно накрыло “эту Богом забытую землю словно свинцовой крышкой”. То там, то сям они видят только что вырытые окопы, — а может, это братские могилы? Ему попадаются окоченелые трупы. Он видит, как их грызут собаки. (Позже они узнают об эпидемии тифа.) Наконец они вступают в Эрзурум. Город имеет непритязательный вид: узкие улочки, заваленные снегом. Но, несмотря на мороз, в Эрзуруме кипит жизнь: на базаре рядами сидят купцы в шубах, скрестив ноги, и курят “свой вечный кальян”; в гарнизоне непрерывное движение: воинские части, посыльные, караваны с грузом оружия. Здесь расположена штаб-квартира Третьей армии или того, что от нее осталось.

После обеда де Ногалес прибывает к коменданту крепости, полковнику.

Военные действия приостановлены из-за мороза и глубокого снега. Никто не осмелится затеять еще одну зимнюю кампанию после катастрофы начала года, когда 150 тысяч солдат отправились в поход и только 18 тысяч вернулись обратно. Даже русские, гордые такой великой и неожиданной победой, заняли выжидательные позиции в неприступных горах прямо напротив города Кёпрюкёй.

Время от времени слышится далекий гул русской артиллерии. Этот гул эхом отдается между гор, и сверху, с Арарата, иногда сходят лавины: “Гигантские белые ледяные массы ползут вниз и падают с гребня на гребень, со скалы на скалу, пока с неимоверным грохотом не обрушиваются на тихие берега Аракса”.

42.

Четверг, 18 марта 1915 года

Пал Келемен оглядывается в пустом школьном классе в Карпатах

Рана, полученная той ночью в ущелье, оказалась пустяковой. И теперь он снова на фронте, после того как подлечился в госпитале в Будапеште и прошел реабилитацию, занимаясь закупкой лошадей для армии[77] в венгерском приграничном городе Маргита, где, кстати, успел закрутить роман с девушкой из буржуазной семьи, строгих правил, потрясающе стройной и высокой, — впрочем, роман так ничем и не увенчался.

Блуждания по карпатским ущельям и перевалам утомляли монотонностью и отсутствием конкретных результатов. За последние месяцы обе стороны отвоевали себе какие-то кусочки территорий, то там, то сям, потеряв при этом гигантское количество людей, в первую очередь из-за морозов, болезней и нехватки еды[78]. Келемен и сам ощущал запах, разносившийся окрест: старые трупы оттаивают на весеннем солнышке, а к ним прибавляются все новые и новые. Мало кто говорил теперь о скором окончании войны.

Воинская часть Келемена находится сейчас за линией фронта и выполняет в основном полицейские функции, охраняя длинные, извивающиеся колонны обозов с пропитанием, которые постоянно ползут по этим слякотным дорогам. Это было легким занятием. И безопасным. Он вовсе не рвался на передовую. Со своими гусарами он часто останавливался на постой в пустых школах венгерских деревень. Так было и сегодня. Пал Келемен записывает в своем дневнике:

В разрушенных школьных классах, заваленных соломой и превращенных в грязные стойла, парты стоят как испуганное стадо животных, рассеянных, загнанных, разбредшихся кто куда, а чернильницы напоминают оторванные от одежды пуговицы и лежат будто мусор по углам и оконным нишам.

На стене висит текст национального гимна с музыкой, карта Европы. Черная доска опрокинута на учительскую кафедру. На книжной полке собраны тетрадки, хрестоматии, карандаши и мел. Все это мелочи, но весьма красноречивые, по крайней мере для меня, часами вдыхавшего одну лишь мерзость. Когда в этих школьных книжках я прочитал простые слова — земля, вода, воздух, Венгрия, имя прилагательное, имя существительное, Бог, — я обрел подобие душевного равновесия, без которого так долго носился по волнам, словно пиратский корабль, без руля и ветрил.

43.

Суббота, 3 апреля 1915 года

Харви Кушинг составляет список интересных случаев в парижском военном госпитале

Серое, черное, красное. Эти три цвета все время бросались ему в глаза, когда он вместе с другими два дня назад ехал в автобусе от Орлеанского вокзала, через реку, мимо площади Согласия, и далее прямиком в госпиталь в Нёйи. С жадным любопытством взирал он на улицы города. Весь военный транспорт был серого цвета: штабные автомобили, санитарные машины, броневики. В черное облачились все, кто носил траур: “Похоже, каждый, кто не в военной форме, одет в черное”. Красного цвета были брюки военных, кресты санитарных машин и госпиталей. Его зовут Харви Кушинг, он американец, врач из Бостона, приехал во Францию изучать военно-полевую хирургию. Через пару дней ему исполнится 46 лет.

В это день Кушинг находится в Лицее Пастера в Париже, или, как это теперь называлось, — Американский госпиталь (Ambulance Americaine)[79]. Это частный военный госпиталь, открытый в начале войны предприимчивыми американцами, живущими в Париже, и финансируемый из разных источников. Работали здесь в основном американцы с медицинских факультетов различных университетов, добровольцы, проходившие трехмесячную службу. Некоторые приезжали из праздного любопытства, другие, как Кушинг, преследовали профессиональные цели. Ведь здесь можно увидеть ранения, которых никогда не встретишь в нейтральных и далеких от мировой политики США. Поскольку Харви Кушинг был нейрохирургом, и к тому же очень искусным[80], он конечно же надеялся многому поучиться в воюющей Франции. Собственно говоря, он еще не определил своего отношения к войне. Как умный и образованный человек, он с долей иронии воспринимал многочисленные красочные, изобилующие деталями, страшные истории о том, что немцы сделали и продолжают делать. Он считал, что видит насквозь весь этот лживый пафос. Харви Кушинг светловолосый, худощавый, невысокий. Взгляд пристальный, глаза прищурены, губы сжаты. Он производил впечатление человека, привыкшего добиваться своего.

Вчера, в Страстную пятницу, прошел его первый рабочий день в госпитале. Кушинг уже начал представлять себе, к чему сведется его работа. Он видел раненых, это были чаще всего терпеливые, молчаливые люди с рваным, искореженным телом, с инфицированными ранами, которые нужно было долго лечить. Из их ран извлекали не только пули и осколки гранат, но и еще то, что на профессиональном языке называлось побочными снарядами: куски одежды, камни, деревяшки, гильзы, остатки снаряжения, фрагменты тел других людей. Он уже понял, в чем заключаются самые серьезные проблемы. Во-первых, множество солдат с больными, синими, отмороженными и почти не действующими ногами вследствие того, что они день и ночь стояли в ледяной слякотной воде (термина “окопные ноги” еще не существовало). Во-вторых, много симулянтов и тех, кто из стыда или тщеславия утрирует свои проблемы. Наконец, есть “сувенирная хирургия”, когда проводится довольно рискованная операция, хотя на самом деле снаряд мог бы и остаться в теле раненого, и после такой операции пациент гордо показывает всем извлеченную из него пулю или осколок гранаты, словно боевой трофей. Кушинг качает головой.

Сегодня канун Пасхи. Холодная, но ясная весенняя погода сменилась дождем.

С утра Кушинг обходит полупустые палаты и составляет список наиболее интересных с точки зрения неврологии случаев. Раненых с тяжелыми черепно-мозговыми травмами совсем немного, и поэтому он фиксирует различные типы поражений нервной системы. Раненые поступают почти исключительно из юго-восточных частей фронта. Большинство из них французы, есть также черные солдаты из колоний[81] и несколько англичан. (Последние, как правило, отправлялись в больницы ближе к Ла-Маншу или домой.) Постепенно список был составлен. В нем было записано следующее:

Одиннадцать случаев поражения нервов верхних конечностей, начиная от ран брахиального плексуса до мелких повреждений руки; пять из них — паралич спинных мускулов со сложными переломами.

Два случая болезненных поражений нервов бедра; Тауэр прооперировал со спайкой.

Три случая лицевого паралича. У одного пациента в щеке застрял ип morceau d’obus[82] размером с ладонь, на который он с гордостью всем указывал, — осколок гранаты как-никак!

У пациента, простреленного в открытый рот, — цервикальный паралич симпатической нервной системы.

Два пациента с переломом позвоночника — один умирает, второй восстанавливается.

Балка, подпиравшая убежище, упала на него, когда приземлившийся рядом снаряд взорвался в окопе, где как раз находился этот солдат.

Одна действительно серьезная черепно-мозговая травма: некто по имени Жан Понисинь, раненный пять дней назад в Вогезах и зачем-то привезенный на санитарной машине именно к нам.

За обедом один санитар рассказал Кушингу, как он на днях видел безногого ветерана войны 1870–1871 годов и как тот, пошатываясь, вытянулся на своих костылях, отдавая честь солдату лет на 45 моложе его, жертве нынешней войны, тоже оставшемуся без ног. После обеда Кушинг посетил отделение челюстно-лицевой хирургии, его очень заинтересовали новые эффективные методы лечения. “Уникальная работа — умение вправлять зубы и челюсть бедняге, у которого отстрелена большая часть лица”.

44.

Пятница, 9 апреля 1915 года

Ангус Бьюкенен ждет поезда на вокзале Ватерлоо

Еще один дождливый день. В сумерках Лондон кажется необычайно серым и сырым. Он ждет на перроне номер семь с шести часов вечера, а их поезда все нет. Вокруг полно народу. Весь перрон забит людьми — здесь не только мужчины в форме цвета хаки, но и много гражданских: родственники, друзья приехали на вокзал Ватерлоо провожать солдат на фронт. И хотя погода унылая, настроение у ожидающих приподнятое, они толпятся, разговаривают друг с другом. Если кто-то и недоволен опозданием поезда, он этого не показывает.

Собравшиеся на перроне будут служить в добровольческом батальоне — 25-м Королевском фузилерном, который отправляется в долгое путешествие в Восточную Африку. Известно, что европейским военным нелегко приходится в этой части Африки, но большинство людей в форме уже побывало в жарком климате или успело повидать дикую природу. Этот “Приграничный легион” набирали из жителей Гонконга, Китая, Цейлона, Малакки, Индии, Новой Зеландии, Австралии, Южной Африки и Египта; здесь были и бывшие полярники, и ковбои. Сам Бьюкенен в начале войны обретался далеко на севере, в канадской глуши, и занимался коллекционированием арктической флоры и фауны, а потому узнал о случившемся только в конце октября. И не мешкая отправился на юг. До первого крупного поселения он успел добраться к Рождеству, а затем продолжил свой путь, намереваясь завербоваться в армию.

Ротой Бьюкенена командовал опытный охотник на крупную дичь, Фредерик Кортни Селус, автор двух популярных книг об Африке[83]. Он был воплощением типичного викторианского путешественника-первооткрывателя: бесстрашный, оптимистически настроенный, беззастенчивый, невинный, закаленный и любознательный. Этот 64-летний мужчина с короткой седой бородкой двигался с легкостью тридцатилетнего. (Возрастная граница в батальоне составляла 48 лет, но многие новобранцы были гораздо старше и давали откровенно лживые сведения о своем возрасте — столь велико было стремление попасть на войну[84].)

Батальон с самого начала приобрел славу элитного соединения, где собрались избранные смельчаки. Но среди ожидавших на перроне имелись и такие, кто фактически дезертировал из других воинских частей, чтобы попасть в этот батальон. Примечательно, что он был единственным соединением во всем Британском экспедиционном корпусе, не прошедшем хоть какого-то военного обучения; считалось, что эти люди многоопытны и всякое обучение излишне, даже оскорбительно для таких gentlemen adventurers. Ничего удивительного в том, что в этот вечер в воздухе витал “a spirit of romance”[85].

Большинство из них не знали друг друга, и для этих закоренелых индивидуалистов было непривычным внезапно увидеть себя в военной форме — ведь она скрывала их неповторимое своеобразие! Так что предстояло еще познакомиться. 28-летний Ангус Бьюкенен — естествоиспытатель, ботаник и зоолог, особенно его интересуют птицы. Если у него будет свободное время, он намерен собрать экземпляры восточноафриканской флоры и фауны.

Время идет. Гул голосов нарастает, в кучках собравшихся раздается смех. К одиннадцати вечера друзья и родственники начинают испытывать усталость от долгого ожидания и потихоньку покидают перрон, по два-три человека. К часу ночи здесь остаются только люди в форме. Подходит поезд, они садятся в него. Перед самым отправлением появляются полицейские, они прочесывают вагоны в поисках дезертиров. Но те уже предупреждены и быстро прячутся, пережидая, пока не уйдет полиция.

В два часа ночи поезд отходит от вокзала Ватерлоо. Он направляется в Плимут. Там их ждет пароход под названием HMTS “Нойралия”. На нем они и поплывут в Восточную Африку.

45.

Середина апреля 1915 года

Лаура де Турчинович видит, как солдат ест апельсин в Сувалках

Эпизод с апельсином потряс ее. Возможно, ее реакция вызывает удивление, ведь Лаура успела повидать так много страшного. Но скорее всего, дело как раз в том, что за последние месяцы она пережила слишком много: каждый человек имеет свой предел сил. Она неутомимо трудилась то над одним, то над другим — не только из искреннего желания помочь. Нет, она осознанно так обуздывала демонов в собственной душе: “Я была занята каждую минуту, иначе я сошла бы с ума!”

Прошло почти два месяца с тех пор, как немцы во второй раз вступили в Сувалки, и Лаура де Турчинович и ее дети оказались не по ту сторону фронта без возможности уехать.

Самым ужасным был, разумеется, тиф. Из-за болезни одного из пятилетних близнецов они вынуждены были остаться на месте, вместо того чтобы бежать от наступающего врага. А потом и второго мальчика свалил тиф. Она чуть не потеряла их:

Я превратилась в машину: все ночи напролет дежурила у постели больных: как жалко было на них смотреть! Крохотные серые тени моих дорогих мальчиков! Они не переставая бредили, только голоса их звучали все слабее. Каждая ночь означала битву со смертью.

В один из таких долгих дней бодрствования и тревоги Лаура заметила “диковатую, бледную, странную женщину” и лишь через какое-то время поняла, что видит свое собственное отражение в зеркале. А когда мальчики наконец-то, вопреки всем ожиданиям, начали поправляться, после трехнедельной борьбы за жизнь, заболела шестилетняя дочка. И тревога, изматывающая боль — все началось по новой. Тем временем сошел снег. Наступила весна.

Нехватка еды стала вечным проклятием. Запасы, сделанные в начале войны, были съедены. Много чего было украдено немецкими солдатами или конфисковано их начальством. Оставались еще мука, варенье, макароны, большие и жесткие, и чай, а также припрятанный картофель, которого было немного. (Немцам не удалось найти один из ее тайников: внутри дивана.) К счастью, у нее еще имелись деньги, но и она, и ее слуги не всегда могли что-то на них купить. Иногда ей удавалось прикупить черного хлеба, иногда нет. (Иногда покупались дрова: ведь дом стоял весь вымерзший.) Картошка и яйца продавались по баснословным ценам.

Вот радости-то было, когда она купила пять живых кур. Их заперли в бывшей библиотеке, и они сидели на замусоренных книжных полках, рылись на полу в поисках пищи, гадили на книги, но все это ее не беспокоило: книжные тома потеряли для нее всякое значение, они словно принадлежали другому миру, который канул в прошлое в августе минувшего года.

Все эти страдания были связаны для Лауры с двумя другими злосчастными событиями: войной в целом и оккупацией в частности. Они жили в условиях постоянного чрезвычайного положения, когда была ограничена не только их свобода передвижения, но и частная жизнь вообще. В любой момент к ним могли ввалиться немецкие солдаты, требуя чего-то, ведя себя угрожающе, или властно, или и то и другое вместе. Дом у них большой, импозантный, он как магнит притягивал немецких офицеров, охотно останавливавшихся здесь или же устраивавших тут свои пирушки. В одном из флигелей находилась импровизированная больница для тифозных, но остальная часть здания использовалась прежде всего высшими чинами германской армии[86]. Лаура с детьми и прислуга ютились в нескольких комнатках. Им строго запрещалось заходить в те части дома, где немцы организовали свою телефонную связь и телеграф: из здания тянулись спутанные телефонные провода, а с крыши свисала высокая антенна.

Весь город изменился. Он утратил свой чистый, опрятный вид. Повсюду валялись кучи мусора и грязь. На улицах стояла брошенная хозяевами мебель и прочие вещи. Фронт был так близко, что до них доносился грохот канонады. По городу непрерывно сновали немецкие вагоны с припасами, автомобили, иногда шагала немецкая пехота. Солдаты почти всегда пели. Она просто ненавидела эти звуки.

Лаура не могла не ненавидеть немцев. Они были ее врагами, они оккупировали ее родной город, превратили ее жизнь в сплошное мучение. Но не все немцы одинаковы. В некоторых из них она встречала понимание и сочувствие, но многие другие держались надменно, высокомерно, иногда грубо. Она часто видела, как они избивают русских военнопленных. Немецкая пропаганда, трубившая об избавлении от русского ига, не имела большого успеха: ей внимали, может быть, местные евреи, которые усматривали в оккупации возможность освободиться от произвола бывших властей и от застарелого антисемитизма[87]. Дикая смесь услужливости и грубости со стороны немецких оккупантов была своего рода отражением официальной политики. В том хаосе, который породила война и который немцы в своем превосходстве считали врожденным качеством Восточной Европы, с ее пестрой смесью народов и языков, германское командование на Восточном фронте начало осуществлять амбициозную и обширную программу, намереваясь полностью контролировать захваченные территории и их ресурсы, а также спасти оккупированное население от него самого, насадив здесь немецкую дисциплину, немецкий порядок, немецкую культуру.

Вдалеке грохочут пушки, и Лаура вместе со всеми по-прежнему надеется на то, что русская армия совершит прорыв и освободит их. (У них вошло в привычку прислушиваться, не русская ли артиллерия там стреляет — русские батареи давали залпы в особом ритме: раз — два — три — четыре, пауза, раз — два — три — четыре, пауза.) Она часто мечтала о том, что ее муж Станислав находится где-то у русских, совсем рядом, может, в десятке километров отсюда, и как только немецкая линия фронта будет прорвана, они увидятся. Но чаще всего ее охватывало чувство полной изолированности, заточения вместе со своими детьми в абсурдном и безнадежном существовании. Нью-Йорк был очень, очень далеко. И дети играли лишь с белой собачкой Дашем.

Наверное, абсурдность самой обстановки заставила ее так среагировать на апельсин. На улице она увидела простого солдата, который держал в руках апельсин: он поднес золотистый плод ко рту и надкусил его. Она с негодованием смотрела на него. Она отдала бы все на свете за один этот апельсин, за то, чтобы принести его домой детям. Но она знала, что этого не будет. Ее чрезвычайно возмутило то, как вел себя этот солдат, как он небрежно поедал апельсин. Он откусывал от этого красивого, круглого, экзотического, сияющего плода, “словно этими фруктами в Сувалках питались ежедневно”.

Когда с запада дул ветер, Лаура чувствовала тошнотворный запах. Это смердели трупы погибших зимой, их зарывали кое-как. Говорили, что там их лежат десятки тысяч[88].

46.

Пятница, 16 апреля 1915 года

Уильям Генри Докинз пишет письмо матери в порту Лемноса

Наконец в путь. И окончательно известен пункт назначения — Дарданеллы. Слухи об операции циркулировали с февраля. Тогда они узнали, что корабли союзников без особого успеха атаковали османские артиллерийские батареи, блокировавшие пролив, и что атака повторилась в прошлом месяце, но была столь же безуспешна[89]. Уже в конце марта большая часть бригады Докинза отправилась через Средиземное море к острову Лемнос, в северной части Эгейского моря. Сам же он оставался в большом лагере под Каиром. Между тем он прекрасно понимал, что затевается что-то серьезное. В прошлом письме домой он писал: “Говорят, мы станем частью гигантской армии — французской, русской, балканской (!) и британской — и сперва покорим Турцию, а потом двинемся в Австрию”[90].

Перемены пришлись очень кстати. Месяцы бездействия — не считая учений — отравляли боевой дух и ослабляли дисциплину. Австралийцы проявляли все больше неуважения к британским офицерам, а солдаты разных национальностей все более разнузданно вели себя в Каире. Кульминацией стали события двухнедельной давности, пришедшиеся на Страстную пятницу, когда в квартале увеселительных заведений вспыхнули беспорядки. Каир считается одним из самых греховных городов мира, в нем множество борделей, игорных домов, где жаждущие развлечений могут попробовать все — от наркотиков до стриптиза. По непреложному закону “спрос рождает предложение” все это расцвело пышным цветом, когда сюда хлынули десятки тысяч молодых солдат с деньгами в карманах. Дисциплина пошатнулась, недовольство местного населения военными усилилось[91].

Итак, в Страстную пятницу сотни солдат, главным образом австралийцев и новозеландцев, принялись бесчинствовать в одном из увеселительных кварталов Каира. Они в ярости громили бары и бордели, выбрасывали мебель на улицу и поджигали ее. Буйствующая толпа все прибывала, так как к месту спешили другие солдаты. Вмешаться попыталась военная полиция; в ответ в нее полетели бутылки, четыре солдата были ранены. Вызванные на подмогу британские военные со штыками были тут же разоружены, их винтовки бросили в огонь. Неудачей окончились и попытки усмирить толпу при помощи кавалерии. Постепенно все успокоилось само собой. Докинз тоже был там и охранял шлагбаум на одной из улиц. В последующие дни озлобленные солдаты сожгли в лагере буфет и кинотеатр.

Примерно неделю назад воинская часть Докинза с облегчением покинула Египет, и тогда в порту Александрии стояло полным-полно военных кораблей. Через два дня они подошли к берегу Лемноса. Остров был крохотный, все уместиться на нем не смогли, так что многие солдаты просто остались на кораблях. Сейчас Уильям Генри Докинз сидит на борту корабля “Машобара” в порту Лемноса и пишет письмо матери:

Здесь есть забавные старинные ветряные мельницы, на которых мелют зерно. Это большие каменные постройки с огромными крыльями из парусины. Остров очень чистый, и люди тут чистоплотные, — слава богу, какой контраст с Египтом! Повсюду растет зеленая трава, поля очень красивые, покрыты цветущими красными маками и ромашками. Вчера мы сошли на берег, чтобы рота немного размялась и осмотрела достопримечательности острова. Местное население здесь, как и везде, стремится побольше заработать на солдатах. Больших магазинов тут нет, поэтому мы просто прогулялись по острову и посмотрели на народ. У одного — круглый сыр под мышкой, у другого — связка фиг, у третьего полный карман орехов, у четвертого — мешочек сухарей… все вокруг пытаются что-то продать. Мы приятно провели время.

Докинз знает, что скоро они отправятся дальше, он знает, какую задачу ему и его роте предстоит выполнять в будущем: они должны отвечать за обеспечение бригады водой. На борту “Машобары” множество насосов, труб, буровые установки и, кроме того, землеройное оборудование и инструменты. Да и сам корабль уже превращается в судно специального назначения: на носу открыли огромные двустворчатые “двери” для высадки. Они получили карты места, где должны будут высадиться. Оно называется Галлиполи и представляет собой узкий, длинный полуостров, запирающий вход в Мраморное море. Но об этом в письме он ничего не пишет. И он завершает такими строками:

Больше рассказывать нечего, так что на этом я заканчиваю. Передавай всем привет от меня с большой любовью. Твой любящий сын Вилли. Ххххххххх девочкам.

47.

Воскресенье, 25 апреля 1915 года

Рафаэль де Ногалес стал свидетелем уничтожения двух величайших святынь Вана

Светает. Он просыпается на пуховой перине, на зеленых шелках. Обстановка комнаты под стать его роскошному ложу: на потолке висит арабская бронзовая люстра с разноцветными хрустальными вставками, на полу лежат ковры ручной работы и стоит подставка с декоративным оружием из дамасской стали. На ней есть и дорогие статуэтки из севрского фарфора. Раньше эта комната принадлежала даме. Он догадался об этом по карандашам для подводки глаз и помаде малинового цвета, которые валялись на маленьком столике.

Вдали пробуждается турецкая артиллерия. Батареи, одна за другой, открывают огонь. Они прибавляют свой резкий треск к нарастающему грохоту, пока все не зазвучит как обычно: грохот, треск, шум падения, хлопанье, гул, выстрелы, вскрики.

Вскоре он отправляется в путь верхом. Сегодня утром он должен проинспектировать восточный сектор.

Рафаэль де Ногалес находится на окраине старинного армянского города Вана, в северо-восточной провинции Османской империи, вблизи от Персии и России — до границы всего-то 150 километров прямо на север. В городе мятеж. Ногалес несет службу в одном из подразделений, которые прибыли для подавления мятежа.

Обстановка сложная. Армянские мятежники засели в старой части города, за крепостной стеной, и в квартале Айгестан. Войска турецкого губернатора контролируют крепость на горе, над городом, и остальные кварталы. А где-то на севере находится русский армейский корпус: он пока еще не преодолел труднодоступный горный перевал Котур-Тепе, но теоретически может дойти сюда за один день. По обе стороны фронта настроение у воюющих меняется от надежды к отчаянию, от страха к уверенности. У армян-христиан нет иного выбора; они знают, что должны продержаться до прибытия русского корпуса. Их враги-мусульмане понимают, что должны победить, прежде чем русские покажутся на горизонте и осаждающие и осажденные поменяются ролями.

Это объясняет необычайную жестокость боев. Ни одна сторона не берет пленных. За все время своего пребывания в Ване де Ногалес увидит лишь трех живых армян: официанта, переводчика и человека, найденного в колодце, где он просидел девять дней, убежав по каким-то причинам от своих, — последнего допросили и покормили, чтобы он пришел в себя, после чего расстреляли “без всяких церемоний”. Жестокие расправы происходили еще и потому, что большинство здесь были партизаны, энтузиасты, добровольцы — гражданские лица, которые внезапно получили в руки оружие и безграничную возможность отомстить за былые обиды — действительные или воображаемые, или пресечь будущие несправедливости — тоже действительные или воображаемые. Под началом у де Ногалеса кого только нет — воинственные курды, местные жандармы, турецкие офицеры-резервисты, черкесские аширеты и целые банды[92].

Война оправдывает ожидания, порождает слухи, отвергает новости, упрощает мышление, узаконивает насилие. На стороне русских сражаются пять дружин армянских добровольцев; ведется агитация с целью поднять восстание против османского правления. Мелкие вооруженные группы армянских активистов совершают вылазки и организуют саботаж. И уже с конца 1914 года то и дело убивают безоружных армян: это были массовые репрессии, резня в ответ на действия активистов как предупреждение другим армянам или как месть за поражения на фронте[93]. Или же только потому, что можно было преследовать армян. В ответ на последние, грубые и циничные, репрессии местный турецкий военачальник получил массовый мятеж, который теперь как раз и планировали погасить очередной резней.

Рафаэль де Ногалес слышал все эти слухи, знал про опасения, видел следы содеянного (беженцев, сожженные церкви, наваленные друг на друга трупы армян у обочины дороги). Да, в маленьком городке на пути в Ван он лично видел, как толпа за полтора часа забила насмерть местных армян — всех, кроме семерых, которых он сумел спасти, вытащив пистолет[94]. Этот случай произвел на него тяжелое впечатление. В Ване ситуация иная, более простая. Он офицер османской армии и призван подавить вооруженный мятеж. Причем быстро, прежде чем прорвет плотину у Котур-Тепе. Кроме того, де Ногалес не любил армян. Конечно, он восхищался их приверженностью своей христианской вере, но в целом воспринимал их как хитрых, жадных и неблагодарных. (Впрочем, он так же прохладно относился к евреям и арабам. И напротив, любил турок: “Джентльмены Востока!” Курдов он уважал, хотя и считал их людьми ненадежными; он называл их “молодой и энергичной нацией”.)

Задача покорения Вана была не из простых. Армяне оборонялись с неистовым, отчаянным мужеством людей, которые знают, что поражение для них равносильно смерти. И вместе с тем многие добровольцы де Ногалеса были недисциплинированными, неопытными, своенравными и отчасти непригодными к настоящим боям. В довершение всего старый Ван был поистине лабиринтом из базаров, узких переулков и глинобитных домов, — в нем трудно было ориентироваться. Поэтому взятие города было доверено в основном османской артиллерии. Правда, большинство пушек являлись музейными экспонатами[95], но де Ногалес обнаружил, что пушечные ядра производят гораздо больше разрушения в домах, чем гранаты, которые просто пробивают одну глиняную стену и вылетают в другую.

Таким вот образом и пробивались через сеть улочек и переулков Вана, квартал за кварталом, дом за домом, — “обливаясь потом, с черными от пороха лицами, оглохнув от пулеметного треска и близких выстрелов из винтовок”. Когда дом превращался в руины, а его защитники — в трупы, все это сжигали, чтобы не дать армянам вернуться сюда под покровом ночи. Денно и нощно над городом висел густой дым от пожаров.

Во время своей инспекции верхом по восточному сектору де Ногалес заметил полевую пушку, погребенную под развалинами дома. Он соскочил с коня. С оружием в руках, подвергаясь смертельной опасности, он сумел надежно укрыть пушку. Его капрал, находившийся рядом, был убит выстрелом в лицо.

Через час де Ногалес находился наверху, на бруствере крепости. Оттуда он наблюдал в бинокль за штурмом укрепленной армянской деревеньки, вблизи от города. Рядом с ним стоял губернатор провинции, Джевдед-бей, господин лет сорока, охотно рассуждавший о литературе, одевавшийся по последней парижской моде, по вечерам облачавшийся в костюм, с белоснежным галстуком и свежей бутоньеркой в петлице, и наслаждавшийся ужином, — иными словами, судя по всему, утонченный господин.

Между тем он, со всеми своими связями в Константинополе и со своей бесцеремонностью, стал главным архитектором разыгрывавшейся трагедии. На самом деле он представлял собой новый тип в бестиарии нового века: красноречивый и убежденный в своей идеологии массовый убийца в отутюженной одежде, руководящий резней из-за письменного стола.

Де Ногалес стоит рядом с губернатором и следит за штурмом деревни. Он видит, как три сотни конных курдов отрезают армянам путь к бегству. Видит, как курды добивают оставшихся в живых ножами. Внезапно мимо де Ногалеса и губернатора просвистели пули. Стреляют армяне, забравшись на высокий собор Святого Павла в старой части Вана. До сих пор обе враждующие стороны относились с уважением к древней святыне, но теперь губернатор отдает приказ стереть собор с лица земли. Приказ принимается к исполнению. После двухчасового обстрела из пушек высокий старинный собор обрушивается, вздымая облако пыли. Тогда армянские снайперы перебираются на минарет высокой мечети. На этот раз губернатор колеблется, отдавать ли приказ об обстреле. Но де Ногалес твердо говорит ему: “На войне как на войне”.

“Таким образом, — рассказывает де Ногалес, — за один день были разрушены два главных храма Вана, которые в течение девяти столетий являлись самыми известными историческими памятниками города”.

♦

В тот же день Уильям Генри Докинз сходит на берег возле Галлиполи.

Он проснулся в половине четвертого утра и принял горячую ванну. Корабль с потушенными огнями держал курс на северо-восток. Когда над горизонтом взошло солнце, они бросили якорь: вокруг — тени других кораблей, впереди — Галлипольский полуостров, вытянутый, легкий силуэт, будто на акварели. Затем последовали завтрак и подготовка к высадке на берег. А тем временем загрохотали корабельные пушки. Докинз и его люди сперва пересели на эскадренный миноносец, который доставил их поближе к берегу. С миноносца они перешли на большие деревянные шлюпки, их взяли на буксир катера.

Волны. Рассветное небо. Громкие разрывы снарядов. Он впервые видит раненого. Видит, как картечь от гранаты буравит поверхность воды, поднимая сотни фонтанчиков. Видит, что берег все ближе. Выпрыгивает из шлюпки. Вода доходит ему до бедер. Он слышит выстрелы из винтовок с крутого обрыва на берегу. Берег каменистый.

В восемь часов его люди выстроились у воды. Со штыками наперевес. Докинз записывает в дневнике:

Мы прождали около часа, стоя на берегу. Генерал[96] и его штаб проследовали мимо нас. Похоже, сам генерал был в прекрасном настроении, а это хороший знак. Никто в точности не знает, что происходит. Оставшиеся солдаты нашей роты высаживаются на берег. Затем мы вместе с дозором пробиваемся вдоль берега на юг, в поисках воды. Находим водоем рядом с турецкой хижиной: повсюду разбросаны вещи ее обитателей. Мы поднимаемся на гребень и затем спускаемся в глубокое ущелье, позади нас кричат солдаты из пехоты, и мы вынуждены повернуть. Посылаем группу для рытья колодца около хижины, другую — чтобы пробурить скважину в ущелье, и третью — чтобы укрепить небольшой источник на берегу. В ущелье, недалеко от хижины, летит целый рой пуль, но они выпущены слишком высоко и не попадают в цель. Пехотные на холме все кричат и кричат нам, что мы под обстрелом. Так и есть.

Обстрел продолжается. Докинз и его солдаты тоже продолжают, уклоняясь от картечи, рыть и бурить, они тянут водопровод. Двое ранены: один в локоть, другой в плечо. Взрыватель от картечной гранаты попал Докинзу в ботинок, но не ранил его. Около десяти часов вечера он слышит звуки перестрелки, “завораживающие звуки”, с холмов сразу за берегом: это турецкое контрнаступление[97]. С крутого склона постоянно течет маленький, но неиссякаемый поток раненых. Он видит растерянного полковника, — его, очевидно, оглушило снарядом, и он отдает приказ об обстреле холмов, удерживаемых своими же войсками. Докинз помогает разгружать баржу с боеприпасами.

Около девяти часов вчера он идет спать, “смертельно уставший”. Часа через полтора его будит майор и сообщает ему, что ситуация критическая. Всю оставшуюся ночь Докинз помогает подвозить боеприпасы на линию огня для разбитой и оттесняемой пехоты. Всю ночь идет перестрелка. Докинз ложится спать около четырех утра.

48.

Суббота, 1 мая 1915 года

Флоренс Фармборо слышит прорыв фронта у Горлице

Как и для миллионов других людей, прощание на вокзале стало для них возвышенным мигом; для большинства оно стало единственным возвышенным мигом в их жизни. На Александровском вокзале в Москве была ужасная толчея. Пели национальный гимн, благословляли друг друга, обнимались и желали друг другу удачи, дарили шоколад и цветы. И вот поезд отправился в путь, мимо людей, кричавших “ура”, машущих вслед; их лица выражали надежду и неуверенность. Ее саму переполняло “дикое возбуждение”: “Мы едем! Мы едем на фронт! Я так рада, что не нахожу слов”.

Ее часть разместили в Горлице, нищем провинциальном городке в галицийской части Австро-Венгрии, больше полугода оккупированном русскими войсками. Горлице находился прямо у линии фронта. Австрийская артиллерия ежедневно обстреливала город, но несколько хаотично, словно скорее из принципа, нежели по плану. Австрийцев не волновало, что жертвы их обстрела являются такими же, как и они сами, подданными кайзера. Башня большой церкви расколота пополам. От многих домов остались лишь развалины. До войны в городе насчитывалось 12 тысяч жителей, теперь же здесь всего тысяча-другая тех, кто не успел убежать и в страхе прячется по подвалам. До сих пор Фармборо и другие сестры полевого госпиталя занимались главным образом нуждами гражданского населения, и прежде всего раздавали людям еду. Остро ощущалась нехватка продовольствия. Природа радовала глаз весенней зеленью.

Передвижной полевой госпиталь номер десять состоял из трех отделений. Два санитарных, которые легко перемещались туда, где они были более всего необходимы; в каждом из этих отделений имелись офицер, унтер-офицер, два врача, ассистент врача, четыре медбрата и четыре сестры милосердия, тридцать санитаров, две дюжины двухколесных санитарных повозок, запряженных лошадьми (с красным крестом на брезенте), и столько же кучеров и конюхов. Третье отделение было стационарное, в нем больше коек и больше мест для хранения запасов, и здесь же стоит транспорт госпиталя, в том числе два автомобиля. Флоренс работала в одном из санитарных отделений. Они приводили в порядок какой-нибудь брошенный дом, чистили его, красили и разворачивали в нем импровизированный лазарет — и операционную, и аптеку.

Горлице, как уже было сказано, находился у фронта, у подножия Карпат, и меж домов каждый день разрывались снаряды. Несмотря на это, здесь было относительно спокойно, так что даже некоторое равнодушие овладело русскими военными. Это было заметно любому, кто сюда попадал. Отсутствовали надежные укрепления, которые были обязательными на притихшем Западном фронте[98]. Окопы были мелкими, халтурными и больше напоминали канавы, защищенные жиденькими рядами колючей проволоки. Конечно, зимой было тяжело закапываться в землю, но солдаты не усердствовали, и теперь, когда почва оттаяла, их одолевала лень, да и лопат не хватало.

Русская артиллерия редко отвечала на хаотичную стрельбу австрийцев. Говорили, что это от недостатка боеприпасов, но на самом деле в обозе снарядов было предостаточно. Однако бюрократы в военной форме, которым было поручено это дело, придерживали боеприпасы в ожидании чего-нибудь более значительного. Русская армия планировала новое наступление на юге, через карпатские перевалы (ворота в Венгрию!), заваленные смердящими разлагающимися трупами, оставшимися здесь после тяжелых и бесплодных зимних боев. Тогда здесь потребуется концентрация ресурсов, вопрос только, правда ли это. Давно уже среди русских в Горлице царит тревога и ходят слухи о том, что австрийцы получили подкрепление в виде немецкой пехоты и тяжелой артиллерии.

В эту субботу Флоренс, как и все остальные в госпитале, проснулась засветло от артобстрела.

Она вскочила с постели. К счастью, она спала одетая. Все, кроме, вероятно, Радко Дмитриева, командующего русской 3-й армией, решили, что что-то случилось. Грохот нарастал, взрывы участились, поблизости стала отвечать русская артиллерия. Пули от картечных гранат обрушивались на улицы и крыши домов.

В дребезжащих окнах Флоренс замечает всполохи на фоне еще темного неба. Она видит, как из пушечных жерл сгустками вырывается пламя, как оно перемежается с молниями взрывов. Она видит свет прожекторов, разноцветные огни сигнальных ракет, внезапные языки пламени. Люди в доме бросаются на пол. Стены сотрясаются от артобстрела.

И начинают поступать раненые:

Сперва мы успевали помочь всем; потом нас просто ошеломило их количество. Раненые поступали сотнями, со всех сторон: кто-то мог передвигаться сам, другие ползли по земле.

Заботой врачей в таком безвыходном положении стал жесткий отбор. Тем, кто стоял на ногах, помощи не оказывали; их отсылали в базовое отделение госпиталя. Тех, кто не мог стоять, было ужасно много, их клали рядами прямо под открытым небом, давали им болеутоляющее, а потом осматривали их раны. “Как тяжело было слушать стоны и крики раненых”. Флоренс вместе с другими делала все возможное, даже если помощь казалась бесполезной, а поток растерзанных и изуродованных тел все не иссякал.

Час за часом все оставалось неизменным. Иногда возникала тишина.

День подходил к концу, сгустились сумерки.

Вокруг бродили люди-призраки, они стонали, кричали, и их освещал резкий, далекий свет.

♦

На следующее утро, около шести часов, Флоренс вместе с другими услышала новый ужасающий звук: это был внезапный, вибрирующий гул, похожий на шум водопада, который исходил от девятисот артиллерийских орудий всевозможных калибров, открывших огонь одновременно по каждому пятидесятиметровому отрезку фронта. Через несколько секунд долетело протяжное эхо от удара. Шум от металлически звучащих разрывов нарастал, и вот это уже стена грохота, а звуки все вихрятся, ширятся, словно это силы природы.

Прослеживалась новая и крайне неприятная логика в этом артобстреле и в том, как грохотали разрывы снарядов на русской линии фронта. Технический термин здесь — Glocke, колокол. Огневой вальс кружится то туда, то сюда, в сторону, в глубину, вдоль русских укреплений и окопов. Это совершенно не то что произвольные обстрелы австрийской артиллерии, и даже отличается от субботнего огневого шторма. Здесь артиллерия проявляет себя как наука, обстрел вычислен по секундам и до последнего килограмма, чтобы нанести максимальный урон. Это что-то новое.

Сперва они с недоверием услышали слово “отступление”.

Потом увидели его в действии: длинные неровные шеренги измученных, измазанных в глине солдат потянулись мимо них. В конце концов пришел приказ: немедленно отходить, бросить снаряжение и раненых. Как бросить раненых? Да, бросить раненых! “Быстрее! Быстрее! Немцы вот-вот войдут в город!”

Флоренс хватает свой плащ и вещмешок и бежит из здания госпиталя. Раненые кричат, умоляют, просят, ругаются. “Ради бога, не оставляйте нас!” Кто-то хватает Флоренс за подол. Она отцепляет его руку. И отступает вместе с другими по ухабистой дороге. Стоит теплый, солнечный весенний день, но свет странным образом приглушен. Цистерны с нефтью за городом начинают гореть, и в воздухе клубится густой черный дым[99].

♦

В это время Владимир Литтауэр находился в лагере, в десяти километрах к юго-западу от Петрограда[100], куда его полк был направлен на отдых. После боев середины апреля на передовой от полка осталась лишь одна треть, и многие лошади больше не годились для фронтовой службы. Встреча с большим городом, где царил мир, взволновала его. Он пишет:

Было весьма странно видеть самого себя среди людей, которые не привыкли стрелять или находиться под обстрелом. Многие из них смотрели на войну как на серию геройских поступков и в действительности даже не могли представить себе, что она по большей части означала быть усталым, невыспавшимся, грязным и частенько голодным. Армейская поговорка, которая гласит, что “на войне каждый либо скучает, либо трусит”, еще не достигла Санкт-Петербурга[101]. Мои незатейливые рассказы оставляли людей равнодушными.

49.

Вторая неделя мая 1915 года

Лаура де Турчинович видит военнопленного с куском хлеба в Сувалках

Лаура слышит, как медсестра-немка кричит кому-то, чтобы тот немедленно прекратил. Крики все не умолкают, и Лаура идет посмотреть, что там случилось. Оказывается, русский военнопленный копается в куче зловонного больничного мусора. Его не останавливают протесты медсестры. Он все рыщет и рыщет дальше.

Часть большого дома Лауры де Турчинович приспособлена под импровизированную больницу для жителей города, больных тифом. Она и сама часто там работает. Здание защищают объявления, предупреждающие о тифе, и точно так же она сама защищена русской формой сестры Красного Креста, которую носит. (Одинокой женщине не всегда приятно передвигаться по улицам, заполненным людьми в форме, особенно когда пьянство стало обычным явлением.) Прикрываясь Красным Крестом, она начала давать кое-какие поручения голодным русским военнопленным, находящимся в городе в качестве рабочей силы. В частности, они перезахоронили четырнадцать трупов солдат, закопанных у нее в саду во время осенних боев.

Особенно плохо на нее действовало зрелище русских военнопленных и то, как с ними обходились. Это были истощенные, голодные, грязные, оборванные, кишевшие паразитами, часто больные люди, они жили в ужасных условиях, и с ними бесчеловечно обращались. Но хуже всего, хуже грязи, ран и лохмотьев был тот факт, что они представляли собой почти без исключения отработанный человеческий материал, сломленные люди, потерявшие всякую надежду, которые в своем молчаливом, покорном страдании лишились части своей человеческой сущности и превращались в животных, в вещи[102]. Это потрясало Лауру до глубины души. Она помогала им как только могла.

Медсестра-немка продолжает кричать, а русский военнопленный все роется в куче. Наконец он что-то находит. Лаура видит, что это заляпанная горбушка хлеба. Русский победно показывает ее своим товарищам. Потом начинает есть. Медсестра-немка негодует. Как можно есть такое? Разве он не понимает, что этот кусок хлеба может сделать его больным, даже смертельно больным? Пленный продолжает есть.

Лаура возмущена. И обращается к медсестре. Она что же, не может дать ему что-нибудь более пригодное для еды? Немка колеблется, не знает, что делать. Один из немецких ассистентов в форме вмешивается в спор. Он исчезает, а потом возвращается с большой тарелкой супа, жирного, горячего, чудесного супа, в котором плавают кусочки настоящего мяса. Русский военнопленный набрасывается на еду.

Через три часа он умер.

Его организм не выдержал этого внезапного насыщения.

50.

Среда, 12 мая 1915 года

Уильям Генри Докинз убит на полуострове Галлиполи

Можно задаться вопросом, что донимало его больше: тяжелая работа на берегу или зубная боль. Скорее всего, первое. Докинз был действительно ответственным и преданным своему делу офицером. Но визиты к врачу свидетельствуют о том, что зубная боль мучила его, что она присутствовала в его жизни как постоянный фон, некое развлечение, фильтр[103], и его ощущения этих дней представляли собой странную смесь эпического величия и частных мелочей, — как всегда, между ними имелась некая пустота. Иногда он упускал из виду такие простые вещи, как, например, какой сегодня день недели.

С тех пор как они две недели назад высадились на берег, стояла прекрасная погода, хотя по ночам было холодно. Но позавчера начал моросить дождик. Он все не кончался. Между берегом и окопами на холмах все время передвигались массы людей и коней, и утоптанные дороги развезло от дождя; по этой слякоти, в скользкой, вязкой глине было трудно ходить. Уильям Генри Докинз и его капрал спали в пещере на склоне холма. Единственным предметом обстановки в ней было полуразвалившееся кресло, которое пару дней назад прибило к берегу и в котором Докинз теперь иногда восседал, отдавая приказы. В это утро, проснувшись, он увидел, что дождь снова припустил.

Все понимали, что крупная операция на грани провала.

Только в двух местах союзникам удалось создать настоящие плацдармы. В самом низу, на южной оконечности полуострова, и здесь, в западной части Галлиполи, возле Габа-Тепе[104]. Тем не менее Докинз вместе с другими высадились не там, где нужно, почти в километре к северу от места назначения. Что в своем роде стало удачей, ибо османская оборона здесь была чрезвычайно слабой. Объяснялось это тем, что местность была очень каменистой и турки посчитали невероятным, чтобы союзники высадились именно здесь[105]. Как следствие, нападающие сумели пристать к берегу без особых потерь, но с неимоверным трудом продвигались через замысловатый лабиринт ущелий, поросших кустарником, и крутых скалистых обрывов, спускавшихся к берегу. Когда турецкая пехота, спешно посланная сюда, прибыла на место и предприняла первое — в длинном ряду других — яростное контрнаступление, то австралийские и новозеландские роты в лучшем случае отступили на два километра в глубь полуострова. Где-то там все и замерло, словно насмешливое отражение неподвижного Западного фронта. И как во Франции и Бельгии, наступления и контрнаступления стали чередоваться, пока обе стороны, измотанные, ожесточенные, не осознали, что противник непоколебим, после чего погрузились в рутину окопной войны.

К этой повседневной рутине относились забота о пропитании, обеспечение едой и водой. За это действительно надо было отвечать. Разумеется, все понимали, что доступ к воде может оказаться проблемой, особенно когда наступает самое жаркое время года. Поэтому у союзников, высадившихся на берег, были баржи с запасом воды с Лемноса. Этих запасов хватило бы до того времени, пока инженерные войска не выроют колодцы. Докинз и его люди работали без устали, они вырыли много колодцев и обустроили “оазисы”, где и люди, и животные могли бы найти живительную влагу.

Однако об изобилии не могло быть и речи. К примеру, пресной воды было не так много, чтобы в ней можно было помыться. Поэтому личную гигиену обеспечивали, купаясь в море. Но все воздерживались от того, чтобы чистить зубы морской водой: в море плавали трупы животных и нечистоты с кораблей, стоявших на якоре у берега. Проблема состояла и в том, что много пресной воды терялось из-за повреждений водопровода, проложенного от колодезных насосов: виновником оказывалась либо вражеская артиллерия, либо свои же рассеянные солдаты, которые везли повозки или пушки прямо по тонким и непрочным трубам. Так что Докинзу и его людям приходилось теперь закапывать трубы в землю.

Наступает обычное утро, идет серенький моросящий дождь. Докинз строит своих солдат и определяет задачи для отдельных групп на сегодняшний день. Одна из таких задач — продолжить зарывать водопровод в землю. Малопочетное занятие — такое уж точно не попадет на страницы иллюстрированного журнала, — но оно жизненно необходимо. Как нарочно, в его взводе оказались самые отчаянные бузотеры всей роты. Но серьезность положения вкупе с командирским талантом Докинза, с его искренней заботой о своих солдатах смягчает даже самых строптивых, и чувство солидарности объединяет этих, казалось бы, неисправимых гордецов, бегающих в самоволку, и молодого добросердечного капитана.

Все еще утро, они берутся за работу.

Моросит дождь.

Одной из групп предстоит выполнить весьма опасное задание. На отрезке пути примерно в сто метров валяются три десятка мулов, убитых турецкими снарядами. Между тем канаву уже прорыли. Это было сделано ночью. Теперь остается только проложить и смонтировать там водопровод. Все тихо и спокойно. Турецкая артиллерия молчит. Досадная помеха — мертвые животные, со своими распухшими брюхами и окоченелыми, раскинутыми в разные стороны ногами. Канава пролегает возле трупов, под ними, даже через них. Семь солдат запачканы кровью. Докинз тоже. Без четверти десять.

И тут слышится свист снаряда.

Первый за все утро. Свист перерастает в вой. Вой завершается резким грохотом. Снаряд взрывается прямо над головами присевших на корточки солдат: это картечь, и она для них не опасна. Круглые пули сыплются на землю в пятнадцати метрах отсюда[106]. Один солдат, по имени Морей, оборачивается. И успевает заметить, как Уильям Генри Докинз падает навзничь, именно так, как обычно падают тяжело раненные, когда падение зависит не от механики самого тела, а от примитивных законов гравитации.

Все бросаются к нему. Докинз ранен в голову, шею и грудь. Солдаты поднимают его с сырой земли, несут в укрытие. Позади них с сильным грохотом разрывается еще одна картечная граната. Его укладывают. Кровь смешивается с дождевой водой. Он не говорит ни слова. Умирает у них на глазах.

51.

Пятница, 14 мая 1915 года

Олива Кинг моет пол в Труа

День холодный и ветреный. Но справедливости ради стоит сказать, что все последнее время стояла чудесная теплая погода. Они даже могли спать под открытым небом в ближайшем сосновом бору, лежа на новеньких носилках. Впрочем, их привлекал не теплый лесной воздух; дело в том, что замок Шантлу, реквизированный для них, давно разграблен, даже мебели нет. Кроме того, пропало их имущество. Без палаток или походной кухни они просто не могли принимать раненых. Замок находился в живописном месте, пусть и у самой дороги: здесь имелись прекрасный сад и огород, просторные луга и очаровательный лесок.

Олива Кинг, по своему обыкновению, поднялась рано. Уже в четверть девятого она сидела за рулем санитарной машины. Цель поездки — найти и привезти в замок скамейки и столы. С ней ехала ее начальник, миссис Харли, которая отвечала за транспорт. Олива Мэй Кинг — австралийка, 29 лет, родилась в Сиднее, в семье успешного предпринимателя. (Она была настоящей папиной дочкой, тем более что ее мать умерла, когда Оливе было пятнадцать.)

Она получила традиционное воспитание и образование в Дрездене (уроки росписи по фарфору и музыки), однако ее дальнейшую жизнь нельзя назвать обычной. Искреннее, наивное желание выйти замуж и родить детей боролось с энергичностью и беспокойством ее натуры. До войны она много путешествовала по Азии, Америке и Европе, — разумеется, в сопровождении компаньонки. Она стала третьей женщиной в мире, которая поднялась на вулкан Попокатепетль, юго-восточнее города Мехико, высотой 5452 метра, — и первой, кто осмелился спуститься в его дымящийся кратер. Но чего-то ей все же не хватало. В стихотворении 1913 года она обращается к Богу: “Пошли мне печаль… чтоб душа пробудилась от спячки”. Она была одной из тех, для кого благой вестью войны стали перемены.

Поэтому не удивительно, что с началом войны Кинг быстро нашла способ превратиться из зрителя в участника; ею двигали и склонность к авантюризму, и патриотизм. И она избрала путь, единственно возможный для женщины в 1914 году, — медицину. Вместе с тем показательно, что Кинг не стала сестрой милосердия, а выбрала себе роль шофера: она собиралась сидеть за рулем большой санитарной машины марки “Альда”, которую сама же и купила на отцовские деньги. Умение водить транспортное средство — еще одно редкостное умение вообще и для лица ее пола в особенности. И теперь Кинг работала в организации под названием “Госпиталь шотландских женщин”. Это один из многих частных госпиталей, которые возникли на волне энтузиазма осенью 1914 года, но его особенностью было то, что его создали радикальные суфражистки и работали в нем одни женщины[107].

Этим утром Кинг сидит за рулем собственной санитарной машины под номером 9862, но ласково именуемой Элла, от слова “Элефант”, слон. Машина действительно огромная, почти с автобус, в ней умещаются не менее шестнадцати пассажиров. Специальное багажное отделение сзади очень тяжелое, и Кинг редко разгоняет Эллу больше чем на 40–45 километров в час.

Около половины одиннадцатого они возвращаются. С помощью другого шофера, миссис Уилкинсон, Кинг выгружает скамейки и столы, а затем расставляет их в саду. После этого Кинг и миссис Уилкинсон переодеваются и начинают мыть пристройку, где размещаются шоферы. У них жесткая щетка и губка, они часто меняют воду и драят полы до тех пор, пока они не засверкают чистотой. Они собирались еще переклеить обои в одной из комнат, но это подождет.

Обед состоит из спаржи — сезонное блюдо, к тому же вкусное и дешевое. Пока они едят, собираются зрители. Окно столовой выходит на дорогу, и в него заглядывают любопытствующие, желая увидеть этих странных женщин, которые добровольно приехали на войну и к тому же обходятся без мужчин. После обеда шоферы расходятся по своим комнатам писать письма — завтра равно утром почта. Кинг пишет сестре:

Не думаю, что пройдет еще много месяцев, прежде чем закончится война. Большим ударом для Германии окажется то, что применение этого проклятого отравляющего газа, слава богу, окончилось провалом. Разве не чудесно, что эти новые респираторы так хорошо защищают солдат? Слава Богу за это. Господь мог бы устроить так, чтобы все эти ужасные газовые баллоны взорвались бы сами по себе и поубивали бы 500 тысяч немцев. Какая была бы прекрасная месть за всех наших несчастных погибших солдат! Я страстно желаю, чтобы Господь наслал огонь или потоп и разрушил бы все немецкие военные заводы.

Кинг пишет эти строки в отмытой до блеска комнате, полулежа на драных носилках, служащих ей кроватью. В пустой комнате стоит лишь один стул и граммофон с ручкой. Есть еще камин, выложенный мрамором: в него они бросают окурки, спички и прочий мусор. Стены обклеены обоями, которые ей очень нравятся: коричневые попугайчики сидят на розовых кустах и щелкают орешки. Ей холодно. Хочется спать. Когда же для нее начнется настоящая война?

52.

Среда, 26 мая 1915 года

Пал Келемен покупает в Глебовке четыре батона белого хлеба

Русские действительно отступают. Он понял это за последние дни, переезжая верхом из одного места в другое и видя все, что оставил после себя враг, начиная от мусора на дорогах и хлама, наваленного прямо на мертвых или умирающих солдат, до дорожных указателей с непонятными названиями на кириллице. (Год назад дорога вела в Лемберг, теперь во Львов; вскоре она снова будет вести в Лемберг[108].)

Келемен не имеет ничего против того, что они снова на марше и что русские войска отступают. Однако новость о прорыве под Горлице была встречена в войсках с меньшим энтузиазмом, чем ожидалось. “Все стали такими равнодушными, — записывает он в своем дневнике, — все измучены постоянным напряжением”.

Со вчерашнего дня они стоят в маленьком городишке Глебовке. Когда он со своими гусарами въехал в город, его ошеломили две вещи. Первое: дом с неразбитыми окнами, в которых виднелись белые кружевные занавески. Второе: юная полька — он постоянно высматривал молодых женщин, — пробиравшаяся в белых перчатках через толпу солдат и русских военнопленных. Он долго не мог забыть эти перчатки и эти кружевные занавески, — ослепительно-белое посреди грязи и слякоти.

А сегодня он узнал, что можно купить белого хлеба. Конечно, он отправился за ним, устав от солдатского черного хлеба, который вечно был то непропеченным, то сухим. Келемен покупает четыре больших батона белого хлеба. И записывает в дневнике:

Я режу один батон. Он еще теплый. Густой аромат щекочет ноздри. Медленно, с каким-то благоговением я откусываю кусок, пытаясь как можно лучше распробовать его на вкус. Думаю, это тот самый белый хлеб, который я обычно ел до войны.

Жую хлеб и стараюсь сосредоточиться. Но мое нёбо отказывается узнавать знакомый вкус, и тогда я просто ем этот хлеб, словно это какая-то новая для меня пища и вкус ее прежде был мне неизвестен.

Потом я все же понимаю, что хлеб на самом деле тот же, что я ел дома. Просто я сам изменился; старому доброму белому хлебу, обязательной части прежней жизни, война придала незнакомый привкус.

53.

Понедельник, 31 мая 1915 года

София Бочарская видит, как под Волей-Шидловской применяют фосген

Их разбудили не выстрелы из винтовок. К этому звуку они уж давно привыкли. Нет, то был “низкий, продолжительный гром” ураганного огня[109]. Поднявшись с постели, они встревоженно и вопрошающе переглядывались. Подобные звуки всегда вызывали тревогу, предвещали беду. Они означали наступление, раненых, смерть. Одевшись, они собрались в большой комнате вместе с заспанными студентами-медиками. Настроение у всех подавленное. Кто-то пытается шутить, но безуспешно. Они молча наблюдают, как “серый жиденький рассвет проникает в комнату”.

Входит их командир и сообщает, что немцы продолжают обстрел городка Воля-Шидловская, где в феврале шли тяжелые бои: “Ждем начала наступления”. И тут происходит нечто неожиданное. София знает, как звучит ураганный огонь, знает, чем он оборачивается и что длится он нередко часами, а то и целыми днями. А здесь вдруг наступила тишина. Умолкло даже эхо взрывов. Что это? София вместе с другими выходит из дома, всматривается в дорогу, ведущую к линии фронта. Внезапная тишина пугает почти так же, как и грохот обстрела.

Вон там! По дороге бегут несколько солдат. Из ближайшего леса выбегают все новые. Солдаты в панике спасаются бегством. София думает, что они направляются к их полевому госпиталю, но солдаты проносятся мимо, даже не повернувшись в их сторону. Она отмечает, что они несутся прочь, не разбирая дороги. Видит, что лица солдат синеватого оттенка, у некоторых — почти желтые. Видит, как у кого-то на губах выступает пена. Кого-то рвет. Санитарная повозка, запряженная лошадьми, прогромыхала по дороге, раскачиваясь из стороны в сторону. На козлах сидят два санитара “без шапок, разинув рты от ужаса”. Повозка тоже несется мимо, один из ездоков кричит, проезжая, будто “все мертвы”. И они исчезают из виду. Один из бегущих солдат все же приостанавливается, выдохнув в ответ: “Нас травят как крыс, немцы выпустили туман, который преследует нас”.

Персонал госпиталя тоже охвачен паникой. София вместе со всеми бежит к лесу, где один за другим исчезают солдаты. В госпитале остается только одна живая душа — мальчик, он отказывается бежать и намерен сражаться с винтовкой в руках. Обернувшись назад, они видят, как он стоит в дверях. Достав из кармана куртки баночку с вареньем, мальчик ест из нее руками.

После долгого ожидания в лесу, среди напуганных солдат, которых непрестанно рвет, София и остальные получают приказ отправляться в окопы. Вокруг по-прежнему тихо. Они едут на своих санитарных машинах через Волю-Шидловскую, “где из груд камней торчат одни трубы”, проезжают мимо полей, изрытых снарядами, мимо “выжженной и уродливой” ничейной земли. Не видно ни единой души. Вокруг — ни звука, тишина. Слышится только гул от моторов санитарных машин. Они все равно едут к земляным арабескам окопов: безумное предприятие, но ведь и у немцев по ту сторону фронта непривычно и странно тихо.

В воздухе стоит незнакомый запах.

София сползает в окоп. И видит там тела, груды тел; некоторые в коричневой форме русской армии, другие — в немецкой серой. Конечно, она и раньше видела убитых, но здесь что-то новое. Тела лежат в таких “искривленных, мучительных, неестественных положениях, что мы едва могли отличить одно от другого”. Отравляющий газ, унесший жизни русских солдат, стал и причиной гибели наступавших немцев. София и остальные начинают искать и действительно находят еще погибших в убежищах, в траншеях, куда солдаты бежали в панике, но все равно были застигнуты газовой атакой. За пулеметом, покрытым красной пылью, скрючился санитар. Кто-то дотрагивается до него, и он, мертвый, падает на землю.

Тех, кто подавал хоть какие-то признаки жизни, отвозят на поле. София и остальные снимают с них пропахшие газом шинели, но больше ничего не могут сделать. В прежней газовой атаке на Восточном фронте[110] немцы использовали так называемый “T-Stoff”, бромид ксилила, что-то вроде слезоточивого газа, сильнодействующего, но не смертельного. Но теперь все иначе: теперь это хлор[111]. Бочарская и другие в панике. Что делать? Они совершенно растерянны. Кто-то предлагает попробовать ввести пострадавшим соляной раствор. Но люди сразу же умирают от такой инъекции. Бочарской и остальным не остается ничего другого, кроме как беспомощно наблюдать, как солдаты с посиневшими лицами умирают “этой ужасной смертью”, до последней минуты сохраняя ясное сознание, тщетно пытаясь дышать, натужно, со свистом. На почерневших лицах особенно ярко вырисовываются белки глаз.

К ним подходит женщина, она говорит, что ищет своего сына. Они разрешают ей искать. Бочарская видит, как женщина ходит по полю, где лежат солдаты, от одного к другому. Она ищет среди живых и мертвых. Безрезультатно. Женщина просит отвезти ее к окопам, и ее отвозят туда, вопреки всем правилам, — такое чувство хаоса и отчаяния охватило всех, так почему бы не разрешить женщине поискать своего сына? Она исчезает вдали, сидя в машине вместе с санитаром. Потом машина возвращается. Рядом с женщиной лежит тело ее мальчика.

“Всю ночь, — рассказывает София Бочарская, — ходили мы от одного к другому с фонарями в руках, не в состоянии что-либо предпринять, глядя на пострадавших и на тех, кто задыхался и умирал”. На рассвете поступил приказ вколоть солдатам камфарное масло, которое обычно использовалось при отравлениях и коллапсе. Выжившим на поле вкололи каждому по десять граммов. Казалось, это облегчило их страдания.

54.

Воскресенье, 6 июня 1915 года

Крестен Андресен эвакуирован из госпиталя в Нуайоне

Может, этот случай, капризный случай спасет его? Темной ночью в начале мая Андресен упал в узкой траншее и сломал ногу. После этого он большую часть времени проводил в госпитале, лежа в большом зале, который прежде был театром. За ним ухаживали приветливые французские монахини, а он скучал без книг, и ему страшно досаждала плохая еда, — больных, как считалось, не надо было кормить так же, как и солдат на фронте[112], — но в целом он был очень доволен. Как минимум шесть недель, сказал ему доктор. Если повезет, он, может, протянет в госпитале и до июля; и, может быть, может, может, война к тому времени уже окончится?

Лежа в постели, Андресен, по своему обыкновению, много думал о войне, о том, что будет, о мире и о том, как все устроится. В мае Италия объявила о своем вступлении в войну, англичане наступали во Фландрии, а французы настойчиво атаковали Аррас; ожесточенные бои шли на горе Лоретто; ходили слухи о том, что США и многие балканские страны вскоре присоединятся к противникам Германии. Андресен не переставал изумляться той самоуверенности, с которой многие немцы реагировали на угрозу: они повторяли, что война, может, и затянется, но победу все равно одержит Германия. Сам же он лелеял надежду, что политические осложнения, действительные или мнимые, приведут к миру. И он знал, что будет делать в этом случае. До августа 1914 года он примерно полгода работал учителем в Финдинге, так что после войны он хотел бы вернуться к работе с молодежью. Еще он мечтал построить себе небольшой домик, не больше, чем “курятник тети Доротеи, но очень романтичный и снаружи, и внутри”.

Между тем за последние дни обострилось положение у Руа, всего в десяти километрах от того участка фронта, где стоял его полк. День и ночь они слышали звуки артобстрела; поговаривали о том, что французская пехота совершила прорыв линии фронта. Слава богу, он избежал этого кошмара. Более того. Вскоре понадобятся свободные больничные койки для новых раненых, и говорят, что всех выздоравливающих эвакуируют в Германию.

Он пока ничего не знал об этом. Большую часть воскресенья он пролежал на зеленой травке под грушевым деревом, и в теплом воздухе слышался мягкий рокот далеких пушек. Вечером он пошел на концерт послушать церковную музыку. И только когда, прихрамывая, вернулся в госпиталь, он узнал о том, что им предстоит. Андресен тут же собрал свои вещички. В Германию! Оружие и прочее военное снаряжение сложены в одну кучу, личные вещи — в другую. Выкрикнули их имена, и они получили проездные документы и по маленькой бумажной бирке, которую следовало приколоть на грудь, с именем, воинской частью, диагнозом и прочим. В одиннадцать часов был отдан приказ об отбытии.

Их посадили в автомобили, по пять человек в каждый, и этой летней ночью они отправились в путь. Навстречу им попалось несколько офицеров: они стояли у обочины и всматривались в горизонт, озаряемый артиллерийским огнем и вспышками взрывов, светом прожекторов и медленно гаснущими сигнальными ракетами. Но все это его уже не касалось.

Мы едем в Германию, и даже не знаю, как мне выразить свою радость! Только бы подальше от боев и снарядов! Скоро мы уже не услышим пушек; путь наш пролегает через плодородные пашни и милые деревушки. Я просто сияю от радости, я счастлив — воскресный покой и звон колоколов. Домой! Домой!

В Шони они должны были пересесть на другой транспорт. Остаток пути надо будет ехать конечно же по железной дороге. Их собрали в большом парке, а потом врач осмотрел их. Когда подошла очередь Андресена, доктор изучил его документы и резко сорвал с его груди бумажную бирку. Дальше он не поедет. Андресен полностью здоров и может через пару дней отправляться назад на фронт.

Андресена постигло неимоверное разочарование; все вдруг стало “черным-черно”.

Вернувшись затем в парк, он увидел, что все построились и зовут его. Снова выкрикивают его имя. Конечно же он едет в Германию! Но едва он встал в строй, как заметили, что у него нет бумажной бирки на груди. И ему приказано выйти из строя. “Прощай, свобода! Прощай, дом! Я снова иду на войну!”

55.

Пятница, и июня 1915 года

Флоренс Фармборо слышит разговоры о прорыве у Сана

Уже третья неделя в Молодиче. Почти забыто первое паническое отступление у Горлице. После тех дней в начале мая 3-я армия понесла немыслимые потери — 200 тысяч человек, из них 140 тысяч попали в плен, — но сегодня заняты прочные позиции на берегу широкой реки Сан. Наконец прибыло подкрепление. Из Ставки получен приказ: здесь и именно здесь должны быть окончательно остановлены немцы и австрийцы. Больше никаких отступлений![113] Вдоль реки идут бои, каждая из сторон где-то локально переходит в наступление[114]. Поздно вечером Флоренс впервые увидела множество пленных немцев, одетых в серое. Они брели по дороге, освещаемые лунным светом, в своих остроконечных касках, их сопровождали верховые казаки. Ширились разговоры о больших потерях врага. Это вселяло надежду.

Там, где находилась Флоренс, боев практически не велось, и это лишь подтверждало то, что кризис преодолен. Теперь оставалось время и для других занятий — постирать в реке, отпраздновать вступление Италии в войну или собственные именины. Девушка много времени бродила по тихому, зеленеющему лесу, собирала весенние цветы. За исключением случаев тифа и холеры, в госпитале стало так спокойно, что некоторые медсестры в нетерпении начали поговаривать о переходе в другое место, где можно принести больше пользы. Их начальник постарался успокоить их, намекнув на то, что госпиталь скоро переведут — может, в 8-ю армию под Лемберг, а может, и на Кавказ. (С кавказского фронта приходили обнадеживающие новости, которых так долго ждали: русские соединения начали продвигаться на юг, через османскую границу, их подстегивали известия о восстании и беспорядках на турецкой стороне.)

Сейчас три часа дня. Флоренс Фармборо сидит у входа в свою палатку, отдыхая после рабочего дня. Вокруг все спокойно. Она смотрит, как четверо несут на носилках мертвецов, чтобы похоронить их на импровизированном кладбище, на ближайшем поле. Она слышит щелкающие звуки пары аистов, которые вьют себе гнездо на соломенной крыше крестьянского дома. Человек из второй передвижной санчасти подходит к ней и вручает письмо, адресованное их врачу. Она мимоходом спрашивает, как у них дела. Человек, “сдерживая эмоции”, рассказывает, что утром на них опять сыпалась гранатная картечь и что они готовят наступление. Немцы прорвались через Сан!

Новость ошеломляет ее, она сомневается в том, что это правда. Конечно же можно расслышать грохот тяжелой артиллерии вдали, но когда она ближе к ужину недоверчиво принялась расспрашивать других, они тоже ничего не знали. Поужинав, она вернулась к своей благоухающей цветами палатке и встретила там Анну, другую сестру милосердия. И та устало подтвердила ужасную новость. Да, это правда, немцы прорвались через Сан:

Говорят, они переплывают реку, их целые толпы, и никто не может остановить их. У нас есть люди, но нет никаких средств. Во всем полку нет боеприпасов, и только отдельные артиллерийские батареи еще в состоянии стрелять.

Анна добавляет: “Наши армии будут перебиты, и мы находимся всего в одном дне пути от русской границы”. Она представляет себе оккупированную, опустошенную Россию, и этот образ сражает ее. Анна падает на постель, закрывает лицо руками и рыдает навзрыд. Флоренс пытается успокоить ее: “Аннушка, не плачь; это недостойно твоей натуры”. Анна отнимает руки от лица и мрачно смотрит на Флоренс: “Натуры! При чем здесь натура?” Слова полились неудержимым потоком: “А разве в природе Божией допустить это уничтожение? Мы теряем в этой кровавой бойне не только свою натуру, наша душа погибает!” Она продолжает плакать. Флоренс умолкает: “Я не пыталась больше ее утешить; мне нечего было ей сказать”.

Но вот получено окончательное подтверждение, в форме приказа готовиться к маршу. Они начали собираться, но внезапно прибыла большая группа раненых:

Увидев их, мы поняли, что сбылись наши худшие опасения; раненые были совершенно растерянны, на их лицах застыл страх, и он заглушал даже сильную боль, а в глазах стояло такое выражение, что вопросы были излишни.

Стемнело. Далекий пушечный грохот стих, отгремел, умолк. Артиллерийская батарея расположилась на ближайшем поле. Флоренс вместе с другими складывает палатки в ночном тумане. С дороги доносится шум. Подойдя поближе, Флоренс видит, что на дороге полным-полно всадников, казаков. Видит, как мимо пробегает крестьянский мальчик и исчезает в лесу. Она слышит крики и ругань. Казаки едут от двора к двору и забирают с собой всю живность: поросят, коров, кур; они забирают и всех мужчин, связывают их[115]. Флоренс видит, как казаки сбивают с ног молодого парня, а женщина пронзительно кричит над ним.

Потом казаки исчезают вдали со своей добычей — и живностью, и людьми. Женский плач не умолкает. И когда Флоренс и остальные из санчасти отправляются в темноту, взгромоздившись на нагруженные повозки, жалобные крики долго еще сопровождают их в пути. Стоит чудесная звездная ночь.

56.

Пятница, 18 июня 1915 года

Рафаэль де Ногалес становится свидетелем массовой резни в Саирте

Они несколько задержались, и он был рад этому. Их взорам предстает пасторальная идиллия. На зеленых лугах мирно пасутся стада коров и буйволов, а у источника, под бирюзовым небом, отдыхают несколько одногорбых верблюдов-дромадеров. Город Саирт производит мирное впечатление: лабиринт длинных белых домов, из которого вздымались шесть узких минаретов, “словно алебастровые иглы”.

Они подъезжают поближе.

И тут взгляд Рафаэля де Ногалеса падает на холм.

С утра несколько турецких офицеров, с весьма довольным видом, откровенно поведали ему о том, что приготовления в Битлисе завершились и что все ждут только приказа о начале резни в Саирте. Следует поторопиться, если он хочет увидеть все своими глазами.

Но они не успели.

Холм высился прямо у дороги. Он весь был покрыт… чем-то. Вскоре он понял чем. Склоны холма

были покрыты тысячами полураздетых и еще истекающих кровью людских тел, они лежали кучами, сплетаясь друг с другом в последнем объятии смерти. Отцы, братья, сыновья, внуки устилали землю, сраженные пулями или ятаганами своих палачей. Из перерезанных глоток вместе с горячей кровью вытекла жизнь этих людей. Целые стаи грифов сидели на кучах трупов, выклевывали глаза умершим и умирающим, — глаза, в которых еще стояло выражение страха и невыразимой боли, — а тем временем гиены вонзали острые клыки во внутренности, еще пульсирующие жизнью.

Поле трупов тянулось до самой дороги, и, пробираясь вперед на своих лошадях, они вынуждены были перескакивать через “горы тел”. Ошеломленный, потрясенный, де Ногалес въезжает в Саирт. Полиция и мусульманская часть населения города алчно грабят дома христиан. Он встречает некоторых представителей местной власти, в том числе начальника городской жандармерии, который самолично руководил резней. И снова де Ногалес удостоверился в том, что массовое убийство всех христиан старше двенадцати лет вовсе не было спонтанным погромом, — напротив, это была тщательно спланированная, управляемая центральными властями операция.

Он отправился на ночлег в один из разграбленных домов; теперь он понимал, что вырезали не только армян, но и христиан других национальностей, ибо дом этот принадлежал прежде сирийской семье. Он был начисто разорен, в нем валялась лишь пара сломанных стульев. От былых владельцев не осталось и следа, помимо английского словаря и крохотного образа Пресвятой Девы Марии в углу. На полу и стенах виднелись пятна крови.

Позже, когда де Ногалес сидел у офицерской столовой вместе с другими офицерами, такими вежливыми, такими любезными, кошмар продолжался. Он был в ужасе, но ничего не мог поделать. Натянуто улыбаясь, он изображал согласие. Толпа тащила мимо него тела нескольких детей и стариков. Головы убитых стукались о булыжник мостовой. Стоящие вокруг люди плюют на тела или осыпают их проклятиями. Де Ногалес видит также группу жандармов: они ведут старика благообразного вида:

Его черная ряса и пурпурного цвета шапочка свидетельствовали о том, что это несторианский епископ[116]. Капли крови выступили на его челе, кровь струилась по щекам, словно кровавые слезы мученика. Проходя мимо, он остановил на мне свой взгляд, будто понимал, что я тоже христианин, а потом побрел дальше, прочь от ужасного холма.

На закате Рафаэль де Ногалес покинул Саирт в сопровождении своего албанского денщика, рослого и крепкого Тасима, и еще семи конных жандармов. Де Ногалес боялся за свою жизнь. Ходили слухи, что начальство намерено его ликвидировать, ибо усомнилось в его лояльности. Путь их лежал по бездорожью, на юг. Он направлялся в Алеппо. Там он собрался уволиться из османской армии.

57.

Вторник, 22 июня 1915 года

Лаура де Турчинович слышит, как празднуют в Сувалках падение Лемберга

Летний вечер. Лаура купает детей. Звонит церковный колокол. Затем к нему присоединяется другой, потом еще третий, много колоколов. Кажется, будто звонят во всех храмах Сувалок. Теплый воздух наполнен их мелодичным звоном. Что это?

Как обычно, они почти ничего не знают о том, что происходит на полях сражений. Война для них не столько событие, за которым надо следить, сколько состояние, которое приходится терпеть. Но это не означает, что сражения не имеют для них значения. Напротив, Лаура де Турчинович и все ее окружение давно уже втайне надеялись на русский прорыв, на возвращение русской армии, на освобождение. Но в последнее время они слышали, как гром сражений усиливался вдали, а затем становился все слабее и в конце концов совсем утих. Поползли слухи о победе немцев. Что же происходит?

Она продолжала надеяться. При звоне колоколов у Лауры в первую очередь мелькнула шальная мысль о том, что русские наконец прорвали линию фронта и немцы ударили во все колокола, чтобы показать, что они окружены, чтобы предупредить своих солдат в Сувалках и вокруг города. К ней в дом вбегает подруга, едва переводя дух, возбужденная, в ее глазах теплится надежда. Что случилось?

Уложив детей в постель, они с подругой решают выяснить, в чем дело. Они выходят на балкон, выглядывают на улицу. В лучах закатного солнца они видят немецких солдат: те поют и кричат “ура”. Они откровенно разочарованы: “Мы столь стремительно лишились всякой надежды, что нам было совсем неинтересно, что произошло”. Но что же там все-таки происходит?

Один немец — ассистент больницы видит ее на балконе и радостно кричит: “Лемберг пал!”

Так значит, этот австро-венгерский город, который находился в руках русских с сентября прошлого года, теперь снова отвоеван. Большая победа для Центральных держав, почти, но только почти, затмившая прошлогоднее поражение Австро-Венгрии в Галиции. Но также и личная катастрофа для Лауры де Турчинович. В Лемберге служит ее муж Станислав[117]. От него давно нет никаких вестей. Не случилось ли чего?

Ее терзают неизвестность и страх. Жив ли Станислав? Может, его взяли в плен? Или он сбежал? “А колокола все звонили и звонили, и казалось, что они вбивают человека в землю”.

58.

Среда, 14 июля 1915 года

Мишель Корде празднует в Париже День взятия Бастилии

Летний пасмурный день, временами солнце проглядывает в разрывы облаков. Мишель Корде записывает в своем дневнике:

Притихшие толпы людей. Раненые мужчины, у некоторых ампутированы конечности, солдаты в увольнении, выгоревшие на солнце шинели. Сколько зрителей, столько и собирающих пожертвования на разные благотворительные цели. Мимо маршируют полки со своими духовыми оркестрами. Подумать только, все эти люди направляются прямиком на бойню.

На площади Звезды он замечает министра иностранных дел Делькассе, прибывшего в открытом автомобиле. Делькассе приложил неимоверные усилия, чтобы убедить Италию вступить в войну, так что сейчас он рассчитывал на крики “ура!” в свой адрес[118]. Но люди по-прежнему безмолвствуют. Корде истолковывает это молчание как неосознанный протест против войны и вместе с тем подозревает, что народ ликовал бы при известии о победах (один официант в министерстве поведал ему, что флажки, которыми отмечалась линия фронта на карте военных действий, покрылись паутиной). Раздаются звуки “Марсельезы”, и горе тому, кто не обнажил свою голову. Высоко в небе гудят самолеты.

Президент Пуанкаре произносит речь. Он вновь агрессивно, эмоционально и напыщенно говорит о войне “до самого конца”. (Всем известна напыщенная риторика Пуанкаре. В мае была опубликована его статья, и некоторые сочли, что это банальнейшая пародия, но оказалось, статья была подлинная.) Президент сформулировал и высшую цель войны, а именно “предотвращение кошмара немецкого шовинизма”. Корде: “Прозвучало предупреждение о зловещих результатах, к которым может привести односторонний мир. В таком случае он обрекает нашу страну на столь затяжную борьбу, что она может оказаться смертельной”.

В виде исключения войну можно ощутить и в Париже. Почти ощутить.

59.

Суббота, 24 июля 1915 года

Павел фон Герих получает контрприказ под Островом

Прохладная летняя ночь. Во тьме мелькают чьи-то фигуры. Грохотание, металлический скрежет, перешептывание. Время уже за полночь. Пару часов назад они получили приказ о форсировании реки, а потому вся работа по возведению укреплений была прервана, и вместо этого в колючей проволоке просто проделали дыру, с тем чтобы через нее пройти на штурм врага. Тут зазвонил полевой телефон. Контрприказ: наступление отменяется! Все вокруг вздыхают с облегчением, и фон Герих тоже, ибо он очень скептически относился к идее штурма: “Что мы выиграем от того, что оставим наши отличные позиции и займем новые на другом берегу реки?” Однако стратегия — не его дело. “Ответственность несут другие, а я лишь подчиняюсь приказу”. И теперь они заняты тем, что снова чинят свои заграждения.

Звонит полевой телефон. Контрприказ: начать наступление в два часа!

Они снова начинают проделывать проходы в собственном проволочном заграждении. Как раз к назначенному времени работа завершена. Солдаты строятся, готовясь к бою. Снова звонит телефон. Контрприказ: отменить наступление! Фон Герих рад, что оно вновь отменяется, но вместе с тем и раздосадован: “Старая песенка. Мы не успели укрепиться, разрушили прежние заграждения и без толку нервируем солдат”.

После четырехмесячного лечения в Петрограде, Гельсингфорсе и Фридрихсгаме Павел фон Герих вернулся на фронт. Его полк стоял теперь под Островом, в Центральной Польше, и пытался сдержать стремительное продвижение немцев, — а может, стремительным стоило назвать отступление русских? Фон Герих был отныне командиром второго батальона лейб-гвардии Егерского полка. И он уже снова ранен: несколько дней назад ему в голову опять попал осколок снаряда или картечь, и вновь была кровавая рана, рвота и невыносимая головная боль. Отчаянно не хватает боеприпасов, особенно в артиллерии. Солдаты сидят на щах и чае. Последнее время шли проливные дожди. Погода была непривычно холодной для июля. В лесу валялись тела погибших.

Взошло солнце. Никаких новых контрприказов. Фон Герих переводит дух.

Позднее немецкая артиллерия начинает палить по соединению, соседнему с батальоном фон Гериха. Как обычно, русская артиллерия молчит. Но так ли это? Они слышат пушечный грохот у себя за спиной. Русские картечные гранаты со свистом проносятся мимо, взрываются рядом с окопом фон Гериха. Одна пуля ударяется о правое колено фон Гериха. У него сильный ушиб, коленка распухает. Ему накладывают компресс и повязку, и он хромает дальше. Многие русские орудия порядком изношены, так что, стреляя из них, можно промахнуться.

♦

На следующий день снова пошел дождь. В остальном все было тихо. Прибыл командир полка. Он доверительно сообщил фон Гериху, что наступление последних дней стоило их армии жизней и тысяч солдат и 150 офицеров, причем они не отвоевали ни единой пяди земли. И еще что командир корпуса отстранен за то, что протестовал против бессмысленных боев.

60.

Четверг, 29 июля 1915 года

Эльфрида Кур слушает ночную песнь в Шнайдемюле

Жарко. Темно. Летняя ночь. Она не знает, почему ей не спится. Может, из-за яркого света луны? Из-за жары она легла спать в шезлонге на веранде. Вокруг тишина, совершенно тихо. Слышится только тиканье напольных часов в гостиной. Внезапно она услыхала пение, слабое, но благозвучное, — оно доносилось с вокзала. Она напрягла слух, но мелодия была ей неизвестна; прислушалась к словам. В пение включается все больше и больше голосов. И вот уже песнь звучит громче: “Es ist bestimmt in Gottes Rat, Dass man vom Liebsten, das man hat, muss scheiden”[119].

Пение все громче, звуки возносятся к звездному ночному небу, а Эльфрида съеживается в комочек. Мы всегда неохотно расстаемся с детством, расстаемся с ним постепенно, шаг за шагом, и Эльфрида в эту ночь поняла вдруг такое, что непостижимо для ребенка и что опечалило бы взрослого. Она съежилась на своем шезлонге и заплакала:

Почему солдаты поют посреди ночи? И почему именно так? Это ведь не солдатская песня. И солдаты ли это? Может, в эту ночь в наш город привезли солдатские гробы? А в поезде ехали матери и отцы, вдовы, сироты, невесты? И они плачут, как я?

Из бабушкиной спальни послышались звуки; словно кто-то сморкался. Эльфрида встала, осторожно вошла к бабушке и обратилась к ней с мольбой: “Можно я заберусь к тебе в постель ненадолго?” Бабушка, поколебавшись, откинула одеяло: “Давай”. Девочка прижимается к бабушкиной груди и всхлипывает. Та утыкается лбом в ее волосы, и Эльфрида чувствует, что бабушка тоже плачет.

Никто из них не объясняет, почему плачет, никто не извиняется и не задает никаких вопросов.

61.

Суббота, 7 августа 1915 года

София Бочарская покидает окруженную Варшаву

Ей не спится, и она идет на позднюю прогулку с подругой и офицером полевого госпиталя. На улицах Варшавы тихо и безлюдно. Это хороший знак. Но у нее перед глазами все еще сцены, которые предстали взору несколькими часами раньше.

Как и прежде, сложно понять, что происходит. Немцы все наступали, это всем известно, но насколько плохи дела на самом деле? Ее подруга получила от своего жениха открытку и мудреную телеграмму, где он прощался с ней и желал ей счастья. Подруга ничего не поняла. Что он имел в виду?

Они поужинали в прекрасном отеле. За столиками можно было увидеть влюбленные пары. Затем они, оживленно болтая, поднялись на лифте на башню отеля, чтобы полюбоваться красивым видом. Оказавшись наверху, они умолкли. Подруга всхлипнула, и ее всхлип “заметался вокруг, словно в ловушке”, а потом воскликнула: “Уйдем отсюда, я не хочу этого видеть, уйдем скорее!” Они бросили взгляд на город, и перед ними открылось страшное зрелище:

Варшава оказалась в кольце огня и дыма. Наша армия, отступая, зажгла костры, и широкая, неровная линия опустошения опоясала весь город. Мы увидели место, которое мы проходили, запах горящих деревьев щекотал нам ноздри. Было очень тихо, только дымные облака от разорвавшихся картечных гранат витали в воздухе.

И все-таки они выжидали.

Компания спустилась к реке, посмотрела, как на берегу роют окопы. Удивленный их появлением офицер подошел к ним этой летней ночью и сказал, что немцы приближаются. Скоро будут взорваны мосты через Вислу.

Они в спешке бросились назад. Им потребовалось десять минут, чтобы поднять остальных. Те сохраняли наигранное спокойствие, лежа одетыми в постели. Они еще не успевают покинуть место расположения части, как появляются два офицера, а с ними жена якобы высокопоставленного чиновника: они просят вывезти ее из города. Бочарская неприязненно отмечает про себя, что женщина накрашена.

И тут началось. Взрывом на железнодорожном вокзале выбило оконные стекла. Осколки со звоном посыпались по всей комнате. Снова раздался грохот, — может, это бомбы с воздуха? Бочарская видит, как водонапорная башня взрывается, взлетает на воздух и через секунду с треском рушится на землю. Отблеск пожара окрашивает комнату в красный цвет. В углу стоит жена чиновника и припудривается.

На улицах, прежде совершенно пустынных, теперь полно народу. Все бегут в одном направлении — на северо-восток. На машинах Бочарская вместе с остальными смогли быстро преодолеть на первый взгляд бесконечную вереницу телег и повозок, запряженных лошадьми. Но когда они подъехали к большой выездной дороге, стало теснее, и скорость поубавилась.

Около пяти утра они выехали из Варшавы. Навстречу им попадались крестьяне; они направлялись в город, торговать на рынке: вели коров, телят, поросят, женщины держали на руках гусей, головки сыра. Тут в воздухе раздался оглушительный взрыв. Все взоры обратились на окутанный дымом город. Там взорвали мосты. Крестьяне нехотя поворачивают свои тележки и вливаются в тесный поток беженцев.

Стоит чудесный теплый августовский день.

В три часа дня они добираются до Новоминска, где Бочарской и остальным удается поспать два часа. Затем их будят. Новый приказ: часть должна отправиться назад, на запад, чтобы на полпути к Варшаве разбить полевой госпиталь. Они едут назад. В доме близ железной дороги устанавливают оборудование, раскладывают свои инструменты. Самая большая комната в доме отведена под операционную.

Солнце клонится к закату. В ясном небе зажигаются звезды. Раненые еще не поступали, так что они стоят возле дома и наблюдают в сумерках за потоком отступающих. Проезжает артиллерия, ее мимолетно освещают фары спешащих мимо автомобилей. “Пушки, с впряженными в них шестью лошадьми, с солдатами, сидящими на телегах с боеприпасами, создавали причудливые силуэты”. В ночном небе на западе возникает вытянутый, похожий на сигару, летательный аппарат, он медленно-медленно приближается к ним: это цеппелин. Какой он длины? Наверное, больше ста пятидесяти метров, может, двести. Обычные самолеты многими воспринимались как курьез, — чересчур хрупкие, чтобы использоваться для чего-то другого, кроме слежения, и чересчур маленькие, технически ненадежные, чтобы представлять собой серьезную угрозу. Другое дело — цеппелины: они пугали своей грузоподъемностью, дальностью полета и своими размерами[120]. Они могли плыть в воздухе совершенно бесшумно, а потом остановиться, зависнуть в воздухе и сбросить бомбы. Их называли иногда ночными чудовищами.

Дирижабль находится так близко, что Бочарская может разглядеть гондолу, висящую под огромным вытянутым шаром. Падает первая бомба. Она ощущает ударную волну от взрыва, дуновение внезапно сгустившегося воздуха. Страх и паника охватили всех вокруг. Вдоль колонны прокатились крики с призывом погасить фары, погасить все фары. Некоторые начали стрелять из винтовок, но были остановлены офицером. Выстрелы бесполезны.

Цеппелин исчезает в ночной темноте, оставив за собой хаос.

В эту ночь Бочарская спит на пустом операционном столе. Засыпая, она слышит топот шагов, стук копыт, рокот моторов, скрежет повозок и пушек. Мысли в ее голове путаются, смешиваются в мольбы и отчаянные надежды: “Может, отступление прекратится. И поступит приказ о взятии Варшавы. Война тогда закончится”.

♦

В тот же день Андрей Лобанов-Ростовский находится неподалеку от Варшавы, на северо-востоке. (Его рота покинула город еще вчера, почти без потерь, хотя им и пришлось проезжать по улицам вблизи от реки, под прицельным пулеметным огнем немцев. Они заметили, что немцы избегают стрелять по гражданским лицам, а потому Лобанов-Ростовский раздобыл цивильные дрожки.) День выдался спокойный и использовался

для отдыха и для ревизии наших позиций и нашей техники. В штабе сообщили, что враг переправился через Вислу в нескольких местах, но пока еще не обстреливал наши войска; неподалеку появились только малочисленные конные патрули. Между тем два корпуса по обе стороны от нас ретировались быстрее, чем мы, так что в стратегическом отношении мы оказались на дне мешка.

62.

Воскресенье, 12 августа 1915 года

Андрей Лобанов-Ростовский заспался под Чапли

Собственно говоря, ефрейтор должен был разбудить их всех в час. Когда они с остатками роты укладывались спать на крестьянском дворе, предполагалось, что они отдохнут часок-другой в темноте, а потом сразу же возобновят свой марш. Они хорошо знали, что арьергард продолжит отступление около двух часов и потом между ними и преследовавшими их немцами уже никого не останется.

Всего пару часов на сон.

Они валились с ног от усталости. Если раньше Лобанов-Ростовский сетовал на безделье, то теперь все было наоборот. Саперная рота работала не покладая рук во время масштабного отступления; они то взрывали за собой мосты, поджигали дома или разрушали железнодорожные линии, то помогали другим частям укреплять окопы — не только рыть землю, но и корчевать поле и ставить заграждения. Даже если кончалась колючая проволока, не было больше досок и гвоздей, даже боеприпасов, — в таком случае просто врывали в землю столбы, чтобы хоть на расстоянии обмануть немцев и представить укрепления прочнее, чем они есть на самом деле. Последние 48 часов они рыли и укрепляли окопы для пехотного полка, работая под дождем, и ужасно устали. Укрепления были готовы вовремя, и тут же пришел приказ оставить их.

Они отступают дальше.

Чувствительный Лобанов-Ростовский не только устал, он подавлен. Вчера он прямо признался в этом своему командиру, Габриаловичу: “Мои нервы не выдержат”. Но Габриалович отнесся к его словам равнодушно, посчитав, что лейтенант просто переутомился, и перевел разговор на другую тему. Лобанов-Ростовский беспокоился за свои книги, упакованные, по обыкновению, в спальный мешок. Это были французские романы и толстые исторические труды. Антон, верный денщик Лобанова-Ростовского, не видел смысла в том, чтобы таскать за собой эту поклажу, тем более что именно он в основном ее и таскал. Так что Лобанову-Ростовскому приходилось присматривать за Антоном, чтобы тот где-нибудь не бросил драгоценные книги. Денщик особенно невзлюбил трехтомник произведений французского историка Альбера Вандаля о Наполеоне и царе Александре и старался упаковать эти книги таким образом, чтобы они выкатились по дороге.

Нет, всего пару часов сна. А потом они продолжат отступать.

Лобанов-Ростовский проснулся первым. И немедленно понял: что-то не так. Вокруг совсем светло. Он посмотрел на часы. Они показывали шесть. Значит, проспали. На целых пять часов.

Он с трудом разбудил Габриаловича. Тот отдал приказ поднять людей, спавших у повозок на дворе, и в строжайшей тишине увести их в сарай. А потом надо будет осторожно разведать, не вошли ли в деревню немцы.

Немцев там… не было.

Они тотчас выдвигаются.

Значит, им угрожает немецкая кавалерия, которая находится где-то за спиной, и еще их могут обстрелять русские соединения, отступающие впереди них. Они на ничейной земле. Кроме того, по опыту известно, что все мосты взорваны или сожжены, так каким же образом им переправиться через реку?

Чтобы немного смягчить первую угрозу, они вернулись к заведенному порядку и пустили вперед повозки со взрывчаткой и вооружением — и с книгами, — а за ними солдат. Возможно, это правильно, так как они доберутся до реки, избежав столкновения со своими. Немцев не видно. А впереди, где поблескивали зеленоватые воды реки, они, к своей радости, обнаружили мост: “Солдаты из неизвестного нам полка готовились как раз взорвать его и взирали на нас с величайшим удивлением”.

Около одиннадцати часов они добрались до железнодорожной линии, ведущей к Белостоку. Ее тоже собирались взрывать. Большой бронепоезд поэтапно давал задний ход, и солдаты разрушали за ним колею. Подразделение Лобанова-Ростовского последовало за поездом. Сперва они взорвали мост, затем нашли железнодорожный вокзал. Как обычно, они подожгли его.

Языки пламени уже начали лизать деревянные стены здания, как вдруг Лобанов-Ростовский обнаружил кошку. Животное в страхе металось по крыше, издавая жалобное мяуканье. Он нашел лесенку и полез на крышу за кошкой:

Животное в ужасе царапалось, его опасно было взять в руки, и я сбросил кошку с высоты второго этажа. Она дважды перевернулась в воздухе, приземлилась на все четыре лапы и, задрав хвост, скрылась в кустах.

63.

Понедельник, 23 августа 1915 года

Ангус Бьюкенен сторожит железную дорогу у Мактау

Раннее утро. С юго-запада дует сильный муссон, холодно стоять на посту. Около половины шестого начинает светать. Промозглый туман покрывает заросли буша внизу от них. Ландшафт становится размытым, теряет свои очертания, исчезает. Видимость равна практически нулю. Вокруг тишина, слышны только крики цесарок и прочих домашних птиц, приветствующих восход солнца.

Бьюкенен вместе с другими стоит на посту, охраняя железную дорогу Уганды, — именно в этом месте, где она протягивается из Момбасы, на побережье, до Кисуму, наверх, к озеру Виктория. Ночь прошла спокойно. Можно сказать, на этот раз. За последнюю неделю почти ежедневно происходили стычки с немецким патрулем по ту сторону границы, который всячески пытался помешать движению по железной дороге. Вчера немцам удалось-таки подорвать участок пути, так что один поезд сошел с рельсов.

Так выглядела война в Восточной Африке, по крайней мере в данный момент: никаких крупных баталий, только патрулирование, стычки, робкие вылазки, более или менее удачные засады, булавочные уколы. Расстояния здесь колоссальные[121]. Около десяти тысяч вооруженных людей ищут друг друга на территории, соответствующей Западной Европе, но при отсутствии коммуникаций. Самое трудное — не победить врага, а добраться до него. Для любого перемещения нужно множество носильщиков. И климат, и природа тут отличаются головокружительным, непревзойденным многообразием. Здесь есть все, начиная от влажных тропических джунглей и заснеженных горных массивов, до засушливой саванны и того, что обычно называют “буш”, и что может представлять собой и открытые, подобные паркам равнины, и густые непроходимые леса. Воюющие стороны перемещаются через абстрактные границы, прочерченные надменными господами по линейке, чернильным карандашом, где-то за далеким столом переговоров в Европе, вопреки народам, языкам, культурам Африки, даже просто собственным границам природы.

Местные бои, какими бы второстепенными они ни были, означали, что колониальная логика, однажды воздвигшая эти странные границы, была побеждена логикой самой войны. Закончились те осенние дни 1914 года, когда местные губернаторы пытались предотвратить военные действия. Не помогли им ни ссылки на старые договоренности, ни тот аргумент, что война между белыми неизбежно подорвет их владычество над Черным континентом[122]. Бельгийцы и французы уже вторглись в Камерун и Того, быстрые успехи подтолкнули их к решению завоевать германскую часть Восточной Африки. Британский флот с самого начала игнорировал указ местных колониальных чиновников о мире, и точно так же теперь немецкие военные — легендарный Пауль фон Леттов-Форбек — перешагнули через упрямый пацифизм собственных гражданских властей, снарядили пароход и послали его на войну на озеро Танганьика, а также совершили набеги на Родезию и британскую Восточную Африку.

Вот почему Ангус Бьюкенен с другими солдатами проводят холодную бессонную ночь на холме возле Мактау. Немецкий патруль где-то там, в туманном буше, но сегодня ночью все спокойно. Кстати, есть немцы и немцы. Командиры небольших групп — немцы со всеми привычными атрибутами колонизаторов: одетые в светлую военную форму, тропический пробковый шлем и с начальственным видом, тогда как их солдаты — из местного населения, аскари: у них то же образование и оружие, и доверяют им так же, как белым солдатам, — кстати, именно это британские власти считали чистым безумием. Англичане не хотели давать африканцам оружие и рассчитывали вести войну с помощью воинских соединений из Южной Африки и Индии — белых добровольцев, — а также частей, переброшенных из Европы.

До сих пор Бьюкенену не доводилось увидеть настоящее сражение, кроме того эффектного рейда, в котором он сам участвовал вместе с другими в июне. Они тогда напали на маленький немецкий порт Букоба на берегу озера Виктория. Им хватило полутора суток, чтобы пересечь озеро на лодке, двух дней, под проливным дождем, чтобы прогнать немцев, и еще несколько часов, чтобы разграбить город. С военной точки зрения операция была совершенно бесполезной. Однако она подняла боевой дух и попала в газеты. Как и немало других событий в этой войне, эта история стала текстом.

В девять часов утра Бьюкенен с другими сменился на посту. Они взяли свое оружие и отправились назад в лагерь, под сенью листвы.

Жизнь в лагере была однообразной. Изо дня в день подъем в 5.30, построение и уведомления о болезнях в 6.30, затем работа по укреплению лагеря до завтрака в 8.00. На завтрак всегда давали чай, хлеб и сыр. Затем вновь построение в 9.00 и вновь работа по строительству укреплений. Бьюкенен рассказывает:

Они работали на жаре, с ругательствами и шутками (думаю, солдат всегда шутит, даже если находится в аду), с них градом катился пот, лица и одежда были покрыты мелким красным лавовым песком, который либо сыпался под взмахами мотыг и лопат, либо разносился вокруг ветром, вздымаясь на открытых местах.

Они копали до обеда, а потом ели ту же пищу, что и за завтраком, разве что сыр сменялся вареньем. Солнце стояло в зените на раскаленном африканском небе, в такую жару невозможно было работать, и все замирало. Одни пытались поспать “под удушающе жарким брезентовым навесом”, другие занимались стиркой, купались голышом или играли в карты, устроившись в тени. Повсюду летали тучи мух. В 16.30 снова построение, после него еще полтора часа копания. После 18.00 на ужин подавали

одно и то же тушеное блюдо, к тому же плохо приготовленное, ужасно однообразное; многие были не в состоянии есть его, их просто тошнило от одного вида этой бурды.

Скудное питание иногда компенсировалось посылками из дома или мясом какого-нибудь животного, которое удавалось подстрелить. А иногда в лагере появлялись торговцы из Гоа, но их товары стоили слишком дорого по сравнению с обычными британскими ценами: полкило чая, который в Англии стоил 1 шиллинг 10 пенсов, здесь продавалось за 2 шиллинга 6 пенсов; бутылка вустерского соуса, который дома шел за 9 пенсов, здесь стоила 2 шиллинга. За последние месяцы катастрофически увеличилось число больных. Бьюкенен считал, что добрая половина заболеваний связана с недостатком питания.

После ужина снова копали, и работа заканчивалась с наступлением сумерек, когда исчезающий дневной свет гасил все краски вокруг. На этой широте закат солнца был мгновенным. Уходящий день оставлял за собой лунный свет, комариный писк, запах гари от сожженного мусора и красный лавовый песок.

64.

Конец августа 1915 года

Лаура де Турчинович приходит в отчаяние в Сувалках

Лето близится к концу. Лемберг пал. Замостье пало. Прасныш пал. Виндау пал. Пултуск пал. Ивангород пал. Варшава пала. Ковно пало. Новогеоргиевск пал. Брест-Литовск пал. Этот на первый взгляд бесконечный ряд немецких побед на Восточном фронте — вовсе не далекие абстракции на карте для Лауры и других жителей Сувалок. Они имеют самые прямые последствия. Армии движутся на северо-восток. Город больше не имеет никакого военного значения. Редеют колонны подвод, запряженных лошадьми, и поющих пехотинцев. Воинские соединения, расквартированные в городе, снимаются с мест. Стало тише. Вот уже неделями никто не слышит грохота канонады.

Дети снова заболели. На этот раз дизентерией: кровавый понос. И снова она погружена в кошмарный хаос бодрствования и бесконечной тревоги. Немецкий военный врач, который помогал ей и раньше, снова оказывает поддержку: он дает детям сыворотку от холеры. Что будет, неизвестно. Остро ощущается нехватка еды.

Неясно, выдержит ли сама Лаура. (Такое творится не только с ней. В городе растет число самоубийств, люди в отчаянии кончают с собой, из-за отсутствия пищи и такого же острого недостатка надежды. Один ее знакомый повесился в гардеробе.) Несколько раз она подавала немецким властям прошение об отъезде из Польши: она ведь американка. И всякий раз получала отказ. Она пишет:

Что-то надломилось во мне за эти дни. Я знала, что, если нас не выпустят, придется отказаться от детей; и теперь я хотела оставить их, только бы не видеть их страданий. Я отчаянно цеплялась за них, умоляя не бросать меня. И сейчас я готова была довериться Высшим силам, не пытаясь сделать по-своему. Когда смотришь Смерти в глаза, теряешь страх перед ней.

Один из близнецов совсем плох. Она капает ему в ложечку красного вина.

65.

Среда, 1 сентября 1915 года

Павел фон Герих ведет контрнаступление под Кобилиски

Из-за ужасной головной боли он не может выспаться. И хотя сегодня он лег пораньше, опять предстоит бессонная ночь. Его разбудили около часа ночи. Батальон должен немедленно выдвигаться, чтобы при необходимости участвовать в наступлении и штурмовать важную высоту на немецких позициях.

Через час они уже на месте. Солдаты ложатся на сырую траву, передохнуть в ожидании штурма. Фон Герих скачет дальше, на поиски командира полка, которому они должны оказать поддержку. Он проезжает через сожженную деревню. Видит свет в одном доме. Скачет туда. Там он находит командира полка, толстого, самодовольного генерала. Фон Герих скептически оценивает задуманную операцию. “Это непростительное легкомыслие — заставлять генерала идти на плохо подготовленный штурм, не оказывая ему огневой поддержки”. Но вслух он ничего не высказывает.

Отступление все продолжалось и продолжалось. Полк фон Гериха постоянно перебрасывался назад. Иногда они участвовали в безуспешных попытках остановить немцев. Но все напрасно. Теперь они находились в северной части фронта, к западу от большого города Вильна[123]. Именно этот пункт они обязаны удержать любой ценой, сверхнапряжением сил и тому подобное. Стоит ранняя осень. Позавчера они разбили лагерь во фруктовом саду. Наелись до отвала слив, яблок и груш. Отслужили панихиду по погибшим.

В четыре часа утра началось наступление. Было еще темно.

Фон Герих с солдатами своего батальона ничего не видели, так как стояли в резерве, к тому же штурм происходил почти в двух километрах от них, в лесу. Но они все слышали. Сперва раздались крики “ура”, затем застучали немецкие пулеметы, загрохотал вражеский заградительный огонь. Какофония не умолкала, никто не знал, что там происходит. Получен рапорт. (Или всего лишь слухи?) Немецкие позиции атакованы. Девятнадцать пулеметов захвачены нашими. Солдаты фон Гериха восторженно кричат “ура”.

Заходит солнце.

И тут случается неожиданное.

Артиллерийский огонь немцев меняет направление, перемещается с ничейной земли в тыл к русским. И к полевой артиллерии добавились тяжелые орудия. “Высота перед домом, где жил генерал, была окружена дымящимися воронками от снарядов, из них прямо на нас, в долину, катились камни”. Фон Герих по опыту сразу понял, что происходит. Немцы намеревались перейти в контрнаступление и хотели перекрыть путь подкреплениям для русских.

Вскоре к ним прибыл запыхавшийся адъютант генерала и подтвердил худшие опасения фон Гериха. Их собственная атака потерпела неудачу, немцы теснят их. Фон Герих должен что-то сделать, чтобы исправить положение.

Он построил четыре роты по двое на каждой линии обороны. И началось. Время было 05.45. Он видел, как толстый генерал стоит на своем посту. Ему прокричали “ура!”. Примерно в двух километрах от них темнел лес. Его окружала плотная завеса дыма, огня и взрывающихся снарядов. Требовалось пройти через лес, чтобы добраться до передовой. Фон Герих видит, как подавлены солдаты. Они приближаются к лесу, но идущая впереди рота трусит. Солдаты, прячась, ложатся на землю. Все замирает, еще не начавшись.

Фон Герих театральным жестом вытаскивает саблю[124]. И выкрикивает: “Отдохнем в могиле, ребята. Но сперва поддержим наших братьев”. Солдаты поднимаются с земли, с криками, с ревом. Неровными цепочками бегут к окрашенному осенними красками лесу, прямо на вражеский заградительный огонь. За несколько минут — или всего лишь секунд? — все исчезает в грохочущем, ревущем, дымящемся хаосе. Все превращается в мгновенные впечатления, в резкий свет, сменяющийся тьмой, резкие звуки, переходящие в тишину. Он видит, как взрывами с корнем вырывает деревья в лесу и они беспомощно валятся на землю. Видит, как вверх, к утреннему небу, взлетают фонтаны огня. Видит черные силуэты, как они падают.

Вот оно — снова.

Навстречу фон Гериху и его ротам бегут солдаты из передовых частей. Он поворачивает их назад. “Фьюю-ю-ю-ю — чак-чак”. С флангов, меж листьев деревьев, засвистели пули. Немецкая пехота прорвала русскую линию обороны слева от леса. Она угрожает перерезать путь батальону. Фон Герих берет с собой три пулеметных расчета. Они что есть сил бегут к пригорку. Там устанавливают пулеметы и начинают поливать огнем дальние линии одетых в серое немцев. Вражеское наступление замирает, останавливается. Но снаряды продолжают рваться вокруг фон Гериха и трех групп его людей. Свет. Тьма. Ослепляющие вспышки. Сперва разлетается на куски один пулемет. За ним второй. В пыли и едком дыму лежат убитые и искалеченные солдаты. Фон Герих и один уцелевший унтер-офицер продолжают стрелять из единственного пулемета. Немецкое наступление захлебнулось.

Павел фон Герих поднимается. Замызганный, весь перепачканный кровью и копотью. Он бросается назад в лес. Он вне себя. В голове стучит. Ноги подкашиваются. Его то и дело рвет. В лесу все гудит немецкий огненный вихрь, извергая клубы дыма, комья земли и обломки деревьев. Деревья разлетаются на куски, взрываются, падают. Один снаряд взрывается совсем близко. Взрывной волной фон Гериха отбрасывает чуть ли не на метр. Когда он поднимается, то видит, что вокруг него восемь убитых. Одного разорвало в клочья, и единственное, что от него осталось, помимо кровавых лохмотьев, так это его винтовка, скрученная взрывом в штопор.

♦

Бой постепенно затихает. Наступление, предпринятое фон Герихом и его батальоном, неожиданно увенчалось успехом. Дыра в обороне была заштопана. Через два дня фон Герих запишет в своем дневнике:

Как я и предполагал, мое наступление оказалось ненужным. Резервы не были подтянуты, и в два часа ночи на 3 сентября вся дивизия отошла на несколько километров назад. Я живу в хижине, неподалеку от Сычек, вместе с 6-й ротой, а остальные окопались в километре от меня.

66.

Четверг, 9 сентября 1915 года

Мишель Корде отправляется поездом в Париж

Осеннее утро. Осенний воздух. Мишель Корде едет на поезде в Париж. Как обычно, он подслушивает разговоры других пассажиров. Некоторые листают только что купленные утренние газеты. Один человек спрашивает: “Что нового?” Другой коротко отвечает: “Победа русских”. Корде поражен. Неужели они не знают, что русские только и делают, что отступают после немецко-австрийского прорыва под Горлице и Тарновом в середине мая? Этот лаконичный ответ — все, что было произнесено о войне за время поездки из Фонтенбло в Париж.

Ему вспомнилась другая поездка на поезде, когда он увидел на вокзале, как женщина, пробежав глазами свежую газету с официальными сообщениями, восторженно воскликнула: “Мы продвинулись вперед на четыреста метров!” И сразу же после этого сменила тему. Корде комментирует: “Им этого достаточно. Их это полностью удовлетворяет”.

Добравшись до своего служебного кабинета, он позвонил Тристану Бернару, старинному другу и известному автору водевилей. Бернар разделял скепсис Корде по поводу войны и всегда резко высказывался о происходившем. О событиях на Восточном фронте он высказался в том духе, что русские “всегда отступают стройными рядами, тогда как немцы наступают успешно, но нестройно”. (Он также утверждал, что наступление, предпринятое в двух совершенно разных местах — Тут-Вен и Мулен-су-Тувен, — результат банальной ошибки, кто-то в штаб-квартире просто-напросто перепутал названия. Победой оно окончилось как раз в том месте, где на самом деле и не планировалось вовсе.)

Оба они, как и многие другие, знали, что в Артуа и Шампани идут приготовления к большому наступлению союзников. Многие связывали с этим большие надежды. И так как оба они знали, что их могут прослушивать, они использовали свой особый код для обсуждения предстоящей операции. Они притворялись, что пишут вместе пьесу, и вопросы о сроках маскировались под вопросы о количестве страниц. Когда Бернар хотел узнать, длиннее или короче стала пьеса, это означало, что он спрашивал о дате наступления (однажды прошел слух, что операция отменяется. Тогда он спросил: “Правда ли это, что рукопись сгорела в огне?”). Сейчас Бернар спрашивал, сколько страниц пьесы уже написано. И Корде ответил ему: “Пятнадцать”.

Затем он прочитал циркуляр министра образования, разосланный во все школы накануне осеннего полугодия. Учителям настоятельно предписывалось провести с учениками беседы о войне, причем самое пристальное внимание должно быть уделено различным “примерам героизма и тем благородным урокам, которые можно из них извлечь”.

♦

В тот же день совершенно измотанная Флоренс Фармборо записывает в своем дневнике:

В семь часов утра я вскочила с постели. Мое дежурство начиналось в половине восьмого, и я спустилась по лестнице с тяжелой головой; с каждым шагом мне казалось, что ноги у меня вот-вот подкосятся. Екатерина, которую я должна была сменить, сидела бледная, усталая от бессонной ночи; она ждала меня возле комнаты для перевязки пациентов и попыхивала сигаретой. “Слава богу, — горько проронила она, — теперь я могу пойти спать”. И выбросила окурок. Раненых не было, заняться ей было нечем, и я хорошо понимала, как долго тянулось ее ожидание.

♦

В тот же день Лаура де Турчинович едет в дрожках туда, где у семьи раньше была летняя вилла. Она испытывает чувство облегчения. Германские власти наконец удовлетворили ее прошение об отъезде из Польши и о возвращении в США. Она пишет:

Мы ехали по небольшой тропинке из Сувалок. Меня удивляло, почему мы не отправились через Августовский лес, но потом я поняла, в чем дело. В лесу было ужасно: кругом могилы, сплошные могилы. Я попросила человека объехать лес стороной. Разоренный город выглядел не намного лучше: дома стояли без крыш, без окон, даже без дверей; ни взрослых, ни детей, ни животных! Все исчезли! И вот я совершила поездку к старому дому, нашему дворцу, чтобы проститься с ним! Я не была здесь несколько месяцев и теперь сожалела о том, что увидела его запустение.

67.

Пятница, 10 сентября 1915 года

Эльфрида Кур посещает военное кладбище под Шнайдемюлем

Сразу за городом располагается военное кладбище. Оно сильно расширилось за последние полгода. Путь к нему пролегает через темный сосновый лес, сквозь красиво украшенные ворота. Сегодня Эльфрида со своим школьным товарищем решили посетить кладбище. В руке у девочки букет роз.

Они видят пустую свежевырытую могилу. Рядом лежат шесть лопат. Эльфрида опускает туда букет и говорит своему товарищу: “Когда здесь похоронят солдата, он будет покоиться на моих розах”. В этот миг в воротах кладбища появляется немногочисленная похоронная процессия: впереди идут солдаты с винтовками, за ними полковой священник, следом едет катафалк с простым черным гробом. Шествие замыкает маленькая группка людей, несущих большой погребальный венок. Все останавливаются у пустой могилы. Солдаты строятся.

Гроб переносят с катафалка к краю могилы. Звучит команда: “Внимание! Смирно!” Солдаты застывают на месте. Гроб медленно опускают в могилу. Священник читает молитву, солдаты обнажают головы. Новая команда: “Заряжай! Готовься! Пли!” Солдаты трижды стреляют над гробом. Затем к могиле подходят шестеро, берут в руки лопаты и бросают землю на крышку гроба. Слышится глухой, полый звук.

Эльфрида пытается представить себе, как человек во гробе медленно исчезает под слоями земли: “Вот и лицо исчезло… и грудь, и живот”.

А потом они спрашивают кладбищенского сторожа, кого это хоронили сегодня. “Летчика в чине унтер-офицера, — ответил тот. — Наверное, несчастный случай. Нельзя сказать точно. Иногда они слишком много пьют”.

68.

Воскресенье, 12 сентября 1915 года

Лаура де Турчинович едет из Сувалок в Берлин

Утро выдалось холодное, пасмурное и туманное. Когда повозка с Лаурой и детьми трогается, женщина оборачивается и бросает последний взгляд назад. Но взгляд ее прикован не к дому, а к тому пианино, которое немецкие солдаты вынесли как-то во время очередной пирушки, в начале лета, на двор, да так и оставили там. Когда-то роскошный, инструмент теперь отсырел от дождя, выцвел под палящими лучами солнца и покосился, едва держась на сломанной ножке.

Лаура до странности спокойна, покидая свой большой дом. Дом опустошен, и точно так же все чувства исчезли из ее души. То, что раньше служило ей домом, теперь стало лишь местом страданий.

До последней минуты она боялась, что что-нибудь случится, что кто-то придет и помешает им уехать. Вокзал забит немецкими солдатами, они поедут на том же поезде, что и она. Лаура с детьми уже на перроне. Белая собачка Даш тоже с ними. Лаура де Турчинович представляется капитану, который будет сопровождать их в пути. Она устала, за спиной бессонная ночь. Но капитан и его люди выглядят еще более усталыми. Последние шесть недель их непрестанно перебрасывают с места на место. Немецкий офицер просто с ног валится от усталости и едва понимает, что происходит.

Лаура сторожит свои вещи. Следит, чтобы на поезд погрузили все три баула. Потом быстро прощается с кухаркой. Лаура дает ей денег и рассказывает, где припрятана бутылка с эфирным маслом, оно потребуется для Даша, если будет не хватать еды: маленькую собачку нельзя взять с собой, и она словно понимает это, беспокойно ерзает.

И вот поезд отправляется.

Лаура видит, как кухарка исчезает из виду. Видит, как друг семьи на прощание машет им шляпой. Видит, как расстилается перед ней плоская, пустынная осенняя равнина. Видит руины. Видит военнопленных за работой. Она ощущает облегчение и в то же время беспокойство. Они покидают место, ставшее для них тюрьмой, и вместе с тем едут к врагу. В Восточную Пруссию. В Германию.

Маргграбова. Они пересаживаются на другой поезд и проходят паспортный контроль. На вокзале полно народу. Много хорошо одетых дам и молодых женщин, которые ждут транспорт с ранеными солдатами. Лаура не находит места для себя и своих детей, и они садятся прямо на пол в уголке и ждут. Время идет. Дети устали и капризничают. Окружающие с любопытством смотрят на них. Дети расходятся все больше, хнычут, жалуются. Забывшись, Лаура шикает на них по-английски.

Реакция со стороны окружающих незамедлительна. “Англичанка!” — кричат женщины. Лаура пытается объяснить: “Нет, американка!” Но никто ее не слушает. Ее окружает враждебная толпа, большинство в ней — женщины, ее осыпают ругательствами, швыряют в нее разные вещи. Лаура забивается в угол, пряча троих испуганных детей под своими юбками. Но вот через толпу к ним пробился сопровождавший их офицер и вызволил их. Они забираются в свой поезд. Лаура стирает плевки со своей одежды.

Инстербург. Стало совсем холодно, они снова пересаживаются на другой поезд. Дети “измотаны, хотят пить и есть”. Несмотря на то что у них был билет первого класса, им вскоре пришлось покинуть свое купе. Всю ночь они ехали через темную, чужую территорию.

Берлин. Шесть часов утра.

Через три дня Лаура де Турчинович вместе с тремя детьми пересекла границу Голландии. У Бентхайма они сами и то, что осталось от их багажа, подверглись тщательному досмотру. Чиновница-немка заставила их раздеться догола и исследовала их одежду и обувь, а Лауре долго расчесывали волосы (с целью обнаружить какое-нибудь тайное послание, написанное на ее голове). Помимо одежды и обуви, которая была на них, ей разрешили оставить свидетельства о рождении детей, три фотографии и молитвенник. Вот и все. Им позволено ехать дальше. Когда поезд оказывается в Голландии, ее буквально начинает колотить.

69.

Среда, 15 сентября 1915 года

Владимир Литтауэр задерживает врага в бою у Двины

Это самое убийственное изречение на войне: “Любой ценой!” Его жертвы исчисляются сотнями тысяч. Что-то надо завоевать “любой ценой”, или защитить “любой ценой”, или просто осуществить “любой ценой”. Эти слова легко произносить над картой в штаб-квартире, за много километров от фронта, или за столиком в ресторане. Они энергично и призывно звучат в приказе генерала, в речи политика, в газетном заголовке, демонстрируя, что колебания первого года войны и разочарования никоим образом не согнут нашу волю, — наоборот!

Но потом слова должны претвориться в действия.

Попятное движение русской армии, с начала мая, после вражеского прорыва на юго-востоке, теперь в конце концов расползлось, подобно глетчеру, и на другой, более стабильный участок фронта — на северо-западе, куда и был послан в июле полк Литтауэра, после небольшой передышки под Петроградом. Здесь началось всеобщее русское отступление, по направлению к реке Двине. Когда война была еще исполнена надежд на быстрые победы, кавалерийские полки, подобно полку Литтауэра, шли впереди, разведывали и защищали; но теперь, когда армия отступает, эти же кавалерийские полки оказались далеко позади, прикрывали своих, задерживая врага.

Последнее было их задачей на этот день. В то время как пехота позади них пытается укрыться за рекой, они должны постараться удержать преследующих их немцев “любой ценой”.

Весь день их теснит вражеская пехота.

Часть Литтауэра упорно стоит на своих позициях, но немцы подбираются все ближе, шаг за шагом. К вечеру враг оказывается совсем рядом с ними, так что они слышат, как управляющий огнем командует своей батарее: “Feuer, feuer!”[125] Немцы так близко, что спешившимся русским кавалеристам уже не грозит их артиллерийский огонь: когда расстояние между линиями обороны столь короткое, при обстреле легко промахнуться[126].

Немецкие стрелковые цепи лежат теперь на земле, их удерживает огонь русских, он становится тем прицельнее, чем ближе они подходят.

Солнце медленно садится.

С немецкой стороны тоже, очевидно, прозвучал приказ с роковым призывом. И он распространился самым обычным образом: бабка за дедку, дедка за репку, и так вплоть до исполнителей этого приказа. Литтауэр видит, как немецкий лейтенант поднимается под ливнем пуль, как он спокойно, словно он чрезвычайно храбр, или безумно устал, или просто без сил, трудно сказать, — очень спокойно переходит от солдата к солдату, которые лежат на земле, опасаясь русских снарядов. Каждого из этих солдат он ударяет своей офицерской тростью[127], повторяя при этом один и тот же короткий приказ: “Вперед!” И солдаты, один за другим, поднимаются, бросаются вперед, продвигаясь на какой-то метр, потом снова падают на землю. И все снова останавливается.

Вид этого бесстрашного вражеского офицера так поразил русских гусар, что они даже невольно прекратили огонь и вместо этого прокричали ему “ура”.

Затем поднялся русский сержант и произвел тот же маневр. Теперь ему кричат “ура” немецкие солдаты.

Уже стемнело, когда Литтауэр и другие наконец-то получают приказ об отступлении. Перестрелка замирает. Они быстро скачут к реке. Ситуация усложняется. Они потеряли связь с пехотной дивизией, которую должны прикрывать.

Достигнув реки, они видят огненные всполохи от небольшого деревянного моста, по которому должны переправиться на другой берег. Языки пламени поднимаются от канистр с керосином. Мост уже горит под копытами коней, когда Литтауэр и остальные гусары скачут по нему.

Едва они успевают переправиться через реку, как мост, объятый огнем, обрушивается.

70.

Суббота, 25 сентября 1915 года

Рене Арно видит начало большого наступления в Шампани

Юго-западный ветер. Низкие, серые облака. Идет дождь. Обычный осенний день, но в то же время необычный. Это день с большой буквы, le jour J, здесь, в юго-восточной Шампани, и дальше на севере, в Артуа. В Шампани две французские армии — Вторая Петена и Четвертая Лангля де Кари — должны вот-вот перейти в наступление на участке фронта длиной в 15 километров, преследовать немцев вдоль реки Маас и вытеснить их в Бельгию. Таково одно направление наступления. Одновременно с этим в Артуа англичане и французы должны атаковать немцев в районе Лооса и хребта Вими; это второе направление.

Конечно, наступление уже предпринималось прошлой весной, причем в этих же самых местах. И конечно же успехи тогда были незначительными, а потери — большими[128], но теперь все иначе, теперь приготовления более основательные, а количество солдат и пушек значительно выросло: в Шампани имеется 2500 артиллерийских орудий. Никто не думает, что дело не в нехватке вооружения, а в том, рационально ли им пользовались; единственная цель, которой хотят достичь, — это пустить в ход еще больше оружия, еще больше пушек, еще больше снарядов. Ставка сделана на оружие, “больше и мощнее”[129]. Цель двойного наступления очень амбициозна. Речь шла вовсе не о том, чтобы отвоевать немного земли. Нет, целью провозглашалось, ни много ни мало, “прогнать немцев из Франции”, — если процитировать приказ за номером 8565, изданный главнокомандующим французской армией Жоффром, для тех войск, которые готовились к наступлению. Было решено, что приказ зачитают перед солдатами. И предстоящая операция станет только началом. После того как немцев выгонят из Шампани и Артуа, будет предпринято всеобщее наступление на всех фронтах.

Воскресли иллюзии 1914 года — мечты о быстрой победе[130]. Ожидания полностью соответствовали приготовлениям и поставленным целям. И ожидания эти тоже были непомерными. Если Жоффр сдержит обещание, то война может закончиться к Рождеству!

Одним из тех, кто с нетерпением ожидал начала наступления, был Рене Арно. Его впечатляли приготовления, их масштаб и основательность, мощь и количество вооружения: передвижения войск, построенные укрепления и ходы, колоссальные склады снарядов, скопление артиллерии, и легкой, и тяжелой, многочисленная кавалерия и конечно же “нескончаемый гул коричневых и желтых самолетов над нашими головами, — эти самолеты не сбить вражескими снарядами, чьи белые облачка дыма внезапно расцветали в небе, подобно японским бумажным цветам, брошенным в воду, и сразу же сопровождались звуками приглушенного взрыва”. Арно тоже был убежден в том, что наступил переломный момент. Он доверяет тому, что видит своими глазами, доверяет обещаниям Жоффра. В письме домой он пишет:

Наши командиры так твердо обещают нам победу, что мы верим: они сами убеждены в своей правоте. Ведь если мы потерпим поражение, какое разочарование ждет всех нас, какой удар будет нанесен по боевому духу всех сражающихся!

В приготовления входило также и распределение нового типа защиты. Стальные каски. Они легкие, голубоватого цвета (подходят к новой, голубовато-серой форме), украшенные наверху невысоким гребнем, а спереди — чеканной металлической эмблемой в виде пылающей гранаты. Это новшество было введено сперва во французской армии. Как и много другого “нового” снаряжения (стальные щиты в окопах, дубинки с гвоздями в ударных подразделениях, заточенные саперные лопатки, различные типы ручных гранат), которое напоминало о прошлых столетиях и подтверждало истину: все сверхсовременное парадоксальным образом напоминает давно забытое старое. Каски были необходимы в окопах. Было замечено, что именно ранения головы составляли огромную часть всех боевых ранений и что они чаще всего приводили к смертельному исходу[131]. И даже если каски не защищали от оружейного залпа, они, по крайней мере, были надежным заслоном против картечи. Арно со своими солдатами с трудом воспринимал эти новшества всерьез, ведь они были такими… невоенными. “Мы просто умирали от хохота, примеряя их, словно это карнавальный костюм”.

Полк Арно находился в ожидании на правом фланге. Они залегли в лесу. Впереди протекала мелкая речушка. За ней простирался еще один лес, Буа-де-Виль. Его удерживали немцы, но их не было ни видно, ни слышно (как обычно, поле боя пустует. На нем нет ни единой души). И все же именно лес будет их первоочередной целью, когда главное наступление выбьет немцев с их передовых позиций. Тогда немецкая оборона на обоих флангах будет прорвана, вражеские линии “рухнут”, а французы будут “преследовать бегущего врага, с поддержкой кавалерии” и так далее. Масса и тяжесть.

Они наблюдали ураганный огонь в течение четырех дней, и это было поистине впечатляющее зрелище:

Наши 155-ки со страшным грохотом непрерывно падали на окраине Буа-де-Виля. Укрывшись за холмом позади нас, батарея вела обстрел своими 75-ми из четырех орудий, так что воздух дрожал, словно от ударов четырех колоколов. Снаряды свистели, пролетая над нашими головами, а затем, после короткой паузы, слышались резкие звуки, когда поражалась цель. Мы думали, что после такой лавины огня вражеские позиции превратятся просто в прах.

Тикают часы. Наступление запланировано на 9.15. Арно вглядывается в пелену дождя, пытаясь рассмотреть то место, где, как он знал, начнется первая атака.

И вот началось. Арно мало что видит. Только “черные пятна, медленно идущие вперед ломаными линиями”. Они движутся прямо на немецкие окопы, покрытые дымом. Затем облако дыма поглощает атакующих, и больше ничего не видно.

Вскоре разносится слух о большой победе, о прорыве кавалерии. Всех охватывает волнение. Но почему же полк Арно не получает приказа о нападении? Он так и выжидает в своем лесу. Что случилось?

♦

Через три дня, во вторник 28 сентября, наступление захлебнулось. Оно оборвалось на второй линии вражеских позиций; сыграли свою роль и подоспевшие немецкие резервы. (Еще одно доказательство тому, что солдаты на поезде передвигаются быстрее, чем солдаты на марше.) Французы отвоевали примерно три километра земли ценой свыше 145 тысяч убитых, раненых, пропавших без вести и взятых в плен. Полку Арно так и не пришлось атаковать Буа-де-Виль.

71.

Среда, 6 октября 1915 года

Флоренс Фармборо покидает Минск и мучится зубной болью

Снова неспокойно. Ночи все длиннее, все холоднее. Коренной зуб давно уже не давал покоя Флоренс Фармборо, но сегодня пульсирующая боль совершенно замучила ее. Она сидит в своей повозке, молча, съежившись, спрятав лицо под вуалью, которая обычно защищает ее от солнца и пыли.

Три дня назад они покинули Минск: улицы города кишели военными в форме, а в витринах магазинов красовались дорогие товары. Город стал для нее настоящим откровением, он сиял белым и розовым — цветами, которые они успели позабыть, месяцами видя вокруг одни оттенки коричневого: земля под ногами, дорога, военная форма. Стесняясь и гордясь одновременно, медсестры могли сравнить себя — в мешковатых, уродливой расцветки платьях, с загрубевшими, покрасневшими руками, усталыми обветренными лицами — с хорошо одетыми и накрашенными светскими дамами Минска. И теперь они уехали оттуда, вернулись к знакомым залпам артиллерийских орудий, к гулу самолетов в небе, оставив позади еще зеленые поля, леса, окрасившиеся в золото, багрянец и все оттенки ржавчины.

Большое отступление русских на самом деле закончилось. Воюющие стороны в ожидании зимы начали окапываться. И теперь воинская часть Флоренс маршировала гораздо медленнее. За день длинная колонна повозок, запряженных лошадьми, покрывала в лучшем случае километров тридцать. Они были рады, что больше не спасались бегством; они вновь надеялись на лучшее.

На окружавших их полях, в траншеях были заметны следы отступления. Повсюду валялись трупы домашнего скота: животных взяли с собой, чтобы они не достались врагу, но не все выдержали тягот длительного перехода. Она видела дохлых коров, поросят, овец. И в ней пробудилось воспоминание:

Я вспомнила, как однажды в первые месяцы отступления увидела, как упала лошадь; думаю, это случилось на ужасных песчаных дорогах в Молодиче. Мужчины быстро освободили животное, тянувшее пушку, и оставили его лежать на обочине, не проронив ни слова сожаления по поводу случившегося. Проходя мимо, я видела, как тяжело раздувались бока лошади, как она смотрела на нас, как в ее глазах застыло то же выражение, что и у человеческого существа, оставленного страдать и умирать в одиночестве.

И вот остановка. Длинная колонна останавливается. Они подошли к месту, где дорога упиралась в поросший елками торфяник. Несколько повозок из второй части застряли. Их медленно вытянули назад. На дорогу набросали лапника, чтобы сделать ее надежнее.

Движение возобновилось, и Флоренс вновь погрузилась в свое одиночество, ее занимало лишь одно — пульсирующая зубная боль. Лишь один раз она подняла вуаль. Это случилось, когда они въехали в зону страшного зловония. Вокруг послышались возмущенные голоса. Оказалось, они проезжали мимо кучи из двух десятков трупов, большинство из них — лошади, лежавшие там несколько недель и отравлявшие воздух.

Никто не знал, что будет. Согласно последнему приказу, им следовало примкнуть к 62-й дивизии, находившейся где-то поблизости.

♦

В это самое время Лаура де Турчинович с тремя детьми находились на борту трансатлантического лайнера, направлявшегося из Роттердама в Нью-Йорк. Спокойствие и надежность, которые обеспечила им Голландия, сменились плеском волн и тем чувством изолированности, которое порождает только море. Вместе с ними плыли американские медсестры Красного Креста, но Лаура обнаружила, что все они были прогермански настроены, и старалась избегать их. На борту был также врач, он осмотрел ее детей: они чувствуют себя “на удивление хорошо”, и им нужны только “покой для нервов и правильное питание для тела”. Несмотря на то что они оставили позади Европу, а вместе с ней и войну, Лауру не покидало беспокойство: словно бы страх превратился в дурную привычку. Из Голландии ей удалось послать в Петроград телеграмму мужу Станиславу: она сообщала ему, что все они живы-здоровы и едут в США. Но жив ли сам Станислав? (Давно уже она не получала от него никаких новостей.) И знает ли кто-то, куда направляется Лаура? Что знают они сами об этом? “Чем ближе мы подплывали к Америке, тем более одинокой я себя ощущала”.

72.

Воскресенье, 31 октября 1915 года

Пал Келемен видит, как вешают сербского партизана

Вторгаясь в Сербию, Центральные державы действовали согласно строго намеченному плану, что воспринималось с одобрением, по крайней мере, местным общественным мнением. В прошлом году австро-венгерская армия трижды вторгалась в соседнюю страну и трижды получала отпор. Но теперь все было иначе. 6 октября объединенные армии Германии и Австро-Венгрии перешли в наступление, 8 октября был взят Белград (кстати, в третий раз с августа прошлого года), 11 октября в страну вторглась еще и болгарская армия. И сейчас разбитое сербское войско было вынуждено отступать, а кроме того, над ним нависла угроза окружения. Отступали не только военные: огромные массы гражданского населения бежали вслед за ними на юг[132].

Среди их преследователей были Пал Келемен и его гусары. В сырую октябрьскую погоду они стремительно продвигались вперед. Подчас не вылезали из седла по нескольку суток. Они скакали мимо горящих, разоренных домов, по дорогам, забитым беженцами — больше всего женщинами всех возрастов и детьми. Они направлялись к гремевшим вдали орудийным залпам.

В это воскресенье эскадрон остановился у развалин сербского трактира. Вокруг сотни раненых лежали на глинистой земле. Шли бои с отступающим вражеским арьергардом, но не здесь, а за горными хребтами. Поэтому показалось странным, что после обеда сюда явился солдат, раненный в ногу: его обстреляли из хижины. Через полтора часа пожаловал еще один раненый, на этот раз в живот: он был обстрелян из той же самой хижины.

Послали патруль. Через некоторое время патрульные привели с собой какого-то человека, среднего роста, плохо одетого. Руки его были связаны. За ним следовали, по всей видимости, его близкие и соседи: женщины, дети, несколько стариков. Пал Келемен записывает в своем дневнике:

Через переводчика этого человека допросили, выслушали также свидетелей. Оказалось, что он, невзирая на многочисленные предупреждения односельчан, без стеснения палил по нашим солдатам. Когда он оглядывал людей, собравшихся вокруг него, казалось, что он какой-то дикарь, попавший в село из другого мира. Ему вынесли приговор: казнь через повешение[133].

Один мясник, резавший свиней в Вене, а теперь служивший поваром, с радостью вызвался исполнить роль палача. Он взял длинную веревку, раздобыл пустой ящик, который служил возвышением. Сербскому партизану разрешили прочесть последнюю молитву, но он ответил, что не нуждается в этом. Женщины зарыдали, дети захныкали, застыв на месте от ужаса, а солдаты окружили дерево, вроде бы настороженно, но глаза у них при этом загорелись.

Два солдата поставили серба на ящик. Он держался стойко, но взгляд его был свиреп, как у безумца. Ему на шею набросили петлю, выбили ящик из-под ног. Веревка оказалась слишком длинной, и мясник исправил положение дополнительным резким рывком. Лицо партизана исказилось. По телу пробежали судороги. Вот он умирает. Язык вываливается изо рта, члены коченеют, и он медленно покачивается на веревке.

В сумерках зрители расходятся: сперва исчезают солдаты, вслед за ними — гражданские лица. Позднее Келемен видит двух солдат, бредущих по дороге. Они замечают тело, раскачивающееся на осеннем ветру, подходят к нему и начинают зубоскалить. Один ударяет покойника прикладом винтовки, после чего они отдают ему честь и удаляются.

73.

Воскресенье, 7 ноября 1915 года

Рихард Штумпф слушает в Киле два акта из “Лоэнгрина”

Стоит прекрасный солнечный ноябрьский день. “Гельголанд” заходит в Кильский канал, и сразу же среди членов экипажа начинают циркулировать слухи. Тяжелые бои идут вокруг Риги; может, их пошлют в Балтийское море, чтобы оказать поддержку? А может, англичане уже на пути сюда, в проливе Большой Бельт? Или же нейтральная Дания будет втянута в войну? Может, речь идет о… еще одних торпедных учениях? Штумпф надеется на последнее, “тогда я не буду снова разочарован”.

Настроение на борту подавленное. Штумпф вместе с другими устали от безделья, от плохой еды, от суровой дисциплины, от офицерской дедовщины. На корабле есть особый штрафной отряд, и каждый день можно наблюдать, как два-три десятка матросов бегают кругами по кораблю с винтовками и в полной выкладке. Малейшая оплошность приводит к наказанию: грязный тазик, забытый носок, отлучка в туалет в неположенное время, неуместный комментарий. Штумпф пишет в дневнике:

Боевой дух команды настолько упал, что мы были бы счастливы получить в брюхо торпеду. Чего мы и желали нашим ненавистным офицерам. Если бы кто-то позволил себе высказать подобные вещи полтора года назад, его бы поколотили. Но джинн выпущен из бутылки, и только наше хорошее воспитание не позволяет творить нам то, что происходит на русском Балтийском флоте[134]. Мы-то понимаем, что нам есть что терять, кроме своих цепей.

Когда они проходят через канал, Штумпф провожает взглядом леса и холмы, расцвеченные всеми оттенками желтого, красного, коричневого. Скоро выпадет снег.

К вечеру они прибывают в Киль. Он отмечает про себя, что со светомаскировкой дела обстоят уже не так строго, как раньше. Что бы это значило? Или это еще один признак того, что наблюдаются некоторые послабления — по сравнению с первым годом войны, отмеченным серьезностью и решительностью? Экипаж отпущен на берег. (Действительно, их ждут не сражения, а несколько дней торпедных учений.) Рихард Штумпф торопится в городской театр и успевает послушать два последних акта вагнеровского “Лоэнгрина”. Потом он напишет в дневнике:

Как жаль, что я не могу сходить куда-нибудь еще. Подобные театральные постановки позволяют почувствовать себя человеческим существом, а не презренным рабочим скотом.

74.

Пятница, 12 ноября 1915 года

Олива Кинг и свет в Гевгелии

Ей очень не хочется покидать Францию. В письме к мачехе от середины октября сквозят нотки уныния:

Иногда я сомневаюсь, что смогу когда-нибудь вернуться домой, боюсь, что эта проклятая война никогда не кончится. Она никак не прекратится, напротив, все ширится и ширится, в нее втягивается все больше стран, дела идут все хуже и хуже. Что же до нас, то мы не ведаем, куда нас отправят.

Женщины из Госпиталя шотландских женщин прослышали, что их посылают на корабле на Балканы, где в нейтральной Греции, в Салониках, высадился в начале октября англо-французский корпус под командованием Мориса Сарреля, и прибыл он туда весьма спешно, но почти без всякого оружия, хотя и намеревался оказать помощь сербам, открыв новый фронт[135]. Кинг сперва не хотела ехать. Ее громоздкая санитарная машина слишком тяжела и неповоротлива для плохих местных дорог.

Три недели плыли Кинг и другие женщины госпиталя на корабле в Грецию. Одно санитарное судно, направлявшееся в тот же пункт назначения, было потоплено немецкой подлодкой. В Салониках царил совершеннейший хаос — военный, политический, практический. Один приказ отменял предыдущий в этом “море черной грязи”, которое представляли собой городские улицы. В ноябре женщин отправили на поезде в Гевгелию, на границе между Грецией и Сербией, чтобы они организовали там полевой госпиталь. На этот раз они взяли с собой палатки, правда без колышек; и когда палатки в спешке поставили на каменистую почву, они держались очень плохо. Денно и нощно делался обход, заново вбивались колышки, натягивались ослабевшие веревки. В основном она занималась только этим. Другим делом была стирка и дезинфекция одежды пациентов. Она уже больше не боялась вшей. И ей уже было не так холодно мыться в реке.

В столовой у них электричество, его подачу обеспечивает тот же агрегат, который использовался и для рентгена, но свет выключался в половине восьмого вечера. Из-за угрозы пожара запрещалось разжигать открытое пламя в палатках, так что не оставалось ничего другого, как ложиться спать. Темнело рано. Уже к пяти часам наступала непроглядная тьма. Вместе с тем светало задолго до шести утра. Каждый день она наслаждалась восходом солнца. Окружавшие их горы напоминали бархат винного цвета, а вершины загорались на рассвете розовым огнем.

Олива Кинг поймала себя на ощущении того, что она счастлива. В этот день она написала отцу: “Место очень приятное, горы сияют светом, а воздух свеж и целителен. Каждый день мы работаем как волы и, проголодавшись, едим как волки”.

75.

Воскресенье, 14 ноября 1915 года

Пал Келемен посещает офицерский бордель в Ужице

Поход увенчался победой. Сербия оккупирована. Сараево отмщено. И теперь победители намерены получить причитающиеся им лавры. В этот вечер Келемен вместе с несколькими своими сослуживцами посещают бордель для офицеров. Он находится в Ужице, небольшом городке у реки Джетиня. Келемен записывает в дневнике:

Темный зальчик, ковры, картины на стенах. Сутулый штатский бренчит на пианино. Четыре столика в четырех углах. Четыре девочки. Двое заигрывают с лейтенантом-артиллеристом.

За другим столом сидят несколько армейских офицеров и пьют черный кофе. Под лампой, рядом с гусарами-ополченцами, сидит прапорщик и читает старую газету.

Такая картина открывается перед нами, когда мы входим в бордель. Мы садимся за свободный столик и заказываем красного вина; но, попробовав его на вкус, решаем заказать кофе. Мой кадет, Могай, безуспешно пытается завести в углу патефон. Должно быть, сломалась пружина.

Одна из девочек покидает комнату, затем возвращается снова. Перепрыгнув через стул, она плюхается на колени к корнету. Другая, брюнетка в красном платье, лежит, растянувшись на скамье, и смотрит на меня.

Время идет. Пианист с порочным лицом все играет. Я узнаю мелодию: когда-то я уже слышал ее, дома, у девушки, когда я зашел попрощаться. С тех пор прошла целая вечность.

Я встаю и ухожу. Если они думают, что мне стало плохо от вина, то они ошибаются.

76.

Суббота, 27 ноября 1915 года

Крестен Андресен идет на день рождения в Ленсе

Холодный ветер, дождь. Голые ветки деревьев. Все вокруг серое, невыразимо серое: погода, их собственная военная форма, разбавленный кофе. Зато у них свободный день. Они могут вернуться из увольнительной только вечером, так что Андресен решил навестить своих друзей-земляков из 2-й роты. Давно уже он не говорил по-датски. Он чувствовал себя одиноко.

Наступает день, за ним приходит ночь, — да, жизнь в окопах имеет свое разнообразие. Он и сам успел это заметить. А он все копает и копает, в основном по ночам, и все у подножия пресловутой горы Лоретто, которую наконец одолели французы во время майского наступления. На фронте наступило затишье. В дневное время и немцы, и французы передвигаются совершенно открыто, в пределах видимости друг друга. И никто друг в друга не стреляет. (Говорят, что наиболее отважные даже посещают вражеские окопы.)

Это пример негласного соглашения, которое местами бытовало на войне: живи и дай жить другим; вы нам не мешаете, и мы вам не мешаем[136]. Но такое случалось только днем. Ночи всегда тревожнее, опаснее, непредсказуемее. Темнота порождает неопределенность, а неопределенность порождает страх. Это, как пишет Андресен в своем дневнике, все равно что рассказ о “человеке, который менял обличье: днем — человек, ночью — дикий зверь”. Убивают, как правило, ночью.

Они стоят в Ленсе, небольшом шахтерском городке. Ему здесь нравится, ведь в городе всегда найдется что посмотреть и поделать, не то что в деревне. Андресен идет по Рю-де-ла-Батай, и вот что случается.

Снаряды.

Снаряды со свистом проносятся мимо. Один из них попадает в дом, прямо перед Андресеном, и тот видит, как большая часть крыши взлетает на воздух метров на десять. Он видит, как из соседнего дома выбегают люди. Видит, как большой осколок снаряда падает в водосточную канаву. Как брызжет во все стороны вода. Сперва его словно парализовало, потом он сказал себе: “Ты должен бежать”. И он побежал, сквозь горячий от ударной волны воздух, сквозь грохот новых взрывов, раздающийся со всех сторон. Он спасся.

Андресен осмелился выглянуть из своего укрытия, когда уже начало смеркаться. Вокруг тишина. По улицам идут прохожие. Люди убирают осколки разбившихся оконных стекол. В одном месте он видит солдата, стоящего на часах возле кучи соломы. Там прямым попаданием снаряда убило двух солдат и лошадь, разорвав их буквально на куски. Чтобы скрыть кошмарное зрелище, на останки набросали соломы. Андресен замечает, что ближайшая стена дома залита кровью. Он вздрагивает, торопится дальше и натыкается на что-то похожее на маску, валяющееся на тротуаре.

В конце концов Андресен добирается до 2-й роты. Один датчанин, Ленгер, празднует свой день рождения и угощает всех кофе и домашними пирожками. Наконец-то Андресену удается поговорить по-датски. К сожалению, ему скоро пора уходить.

В девять часов вечера они вновь заступили на работу — копать всю ночь окопы. Сперва он подумал, что они идут маршем в Ангр, деревеньку, где они работали все прошлые ночи, но он ошибся. Ночь стояла холодная, ясная, в небе светила луна. Они остановились в совершенно другом месте, неподалеку от хребта Вими. И принялись рыть там совершенно новый окоп. Слева от них то и дело взлетали в небо сигнальные ракеты. В их серебристом свете гора казалась покрытой снегом.

77.

Воскресенье, 28 ноября 1915 года

Эдуард Мосли встречает в Азизие отступающий британский корпус

Место ничем не примечательное: всего лишь излучина реки да горстка глинобитных хижин: это Азизие. Он плыл на плоскодонке из окруженной пальмами Басры по реке Тигр. Видел Курну, Кала-Салих, Амару и Эль-Кут. Много раз слышал про Азизие. Некоторые говорили, что именно там стоит британский корпус в Месопотамии, или Силы D, как его называли официально. А по мнению других, корпус находился под Багдадом и рискованная операция по захвату большого города должна вот-вот совершиться.

Эдуарду Мосли 29 лет, он лейтенант британский полевой артиллерии. Родился в Новой Зеландии, изучал юриспруденцию в Кембридже и совсем недавно служил в части, дислоцированной в Индии. Поскольку за военные операции в Месопотамии несло ответственность в первую очередь индийское колониальное правительство, то совершенно естественно, что и подкрепление посылалось из Индии. (Большинство солдат британского корпуса составляли местные индусы.) Так что Мосли и другие, плывущие сейчас по реке, являются как раз подкреплением, заменой тем, кто погиб, ранен, пропал без вести или заболел. С фотографии на нас смотрит уверенный в себе человек, с близко посаженными глазами, аккуратными усиками, напряженным взглядом; на пальце у него кольцо с печаткой. В его облике угадывается ироничная небрежность. Он никогда прежде не проходил военную службу, никогда не попадал под обстрел.

Мосли был не из тех, кто всеми силами стремился при первом же удобном случае попасть на поле боя. Его вызвали телеграммой, в разгар военных учений. И он сразу же начал собираться, чтобы “сменить учения на реальность”. Его полковник дал ему дельные советы, а другие снабдили крепкими напитками. Здоровьем он не отличался, страдал от последствий перенесенной малярии, но не позволял слабому здоровью диктовать свои условия. Лишние вещи, вроде мотоцикла, он оставил, в ожидании мира и возвращения домой, но главное сокровище взял с собой: это был конь, красавец Дон Жуан. И вот он вместе с другими людьми в форме сел на небольшое почтовое судно, которое перевезло их через море.

Марш-бросок Сил D на север не был ни продуман, ни особо нужен. Частично он объяснялся магией названий (как же, “Багдад пал!” — эффектный газетный заголовок, который произведет фурор в Лондоне и станет бельмом на глазу в Константинополе, Берлине и Вене), частично — обычным тщеславным лихачеством. Военные операции англичан в Персидском заливе стали проводиться сразу же после начала войны, еще до того, как в войну вступила Османская империя, и сперва имели очень ограниченную цель — сохранить нефтяные месторождения на побережье[137]. Но как часто случается, аппетит приходит во время еды. Первый легкий успех на побережье подтолкнул к новому наступлению. Когда же и оно увенчалось победой, а кроме того, османская армия показала, что в случае серьезной опасности может дать деру, были сделаны еще несколько рывков вперед, вдоль реки Тигр, пока генерал Никсон, местный главнокомандующий, остававшийся в Басре, склонившись над картой, окрыленный, не пробурчал: почему бы не попробовать взять Багдад — ведь город всего лишь в четырехстах километрах отсюда, right?

Wrong. Эти четыреста километров только на карте казались пустяковым расстоянием. Но в реальности поход затянулся, по крайней мере, для корпуса, который продвигался вперед, сквозь жужжание мух, по раскаленной жаре, по затопленным водным путям. Вместе с тем на практике линия снабжения растянулась до Басры.

Мосли уже заметил признаки того, что завоевание Багдада шло явно не по плану. Два дня назад они пропустили тяжелый шлюп со штабной частью, укрытый какими-то тюками на случай обстрела. Значит, плавание по реке было вовсе небезопасным. Пароход, на котором ехал Мосли, повернул теперь к берегу, и он сразу понял: произошло что-то серьезное. Люди двигались как-то затравленно. Лошади стояли нечищеные и усталые. Повозки и упряжь покрылись пылью. Он увидел, что прямо на голой земле спят целые батальоны: на головах у солдат пробковые шлемы, и спящие лежат “неровными рядами”.

Он обошел этих измученных людей и коней и увидел маленький флажок, развевавшийся над глиняной хижиной: здесь размещался командир артиллерии корпуса. Офицер рассказал Мосли, что же произошло. Шесть дней назад была большая битва у Ктесифона, в двадцати пяти километрах южнее Багдада. Там окопалась османская армия. Британскому корпусу удалось атаковать первую линию заграждений, но потом наступление увязло. Обе стороны понесли тяжелые потери, и по обе стороны фронта циркулировали слухи о том, что противник ожидает серьезного подкрепления, вследствие чего — кстати, вполне типичный результат — обе стороны в замешательстве начали отступать, покинув жаркое, пыльное, усеянное трупами поле битвы.

В любом случае британские войска были не в состоянии и дальше наступать на Багдад: слишком много раненых. Корпус располагал четырьмя полевыми госпиталями, которые могли принять 400 пациентов, но после сражения пришлось заботиться о 3500 раненых. В 76-й батарее, где теперь служил Мосли, были ранены все офицеры, кроме одного. В отличие от британского корпуса, османская армия действительно получила подкрепление, так что турки повернули назад и начали преследовать отступающих англичан.

Вечером Мосли участвует в строительстве укреплений: они образуют полумесяц вокруг Азизие. Лейтенант считает, что работа продвигается на удивление легко и быстро. Как и многие другие, он поначалу не может отделаться от ощущения, что просто участвует в маневрах. Но стоило ему лишь посмотреть на ужасное состояние повозок, на непарное число лошадей, впряженных в телеги и орудия, на испуганных солдат, как он понимал, что это не так.

Как можно больше раненых старались погрузить на баржи и плоскодонки; увозили и все ненужное снаряжение. Мосли, как и другие, тоже облегчил свой багаж, избавляясь от дополнительного верхового и походного снаряжения и военной формы[138]. Коня Дон Жуана он, разумеется, оставил при себе.

С наступлением темноты Мосли прилег поспать прямо у своей батареи, готовой к огню. Где-то там, во тьме, стоит османская армия. Время от времени раздаются выстрелы. Он слышит лай шакалов, которые преследуют британский корпус от самого Ктесифона, в ожидании трупов — будь то человеческих или животных. Но усталость берет верх, и “призрачная песнь” шакалов слабеет, удаляется. Он засыпает.

78.

Четверг, 9 декабря 1915 года

Олива Кинг садится на последний поезд из Гевгелии

Приказ, который они получили, свидетельствовал о полном разгроме сербов. Для Оливы Кинг это стало концом трудного, но на удивление счастливого времени.

Работа в Гевгелии оказалась тяжелой. В полевом госпитале имелось 300 коек, а пациентов было 700. Наступила настоящая зима. За последний месяц они пережили немало снежных бурь, палатки просто сдувало с места. Ночью было невозможно уснуть от холода. Кинг считала, что лучший способ согреться — это копать землю. Рабочий день длился от 16 до 20 часов. Ее главной обязанностью было следить за керосиновыми лампами, освещавшими палатки: их надо зажигать, чистить, подкручивать фитили, заливать горючее, — одним словом, все это она находила ужасающе скучным. Она начала изучать сербский язык. Все кругом кишело вшами. Она радостно сообщает своей сестре:

Мы не получаем газет, сидим без новостей. Это величественная страна, и жизнь здесь тоже величественна. Я еще не чувствовала себя так прекрасно с тех пор, как покинула Аризону.

Но теперь поступил вполне ожидаемый приказ о сворачивании полевого госпиталя. Сербии больше нет, оказывать поддержку некому, и нет никакого смысла пробиваться к Белграду. Восточная армия, как теперь назывался корпус Сарреля, отступает в нейтральную Грецию, преследуемая по пятам болгарскими войсками. Таким образом, еще один грандиозный план союзников, с целью переломить ситуацию в войне, обернулся разочарованием[139]. У Кинг и других 29 женщин из полевого госпиталя оставалось меньше суток для эвакуации пациентов и сворачивания оборудования.

Из Гевгелии можно было уехать только поездом. Дороги страны находились в плачевном состоянии или же контролировались болгарами. (Тринадцать французских санитарных машин попытались прорваться, но исчезли бесследно; говорили, что они попали в засаду.) Они оказались в котле.

Полночь. Олива Кинг видит, как на поезд садятся оставшиеся штабные полевого госпиталя. На маленьком вокзале стоят только она да два других шофера, а также три санитарные машины госпиталя, которым не досталось места. Оставить Эллу она посчитала невозможным.

Поезда на юг следуют один за другим, они забиты людьми и военной техникой. Для трех женщин места найдутся, но не для трех санитарных машин, одна из которых просто гигантских размеров. Они все выжидают, надеются. Уже светает. Слышится эхо выстрелов, громыхающих в белых, заснеженных горах. Олива Кинг: “Странно, но мы ни разу не подумали о личной безопасности. Мы беспокоились только о наших дорогих машинах”.

И вот последний поезд.

Болгарские войска стоят в каком-то километре отсюда.

Наконец! Они видят три пустые платформы и, не дожидаясь разрешения, закатывают на них свои машины. Поезд трогается. Гевгелия в огне. И когда город исчезает из виду, Кинг видит, что вокзал взрывается от попавшего в него снаряда.

79.

Понедельник, 13 декабря 1915 года

Эдуард Мосли управляет огнем в Эль-Куте

В такую рань он уже на ногах, ведь с сегодняшнего дня ему дано новое поручение: управлять огнем. Это трудно и опасно, ибо означает, что он должен постоянно пробираться по песчаным окопам, таким же примитивным, как и раньше: в некоторых местах он со своим сигнальщиком вынужден ползти, так как мелкие окопы напоминают скорее канаву. Он больше не надевал свой слишком заметный тропический шлем; у него на голове шерстяная шапочка — не самое лучшее в такую жару.

Британский корпус прервал отступление на юг и остановился в городке Эль-Куте, чтобы подождать подкрепления или, вернее, помощи, ибо вот уже две недели корпус находился в кольце четырех османских дивизий. Командующий корпусом Таунсхэнд попустил своим частям угодить в окружение. Отчасти они были слишком измотаны, чтобы продолжить отступление, а отчасти из-за того, что таким образом силы врага были отвлечены от нефтяных месторождений. Настроение у солдат было в общем-то хорошее. Все верили, что это только вопрос времени и к ним обязательно подоспеет помощь. И даже Мосли был спокоен, хотя он, как и многие другие, резко критиковал авантюрную попытку взять Багдад слишком малыми силами и бездарную подготовку к операции. Все устроится.

В течение дня ему приходилось проползать на четвереньках по нескольку километров. Иногда он полз в облаке зловония. На окраину окопов были переброшены тела убитых, и теперь они, черные, распухшие, разлагались под палящими лучами солнца. А в некоторых местах вражеские окопы находились на расстоянии всего 30 метров. Он мастерски и с большим удовольствием дирижировал всеми этими снарядами, которые пролетали над его головой всего в 4–5 метрах и иногда падали в 20 метрах от него. Он находил это great fun, классным развлечением.

Османские снайперы были начеку и стреляли очень метко. Иногда телефонной линии не хватало, и Мосли сигнализировал своей батарее при помощи флажков: противник сразу же открывал огонь. Целый день он находился под обстрелом.

Позднее он напишет в своем дневнике:

Личный опыт на войне является в лучшем случае пробуждением воспоминаний о непостижимом и запутанном сне. Некоторые индивидуальные события выступают в памяти отчетливее других, и тем ярче, чем выше накал опасности. А потом к опасности привыкаешь, и дни проводишь, уже не думая о постоянной близости смерти. Даже мысль о смерти, какой бы важной она ни казалась поначалу, человек вытесняет из сознания, — ведь смерть всегда рядом, и от этого ее величие меркнет. Я твердо убежден, что можно устать от чувств. Человек не в состоянии все время бояться смерти, содрогаться при мысли о ее присутствии. Психика устает и отодвигает подобные мысли в сторону. Я видел, как рядом со мной ранило человека, но он продолжал по-прежнему подавать сигналы артиллерии. Может, это я такой бесчувственный? Нет, просто меня стало труднее удивить.

80.

Декабрьский день 1915 года

Владимир Литтауэр участвует в музыкальном ревю в Арглане

По задумке он должен выглядеть как владелица борделя, да, жирная владелица борделя. Литтауэр одевается в женское платье, подкладывает в нужные места вату, чтобы добиться округлостей. Куровский, его денщик-поляк, помогает ему в этом перевоплощении. Литтауэр считает, что все это ужасно весело, но денщик негодует и возмущается: “Постыдились бы выступать в таком виде! Вы ведь скоро станете капитаном”. Переодевание завершается макияжем. На щеки Литтауэра щедро наложены румяна.

За окном стужа и холод. На фронте у Двины затишье. Полк окопался в большом болотистом лесу, к западу от реки. Немцы стоят в нескольких километрах отсюда. Регулярно посылают патруль, который блуждает по белому лабиринту из лесных деревьев, следя за обстановкой и стараясь не наткнуться на немцев, которые находятся в лесу с тем же заданием. “Ни одна из сторон особенно не преуспела в этом”.

Больше ничего не происходит.

Дни протекают в монотонности и беспамятстве. Литтауэр считал, что затишье в этой окопной войне невыносимо скучно. И он был не одинок в своем мнении. Они много пили. (Бывало, что Литтауэр напивался так, что его денщик вез его домой на тележке.) Расквартировали его в маленьком здании школы вместе с дюжиной других офицеров. Спали они как “сельди в бочке”.

Литтауэр и другие стараются держать себя в форме. В особенности перед новичками, которые вливаются в ряды их полка. С начала войны семеро из его товарищей-офицеров уже погибли и двадцать восемь были ранены. Многие из раненых не вернулись обратно в полк и, возможно, уже никогда не вернутся. Их заменяют наспех призванные и обученные, совсем желторотые птенцы. Эти курсанты неопытны, а кроме того, им неведомы дух полка, его традиции и этикет.

Что будет со всеми ними? И все же общение в офицерской столовой позволяет бывалым офицерам поучать молодежь. Ведь оно так напоминает довоенную безмятежную жизнь: играют в карты и наносят визиты.

От нечего делать у них появилась идея устроить музыкальное представление. Просто так, от скуки. Силами офицеров, для офицеров, об офицерах. Они репетировали целыми неделями. Главное — написать новые тексты на старые, популярные мелодии. И вот наступило время премьеры. В школе сооружена импровизированная сцена, с занавесом и рампой, обозначенной колючей проволокой. Музыкальное сопровождение обеспечивает офицер с гитарой.

Поднимается занавес. Публика состоит примерно из двадцати пяти офицеров полка. Посторонних не пустили. Представление начинается с декламации:

Хоть наше дело — воевать,

А не концерты, в полку давать,

Но уж сегодня мы всех уважим:

Потешим вас и себя покажем.

Забавное представление, всецело для внутреннего употребления, исполненное понятного им одним юмора, отчасти импровизировация. Самые убийственные сцены, проникнутые сарказмом, адресованы не присутствующим, “а тем, кто сменил боевую службу на спокойное сидение за письменным столом”. Но и те, кто был верен полку и фронтовой службе, подверглись “дружескому осмеянию”; да, и к тому же известные геройские подвиги стали предметом для шуток. Таково было настроение. Никто не хотел испытывать трагические чувства[140]. Легче всего было увидеть трагикомизм повседневности. Но это уже другое дело.

Все от души хохотали, ведь и исполнители, и публика уже изрядно выпили. Так что нетрудно себе представить взрыв веселья, заполнивший собой маленький зальчик, когда на сцене появился Литтауэр в роли жирной, размалеванной мамаши борделя. Он запел песенку, известную по посещениям борделей в Петрограде в свой летний отпуск: “Сумские гусары нежно называют меня тетушкой… ”

Представление имело грандиозный успех.

Позже, этим же вечером, во время легкого ужина в импровизированной офицерской столовой, все попросили da capo. Литтауэр со своими товарищами по ревю заново исполнил многие из этих песенок. А за окном лежали сугробы снега.

81.

Среда, 22 декабря 1915 года

Эдуард Мосли и свист пуль

Вечер. Он лежит без сна в убежище, надежно укутанный в свой спальный мешок “барберри”. Единственное, что освещает это темное помещение без окон, — стеариновая свеча; она одиноко стоит в маленькой земляной нише, отбрасывая тень, разрезающую пол и потолок. Эдуард Мосли смотрит на дверь, обложенную мешками с песком. Видит запас боеприпасов. Видит винтовки. Видит бинокль. Видит полевой телефон. Видит стену с отметинами от осколков снарядов. Видит пальмовые ветви: они срезаны и свисают вниз. Воздух холодный. Безветренно.

Именно в этот вечер в Эль-Куте все приведено в боевую готовность. Опасаются нового ночного нападения турок, так что батарея Мосли из 18-фунтовых полевых пушек, окопавшаяся в роще финиковых пальм, должна будет открыть заградительный огонь. Во тьме то и дело трещит пулемет, иногда раздается резкий хлопок, когда пуля попадала в стену за его головой. Он начал служить в корпусе в Месопотамии меньше месяца назад, и азарт битвы по-прежнему будоражит его. Как и свист пуль. Он записывает в своем дневнике:

Ты слышишь внезапный треск, как будто ломается палка, и если твоя инициация войной началась недавно, ты бросишься на землю. Я не утверждаю, что все делают так, но ты замечаешь, когда перестаешь кланяться пулям. Вначале все пригибаются к земле. И нет смысла говорить человеку, что если пуле суждено прошить его, то треск он услышит позже, чем она настигнет его… Есть люди, которые так и продолжают падать на землю, сколько бы ни служили.

Ночь прошла спокойно. В какой-то момент османский пулеметный огонь усилился. Мосли выбрался из своего теплого спального мешка и пошел посмотреть, что там. Ничего особенного не случилось, убило еще нескольких лошадей, ранило конюха-индуса, а с пальмовых ветвей срезало листья.

♦

В тот же день Флоренс Фармборо, вернувшись из увольнения, пишет в дневнике:

Мы так спешили возобновить работу, что даже поссорились из-за того, кто из нас первый заступит на дежурство. У Анны был день рождения, так что дежурить выпало мне. В мое отсутствие развернули новую операционную. Чистая, беленая, уютная комнатка. Я с гордостью оглядывала ее. Настала ночь, и я все удивлялась, что не могу уснуть. Я сидела и читала при свете свечи, прислушиваясь к звукам, доносившимся извне, хотя и понимала, что вряд ли поступят раненые, так как на фронте затишье.

82.

Рождество 1915 года

Паоло Монелли получает боевое крещение на горе Панаротта

Вот теперь пора. Боевое крещение. В полночь они на марше. По снегу тянется длинная цепь солдат и навьюченных мулов. Во время марша Паоло Монелли размышляет о двух вещах. Первое — дом. Второе — как он рад, что в будущем сможет рассказать о том, что переживает сейчас. Холодно, в небе ни облака, виднеются бледные звезды. Снег искрится при свете луны. Только слышится скрип кованых башмаков на льду, дребезжание пустых походных котелков, редкие ругательства да короткий приглушенный разговор. Через шесть часов они добираются до безлюдной, разоренной австрийской деревни. Днем они отдохнут, а с наступлением темноты внезапно атакуют австрийский дозор на горе Панаротта.

Паоло Монелли родился в Фьорано-Моденесе, на севере Италии. Сперва было решено, что он станет военным, но вместо этого он начал изучать юриспруденцию в университете Болоньи. Там родилась его страсть к писательству, а также проявился интерес к скалолазанию и зимним видам спорта. Во время учебы в университете он написал ряд статей на эти темы, опубликованных в местной ежедневной газете “Il Resto del Carlino”. Когда в мае этого года Италия объявила войну Австро-Венгрии, он, как и другие студенты, без колебаний записался в добровольцы. Для Монелли этот поступок был больше чем просто жест: как единственный сын в семье, он имел законное право отказаться от военной службы. Но он тщательно скрывал этот факт. И как опытный скалолаз, смог вступить в ряды Alpini, альпийских стрелков, элиты итальянской пехоты. В июне его отправили в Беллуно.

Однако в самый последний момент Монелли охватили сомнения. В то утро, когда он должен был отправиться в путь, он проснулся от стука в окно и внезапно ощутил прилив страха. Он вспоминал потом, что его состояние было сродни похмелью, когда засыпаешь в пьяной, беспечной эйфории, а просыпаешься с чувством глухого, обремененного думами раскаяния. (Девушка, с которой он провел вечер, плакала, но он не воспринял ее слезы всерьез.) В его голове пронеслись мрачные картины ожидавших его страданий, — больших и помельче. То есть он нисколько не сомневался, что надо ехать, но не очень понимал зачем. “Разве я испытываю тяготы своей праздной мирной жизни и потому меня влекут рискованные приключения в горах? Или просто не могу смириться с мыслью о том, что я не буду участвовать в событиях, о которых потом расскажут другие? А может, это смиренная, искренняя любовь к своей стране заставляет меня так охотно принять условия военной жизни?” И он вспоминает, каким холодным было то раннее утро, когда он все-таки отправился в путь.

Сомнения вскоре сменились возбуждением. Он сам же описывал “сладострастное чувство пустоты — гордость здоровой молодежи — напряженность ожиданий”. Но прежде он почти не видел войны и уж вовсе не переживал ее лично. (Впервые услышав отдаленные выстрелы из винтовок, он сравнивал эти звуки со стуком бильярдных шаров.) С фотографии на нас смотрит стройный молодой человек с покатыми плечами, темной густой шевелюрой, глубоко посаженными глазами, излучающими любопытство, с чувственным ртом и ямочкой на подбородке. Он выглядит моложе своих двадцати четырех лет. В кармане он носит миниатюрное издание “Божественной комедии” Данте.

Монелли проводит этот день в белом домике: здесь есть спальня в стиле рококо, и он прилег отдохнуть на низенькую кушетку. Но ему трудно уснуть. Может, мешает топот солдат по деревянной лестнице, а может, он слишком занят мыслями о предстоящей операции. Позднее они начинают планировать вечернее наступление. Дело, прямо сказать, непростое. Никто не знает в точности, как добраться до этого самого дозора, и, склонившись над картой, они даже не могут найти свои собственные позиции.

В девять часов вечера они строятся и отправляются в путь. Холодно, в небе видны звезды. Они входят в густой лес. Их охватывает волнение. Скрип ботинок по насту чудится им грохотом, который может их выдать. Монелли чувствует, что проголодался. И тут прозвучал одиночный выстрел “та-пум”. Тревога.

Прилив холода, сердце дрогнуло. Первый выстрел на войне — это предупреждение: механизм запущен и неумолимо тащит тебя за собой. Ты внутри механизма. И тебе из него не выбраться. Наверное, раньше ты об этом не думал; вплоть до вчерашнего дня ты жил беспечно, будучи уверенным в том, что в любой момент можешь выйти из игры. Ты легкомысленно рассуждал о героизме, о самопожертвовании, о которых, в сущности, ничего не знал. И вот теперь твой черед.

Монелли изучающе смотрит на своего товарища: его обычно сдержанное, непроницаемое лицо теперь пылает от возбуждения. Товарищ увидел двух австрийцев, убегавших от них между стволами деревьев, и дважды стреляет в их сторону. “И тогда, — рассказывает Монелли, — с меня будто что-то спало, от страха не осталось ни следа, я снова владел собой и ясно мыслил, словно я оказался на учебном плацу”.

Дальше — ничего.

Выслали патруль на разведку.

Монелли вместе с другими выжидают, борясь с дремотой. Светает. Откуда-то появляется веселый лейтенант, лицо его раскраснелось от волнения, он отдает приказ и убегает направо. Раздаются выстрелы из винтовок. Монелли слышит стоны раненого.

Потом опять ничего.

Восходит солнце. Они завтракают.

Тут слышится пулеметный треск. Шум боя нарастает, приближается. Мимо идут легкораненые. Где-то впереди кипит сражение.

Завтрак прерван. Кто-то ругается. Взвод занимает линию обороны. И понеслось. Монелли: “Это и есть смерть — смешение криков и свиста, срезанных веток деревьев, протяжного воя снарядов в воздухе?”

Снова ничего.

Тишина. Молчание.

Обратно возвращались в приподнятом настроении. Конечно, они так и не нашли дозора, который должны были уничтожить, согласно приказу, но солдаты радовались тому, что уцелели, а Монелли просто ликовал, получив боевое крещение. Вернувшись на свои позиции, они пролезли через дыру в колючей проволоке. Там их ждал командир дивизии, суровый, холодный и мрачный. И когда майор, командир батальона, в котором служил Монелли, появился в строю марширующих солдат, командир дивизии остановил его и отчитал. Они были обязаны найти вражеский дозор. Должны были захватить его. У них подозрительно малые потери. И так далее. Затем командир дивизии остался стоять на дороге и с недовольным видом взирал на шагающих мимо солдат. Когда все прошли, генерал сел на заднее сиденье поджидавшего его автомобиля и уехал.

К вечеру они добрались до своей пустующей деревни. Монелли прошел в промерзший белый дом, вновь расстелил спальный мешок на низенькой кушетке в спальне стиля рококо. Через дыру в крыше было видно мерцание звезд.

83.

Воскресенье 26 декабря 1915 года

Ангус Бьюкенен идет в ночной дозор под Тиетой в районе холмов Тайта

Их окружает непроглядная тьма, в небе сияют звезды, но луны не видно. Бьюкенен, как и другие, надел мокасины: невозможно без шума ходить по бушу, если на тебе грубые ботинки. Задание у них привычное: не дать немецкому патрулю устроить диверсию на железной дороге Уганды. Сейчас половина десятого вечера. Вскоре маленький отряд отправляется патрулировать дорогу, которая приведет их к тому месту, в восьми километрах отсюда, где они будут сидеть в засаде. Они идут, растянувшись длинной вереницей. Время от времени останавливаются, чтобы прислушаться.

Ангус Бьюкенен только что получил чин лейтенанта. Его карьера в 25-м батальоне королевских фузилеров оказалась стремительной: еще в апреле он был всего лишь рядовым. И он не без грусти оставил жизнь простого солдата, которую считал “веселой, беспечной и беспорядочной”.

Через некоторое время они вдруг услышали треск и остановились.

Звук раздавался слева от дороги.

Они слышат хруст ломаемых веток, шелест листвы. Вражеский патруль не будет передвигаться столь неосторожно. Совершенно верно. Перед ними мелькает носорог. Они замирают на месте. В темноте не разглядеть, намерено ли это великолепное животное напасть на них. Они обмениваются тревожными взглядами. Носороги часто встречаются в этих местах, и они очень опасны, гораздо опаснее львов. Бьюкенен уже усвоил, что львы могут напасть только тогда, когда ранены. За последний год 30 британских солдат в Восточной Африке были растерзаны дикими зверями. Носорог засеменил прочь и исчез в кустарниках. Опасность миновала.

Четверо осторожно двинулись дальше.

Под раскидистым манговым деревом они обнаружили еще пылающие угольки костра. Где-то во тьме притаился враг.

Взошла луна. Они видят свои тени на пыльной дороге — вытянутые, невесомые очертания. Неподалеку блестит река.

К полуночи они приходят на место, откуда открывается хороший обзор железной дороги. Они прячутся в буше и выжидают. Все ждут и ждут.

Ночь прошла тихо, прерываемая лишь звуками Африки. Кричали обезьяны в высоких деревьях на речном берегу, позади железной дороги, раскачиваясь и ломая сухие ветки. Одинокая сова ухала где-то вдали… Иногда обнаруживал свое присутствие какой-нибудь хищный зверь. Тишина часто прерывалась низким, леденящим душу воем гиен и тявканьем шакалов, похожим на собачий лай, — но лишь на короткий миг, чтобы потом эти звуки, подобно призракам, исчезли в черной, бездонной глубине ночи.

С восходом солнца стало можно сказать, что еще одна ночь миновала без происшествий. Они развели костер, заварили себе чай, а потом, при свете солнца, двинулись назад.

Вокруг лагеря солдаты готовились расчищать большую территорию, там штабелями лежали предметы первой необходимости. По слухам, ждали серьезных подкреплений. Бьюкенен: “Мысль о том, что мы вскоре вступим на землю врага, воодушевляла нас”.

84.

Понедельник, 27 декабря 1915 года

Павел фон Герих участвует в параде перед царем под Волочиском

Ветрено. Снег вперемежку с дождем. Температура чуть выше нуля. Вот уже несколько дней они готовятся к большому параду, начищают все до блеска, чинят и укомплектовывают. Они увидят царя, и царь увидит их. Последнее весьма сомнительно. После полугода непрерывных боев, маршей и прежде всего отступлений солдаты выглядят очень уж потрепанными. Многие вообще напоминают вооруженных бродяг. Всего не хватает: штыков, патронных сумок, ремней для винтовок, кокард, сапог, да, даже сапог. То, что у многих нет обуви, просто ужасно, тем более сейчас, в зимнее время. Случалось, что солдаты из-за этого стреляли сами в себя.

Так что демонстрировать, как на самом деле выглядит полк, никто и не собирался. Что же делать? Позаимствовали сапоги и форму у новичков, отлично экипированных рекрутов, которые только что прибыли после обучения и не успели оказаться в строю. Этих полураздетых новичков теперь спрятали куда подальше, а пару сапог делили на всю роту, надевая их по очереди, если возникала такая необходимость. Их обувь и шинели с радостью надели на себя ветераны.

И вот полк отправился в путь. Дорога была утоптанная, глинистая. Прошагав восемнадцать километров, они прибыли на место парада. На часах уже двенадцать. Их встретили известием, что царь запаздывает. Так что фон Гериху и остальным ничего не оставалось, как стоять и ждать, на ветру, под дождем. Они курят и чертыхаются, чертыхаются и курят.

Время идет. Солнце совсем исчезло за тучами.

Тут раздались возгласы, что царь прибыл. Царь! Время пять часов. Фон Герих видит, как Николай II галопом проскакал мимо них в сереньких сумерках. Человек с остроконечной, ухоженной бородкой приветствует своих солдат, и солдаты приветствуют его. Он благодарит их за мужество. Некоторые награждаются медалями. Один из них — Павел фон Герих. Он горд и счастлив. Через 45 минут все заканчивается, и царь исчезает. Солдаты и офицеры торопятся. Дорога домой, в часть, оборачивается блужданием по колено в ледяной глине.

Ходят слухи, что их перебросят. Одни говорят, на фронт в Прибалтику. Другие — на границу с Румынией.

1916

Это война. Не близость смерти, не багровый ослепляющий фейерверк снарядов, со свистом падающих на землю, но ощущение того, что ты марионетка в руках неведомого кукловода, — вот от чего иногда замирает сердце, будто сама смерть сжимает его своей рукой.

Хронология

10/1 Начало русского наступления в Армении. Некоторые успехи,

январь Русские войска входят в Персию.

21/2 Начало немецкого наступления под Верденом. Большие успехи. Бои продолжаются до ноября.

4/3 Великобритания и Франция делят между собой германскую колонию Камерун.

6/3 Верденское сражение обретает размах и охватывает левый берег реки Маас.

9/3 Германия объявляет войну Португалии. (Страны ранее сражались в Африке.)

17/3 Прервано пятое итальянское наступление у Изонцо. Незначительные успехи.

20/4 Начало так называемого Пасхального восстания в Ирландии.

29/4 Капитуляция британского корпуса, осажденного в Эль-Куте.

14/5 Наступление Австро-Венгрии на плато Азиаго в Альпах. Некоторые успехи.

31/5 Большое морское сражение в Скагерраке.

1/6 Османское наступление в Армении. Все лето продолжаются тяжелые бои с русскими войсками.

4/6 Начало Брусиловского прорыва на Восточном фронте. Большие успехи.

1/7 Масштабное наступление англичан и французов на реке Сомме, бои идут до ноября.

6/8 Шестое итальянское наступление на реке Изонцо. Некоторые успехи.

9/8 Итальянские войска захватывают Горицу на фронте на Изонцо.

14/8 Мирные инициативы Папы Римского. Никакой реакции.

28/8 Румыния объявляет Австро-Венгрии войну. Затем следует объявление войны Германии.

29/8 Начало румынского наступления в Трансильвании. Небольшие успехи.

14/9 Седьмое итальянское наступление на реке Изонцо. Никаких успехов.

4/10 Начало германского и австро-венгерского контрнаступления в Трансильвании.

10/10 Восьмое итальянское наступление на реке Изонцо. Никаких успехов.

1/11 Девятое итальянское наступление на реке Изонцо. Незначительные успехи.

27/11 Значительные успехи русских в Персии.

5/12 Столица Румынии Бухарест взята германскими и австро-венгерскими войсками.

12/12 Мирная инициатива Германии отвергнута государствами-противниками.

85.

Суббота, 1 января 1916 года

Эдуард Мосли видит восход солнца над Эль-Кутом

Это называется the stack, куча. Уложенные штабелем мешки с мукой, высотой в четыре метра, на которых устраивается наблюдательный пункт. Обзор отсюда великолепный. Можно видеть все до горизонта, следить за османскими войсками, которые осаждают город на севере. Куча мешков сложена посреди того, что называется Форт, — большое, обнесенное стеной пространство на северо-восточном конце британских укреплений вокруг Эль-Кута.

Эдуард Мосли находится в Форте со вчерашнего дня, его прислали сюда управлять огнем, на смену раненому. Дорога была длинной и опасной. Ему пришлось пробираться почти три километра по окопам. Повсюду подстерегают вражеские снайперы, они стреляют по всему, что движется. Так как Форт — место изолированное, еда здесь отвратительная даже по меркам Эль-Кута; здесь начали забивать тягловую силу (до любимого коня Мосли, Дон Жуана, еще не добрались), так что солдаты, стоявшие ближе к городу, часто получают на обед конину. Здесь такое встречается реже. Слишком длинный путь.

Мосли проснулся за полчаса до рассвета. Он и второй управляющий огнем на куче по очереди позавтракали. Этим ранним утром они едят привычную пищу: рис и тушенку, потом пьют чай. Масла и сахара больше не осталось. Мосли любит наблюдать восход солнца, смотреть, как ночные тени поднимаются над пустынной равниной. В это утро его взору предстало потрясающе великолепное небо, окрашенное в оттенки изумрудного, лилового и фиолетового, — такими цветами переливался архипелаг летящих облаков, гонимых южным ветром. В первый день нового года ему хотелось верить, что он созерцает некий знак, что их судьба, подобно быстрым облакам, вскоре занесет их прямиком в Багдад. В Эль-Куте все терпеливо ждали помощи: оптимисты считали, что она придет через несколько дней, а пессимисты измеряли время ожидания неделями. Заключали пари. Иногда играли в футбол. Жара стояла невыносимая.

Он любил рассвет еще и по другой причине: в это время легче всего вести артобстрел, днем им здорово мешает марево. И на рассвете вражеский огонь был не таким тяжелым. Враг прознал, что управление огнем британской артиллерии осуществляется с вершины кучи, и это означало, что едва собственные орудия открывали огонь, вражеские снаряды тотчас же начинали бомбардировать стены. (Он так описывает их звук: “р-р-р-рип”.) Через равные промежутки времени они были вынуждены заново укреплять двойной слой мешков, после того как град пуль прорывал верхнюю часть и они оказывались беззащитными перед обстрелом.

Днем Мосли видел в бинокль, как османские солдаты начали работать на артиллерийских позициях. Он тотчас поднял батарею, сообщил координаты, и немного погодя раздался грохот пушек. Однако вражеских солдат это нисколько не испугало. В бинокль он видел, как при звуках залпа они попрятались в убежище, но едва рассеялось дымное облако, они снова быстро взялись за лопаты и кирки. Храбрые ребята. Тогда Мосли изменил метод обстрела. Батарее приказано стрелять поочередно, выпускать снарядов меньше, но чаще. Похоже, это произвело эффект. Через некоторое время на место прибыли санитары с носилками.

Форт — один из краеугольных камней в обороне Эль-Кута, поэтому он (а особенно куча) почти постоянно находится под обстрелом. (Когда Мосли идет вдоль крепостной стены, пули влетают в низенькие бойницы, так что приходится передвигаться перебежками.) Пехота, обороняющая это место, вынуждена почти все время прятаться под землей. Здесь настоящие лабиринты траншей и убежищ, а еще глубоких ям, в которых складированы предметы первой необходимости и боеприпасы.

Во второй половине дня Мосли посещает одну из внешних галерей Форта. В рождественский сочельник османская пехота предприняла попытку штурма и, прорвавшись через пулеметный огонь британцев, ворвалась в бастион, где завязался кровавый рукопашный бой. В итоге нападавшие были обращены в бегство. А бастион завален трупами. Солдаты, отбившие вражескую атаку неделю назад, все еще находились на месте, весьма довольные своей победой. Они показали Мосли трупы врагов, которые так и валялись по всему бастиону. Тела давно уже разлагались, и зловоние стояло невыносимое. Но некоторые солдаты, несмотря на запах и опасное соседство османских снайперов, осмеливались бродить по этому ковру из тел в поисках сувениров. Солдат-индус показал Мосли свои находки: три османских тропических шлема и офицерскую саблю.

Обед был восхитительный: картошка (маленькая порция), филе из конины, финики, хлеб. А после обеда вообще произошло чудо. Офицер предложил ему бирманскую cheroot[141], и около семи часов вечера Мосли отправился назад в свое убежище, чтобы благоговейно выкурить ее.

Блиндаж он делил с другим офицером-корректировщиком огня, капитаном, и места им обоим хватало: почти пятнадцать метров. К сожалению, блиндаж был очень низенький, и приходилось всегда пригибаться. Мосли лежит на кровати, курит и смотрит в потолок. Смотрит в потолок, который состоит из ряда балок диаметром 15–20 см, покрытых слоем песка в метр толщиной. Он отмечает, что балки прогнулись под его тяжестью. Он все смотрит на выгнутый потолок и силится вспомнить цитату из Аристотеля, что-то вроде этого: “Даже если отдельные доски прочнее других, все они сломаются, когда тяжесть окажется непомерной”.

86.

Понедельник, 10 января 1916 года

Пал Келемен посещает место покушения в Сараево

Последний месяц был занят в основном патрульной службой и прочими заботами оккупационных сил. Гористая местность вся в снегу, но не особенно холодно. Остатки разбитой сербской армии исчезли в албанских горах на юге и, по слухам, были вывезены кораблями союзников на Корфу. Бои регулярных армий в Сербии завершились. Теперь надо было только покончить с партизанской войной. В некоторых областях страны практически не осталось мужского населения. Келемен то и дело видел проходящие мимо колонны мужчин всех возрастов: “Морщинистые старики, изувеченные тяжелым трудом, едва передвигались, беспомощные, смирившиеся с судьбой, словно обреченные на смерть животные. А позади них шли калеки, слабоумные и дети”. Он хорошо знал следы, которые оставляла за собой эта скорбная процессия: тела истощенных людей в придорожных канавах через каждый километр, тяжелое, кислое зловонное облако, исходящее от всех этих немытых бедняг, стоящее в воздухе еще долгое время, после того как сами они уже скрылись за поворотом.

Те, кто окончательно потерял совесть, пользовались моментом, чтобы поживиться на чужой беде. В сербских городах многие женщины предлагали себя в обмен на еду, — шоколад или хотя бы соль. Сам он даже не мог представить себе, что примет участие в этом низменном, безудержном разврате, который царил в оккупированных городах. Может, он слишком порядочный? Или просто-напросто чересчур тщеславен? Ибо чего упрямиться, если досталась такая легкая добыча?

С конца декабря его часть дислоцирована в Боснии, а сегодня сам Келемен находится в Сараево. Он записывает в дневнике:

Время близится к полуночи. Я попрощался с друзьями и пошел домой, вдоль берега реки. Снегопад прекратился, все вокруг оделось в белое. На противоположном берегу, в турецкой части Сараево, толстый слой снега покрывает купола мечетей, и когда с гор налетает порыв ветра, часть снега сползает вниз и с гулким грохотом обрушивается на землю, нарушая тишину этой спящей страны.

Улицы пустынны. Ночной часовой в тюрбане топает мимо меня в своих соломенных туфлях. Я добираюсь до берега реки Миляцки и останавливаюсь на углу, где прогремели роковые выстрелы в кронпринца. На стене дома висит мраморная доска: 28 июня 1914 года.

Из центра города доносится нежный, мелодичный перезвон: это бубенчики приближающихся саней. А вот и сами сани, они летят к берегу реки, легкие, тонкие; их везут маленькие лошадки, окутанные паром. В слабом свете уличного фонаря я угадываю контуры изящной женщины в мехах, а рядом с ней — мужской силуэт. Видение мгновенно исчезает, только слышен стук копыт. Сани с влюбленными уже скрылись за углом улицы. Приятный звон бубенчиков затих вдали, и я остаюсь один на берегу, перед мраморной доской, отмечающей место, где началась мировая трагедия.

87.

Воскресенье, 16 января 1916 года

Флоренс Фармборо сопровождает рейд в окрестностях Чертовичей

Мороз и снегопады — их главные союзники. И русская, и немецкая армии затаились в своих наспех вырытых окопах и переполненных убежищах. Флоренс и другим в полевом госпитале нечего делать. Их пациенты в основном страдают от обморожений или же ранены снайперской пулей: снайперы, эти доки по части охоты за людьми, особенно активизируются в ситуациях, подобных этой[142].

Флоренс довольна жизнью. У нее были десять дней отпуска, и она рада была побывать в Москве: “Там было все, по чему я так соскучилась: свет, краски, тепло”. Она послушала оперу, сходила на балет, даже танцевала. Неслыханным наслаждением стали для нее тихие домашние вечера в семье хозяев, мягкие подушки, игра на рояле и пение. Но через какое-то время ее охватило смутное беспокойство. Чего-то недоставало:

До меня постепенно доходило, что трудно быть счастливой, когда в мире столько несчастий, трудно смеяться, когда другие страдают. На самом деле это невозможно. И я поняла, что могу быть счастлива, только выполняя свой долг. Я, сестра милосердия Красного Креста, знала, где долг обязывает меня быть.

Потом она уже просто считала дни, оставшиеся до конца отпуска, ожидая, когда же снова наденет форму и вернется на фронт.

Хорошее настроение было не только у Флоренс. После долгих летних и осенних отступлений боевой дух армии начал восстанавливаться. Затишье последних месяцев позволило пополнить разбитые дивизии новыми солдатами, обозы — новым провиантом, а арсеналы — новой техникой. У царской России была теперь на фронте армия в два миллиона человек, и почти у каждого солдата имелась винтовка, что расценивалось как чрезвычайно положительный факт[143]. Нехватка снарядов, о которой постоянно упоминалось весь прошлый год и которая отчасти была вымыслом, теперь устранена. Для каждого артиллерийского орудия теперь предназначалось около тысячи снарядов, и это было отличным показателем. Кроме того, солдаты получили передышку.

В рядах русской армии снова воцарился оптимизм. Прежде боевой дух упал до нуля, и неудивительно, если за полтора года армия потеряла около четырех миллионов человек[144]. Но теперь многие надеялись и верили, что с новым годом наступит долгожданный коренной перелом в войне. Активно обсуждали грядущее русское наступление[145].

Солдаты снова почувствовали себя вояками. Флоренс уже прослышала, что на их участке фронта готовится какая-то операция. Вчера за обедом она узнала, о чем шла речь: так называемая разведка боем, с участием двух батальонов, на важнейшем участке немецкой линии обороны. Целью было испытать силы противника и захватить несколько пленных. Многие из тех, кто должен был участвовать в операции, — зеленые новобранцы, горячие молодые люди, вызвавшиеся идти добровольно. Они тайком разрежут колючую проволоку немцев — рискованное задание, в котором они, за недостатком опыта, видели лишь забавное приключение. (Им выдали специальное обмундирование в виде защитного костюма белого цвета.) Флоренс, вместе с частью медперсонала, должны находиться в полной готовности рядом с линией фронта, чтобы в случае необходимости оказать помощь раненым.

Утром они уже были готовы выступить, однако время словно остановилось в напряженном ожидании. Лишь к половине одиннадцатого вечера поступил приказ. Они думали развернуть палатки, но, к своей радости, обнаружили в ближайшем лесочке хижину, куда и занесли все оборудование. Она находилась в полутора километрах от окопов. Погода была отвратительной: резкий, холодный ветер и снег с дождем.

Врачи нервничали. Кто знает, чем ответят немцы на этот рейд? На фронте спокойно и тихо. Не слышно ни единого выстрела. Они сидят и ждут. Все ждут. Миновала полночь. Через некоторое время появляется командир дивизии, ему предлагают чаю. По-прежнему все находятся в состоянии ожидания. В два часа ночи командиру дивизии докладывают по телефону. Есть плохие новости и хорошие новости. Первая попытка пробиться через проволочное заграждение немцев провалилась, но сейчас началась вторая.

Снова ждут, снова в молчании. Новый телефонный звонок. Все идет по плану. Разведчики преодолевают препятствия. В маленькой хижине люди переводят дух и с облегчением улыбаются друг другу.

Снова ждут, снова в молчании. Три часа, четыре часа утра.

Началось.

Тишину обрывает грохочущий рев артиллерийских орудий, пулеметов, винтовок. Наверное, наступление? Рев не умолкает. Снова доклад по телефону. Разведчики обнаружены и находятся под обстрелом. Прорыв не удался.

Начинают поступать раненые: одних несут на носилках, другим помогают товарищи, а кто-то, прихрамывая, бредет сам. Преобладают два цвета — белый и красный. Кровь отчетливо проступает на новеньких белых маскировочных халатах солдат. Флоренс видит, как один из солдат сжимает в руке гранату и от шока не желает ее выпускать. Другой ранен в живот, кишки вывалились наружу, — он уже мертв. У третьего ранение легких, он задыхается. Она видит, как соборуют четвертого, но он даже не в силах проглотить облатку. Белое и красное.

Когда все закончилось, Флоренс выходит на свежий воздух. С соседнего участка фронта доносятся звуки перестрелки, но здесь все опять тихо и спокойно. Разведка боем провалилась: 75 погибших и около 200 раненых. Командир полка пропал, может, лежит тяжело раненный где-то там, среди колючей проволоки, в зимней тьме.

88.

Вторник, 18 января 1916 года

Мишель Корде едет на метро к Восточному вокзалу

Морозный воздух. Зимнее небо. В это утро Мишель Корде провожает на вокзал своего старинного друга. Тот военный инженер и отправляется в свою часть. Они вместе едут на Восточный вокзал. В метро Корде слышит, как один пехотинец, возвращающийся на фронт после отпуска, рассказывает своему приятелю: “Я готов дать левую руку на отсечение, только бы туда не возвращаться”. Это не просто оборот речи, Корде затем слышит, как пехотинец говорит, что очень хотел бы, чтобы его ранило, лишь бы только покинуть передовую, и высунул руку из окопа. Он держал руку битый час, но все напрасно.

В этот день велись и другие разговоры: ежедневно война уносит 3 тысячи человеческих жизней и съедает в среднем 350 миллионов франков, и это каждый день. Говорили о том, чтобы снизить расходы ради того, чтобы сражаться дольше. Кто-то употребил выражение “война в рассрочку”. Возмущаются по поводу вчерашней капитуляции Черногории, союзника Сербии и Франции на Балканах. Но выбора не было. Крохотная горная страна оккупирована теми же германско-австрийскими войсками, которые разгромили сербскую армию. Кто-то рассказывает историю о немецком офицере, которого тяжело ранили и взяли в плен и который, умирая, прошептал: “Правда ведь, что Гёте… величайший в мире поэт?” Что рассматривалось как типичное проявление немецкого самодовольства.

Когда Корде с другом добрались наконец до Восточного вокзала, было десять часов утра. Кругом люди в военной форме. Они сотнями сидят на тележках с багажом или на каменных балюстрадах. Ждут своих поездов, ждут, когда пробьет одиннадцать. До этого времени строго запрещается подавать военным напитки. Корде слышал рассказ об одном министре, который предложил чаю двум дамам и жениху одной из них, но получил вежливый отказ, ибо жених носил военную форму и еще не было одиннадцати. Тогда министр попытался заказать чай только для дам, но и здесь получил отказ, так как не исключалось, что военный выпьет чай, предназначенный дамам. Метрдотель услужливо показал на выход, подсказывая, как решить эту дилемму: офицер из другой компании как раз покидал чайный салон, чтобы его оставшиеся друзья смогли попить чаю.

На перроне полным-полно солдат, возвращающихся из отпусков. Возле вагонов разыгрываются трогательные сцены прощания. Женщины высоко поднимают своих малышей, чтобы мужья, висящие в открытых окнах, поцеловали их напоследок. Корде наблюдает за происходящим, как обычно, глазами зрителя. Взгляд его падает на солдата: у него искаженное лицо, просто лик скорби. Страдания солдата столь откровенны, столь очевидны, что Корде быстро отворачивается. Не оглядываясь, он покидает перрон.

89.

Февральский день 1916 года

Пал Келемен наблюдает за транспортом на горной дороге в Черногории

Черногория, еще один враг Германии, хотя и не главный, побеждена. Пал Келемен со своими гусарами участвовал в военных операциях, но опять так и не увидел настоящих боев. Теперь они заняты своими обычными привычными делами: патрулированием дорог и охраной. Он записывает в дневнике:

Штаб переезжает. Железнодорожный мост еще не восстановили, поэтому между двумя станциями курсируют грузовики. И хотя транспорта для перевозки запасов продовольствия на каждый день не хватает, машины реквизируются Генштабом. Колонны грузовиков змеятся по горным дорогам, нагруженные ящиками шампанского, кроватями с пружинными матрацами, напольными лампами, кухонным оборудованием, коробками со всякими деликатесами. И это в то время, когда войска получают лишь треть от своего обычного рациона. Фронтовая пехота целых четыре дня питалась пустым хлебом, а в офицерской столовой всегда подают обед из четырех блюд.

90.

Суббота, 5 февраля 1916 года

Олива Кинг с нетерпением ждет выходного в Салониках

Она делит палатку еще с тремя женщинами. По утрам они готовят себе завтрак на маленькой переносной британской походной плитке, довольно маломощной. Но этого хватает, чтобы сварить кофе да разогреть банку с колбасой. В Салониках ничего особенного не происходит. На фронте затишье, причем так тихо, что солдаты на передовой даже начали сажать огороды, намереваясь выращивать горох. О военных действиях напоминают разве что отдельные немецкие цеппелины, совершающие налеты. Первая серьезная бомбардировка случилась в конце декабря, вторая — четыре дня назад. Эффект они произвели весьма слабый.

Как и на других фронтах, где воцарилось затишье, воздушные бои привлекают к себе внимание, явно не соответствующее их реальному значению. Они воплощают собой все, чего ожидают от войны, но что трудно найти сегодня: красочность, напряжение, драматизм — действо, в котором главенствуют мужество и ловкость отдельного человека. На днях по всем Салоникам возили сбитый немецкий аэроплан. (То, что его сбили прямо за французскими позициями, чистая случайность. В машине зияло всего-навсего одно пулевое отверстие, но пуля пробила бензобак.) Кинг ходила посмотреть на процессию. Впереди скакала союзническая кавалерия, следом ехали автомобили с гордыми пилотами-союзниками, а за ними аэроплан, погруженный на три грузовика, и замыкали процессию еще несколько автомобилей и конная колонна. Об этом дне Кинг рассказывает в письме, адресованном сестре:

Это была официальная процессия, призванная произвести впечатление на туземных жителей[146], которые глазели на аэроплан, разинув рты, но самым интересным для них стало множество грузовиков, санитарных машин, автомобилей, трамваев, тележек, запряженных волами, вьючных лошадей и прочего, скопившееся позади.

Уже стемнело, идет дождь. Кинг лежит в палатке и пишет письмо сестре: оно получается коротким, так как у нее остается всего половина стеариновой свечки. Потом она готовится ко сну, на это много времени не требуется. Ей надо только снять ботинки и юбку, и она, полураздетая, тотчас забирается под одеяло, укрывшись сверху еще и шинелью. Завтра у нее и трех ее соседок по палатке свободный день, и она с нетерпением ждет его. Ей хочется выспаться. На завтрак у них будет три яйца, которые она купила сегодня вечером.

91.

Воскресенье, 13 февраля 1916 года

Рафаэль де Ногалес и дикие гуси на реке Тигр

Холодает. К одиннадцати часам утренний дождь сменяется обильным снегопадом. Плоская пустынная равнина, окружавшая их, оделась в экзотический белый цвет. Рафаэль де Ногалес находится на борту парохода, следующего по илистому Тигру на юг, на фронт. Он вновь стремится в бой, к опасности. Вчера он покинул штаб в Багдаде и отправился служить в кавалерийскую бригаду, которая участвует в тяжелых боях вокруг Эль-Кута.

Если бы не холод, то можно было бы назвать это путешествие приятным, почти идиллическим:

Единственное, что нарушает монотонность пейзажа, так это джирты и водяные колеса, которые медленно крутились по обеим стороны реки; на берегах то и дело возникали пыльные пальмовые рощицы и желтого цвета небольшие деревушки. Стаи диких гусей, хлопая крыльями, пролетали над нами в свинцовом небе, — возможно, их спугнул треугольный парус, который подняла на дау команда, под аккомпанемент протяжной, заунывной песни, так похожей на жалобу и столь же печальной, как и пустынный горизонт.

Де Ногалес действительно хотел уволиться из рядов османской армии, когда, истощенный, больной, он после своего долгого и опасного конного перехода из Саирта наконец достиг Алеппо. Ничто не могло заставить его изменить свое решение. Напротив. Вновь и вновь он натыкался на следы резни христиан, видел колонны депортированных армян, в первую очередь женщин и детей, “скелетов в грязных лохмотьях”, — под суровым надзором османских солдат они брели навстречу гибели.

Из военного министерства в Константинополе ему сообщили телеграммой, что его прошение не принято, и предложили полечиться в штабном госпитале. Де Ногалес не решился принять предложение. Будучи свидетелем геноцида, он опасался за свою жизнь. Вступив в тесные контакты с немецкой военной делегацией в Алеппо, он почувствовал себя настолько в безопасности, что через месяц реабилитации подал прошение о новом месте службы[147].

Сперва он получил место в администрации маленького захолустного городка в провинции Адана. Там он вел неравную, но небезуспешную борьбу с беспорядками, коррупцией и прискорбной некомпетентностью османского транспортного аппарата, пока неожиданная телеграмма в декабре не призвала его на новую службу, на этот раз — в штаб немецкого генерал-фельдмаршала фон дер Гольца, который командовал османской Шестой армией в Месопотамии.

Не без волнения, но в надежде на перемены и на окончание внутренней ссылки в Адану с ее караванами, де Ногалес отправился на юг, на фронт, в Месопотамию. Отражение британского наступления на Багдад расценивалось как крупная победа, при этом ожидали еще больших успехов, если удастся заставить капитулировать окруженный в Эль-Куте британский корпус. Сейчас вокруг маленького городка шли тяжелые бои, а кроме того, они велись и вниз по течению реки, где британские части пытались пробиться к осажденным.

Через несколько часов плавания по реке их встретили. Оба судна остановились. Он видит, как низенький человек в форме османского полковника, с остроконечной бородкой, держась “гордо, но скромно”, поднимается к ним на борт. Это Нуреддин, тот самый, который не только командовал разгромом британцев под Ктесифоном, но и непосредственно отвечал за успешное окружение корпуса Таунсхэнда. Нуреддин направлялся теперь в Константинополь, “униженный и всего лишенный”, смещенный с поста губернатора Багдада. Новый его губернатор Халиль не мог похвастать своими военными талантами[148], но обладал солидными политическими связями[149]. И теперь, когда в воздухе витает тень большой победы, он постарался узурпировать роль официального триумфатора.

Война ускоренными темпами продуцировала героев; газеты пестрели сообщениями о подвигах. Но имена этих героев столь же быстро забывались. Большинству из них уготована смерть или забвение. У победы под Ктесифоном был архитектор: немецкий генерал-фельдмаршал фон дер Гольц. Несмотря на свое высокое положение, он находится в изоляции, к тому же он болен и коротает свои дни в одиночестве в тесной и грязной походной палатке. В то время 72-летнему Кольмару фон дер Гольцу оставалось жить всего два месяца, его сразит тиф[150].

Ближе к вечеру де Ногалес заметил дым, спиралями “поднимающийся к свинцово-желтому небу”. Фронт совсем близко. Они добрались до места, где надо пересесть с парохода на сухопутный транспорт. Здесь он смог увидеть винтики гигантского аппарата, приводящего в движение войну. В большинстве армий требовалось до пятнадцати человек, которые работали за линией фронта, обеспечивая снабжение одного солдата.

За последние пятьдесят лет оружие претерпело огромные изменения, стало более смертоносным, но при этом транспортные средства остались прежними. В этом одна из важнейших причин того, что война часто застопоривается, останавливается, топчется на месте. Когда поезда прибывают к месту назначения, армии передвигаются дальше точно так же, как во времена Цезаря или Наполеона, то есть при помощи мускульной силы, заключенной в ногах человека или спине лошади. Но все более усложняющаяся организация требует больше снаряжения, а все более точное оружие — больше боеприпасов[151].

Исход большинства военных кампаний — особенно если они разворачиваются за пределами Западной Европы, с ее разветвленной сетью железных дорог, — решает не столько тактика, сколько логистика. Пусть даже солдаты отважны и оружие у них самое современное, они проиграют, если транспортный аппарат, призванный их обеспечивать, слаб или неразвит. Военный конфликт все более вырождается в экономическое состязание, в войну заводов и фабрик. Именно логистика была слабой стороной османской армии.

За время службы де Ногалес столкнулся со множеством примеров бессилия и коррумпированности в османских войсках, но на фронте в Месопотамии были мобилизованы все имеющиеся силы. И то, что увидел де Ногалес, когда его пароход приблизился к берегу, действительно впечатляло. Нельзя было усомниться в серьезности и энергичности происходящего. Вместе с тем самой сцене присуще нечто вневременное.

С каждым мигом все отчетливее заметна линия пароходов, дау, нанкинов, террад, куф и плотов, пришвартованных у левого берега Тигра: на них кипела работа, грузили и разгружали боеприпасы и предметы первой необходимости, пирамидально громоздившиеся вдоль крутых берегов реки. Тысячи волов, верблюдов и других вьючных животных, под присмотром арабов-кочевников в живописных одеждах, мирно паслись вокруг обширной территории, где белели походные палатки, теряющиеся вдали. Под звуки военного марша скакали кавалерийские патрули и шагали пехотные взводы, окруженные ордами людей в форме; над толпой поднимался гул голосов, похожий на отдаленный рокот моря, то и дело прерываемый ревом животных, хриплым воем сирен, молитвенными возгласами имамов, выкриками персидских, арабских и еврейских купцов, щедро предлагавших нашим солдатам табак, оливки и жирные кушанья.

Де Ногалес провел ночь на борту закопченной и пробитой пулями “Файрфлай”, английской канонерки, попавшей в руки турок после боев при Умме, около двух месяцев назад. Противоборствующие стороны держали на Тигре небольшие флотилии с тяжелым оружием, чтобы обеспечить себе безопасное снабжение. Ведь для обеих армий река, навигацию по которой в этом году существенно осложнила засуха, была артерией жизни.

Время от времени слышался слабый рокот далеких взрывов. Где-то у горизонта от пальмовых рощ поднимался густой дым. Там находился Эль-Кут и его осажденные защитники.

♦

Один из таких защитников в окруженном городе — Эдуард Мосли. В настоящее время он болен, у него дизентерия. Этим утром пробуждение стало просто ужасным. Помимо неизбежной диареи, у него разболелись крестец и голова, поднялась высокая температура. Врачи рекомендуют лишь одно — диету. Комментарий Мосли: “С таким же успехом они могли бы порекомендовать морское путешествие”. В Эль-Куте постепенно, но неумолимо сокращаются запасы продовольствия. Те, кто любой ценой хотел избежать больничной койки, пытались держаться на ногах при помощи опиума или других снадобий, например, смеси касторового масла и chlorodyne, известного болеутоляющего препарата со вкусом мяты, в состав которого входили опиум, каннабис и хлороформ[152].

Обстановка в Эль-Куте остается неизменной. Все ждут подкрепления. Некоторые охвачены нетерпением, другие более сдержанны, почти апатичны, теряют надежду на скорое спасение. Называют их в шутку siegy или dugoutish[153]. Кольцо блокады все сжимается. Сегодня их бомбил вражеский самолет. Мосли: “Круг замкнулся. Нас обстреливают со всех сторон, даже с воздуха”. Сегодня всех потрясла новость о том, что дома, в Великобритании, люди ничего не знают о происходящем в Месопотамии; полагают, что корпус впал в какую-то зимнюю спячку”.

Мосли отмечает в своем дневнике:

Дочитал сегодня роман. Как бы там ни было, но хорошо, что я снова затосковал по Англии. Мы все тоскуем по чему-то; и великое благословение цивилизации в том, что она дает нам возможность утолить тоску. Боже мой! Чего бы я не отдал сейчас за стакан молока и пудинг. Температура держится на отметке 39,4 градуса, меня знобит. Попытаюсь уснуть. Шаги часовых сотрясают крышу над моей головой. Идет семидесятый день блокады.

92.

Понедельник, 14 февраля 1916 года

Крестен Андресен сидит в Монтиньи и думает о мире

То ли зима, то ли весна. Покрытые льдом лужи. Светло-коричневые краски ландшафта. Уже несколько месяцев продолжается затишье, и он этому рад. Андресен успел побывать на передовой, но он там не воевал, а копал. Днем они прятались в каком-нибудь подвале, прислушиваясь к разрывам снарядов; ночью отправлялись на линию фронта и все рыли, рыли. Позиции расширяются и углубляются, и вид этих многокилометровых окопов с пухнущим проволочным заграждением не столько впечатлял, сколько наводил тоску. Он говорил другим и самому себе, что невозможно достичь какого-то решения силой оружия, — чем больше проходит времени, тем надежнее укрепляются оборонительные рубежи. Он также слышал, что немецкие и французские солдаты заключили нечто вроде молчаливого соглашения: просто оставить друг друга в покое, пока есть такая возможность. Тем не менее то и дело вспыхивали жестокие бои, которые, впрочем, так же быстро заканчивались, — логика событий оставалась для него непостижимой.

Если не считать рытья окопов по ночам, Крестен Андресен вел вполне сносную жизнь. Он избегал неприятностей и опасностей. И все же по-прежнему тосковал по дому. Андресен старался держаться подальше от своих немецких товарищей, считая их пропойцами, и с трудом выносил монотонные, серые будни. Иногда они подшучивали друг над другом, подсыпая перцу в чьи-нибудь “свиные рыла” — так на солдатском жаргоне назывались противогазы. Когда выдавалось время, он ходил к другим датчанам, пообщаться, поговорить. Он прочитал Мольера и подружился с обозной лошадью. После того как пришла новость о капитуляции Черногории перед Австро-Венгрией, все принялись рассуждать о том, что это первый шаг, за которым последуют остальные, что к Пасхе должны заключить мир, может, чуть позднее. И так далее.

Андресен пишет в дневнике:

Недавнее наступление полностью остановлено, воцарилось затишье. Давно уже я не слышал грохота пушек. Думаю, что к августу война будет закончена. Но сразу вернуться домой не удастся. Наверняка в старом мире возникнет ужасный хаос. Мне кажется, что жизнь на время замрет, чтобы затем зацвести с новой силой.

93.

Четверг, 2 марта 1916 года

Пал Келемен наблюдает за женщиной на вокзале в Босански-Брод

Лихорадка и усталость, которые донимали его в последнее время, наконец получили объяснение: у него малярия. Не в тяжелой форме, но все равно он нуждался в лечении. Разумеется, он очень обрадовался, узнав, что будет помещен в венгерский госпиталь. Моросил мелкий весенний дождик, когда Келемен попрощался со своими товарищами-офицерами и солдатами, причем прощание было очень трогательным — его сержант даже прослезился. А затем он покинул лагерь в этом заболоченном месте под Каттаро и отправился на военном транспортном корабле во Фьюме[154].

Они шли вдоль побережья Далмации, потушив огни, под ледяным ветром, мимо опаснейшего места в Адриатическом море — там, где море превращалось в мешок, заделанный гигантским итальянским минным заграждением у Отранто. Сам он не понимал, почему экипаж с трудом скрывал волнение; он “не мог понять, что все еще находятся люди, у которых при мысли об опасности начинают блестеть глаза; и что все еще бьет ключом такая живая, упрямая энергия”. Пока остальные топтались на промерзшей палубе, нервно ища глазами итальянские мины, Келемен сидел в одиночестве в пустой офицерской столовой и пил красное вино “Vöslauer Goldeck”.

А сегодня он сидит и ждет поезда в Босански-Брод. Это железнодорожный узел, и здесь полно солдат[155]. По улицам снуют грузовики, на вокзале можно увидеть паровозы и вагоны всевозможных типов и моделей. Повсюду уложены большие штабеля продуктовых консервов и боеприпасов. Старые бородатые ополченцы в замызганной форме занимаются погрузкой и разгрузкой. В привокзальном ресторане теснятся военные и государственные служащие. За одним из столиков сидит молодая женщина, и все его внимание приковано именно к ней:

На ней простое поношенное платье, вокруг шеи — нечто вроде мехового боа. Я не мог оторвать глаз от этой хрупкой, усталой женщины, от ее дорожной подушечки, шали и сумочки, коробок, стоявших на стульях, пальто, висевшего на крючке. На какой-то миг она повернула свое безразличное лицо ко мне, потом с тем же равнодушием вернулась к своему занятию. Перед ней лежала открытка полевой почты[156]. В руке она держала ручку, но так ни слова и не написала. Может, это оттого, что я смотрю на нее, а может, ей мешает сосредоточиться шумная возня солдат: их рота отправляется на фронт. Наконец она собирается с мыслями и решительно надписывает адрес. Затем поникает головой и сидит неподвижно, с пустым взором.

Поезд с ротой солдат отходит от перрона. В ресторане эхом отдаются возгласы, крики и пение. Она приподнимает голову, но не выглядывает в окно. Я сижу, раскрыв газету, украдкой поглядывая на женщину: у нее по лицу катятся слезы. Она мешкает, прежде чем достать носовой платок, потом все-таки достает его и осторожно проводит по щекам. Снова берет ручку и пишет еще несколько слов. В ресторан входит кондуктор, звонит в колокольчик и громогласно объявляет, что на перрон прибывает северный поезд. Женщина расплачивается, с унылым и безнадежным видом, что выдает в ней одинокую путешественницу, надевает пальто и собирает со стульев свой багаж. Внезапно она вспоминает о недописанной открытке на столе и рвет ее на мелкие части; руки в перчатках дрожат, она бросает клочки на скатерть. Носильщик провожает ее на перрон, неся ее чемодан.

94.

Суббота, 4 марта 1916 года

Рихард Штумпф видит триумфальное возвращение вспомогательного крейсера “Мёве” в Вильгельмсхафен

Безоблачная весенняя ночь. Весь германский океанский флот покачивается на зеркальной воде неподалеку от устья Эльбы. Может, теперь начнется? Все готово к бою, даже из шикарных офицерских кают выкинуто все лишнее. Офицеры носят при себе пистолеты, чтобы “суметь подкрепить приказ силой”, — это нечто новое, вызванное нарастающим недовольством личного состава.

Ночью корабли поднимают якоря. Рихард Штумпф слышит знакомые звуки, в том числе и те, которые производят вибрации трех паровых двигателей. Они распространяются подобно бьющемуся пульсу по металлическому корпусу судна. Но он не узнает направления. Вместо привычного северного курса, в пустынное Северное море, вся эта масса стальных кораблей, затемненных, неслышных, направляется на северо-запад, мимо Восточно-Фризских островов, вдоль побережья. Странно.

Наступило утро, теплое, ясное и солнечное. Штумпф стоит на вахте, на мостике линейного корабля. Он действительно доволен: погодой, своим заданием, жизнью, — почти доволен. Причина кроется не только в погоде и в том, что флот наконец будет что-то делать. Сегодня утром на доске объявлений, рядом с радиорубкой, была вывешена копия телеграммы от главнокомандующего флотом, адресованная вспомогательному крейсеру “Мёве” и состоявшая из трех слов: “Добро пожаловать домой!”

Всем известен вспомогательный крейсер “Мёве”. Он отличился в “войне на море”, как ее понимали и Штумпф, и миллионы других немцев: смелые маневры на просторах мирового океана, противостояние стихиям, победа над превосходящими силами противника.

“Мёве” начинал свою жизнь как “Пунго” и был самым заурядным небольшим транспортным судном, перевозившим бананы из германской колонии в Камеруне, пока не разразилась война. Не прошло и нескольких дней, как французские войска, а за ними и британские, вторглись в эту колонию[157]. Захватчики и здесь надеялись на быструю победу. Во время неуклюжей и затянувшейся военной кампании, которая длилась весь 1915-й год, немцы оставили свои позиции, одну за другой[158]. И как только стало ясно, что настал конец торговле бананами с Камеруном, по крайней мере на время войны, так осенью 1915 года “Пунго” был переоборудован в “Мёве” — рейдерский корабль для действий на коммуникациях противника. Германский флот имел примерно дюжину подобных кораблей: внешне они походили на обычные морские транспорты из нейтральных стран (в основном скандинавских), но имели на своем борту тяжелое вооружение — мины и замаскированные пушки. Их главной мишенью стали торговые суда союзников. Страх и паника, которые они наводили, никак не соответствовали их реальному количеству. Все участники военных действий ощущали некую неловкость, видя, как эти неказистые суда топили больше кораблей, чем весь большой, дорогостоящий и мощный флот, вместе взятый.

Тот факт, что большие линейные корабли в ожидании томились в порту, ничего не предпринимая, вызывало немало насмешек среди гражданских лиц. Этот флот, внушительных размеров, — до войны он поедал треть всего военного бюджета, — совершенно пассивен, даже непригоден к использованию, как шептались некоторые. Бывший главнокомандующий флотом, снятый со своего поста за чрезмерную осторожность, обычно получал в свой адрес язвительные замечания от прохожих на улице, в основном женщин. Следующие строки можно было увидеть нацарапанными на стенах или услышать от уличных мальчишек на улицах Вильгельмсхафена:

Lieb’ Vaterland magts ruhig sein,

Die Flotte schläft im Hafen ein[159].

В этой ситуации “Мёве” как бы восполнял очевидную недостачу подвигов на флоте. Он вышел в море в декабре, под шведским флагом, и на его счету сегодня как минимум один рискованный поход. Он заминировал фарватер вблизи от крупнейшей британской военно-морской базы, Скапа-Флоу, и тем самым отправил на дно старый линейный корабль “Кинг Эдуард VII”. Затем он отправился вокруг Ирландии, к французским берегам, обогнул Испанию и Канарские острова, наконец пересек Атлантический океан и подошел к берегам Бразилии. И все это время на своем пути он сбрасывал мины или останавливал торговые суда союзников. За три месяца он захватил 15 кораблей: 13 из них были потоплены, а 2 взяты в плен и отведены в порт[160].

Они уже собрались было сесть обедать, когда с левого борта раздались ликующие возгласы. Штумпф с другими поспешили туда. В лучах мартовского солнца маленький “Мёве”, качаясь, продвигался вперед меж рядами больших серых линейных кораблей. На его мачте реяли флаги всех пятнадцати кораблей, которых он захватил или потопил. Старший офицер провозглашает здравицу, и все подхватывают ее, “неистово, изо всех сил”. На низеньком “Мёве” выстроился весь экипаж, и в ответ летит радостное громкое “ура”. Штумпф с удивлением отмечает, что “на палубе стоят несколько негров в синих рубашках и красных шапочках и — просто невероятно! — тоже кричат “ура”.

А потом началось потрясающее действо. В качестве приветствия весь эскадрон совершает великолепный в своей синхронности поворот:

Это было неописуемое зрелище. Чуть в отдалении в золотых солнечных лучах сверкал остров Гельголанд, море было изумрудного цвета, и впечатление было такое, будто пятьдесят древних чудовищ исполняли свой триумфальный танец вокруг возвратившегося “Мёве”. Я искренне сожалел о том, что у меня нет фотоаппарата.

Триумф как исключение. Позднее весь первый эскадрон снова входит в порт Вильгельмсхафена. Там они грузят уголь для бункеровки до восьми вечера. И сразу же снова уходят. Судя по слухам, что-то действительно назревает.

♦

Через пару дней Рихард Штумпф запишет в своем дневнике:

И вновь никакого сражения! Я пишу эти строки, в то время как мы возвратились в устье Яде, целые и невредимые, не сделав ни единого выстрела! Надеяться больше не на что! Наш боевой дух упал до нулевой отметки.

95.

Среда, 8 марта 1916 года

Эдуард Мосли слышит звуки атаки под Эд-Дуджайлом

Наконец-то подоспело подкрепление! Еще ночью, когда их разбудил чудовищный взрыв, они поняли: что-то происходит. Мосли сказали, что это, наверное, плавучая мина, предназначавшаяся для моста Шатт-аль-Хай, в тылу у османской армии, которая напоролась на мель и взорвалась. Вновь стало тихо, и он лег. Через несколько часов его разбудил огонь, ведущийся совсем близко. Он выглянул. Уже рассвело.

Сперва Мосли подумал, что это их собственная артиллерия в Эль-Куте. Потом решил, что османская артиллерия обстреливает британское подкрепление, которое, согласно последним донесениям, находится всего в тридцати километрах отсюда, на северном берегу Тигра. Он взобрался на крышу посмотреть. Вдали вспышки огня. Это орудия британцев, они палят по турецким позициям в Эд-Дуджайле, на южном берегу реки. Отсюда всего двенадцать — тринадцать километров. Очевидно, подкрепление тайно переправилось через реку, совершило ночной марш-бросок и теперь пошло в прорыв.

Всех, кто оказался в окружении, охватило неимоверное волнение. При свете дня можно было уже рассмотреть, как османские части форсированным маршем движутся туда, где для них возникла угроза. Мосли знал, что планировалось поддержать пришедших на помощь британцев и совершить вылазку, либо на севере, либо на юге, в зависимости от того, на какой стороне реки произойдет бой. Но он что-то не слышит приказа о планируемой операции. Около девяти утра он видит длинные ряды голов, возвышающихся из османских окопов: они движутся на юго-восток.

Между тем гром сражения нарастает, и одновременно османские соединения все стягиваются и стягиваются к Эд-Дуджайлу.

А потом становится тихо. На горизонте больше не вспыхивают взрывы.

Мосли решил, что тишина наступила оттого, что британская пехота достигла цели своего наступления и завязала ближний бой, с использованием холодного оружия.

По-прежнему тихо. Окруженных охватывает тревога. Что там случилось? Почему тянут с приказом о вылазке?

Идут часы. Ничего не происходит. Пушки вокруг Эд-Дуджайла молчат.

Наступает вечер.

Вокруг тишина.

96.

Четверг, 9 марта 1916 года

Отец Уильяма Генри Докинза забирает вещи погибшего сына

В этот день Артур Докинз получает посылку, пришедшую кораблем, через фирму “Томас Кук и сыновья”, от австралийских военных властей в Египте. В посылке лежат личные вещи Уильяма Генри Докинза. Вот они:

1 карманный фонарик с батарейкой

1 Библия

1 кожаный бумажник

1 книжка карманного формата

1 дневник

1 ножницы

1 ремень

3 складных ножа.

♦

В тот же день, в три часа дня в Эль-Куте, Эдуард Мосли записывает в своем дневнике:

К нам так и не смогло пробиться подкрепление. До нас дошла неофициальная информация. Все мы знаем, что это была “важная попытка”, а не какая-то второстепенная операция. Мы испытываем разочарование, но это как-то привычно, ведь у нас остались одни разочарования.

97.

Суббота, 11 марта 1916 года

Ангус Бьюкенен и туман на Килиманджаро

Они протаптывают себе дорогу вперед. Не строят ее, а прокладывают всей тяжестью своего веса. Колонна состоит из четырех-пяти тысяч солдат, нескольких тысяч мулов и лошадей, множества пушек, повозок с боеприпасами и еще со всевозможными запасами, да к тому же с машинами, которые скользят в самом хвосте. Колонна движется неспешно.

В начале марша, когда они еще шагали по песчаной равнине, Бьюкенен оглядывался назад и в клубах пыли видел оставляемые ими следы: они напоминали “тонкую вьющуюся линию, прочерченную в пустыне, на еще не завершенной карте”. Авангарду пришлось ввязываться в одиночные, кратковременные стычки с врагом. По дороге они нашли брошенный в спешке немецкий лагерь и сожгли его.

Теперь надо завоевать германскую Восточную Африку.

На бумаге все выглядит как крупная и впечатляющая операция. В точности как в Европе, планируется атаковать немцев одновременно с нескольких сторон: британцы должны нанести удар из Северной Родезии, бельгийцы — оккупировать район к северу от озера Танганьика, португальцы, как ожидается, нападут с юга — уже два дня как Германия и Португалия находятся в состоянии войны. Но главная операция развернется на северо-востоке германской Восточной Африки, вокруг Килиманджаро. Цель — провести классическую операцию по окружению, а затем уничтожить врага. Колонна, в которой шагает Бьюкенен и другие королевские стрелки, должна будет атаковать с севера и выступить в роли наковальни, удерживая отступающие немецкие войска, с тем чтобы молот — главная ударная сила[161], которая приблизится с запада, — смог разбить их наголову. Обе колонны продвигались в Моши. (Этот небольшой городок являлся конечной станцией на длинной железной дороге, построенной немцами из Танги.) Такова была логика большой европейской войны, приспособленная к африканской географии.

Дерзкие планы нанести молниеносный удар в спину врага пока что обернулись тягостным неровным продвижением по незнакомой местности. Когда же колонна вступила в буш, то скорость ее продвижения и вовсе упала. К тому же они оказались в районе распространения мухи цеце, а специально завезенные сюда мулы и лошади были особенно чувствительны к болезни. Животных буквально косило — жертв было не счесть[162]. (Кому пришла в голову мысль использовать здесь этих мулов и лошадей? Во всяком случае, не знатоку этой части Африки.) Весь день они брели мимо дохлых и еще издыхающих тягловых и верховых животных, лежавших у края протоптанной дороги. После гибели животное буквально за 24 часа превращалось “в кишащую массу личинок мух — зрелище отвратительное”. (Это, кстати, касалось и погибших солдат.) Запах и впрямь невообразимый.

Другая неутешительная новость — приближающийся сезон дождей. Прошлой ночью уже моросило. А у солдат ни одеял, ни палаток (все упаковано где-то в далеком обозе), так что Бьюкенену и остальным пришлось поспать всего три часа, под открытым небом, на голой земле, замерзшим и промокшим. Выносливость достается гораздо труднее, чем храбрость.

Весь день они шли на юг, слева от них белела вершина Килиманджаро. С наступлением сумерек они наконец выбрались из буша и вышли на открытую местность. Тогда колонна повернула на восток, к большой горе. Где-то вдали виднелась конечная цель их пути, Моши. Название городка означало на суахили “дым”, намекая на облачную завесу, постоянно окружающую эту гору высотой 5895 метров. На закате послышались звуки выстрелов. Колонна остановилась. Авангард наткнулся на вражеских разведчиков. Но в бой вступать так и не пришлось, те, как обычно, бесследно исчезли. После короткого ожидания колонна вновь пришла в движение.

Около девяти вечера они разбили лагерь на берегу реки Санджа. Далеко в темноте, между их бивуаком и Моши, виднеются огни. За семь дней они прошагали километров семьдесят. Ночью слышны одиночные выстрелы: это у часовых сдают нервы. В остальном все спокойно.

Наковальня более-менее на месте. Но куда девался молот?

♦

На следующий день стало ясно, что немецкие соединения ускользнули из ловушки и исчезли где-то на юге, причем на редкость оперативно, стройными рядами и без потерь. Моши взяли. Немецкая часть населения бежала, в городе оставались только африканцы, греки и купцы из Гоа. Операция закончилась провалом.

В понедельник весь день шел дождь, во вторник тоже.

98.

Суббота, 18 марта 1916 года

София Бочарская слышит канонаду Эверта у озера Нарочь

Все уже давно наслышаны о грядущем русском наступлении, и в этом как раз заключается проблема. Ведь если о планах известно даже кашеварам, то существует вероятность того, что информация достигла ушей немцев тоже. Тем не менее наступление неизбежно. На Западном фронте, как всем известно, развернулись бои под Верденом, и русское командование обещало оказать французам помощь.

Нет худа без добра. У Софии и остальных в полевом госпитале имеется достаточно времени на подготовку. И когда рев ураганного огня пронесся в воздухе, они как раз закончили работы в новом, большом помещении госпиталя, на 500 больничных коек. Если мест не хватит, есть куда разместить раненых на носилках. Если же и носилки закончатся, то соломы уж точно хватит. Похоже, они подготовились серьезно. В маленьком заснеженном городишке, где они стояли, повсюду можно увидеть палатки: сюда будут поступать раненые, как только начнется наступление.

И они уже поступают.

Вначале все шло хорошо. София была среди тех, кто встречал санитарные машины у порога и помогал выгружать раненых. Вскоре образовалась очередь из санитарных машин; дело застопорилось. Чтобы справиться, они призвали на помощь прохожих. Но затем и весь госпиталь оказался переполнен: раненые лежали на койках, на носилках, на соломе — везде.

И вновь они пытаются воссоздать картину происходящего из обрывков новостей, услышанных разговоров, рассказов в больничных палатах. Складывается картина фантастического хаоса. Артиллерия, имея предостаточно боеприпасов, стреляет вслепую или по своим. Бездарная разведка: никто в точности не знает, где стоят резервные части немцев. Отсутствие координации: войска выступают в разное время. Суматоха: добрая половина всех приказов отменяется. Отсутствие снабжения: задние линии забиты кавалерией, тщетно ожидавшей прорыва. “Мы думали, что снаряды пробьют проволочное заграждение, — рассказывал один раненый, — но началось наступление, и снаряды полетели в нас”[163]. Бочарская работала весь день и всю ночь.

Привычный сценарий наступления и контрнаступления повторяется изо дня в день. “Они наносили удары и отражали их, били по человеческим нервам, надеждам, по человеческим телам, словно били в гонг”. Бочарская получила письмо от своего кузена Владимира, лейтенанта, но прошло еще несколько дней, прежде чем она нашла время и силы достать его из кармана фартука и прочитать. Она вскрыла письмо:

Дорогая София!

Это не наступление, это бойня. Ты уже знаешь, что оно провалилось. Нельзя винить в этом солдат. Они держались молодцами. Нельзя винить и фронтовых офицеров. Вся вина лежит на Ставке главнокомандующего. Сказать по правде, после этого наступления я утратил всякую охоту двигаться дальше. Я видел людей, рискующих тысячами человеческих жизней в надежде получить себе медали. Сегодня нет никакой возможности прорвать оборону немцев. Может, это будет осуществимо в будущем, когда в Ставке произойдут изменения. Довольно об этом. Я сейчас нахожусь в резерве, дни напролет валяюсь на траве, греясь на солнышке и слушая пение жаворонков.

♦

В тот же день Паоло Монелли записывает в своем дневнике:

Внезапно какая-то чертовщина в воздухе, и вот две бомбы взрываются в пяти метрах от тебя, и ты еще не понял, ранен ты или нет. (После оглушенного состояния, длящегося вечность, вдруг слышишь откуда-то издалека голос своего товарища, прижавшегося рядом к земле: “Монелли, ты не ранен?”— “Сейчас посмотрю”.) Но потом ты думаешь, что это обманчивое чувство, будто все звучит издалека. Военный врач в ярости швыряет кухонные тарелки вслед досаждающему самолету.

99.

Вторник, 28 марта 1916 года

Крестен Андресен встречает в Монтиньи весну и недовольство

Вроде бы наступила весна. Зазеленели бук и кустарники. Распустились почки на яблонях. В лесу зацвели анемоны и другие первоцветы. Но все еще холодно. Дует пронизывающий ветер.

У Андресена плохое настроение: “Я устал, мне все надоело, трудно собраться с духом”. И это несмотря на то, что он только что побывал дома, в десятидневном отпуске, — а может, как раз из-за него. Первый его отпуск с начала войны. Едва он вернулся, как пришлось снова лечь в госпиталь, на этот раз с серьезной инфекцией в горле и высокой температурой. Он пока еще не участвовал в тяжелых боях: в одном письме к родственнику он почти извиняется за это, извиняется, что ему не о чем писать. (Между тем он послал домой сувениры, главным образом осколки снарядов.) Его доканывают не повседневные ужасы военных будней, а ужасное отвращение. Его служба заключалась по большей части в укреплении позиций и копании земли по ночам.

Пошел двадцатый месяц с тех пор, как он надел форму, и он потихоньку начал терять надежду на скорое заключение мира. Теперь он с горечью вспоминал, как ровно год назад думал, что война скоро закончится. Крушение былых надежд конечно же частично объясняло его подавленное состояние.

Он был далеко не одинок в своем разочаровании этой войной, которой конца не видно и которая требовала все больших расходов. Во всех воюющих странах галопировала инфляция, не хватало продовольствия, а наиболее тяжело пострадали, наряду с Россией, Германия и Австро-Венгрия. В этом сыграла свою зловещую роль не только морская блокада союзников[164]. Снабжение было нарушено еще и из-за административной халатности, нехватки транспорта, из-за того, что слишком много крестьян и фермеров были призваны в армию. А те, кто остался, часто поддавались искушению продавать свою продукцию на черном рынке. Там цены в десять раз выше. (Было подсчитано, в частности, что примерно половина всех яиц и запасов свинины шла прямиком на черный рынок.) Если добавить к этому стремительный рост цен на самые обычные товары, то результатом будет катастрофа для большинства семей, особенно в городах. Все отрицательные показатели тут же поползли вверх: болезни, недоедание, детская смертность, недовольство, молодежная преступность. И все это в геометрической прогрессии.

Андресен встретил других солдат, вернувшихся из отпусков, и услышал от них поразительные истории:

Один рассказывал о якобы восстании в Бремене, где толпы женщин били витрины и штурмовали магазины. Мортенсен из Скибелунда встретил кого-то из Гамбурга, тот вернулся из отпуска на четыре дня раньше, потому что его жене было нечем его кормить.

Да, к тому же кое-кто из недовольных по непонятной причине излил свой гнев на Андресена. Один назвал его ура-патриотом. Сегодня один солдат из Гамбурга, с “Vorwärts” в руках (центральным печатным органом социал-демократов), начал выспрашивать его, какую позицию в войне занимают депутаты парламента из Южного Шлезвига. “Здесь много людей с независимыми взглядами”. Даже на фронте начали испытывать нехватку продовольствия. Крайне редко можно было намазать маслом грубый солдатский хлеб; масло заменили каким-то безвкусным джемом, о котором солдаты распевали сатирические куплеты. (Солдатский юмор не преминул сочинить строчки, где этот джем называли “кремом Гинденбурга” или “памятным маслом кайзера Вильгельма”.)

На фронте все спокойно:

С тех пор как я вернулся, прошла неделя, и я ни разу не слышал пушечных выстрелов. Все силы стянуты к Вердену. Снова говорят о том, что форт пал, но вообще слухи ходят разные. Что с Румынией? Мне кажется, что все спокойно, но, может, это затишье перед бурей.

100.

Пятница, 6 апреля 1916 года

Флоренс Фармборо описывает жизнь гражданского населения в Чорткове

Они вновь на вражеской территории. Чортков, где они стоят уже месяц, находится в австрийской части Галиции. Город пострадал в прошлом году от русских, которые, отступая, сожгли много домов. Население состоит в основном из евреев. Флоренс записывает в своем дневнике:

Положение евреев, живущих в Чорткове, весьма плачевное. С ними обходились с мстительной враждебностью [русские]. Будучи австрийскими гражданами, эти евреи пользовались почти всеми правами и свободами и не испытывали того жестокого угнетения, которому постоянно подвергались русские евреи. Но теперь при новой власти их права и свободы попраны, и совершенно ясно, что они возненавидели новый порядок.

Когда идет снег — а этой зимой снегопадов было много, — по одному еврею от каждого дома должны чистить улицы, причем под надзором русских солдат с нагайками, которые они, не колеблясь, пускали в ход. Прямо напротив дома, где расквартированы Флоренс и многие другие сестры милосердия, зияли руины. Раньше там жил один из городских раввинов. Рядом располагалась синагога: она варварским образом разрушена.

В это утро к Флоренс пришла портниха-еврейка: она сшила девушке серое хлопчатобумажное платье. Женщина была взволнована. Когда Флоренс спросила, в чем дело, та рассказала, что вчера вечером в дверь постучали трое казаков и потребовали для себя комнату. (Это право всех солдат, многие квартировали в еврейских семьях, по 20–30 человек на дом. Теснота была неописуемая.) Она честно ответила, что все комнаты уже переполнены солдатами, но те трое вломились к ней в дом и начали производить что-то вроде обыска. Вскоре они нашли то, что искали, — револьвер, причем сами же его и подбросили. Портниха со своим мужем начали было протестовать, они были возмущены и прежде всего напуганы: ведь хранение оружия было строго запрещено, а нарушение запрета каралось смертной казнью. Разыграв спектакль, казаки затем предложили забыть о случившемся, если получат десять рублей. У портнихи и ее мужа не оставалось выбора:

Мы наскребли эти десять рублей и передали сумму казакам, а те громогласно, возмущенно обсуждали склонность евреев к предательству. Рассказы о подобных несправедливостях обычны в этом уголке земли; похоже, что само слово “еврей” уже является ругательством для русских солдат.

В остальном последние месяцы все было спокойно. Кроме дорогостоящих и безрезультатных атак на севере, у озера Нарочь близ Вильны, никто так и не видел русского наступления, о котором все говорили с такой надеждой. Чувство разочарования не покидало, и даже Флоренс чувствовала себя обманутой в своих ожиданиях.

Так как на фронте воцарилось затишье, не надо было заботиться о раненых. Вместо этого Флоренс и другие оказывали помощь гражданскому населению. Многие болели тифом и оспой. Вспышки эпидемии усилились из-за скученности в домах, вследствие чего зараза распространялась мгновенно, и из-за нехватки еды. В городских магазинах продавалась всякая ерунда, вроде корсетов, туфель на высоких каблуках, шелковых лент и замшевых перчаток. Но трудно было достать простые и основные товары — масло, дрожжи, яйца, — если же они и были в продаже, то по баснословным ценам.

В прошлом году свирепствовала эпидемия тифа, и тяжелее всего пришлось детям. Умирало от десяти до двадцати детей в день. Флоренс приходилось неустанно трудиться. И как она пишет в дневнике:

Иногда мне казалось, что меня ужасают не столько страшные раны, которые я видела за время прошлогоднего отступления у солдат, сколько вид этих страдающих детей, их маленькие матовые личики и обессилевшие тельца.

В этот день она ухаживала за четырехлетним малышом по имени Василий. Он был из нищей крестьянской семьи: отца призвали в австро-венгерскую армию в самом начале войны, и он пропал без вести, а мать зарабатывала тем, что обстирывала русских солдат. Мальчик в прошлом году заразился оспой, из-за болезни и голода он перестал расти. Когда она подняла его, ручки и ножки мальчика болтались как спички.

Другим пациентом в этот день была украинская девочка. Она сказала, что ей исполнилось восемнадцать, но выглядела она значительно младше. Девочка приходила еще вчера, угрюмая, испуганная, по поводу кожного заболевания. Сперва ей остригли грязные, спутанные волосы. Потом дали зеленое мыло, чтобы она помылась. “Ее тело, покрытое болячками, было живым повествованием о ее печальной участи — проституции”. Девочка жила тем, что продавала себя солдатам. Сегодня она пришла снова, с более приветливым видом, потому что поняла, что ей действительно могут помочь.

Флоренс стояла в дверях, когда уходила пациентка. Девочка обернулась. Флоренс увидела, как она наклонила голову и пробормотала врачу слова благодарности: “Она зажмурилась, чтобы не брызнули слезы. Еще одна жертва войны”.

101.

Понедельник, 10 апреля 1916 года

Эдуард Мосли, видит, как в Эль-Куте режут последних лошадей

Они давно уже резали тягловых лошадей и мулов, но намеренно приберегали верховых лошадей. Теперь им ничего не остается. Еще одна попытка прорыва потерпела неудачу. Пришел приказ, чтобы зарезали последних лошадей и накормили голодающий гарнизон, выдерживающий осаду города.

Мосли нарвал свежей травы. Потом пошел к месту, где содержались лошади. Его Дон Жуан узнал своего хозяина и радостно поприветствовал его — так, как он научил коня. Мосли покормил его травкой.

А потом начался убой животных.

Унтер-офицер стреляет в них. Раздаются звуки выстрелов. Большие, тяжелые тела падают, одно за другим. Течет кровь. Мосли смотрит на них, замечая, как оставшиеся лошади с дрожью следят за происходящим, ожидая своей очереди. Дон Жуан беспокойно топчется на месте, как и остальные, но в целом ведет себя тихо. Когда подошла его очередь, Мосли был не в силах выносить эту сцену. Он попросил унтер-офицера с винтовкой целиться получше и сообщить ему, когда все закончится. Потом поцеловал своего коня и ушел. Он успел заметить, что конь повернул голову в его сторону и посмотрел ему вслед.

Раздался выстрел.

Ужин в тот вечер состоял из сердца и почек Дона Жуана. (Эти части коня всегда достаются его хозяину; кроме того, Мосли получил также черный хвост Дона Жуана.) Он испытывал смешанные чувства, но считал, что все сделано правильно. В своем дневнике он записал: “Я уверен, коню понравилось бы, чтобы он достался именно мне и никому другому”.

102.

Вторник, 25 апреля 1916 года

Эльфрида Кур становится свидетельницей скандала на вокзале Шнайдемюля

Эльфрида снова идет на вокзал. Она ищет свою лучшую подругу, Дору Хэнш, родители которой владеют маленьким ресторанчиком в здании вокзала. Когда Эльфрида пришла туда, в ресторанчик заглянули два солдата. Один — совсем молодой, с изящными, правильными чертами лица, второй — верзила и совершенно пьяный. Он громогласно потребовал себе еще пива, но кругленький господин Хэнш отказал ему. Тогда пьяный навалился на стойку, чтобы самому налить себе кружку, но господин Хэнш схватил его за плечи и оттолкнул. Тут солдат выставил вперед штык и пошел прямо на господина Хэнша. Владелец ресторанчика с неожиданной скоростью юркнул в заднюю дверь. Дора с ее мамой закричали. Посетители вскочили и схватились за стулья, готовые к драке. Товарищ пьяного солдата, все это время сидевший за столиком, вытянув ноги, спокойно произнес: “Катись-ка отсюда”. Что пьяный и сделал.

Через минуту вернулся господин Хэнш, в сопровождении унтер-офицера и двух патрульных. Унтер-офицер подошел к товарищу пьяного солдата, сидевшему у стола и спокойно листавшему газету, и дружелюбно поинтересовался, как зовут сбежавшего и в каком полку он служит. Солдат отказался говорить. Тогда унтер-офицер подошел поближе и сказал что-то, чего Эльфрида не смогла расслышать. Молодой солдат вскочил и закричал: “Вы хам, господин унтер-офицер. Я не хотел этой поганой войны, я вынужден играть в солдата. Отлично! Если вы собираетесь что-то сказать мне, то будьте любезны говорить по-военному. Впрочем, можете оскорблять меня сколько вам вздумается, я все равно не выдам имени своего товарища!”

Жаркий спор продолжается. Молодой солдат упрямо отказывается назвать имя пьяного товарища, и в конце концов его самого арестовывают. Эльфрида видит, как его уводит патруль, как поблескивают штыки на солдатских винтовках. Лицо у арестованного совсем бледное, у него даже губы побелели. Едва за этими четверыми закрылась дверь, как посетители снова заговорили. Слышны их возмущенные голоса. Эльфрида слышит, как гулко стучит сердце ее подруги Доры.

Тогда Эльфрида призналась ей, что не может понять, кто был прав: унтер-офицер или солдат, отказавшийся выдать своего товарища. Услышав эти слова, господин Хэнш оскорбленно рявкнул: “Вы только послушайте! О чем здесь говорить! Разумеется, прав унтер-офицер. Долг военных — подчиняться, иначе… иначе это бунт”. И господин Хэнш больно шлепнул Эльфриду по заду и вытолкал ее из своего ресторана.

Опечаленная, ошеломленная, Эльфрида брела домой. Собственно говоря, она понимала обоих: и молодого красивого солдата, отказавшегося выдать друга, и унтер-офицера, исполнявшего свой долг:

Больше всего мне было жалко себя. Я никак не могу понять, где правда, а где ложь на этой войне. Я радуюсь нашим победам, но вместе с тем мысли об убитых и раненых не дают мне покоя. Вчера я услышала, что где-то в лесу есть потайной госпиталь, в нем живут солдаты с изувеченными на фронте лицами. У них такой ужасный вид, что нормальные люди не в силах даже взглянуть на них. Это приводит меня в отчаяние[165].

В этот день Эльфриде исполняется четырнадцать лет. Она начала укладывать волосы по-другому, на взрослый манер.

♦

В ту же ночь была предпринята последняя попытка провезти в Эль-Кут продовольствие для осажденного британского гарнизона. Судно, обшитое листовой сталью, с грузом провианта на борту, со специальной командой, набранной из добровольцев, причем холостых, под покровом темноты скользит вверх по реке Тигр, отчаянно надеясь проскочить мимо османских позиций и добраться до осажденных. Но это судно, “Юльнар”, заметили и открыли по нему огонь со всех сторон. В конце концов оно село на мель. Эдуард Мосли пишет в дневнике:

Судно оказалось всего в нескольких метрах от турецких пушек. Офицеры на борту были убиты, лейтенант Кроули [sic][166] был взят в плен, и корабль отбуксировали на глазах у наших солдат, которые были готовы разгрузить его у Форта, и на глазах несчастной горстки, оставшейся от гарнизона, наблюдавшей за происходившим с крыш домов в Эль-Куте. Корабль так и стоит там. Похоже, это трагический, но ожидаемый конец рискованной операции, нашей последней надежды. Еды осталось совсем немного, на завтра хватит.

103.

Конец апреля 1916 года

Владимир Литтауэр остается на всю ночь в Двинске

На фронте затишье. Полк Литтауэра снова переведен в резерв: действительно, зачем нужна кавалерия, когда окопы все глубже, а проволочные заграждения все плотнее? И снова жизнь почти входит в мирное русло, заполняется скукой и пустым времяпрепровождением. Литтауэр даже успел приударить за юной актрисой, приехавшей на гастроли в Двинск.

И снова устроили праздник в импровизированной офицерской столовой. Алкоголь лился рекой. Никого не останавливало даже то, что на следующее утро должен состояться большой парад перед генералом. Гуляли до трех часов ночи. А когда до построения оставалась всего пара часов, все решили, что нет смысла ложиться спать. И веселье продолжалось. Пока не взошло солнце.

Без четверти шесть все уже были готовы отправиться в путь. Последним на место прибыл командир полка, который все-таки уснул, напившись, и с трудом пробудился к положенному времени. Они поскакали вперед. С собой везли кухню, нагруженную закусками, водкой и вином.

104.

Воскресенье, 7 мая 1916 года

Крестен Андресен и сонная жизнь в Монтиньи

Молодая весенняя зелень. По-весеннему тепло. Поют птицы. Пустая трата времени раздражает его больше всего; он злится, что дни идут, что один день похож на другой, что ничего не происходит, служба все та же, приказы те же самые, — так ничего и не сделано. Его пугает, что он стал забывчивым. Тщетно роется в памяти, вспоминая, чему он так много учился прежде, — истории, литературе. Едва дочитав книгу, он уже не помнит ее содержания. Как и раньше, он жадно ловит малейшие слухи о скором заключении мира, хотя так часто обманывался прежде. На фронте затишье, и он этому рад.

В этот день Андресен пишет письмо домой:

Дорогие родители!

В тот день, когда я послал вам предыдущее письмо отсюда, я упал и повредил себе палец на левой руке; Миссе, наверное, рассказал вам об этом. Транспорт, на котором я должен был ехать, ушел. Но через неделю палец уже не болел. Я быстро поправился. Гуляю теперь и наслаждаюсь жизнью и природой. Моя прачка дала мне почитать отличный французский роман, и если я устаю от чтения, то сижу и рисую. Собираюсь послать вам пару своих рисунков; один я уже послал тете Доротее. Впрочем, ничего особенного в них нет; просто делать больше нечего, жизнь здесь невыносимо отупляющая. Прямо не знаю, чем бы заняться. Я подозреваю, что такое состояние зависит еще и от пищи: мы едим здесь только овсянку, о, эта вечная овсянка! И еще солдатский хлеб с нескончаемым джемом.

105.

Четверг, 18 мая 1916 года

Ангус Бьюкенен покидает Мбуюни и узнает кое-что о мулах

Проливные ливни позади. После почти двухмесячного ожидания, проведенного в сырости у Килиманджаро, настал час двигаться дальше, по пятам ускользающего врага. Завоевание Моши окончилось победой, но враг остался непобежденным. Бьюкенен, как и многие другие, невольно восхищался немцами, а также их туземными войсками — их дисциплиной, ловкостью и величайшим мужеством. С ними придется нелегко. Враг вел себя подобно партизанам, тогда как британский корпус перемещался со всей тяжестью регулярной армии и с ее же неуклюжей медлительностью.

Во второй половине дня главные силы выдвинулись из Мбуюни. Бьюкенен сегодня временно командует батальонным обозом. Он состоит из вьючных животных, мулов, ибо теперь снова придется шагать по каменистой земле. От сырой, нагретой солнцем зелени поднимается душистый пар.

Это был, по его собственным словам, “памятный марш”. Большинство животных были новенькими, многие из них никогда не чувствовали на своей спине вьючного седла, так что они оказались норовистыми и упрямыми. То один, то другой мул вырывался из упряжи или сбрасывал с себя непривычную поклажу. Весь вечер Бьюкенен и солдаты метались на лошадях то в начало, то в конец колонны и ловил непокорных мулов. То и дело им приходилось останавливаться, чтобы починить разорванную упряжь или заново оседлать “эту норовистую, пугливую, упрямую скотину”. Так продолжалось всю ночь.

Они остановились и разбили лагерь, и тут Бьюкенен выяснил, что четыре его мула пропали. Но все равно у них на два мула больше, чем они рассчитывали в начале пути. В темноте они поймали всех бегавших поблизости животных, которых смогли отыскать, причем выяснилось, что часть беглецов принадлежала другим батальонам. Но, как обычно, решили ничего не докладывать и оставить всех мулов себе.

106.

Вторник, 23 мая 1916 года

Паоло Монелли участвует в отступлении с хребта Чима-Ундичи

Их привезли на передовую в грузовиках, все происходило в страшной спешке, шоферы поделились с ними тем, что знали, но знали они немного, до них только дошли слухи о том, что отступление продолжается. С 15 мая австро-венгерские войска наступают в горах вокруг плато Азиаго; враг одерживает внушительные победы, особенно в сравнении с бесполезным топтанием итальянской армии на реке Изонцо. И если врага не удастся остановить, он займет равнинную часть страны. А там ему рукой подать до побережья, до Венеции. Всего-то тридцать километров до Виченцы. Батальон альпийских стрелков, в котором служит и Паоло Монелли, вот уже несколько дней находится на Монте-Чима. Их то и дело обстреливает вражеская артиллерия. Что происходит? И почему?

Монелли и другие не получают никаких известий. И пытаются сами понять, что там на самом деле происходит, — они пытаются истолковать отдельные знаки, и знаки эти неутешительные. Своя артиллерия становится все слабее. Вчера вечером последние орудия исчезли из их сектора; это была батарея легких горных пушек. Хуже всего то, что грохот сражения, вспышки взрывов и огонь медленно перемещались, сперва ближе к ним, потом мимо них. Одну батальонную роту уже послали в долину. И этим утром они проснулись на вершине горы в полном одиночестве. Кто-то сказал, что Чима-Додичи пала. Чима-Додичи? Они в недоумении. Но эта гора находится за ними. “Мы попались, как крысы в мышеловку”.

Получен приказ: оставаться на месте до наступления темноты. Ведь они — это арьергард, а значит, должны будут сдерживать врага и дать другим возможность к отступлению. “Что же будет с нами? И что будет с Италией?” Они воочию наблюдают, как с ближайшей к ним горы спускаются австро-венгерские батальоны. А они могут только лицезреть это, совершенно беспомощные, потому что противник находится на расстоянии выстрела от них, а у альпийских стрелков нет тяжелого оружия. Монелли и других оставили в покое; словно все о них позабыли, даже враг. Наступило утро, потом день, и им не оставалось ничего иного, только ждать, — они отрезаны от остальных, изолированы, “и горечь ожидания ощущалась еще сильнее от того, что случилась катастрофа”.

К обеду Монелли забирается наверх, в пещеру, где разместился штаб батальона. У входа он встречает командира батальона, майора, с красными от недосыпания глазами. Майор крутит свою бородку. Он пьян. “Иди сюда, — говорит он Монелли и наливает ему вина. — Ты исповедовался? Сегодня вечером мы будем окружены”. Майор получил приказ оказать сопротивление. “Мы окажем сопротивление, а потом нас возьмут в плен. И мы будем виноваты и презираемы”.

Вино подействовало. (Майор называл его “другом, который не предаст”.) Захмелев, Монелли воспринимает все происходящее не так мрачно. Через пару часов наступает вечер. Может, им удастся ускользнуть. А если враг нападет до того, то рота сделает все возможное, чтобы выиграть хоть немного времени, — “и тогда документы дивизии будут перевезены в безопасное место”. Но случается чудо. Их не атакуют.

С наступлением темноты они маленькими группками начинают пробираться вниз с горы, по направлению к лесу.

Холодный дождь. Поблизости горит деревня, и в свете пожара искажаются контуры гор и деревьев. Им удается переправиться через реку за полчаса до того, как взрывают мост. На другом берегу они делают короткую остановку, попить воды (жестяные кружки позвякивают, стукаясь о прибрежные камни), пожевать сухарей. Прежде чем взбираться на следующий горный хребет, они хоронят последнего погибшего за этот день. Его звали Джованни Панато. В него угодил осколок случайно выпущенного снаряда. Такое часто происходит на войне: случайная причина, случайное событие. Панато вскрикнул, когда его ранило, но пытался идти вперед, пока наконец не упал замертво.

Упаковав вещи (жестяные кружки с позвякиванием уложены в вещмешки), солдаты начинают задавать вопросы. Почему мы отступаем? Почему мы не вступаем в бой? Монелли не знает, что ответить.

Что они знают, что я знаю о происходящем? Ничего. Человек сражается, марширует, делает остановку, он всего лишь номер в этой массе, которая рвется вперед, маневрирует на этом фронте, в горах, среди льдов высоких Доломитовых Альп, и в сердце его — глухая злоба, мучительное чувство неведения, непонимания.

А между тем в каком-то далеком дворце, устланном мягкими коврами, сидят те, кого Монелли называет “таинственными божествами, плетущими нити нашей судьбы”, или, иными словами, “офицер пишет, секретарь копирует, адъютант выходит, полковник изрыгает проклятия”.

Это война. И словно в преддверии смерти, сердце иногда замирает не от того, что боишься умереть, что тебя ослепляет кровавый фейерверк снарядов, со свистом падающих на землю (Quando si leva che intorno si mira — tutto smarrito della grande angoscia[167]), — а от того, что ты ощущаешь себя марионеткой в руках неизвестного кукловода. Торчать в окопах, пока не поступит приказ о смене караула, внезапный, как пушечный выстрел или снежная буря, вечно думать об опасности, о своей судьбе, отмеченной номером твоего взвода или названием твоего окопа, не иметь возможности даже поменять рубашку, когда хочешь, написать письмо домой, когда хочешь видеть, как элементарные жизненные потребности подчинены правилам, на которые ты не можешь повлиять, — все это война[168].

В темноте они продолжают восхождение на гору. Вязнут в глине, смешанной со снегом. Он видит еще одну горящую деревню. Позади себя слышит выстрелы из винтовок и взрывы. Это атакуют арьергард или, скорее, арьергард арьергарда — это бедняга Де Периджине и его люди.

Им все тяжелее шагать, они передвигаются покачиваясь, опустошенные, молча, механически переставляя ноги. Вскоре не остается даже сил роптать. Монелли и остальные не спали уже несколько ночей, их одолевает невыносимая усталость, оглушающая, почти сродни наркотическому воздействию. Охваченные тупой болью под названием “изнеможение”, они уже не воспринимают окружающего мира, он потерял для них значение; их больше не волнуют взрывы и горящие дома, их не заботит, что их преследуют по пятам, что их могут атаковать в любой момент. Даже привал уже не может им помочь, ибо, когда просыпаешься от короткого, внезапно прерванного сна (на голой земле, в снегу), чувствуешь себя еще более изнуренным, еще более измотанным.

Всю ночь они бредут через лес, навстречу жиденькому, холодному рассвету.

Когда они добираются до своих позиций, солнце уже взошло. Двое часовых пытаются остановить их, требуя сказать пароль. Но измученные люди осыпают их проклятиями. Через какое-то время они оказываются среди солдат из других рот, других батальонов: столпотворение людей, повозок, беспокойных мулов; “резкие удары копыт о камень”. Моросит дождик.

Наконец, наконец, наконец-то отдых. Монелли заползает в маленькую палатку. И засыпает, сжав кулаки. Ему снится, что он продолжает маршировать и этот марш бесконечен.

♦

В тот же день Рене Арно и его батальон по-прежнему находятся в деревне Бельваль-ан-Аргонн. Они даже слышат грохот пушек под Верденом. Все нервничают, ожидая, что их скоро пошлют сражаться. Одно дело — находиться на фронте, когда там затишье, — конечно, это опасно, но все же не настолько: иногда враг совершает вылазки, но с ним расправляются в основном британцы. Другое дело — оказаться на фронте в ожидании большого наступления. Теперь их ждут потери, большие потери:

Мы топтались на месте, обменивались слухами и спорили. Помню батальонного врача Трюше, он стоял согнувшись, расставив ноги, на лице его было написано беспокойство, он нервно теребил левой рукой свою черную бородку: “Какой позор! Следовало бы прекратить эту бойню! Позволить погибнуть тысячам, чтобы только оборонить все эти устаревшие форты. Как отвратительно! Ну и генералы у нас!”

107.

Вторник, 30 мая 1916 года

Рене Арно достигает передовой на высоте 321 под Верденом

“В военное время встречается разновидность крайнего психического расстройства, когда в голове проносятся мысли, предвосхищая то, что человек сам еще не совершил или не пережил”, — рассказывает Рене Арно, —

когда фантазия берет верх над потенциальной опасностью и приумножает ее в сотни раз. Хорошо известно, что страх, вызываемый мыслью об опасности, сильнее действует на нервы, нежели встреча с самой этой опасностью, — точно так же, как желание опьяняет нас гораздо больше, чем его удовлетворение.

Великое сражение продолжается непрерывно с конца февраля, с тех пор как немецкая армия начала свое тщательно подготовленное наступление. Арно и его люди конечно же понимали, что рано или поздно настанет их черед[169], что и им придется пройти по La Voie Sacrée, священному пути, — это название было дано единственной дороге, которую можно было использовать для снабжения этого участка фронта и по которой в среднем каждые четырнадцать секунд проходило по грузовику. Название придумал самый знаменитый из националистически настроенных политиков, журналистов и писателей Морис Баррес, и оно пришлось всем по вкусу. Может, потому, что оно “воскрешало в памяти Via Dolorosa, Крестный путь, и уподобляло солдат под Верденом, их страдания и жертвы Крестному пути Христа на Голгофу”[170].

♦

Нечто подобное испытывали те, кто согласно приказу двигался к Вердену, это был путь жертв войны. Арно слышал, как обсуждали данные статистики. Один офицер, недавно вернувшийся оттуда, высказался без обиняков: “Все очень просто. Нас сменили только тогда, когда погибло две трети личного состава. Обычная квота”.

Арно и остальной батальон провели день в Верденской цитадели XVII века, огромном здании, состоящем из штабных кабинетов, складов, бесконечных коридоров, подземных казематов, бомбоубежищ. Повсюду стоит теплый запах капусты, заплесневелого хлеба, дезинфекции, пота и кислого вина. Через крохотные бойницы каменных стен, в метр толщиной, проникают звуки далеких взрывов: этот гул все не прекращается. У немцев здесь имеется в три раза больше пушек на метр фронта, чем при прорыве в Горлице; и это заметно.

Стоит чудовищная духота. Арно лежит на соломенном тюфяке и размышляет о квоте. Две трети. Кто из его солдат останется на поле сражения? Кто из пятнадцати офицеров батальона в ближайшую неделю не будет убит или ранен? С точки зрения статистики, трое или четверо. Будет ли он одним из них?

После обеда им дан приказ:

Сегодня ночью 6-й батальон должен сменить батальон из 301-го полка, который занимает высоту 321. Батальон должен покинуть крепость в 19.15, с тем чтобы в 21.00 быть уже на месте, где дорога на Брас пересекает ущелье Пье-дю-Гравье. Отряды должны соблюдать между собой дистанцию в 50 метров.

Арно беседует с солдатами, набивающими свои мешки консервами, сухарями, орудием и боеприпасами. У всех нервы на пределе. Он пытается успокоить людей, но не патриотическими призывами — он знает, что в подобных случаях это не поможет, — а самыми простыми словами: “Мы всегда были счастливой ротой. И мы все вернемся из-под Вердена обратно”.

В сумерках они дефилируют небольшими группами из темного, безопасного чрева крепости через пустынный, притихший, разрушенный город. То и дело возле собора взрывается снаряд. Длинная цепь солдат с тяжелой поклажей пересекает реку по понтонному мосту. Эхом отдается стук их шагов. Арно смотрит на черные воды реки и думает: “Интересно, кто же из нас будет шагать по этому мосту обратно?”

Во время привала к Арно подходит человек “с дряблым, опухшим лицом и жуликоватым взглядом” и с мольбой протягивает ему какие-то бумаги. Он делает последнюю отчаянную попытку улизнуть, твердит, что он портной, что никогда прежде не бывал на передовой, что у него грыжа. Бумаги это подтверждают. Но Арно лишь шикает на него, уже расстроенный тем, что один из офицеров батальона внезапно был откомандирован в обоз.

Тем не менее ему жаль этого человека, когда тот пристыженно удаляется прочь, наклонив голову, с бумагами в руке. И Арно думает, что и он, наверное, попытался бы сделать то же самое, если бы не знаки различия на рукавах. Когда же они вскоре встречаются с отделением, возвращающимся обратно из этого пекла, — солдаты перепачканы грязью, глаза лихорадочно горят, — то он не может удержаться от зависти к их командиру, молодому лейтенанту: “Хотел бы я быть сейчас на его месте!”

Они начинают взбираться на крутой склон ущелья, ведущего к полю сражения.

Грохот артобстрела нарастает, разрозненные звуки сливаются в одно целое. Справа от них вспыхивает небо. Это рвутся снаряды над фортом Дуамон, захваченным немцами на четвертый день сражения: теперь здесь центральный пункт всех боев, и даже более того: веха, магнит, миф (для обеих сторон), символ, который, как и все остальные символы, приобрел значение, вовсе не соответствующее его военной или тактической роли, — какая-то одержимость, наперегонки создаваемая немецкой и французской пропагандой, мерило успеха, в то время как военные успехи становились все более абстрактными по природе, а неудачи все более конкретными и осязаемыми. С тех пор как в конце февраля началось это сражение, на поле боя было взорвано около двадцати миллионов снарядов.

Сумерки сгущаются, они продолжают свой путь в ночи, шагая по безлюдной дороге. Вдруг впереди — вспышка, сопровождаемая коротким резким грохотом. Все невольно отпрянули. Вот он, первый вражеский снаряд. Временами обстрел прекращается. До них доносится запах разлагающейся плоти. Арно испуган и теряет терпение. Наконец они встречают своих проводников:

Мы быстро пустились вперед, через ущелье, потом вверх по крутым склонам, свернули направо, потом налево. Снаряды рвались по обе стороны. Мы спрыгнули в ход сообщения, снова выбрались наружу, вновь скатились вниз, потом вновь вскарабкались наверх. Я замыкал последнюю группу и шагал как во сне.

Они останавливаются прямо перед высотой, находящейся под обстрелом немецкой артиллерии. Проводники исчезают в ночи. Арно подавлен. Он не имеет ни малейшего представления о том, где они, но точно знает: им надо попасть на место до восхода солнца. Если они этого не сделают, то их обнаружат вражеские управляющие огнем и пулеметчики, — тогда им конец. Он встает во главе роты, после чего они опять рванули вперед: вниз, в небольшую лощину, испещренную воронками от снарядов, мимо высоты, непрерывно обстреливаемой 15-сантиметровыми снарядами, так что воздух взрывается от этих огневых залпов, — прямиком к пустому ходу сообщения. Он натыкается на двух офицеров, клюющих носами у зажженной стеариновой свечки в импровизированном убежище. Они понятия не имеют, где эта высота 321.

Арно продолжает путь, поворачивает наудачу направо:

Я уже чувствовал приближение прохлады, которая возвещала о скором рассвете. И я подгонял солдат, с покачивающимися на ходу штыками и фляжками. Только бы успеть до рассвета! Вдали, на фоне еще темного неба, начали проступать очертания горы. Обстрел стал интенсивнее, как всегда перед рассветом. “Быстрее! Быстрее!”

Вот оно, убежище, чьи-то тени вокруг. Высота 321[171]. Он находит командира батальона. Им дают проводника, и тот ведет их по последнему отрезку пути, вверх по склону, который кажется бесконечным. Там, наверху, их встречает шквал огня, но они продолжают идти вперед. Наконец они видят капитана, командующего ротой, которую они должны сменить. Сдача дел в сереньком утреннем свете происходит предельно просто. Капитан показывает, где немцы, а где окопы своих, и быстро заканчивает словами: “Это линия фронта. Доброй вам ночи”.

♦

То, что на картах значилось как окоп, в действительности оказалось канавой меньше метра глубиной. Солдаты укладываются спать, прислонившись друг к другу. Арно чувствует себя совершенно измотанным, как от физических усилий, так и от невероятного нервного напряжения. Он опускается на землю, уронив голову на колени. “Я нахожусь на поле сражения под Верденом, но вряд ли сознаю этот факт”.

108.

Четверг, 8 июня 1916 года

Ангус Бьюкенен в поисках пищи на реке Пангани

Больше всего на свете он хотел бы избавиться от всего этого. Больше всего он хотел дальше лежать, завернувшись в теплые шерстяные одеяла. Ангус Бьюкенен видит над собой слабый свет далеких звезд; скоро уже рассветет. “Еще пять минут”.

“Иди сюда!” Приглушенный возглас будит его, он встает. Утро, уже светло. Под кустом сидит второй лейтенант, Джильхем, и завязывает шнурки на ботинках. Они перемигиваются, прекрасно понимая, в чем дело. Несмотря на то что охота запрещена, как не разрешается и покидать лагерь, они собираются именно поохотиться. Им до смерти надоело это вечное тушеное блюдо из безвкусных мясных консервов, которым их кормят; к тому же снабжение идет с перебоями, пайки урезают. Оба они голодны. Как тут обойтись без охоты?

Многие находятся на грани истощения, в этом пекле болезни так и косят солдат. Заболевших нужно отправлять назад, на лечение, для этого требуется транспорт, которого не хватает. Кроме того, больных тоже надо кормить. И заболевшие, отправившись назад, поедают многое из того, что должно было бы доставляться в обратном направлении, воинским соединениям, — а значит, пайки становятся еще меньше. Вот такой замкнутый круг. То, что когда-то называлось полками, теперь съежилось до размеров рот в 170–200 человек.

Немецкие части, за которыми они охотились по бушам, джунглям и болотам, через реки и горы, в саванне, похоже, меньше зависели от климата и болезней, и это неудивительно, — ведь в этих частях служат черные, а они привычны к местным условиям и, кроме того, хорошо знали местность, с завидной легкостью перемещались по ней и умели добывать себе пищу. Благодаря хорошему обращению и высокому жалованью черные солдаты проявляли необычайную лояльность к своим немецким господам.

Британцы были вынуждены изменить свое отношение к африканцам, к снабжению их оружием и подключению к военным действиям. И одна из целей операции, в которой участвовал Бьюкенен и другие и которая началась сразу после сезона дождей, состояла как раз в том, чтобы выдавить немцев из Таборы — района, где те набирали себе лучших аскари. Фон Леттов-Форбек тоже проявил себя мастером импровизации. Конечно, из Германии больше не поставлялись предметы первой необходимости, но он сам наладил производство боеприпасов, научил солдат изготовлять себе ботинки, а еще пополнил свою тяжелую артиллерию, подняв пушки с затонувшего крейсера “Кёнигсберг”, которого британский флот загнал в дельту Руфиджи[172].

Бьюкенен и Джильхем берут свои армейские винтовки и незаметно выбираются из лагеря, минуя ряды спящих солдат. С собой Бьюкенен берет своего африканского слугу Хамиси. Сперва они прокладывают себе дорогу через плотный сухой буш. Хуже всего колючий низкоствольник, но нет ничего ужаснее колючек, которые африканцы называют mgunga, это кустарник с невероятно длинными, острыми многочисленными шипами. Они стараются идти как можно осторожнее. Бьюкенен говорит: “Я до конца своей жизни буду помнить мгунга”. Руки и ноги у них все в кровоточащих царапинах.

Через час местность становится более открытой, и они уже отдаляются на приличное расстояние от спящего лагеря, чтобы там не услышали звука их выстрелов. Бьюкенен и Джильхем заряжают винтовки. Тихо крадутся вперед. Хамиси немного отстает и следует за ними на отдалении.

Пройдя около километра, они видят, как прямо на них выпрыгивает антилопа куду, но прежде чем они успевают выстрелить, грациозное животное исчезает в кустах. Бьюкенен чертыхается. Они проходят еще километра три, но не находят ничего, кроме следов импала и бородавочника, разве что вспугнули стаю-другую цесарок. Пора возвращаться. Солнце уже восходит на ярко-синем небе, и через час здесь будет невыносимая жара. Эта утренняя охота на быстроногих зверей оказывается столь же тщетной, как охота всей их дивизии за увертливыми ротами немецких Schutztruppen.

Бьюкенен, Джильхем и Хамиси возвращаются другим путем. Похоже, им улыбнулась удача. Сперва они натыкаются на геренука (жирафовую газель), выстреливают оба и промахиваются. Вновь густые заросли буша. Бьюкенен теряет Джильхема из виду и внезапно слышит выстрел, сопровождаемый радостными криками. Его товарищ подстрелил другого геренука. Оба неимоверно счастливы. Мясо! К тому же оленина! Бьюкенен с нежностью смотрит на животное, умирающее у их ног. Он никогда раньше не встречал такой красоты:

Стройное существо, с восхитительно гибким телом, густой блестящей шерстью, светло-шоколадного цвета, четкая горизонтальная линия отделяет темную спину от более светлого брюха.

Трое мужчин разделывают тушу. Хамиси несет на себе самые большие куски, Бьюкенен и Джильхем — то, что слуга уже не в состоянии взять. Боясь быть обнаруженными, они с величайшей осторожностью пробираются в лагерь.

Сегодня они смогут наесться до отвала.

♦

В тот же день Рене Арно и его солдат на высоте 321 под Верденом атаковала немецкая пехота. Артиллерийский огонь утих. И перед ними замаячили серые фигуры, шагавшие по изрытой снарядами земле:

Грохот выстрелов и чесночный запах пороха словно опьянил меня. “Стреляйте в этих свиней! Стреляйте!” Внезапно я увидел перед собой верзилу, он двигался направо; я прицелился — меня охватил азарт, который овладевает стрелком, целящимся в мишень, — нажал на курок, и пока отдачей ударило в плечо, я заметил, что верзила исчез. Я потом думал, попала ли в него моя или чужая пуля, или, может, он просто-напросто бросился на землю, укрывшись от огня. Как бы там ни было, он первый немец, которого я вроде бы “уложил”[173] за три с половиной года войны, причем я и сам в этом не уверен.

Атака в конце концов была отбита при помощи ручных гранат.

109.

Суббота, 10 июня 1916 года

Рене Арно покидает передовую на высоте 321 под Верденом

К тому времени, когда Арно получает это сообщение, он уже теряет счет времени. Он не помнит, как долго находится на этом широком плато. (Впоследствии он подсчитает, что десять суток.) Прошло так много времени и случилось столько событий, что Арно уже перестал надеяться на смену, — да, потерял всякую надежду. Он словно оглох от денного и нощного обстрела, от двух отбитых атак. Его больше не пугает опасность, не пугает и вид еще одного убитого:

Это безразличие, возможно, является самым оптимальным состоянием для человека, который находится в самом центре сражения: надо действовать по привычке, инстинктивно, без надежд, без страха. Такой затянувшийся период сильных захлестывающих эмоций приводит к тому, что сами эмоции умирают.

В какой-то миг он даже не понял, почему солдаты, посланные за пайками, вернулись в сумерках с пустыми руками. Они поспешили сообщить: “Сегодня ночью мы возвращаемся”. Все вокруг прыгали от радости. “Возвращаемся сегодня ночью!”

Но оставалось еще кое-что. Капитан, все это время хлеставший коньяк, заявил им, что они, прежде чем покинуть позиции, должны собрать тела убитых и перенести их в недостроенный задний окоп. Нельзя оставлять убитых товарищей, теперь, когда их сменит другая рота. Солдаты зароптали, но Арно убедил их в том, что задание следует выполнить.

И они начали свою неприятную работу при свете сигнальных ракет, под взрывами снарядов. Складывали тело за телом на куске брезента, служившем временными носилками, потом с трудом волочили брезент к импровизированной могиле. Несмотря на то что убитые были уже “далекими и разложившимися”, солдаты узнавали каждого из них: вот Берар (как и многие другие, сраженный пулеметной очередью возле Ле-Равен-де-Дам; немецкий пулемет обстреливал их позиции без остановки), Бонёр (связной, он так любил вино), Мафьё (повар, переведенный в пехотинцы в наказание за пьянку), сержант Видаль (с черной бородкой, печальными глазами, убитый пулей в лоб, когда они позавчера отражали атаку немцев), Маллар (он из Вандеи, черноволосый, с синими глазами, по ошибке подорвал сам себя ручной гранатой, ему оторвало ногу, и он скончался от большой кровопотери), Жо (старый капрал Арно, темноволосый, загорелый, с мягким детским взглядом и неказистой бороденкой), Оливье (отважный, верный малыш Оливье с прямыми белокурыми волосами), сержант Картелье (высокий, стройный, его легко узнать по особым низким ботинкам, которые он носил вопреки уставу) и многие, многие другие[174].

Стоят жаркие дни. От разлагавшихся трупов исходит невыносимый запах, и он лишь нарастает по мере того, как эти трупы переносят в другое место. То и дело солдатам приходится делать перерыв, чтобы отдышаться, а затем они снова берутся за работу.

К двум часам ночи все закончено. Арно чувствует “горькое удовлетворение тем, что все сделано как полагается”. Он видит, как мимо шагает их смена. Тяжело навьюченные солдаты, оставляющие за собой шлейф пота. Лейтенант, принимающий позиции, капризничает. От проволочного заграждения остались лишь перекрученные и спутанные спирали, командный пункт представляет собой углубление между двумя кучами мешков с песком. Арно сперва рассвирепел от его придирок: “Мы что, столько вытерпели лишь для того, чтобы какой-то придурок пришел и упрекал нас в том, что мы не выполнили свой долг?” Но потом он успокоился при мысли о том, что недовольный лейтенант скоро увидит, что это значит — удерживать высоту 321 десять дней и десять ночей.

Людей выводят с передовой на удивление быстро. Усталость будто ветром сдуло. Никто не хочет задерживаться на привале, лишь бы поскорее выйти из-под огня, пока не взошло солнце. Обратный путь пролегает мимо форта Фруатерр. Там они делают остановку, чтобы встретить другую группу, идущую с другой стороны на передовую, — зеркальное отражение их самих десять дней назад: “Их шинели были ослепительно-синие, кожаные ремни ярко-желтые, а походные котелки еще отливали серебром”. На самом же Арно — заляпанная землей шинель, на шее болтается бинокль, на ногах мятые обмотки, лицо покрывает десятидневная щетина, на голове разбитая каска, — гребень отстрелен 8 июня в ближнем бою. У многих его солдат нет ранцев и даже ремней. А у кого-то отсутствует винтовка.

Когда Арно и его люди рассматривают этих с иголочки одетых солдат, прямо в ряды новичков попадает и взрывается снаряд. Никто из солдат Арно не обращает на это внимания, и они продолжают шагать дальше. Идут и месят глину по дороге. На краю канавы лежат убитые воины, мертвые лошади, даже брошена серая санитарная машина. Люди торопятся, глаза их лихорадочно горят, лица перепачканы грязью, они возвращаются “боязливо, в беспорядке, словно бегут с поля боя”. Они почти не оглядываются, разве что иногда, чтобы, чертыхаясь, бросить через плечо беспокойный взгляд на аэростат наблюдения, висящий в предрассветном небе над немецкими позициями: он может в любую минуту вызвать на них огонь. Квота, о которой Арно прослышал, когда они еще только отправлялись к Вердену, похоже, была правдой, причем цифра в цифру: из ста человек в его роте осталось в живых только тридцать.

Они миновали ту же развилку, что и десять дней назад. Арно смотрит, как притихший Верден озаряется красными и белыми бликами при восходе солнца, и думает: “Война — красивое зрелище с точки зрения генералов, журналистов и ученых”.

Они переправляются через реку. Опасность остается позади. Делают привал на опушке леса. Арно видит в руках у сержанта запаса газету. Спрашивает, о чем пишут. Сержант фыркает: “Обычная старая писанина”. И протягивает Арно газету. Тот читает ее и восклицает: “Это мы! Это мы!” Вокруг него столпились солдаты, и он громко зачитывает им военную сводку:

8 июня, 23.00… На правом берегу, после мощного артобстрела, враг предпринял несколько попыток штурма наших позиций, к западу и востоку от хутора Тьомон. Но атаки были отбиты благодаря нашему заградительному огню и нашим пулеметам.

9 июня, 15.00… На правом берегу немцы продолжали атаковать на участке фронта в два километра, к востоку и западу от хутора Тьомон. Их атаки на западе полностью провалились, враг несет тяжелые потери…[175]

Один солдат возражает, что здесь умалчивают о наших собственных потерях, но остальные очень довольны и твердят, словно в утешение: “Это пишут о нас”. И может быть, именно благодаря этим коротким сообщениям об их боях они и выстояли. Может, именно этим действиям с самого начала было предназначено стать текстом. Может, они выстрадали свои десять дней для того, чтобы кто-то смог сказать, что высоту 321 (не столь важную с военной точки зрения) удалось удержать.

Так же и оборона Вердена стала для французов символом, и генералы, политики, журналисты и общество могли сказать друг другу: “Да, город удерживали, удерживают и будут удерживать дальше”. Но никто не удосужился подумать о том, что означает этот коротенький переходный глагол tenir, “держать, удерживать”. А он означает одно для высших генеральских чинов, другое — для националистической прессы в Париже, третье — для командиров на местах, четвертое — для пехотинцев, вроде Арно и его тридцати солдат. Трагизм и беспощадность этого сражения результат не только того, что здесь аккумулировался разрушительный потенциал воюющих сторон, но и риторической и семантической путаницы — ради чего и кого сражались.

Во всяком случае, теперь худшие дни этого сражения позади. За прошедшую неделю немцы предприняли наиболее массированное наступление начиная с февраля. И они одержали значительную победу. После ожесточенных боев пал еще один важный французский опорный пункт, форт Во. (Сразу после того, как изрядно поредевший батальон Арно вывели с передовой, немцы возобновили свои атаки. В конце концов высота 321 была занята немцами.)

Арно слышит свист с узкоколейки, которая петляет между Верденом и Бар-ле-Дюком. И понимает, что он справился:

Я сошел с эшафота страданий и возвратился к миру и жизни. Раньше я думал, что останусь таким же, как прежде, отстояв десять дней лицом к лицу со смертью. Но я ошибался. Моя юность ушла безвозвратно.

♦

В тот же день Флоренс Фармборо записывает в своем дневнике:

День выдался жаркий и душный. Утром Александр Александрович, один из наших транспортных начальников, предложил прокатиться, чтобы взглянуть на оставленные австрийские окопы. Мы охотно согласились. Один окоп превосходил все остальные по роскоши и уюту. Мы решили, что он служил бункером для офицера артиллерии. Там стояли стулья и стол, по армированным стенам висели картины и полки с книгами, — да, там стояла даже английская грамматика.

110.

Первая половина июня 1916 года

Владимир Литтауэр участвует в ночном покосе у Двины

Можно ли рисковать жизнью ради охапки сена? Да. На войне люди готовы рисковать и не за такую малость.

Русская армия стала значительно сильнее в эти последние полгода, прежде всего в материальном отношении[176]. Пополнялись запасы боеприпасов, противогазов, колючей проволоки, повязок и прочего. Миновало то время, когда солдатам приходилось идти в бой без винтовок. Решили и другой болезненный вопрос — нехватку снарядов для артиллерии. Впечатление создавалось благоприятное. Поговаривали о том, что вскоре русская армия сумеет перейти в контрнаступление. Ибо она не только стала сильнее. Она многому научилась. Это заметно по полевым укреплениям.

Полк Литтауэра стоит на западном берегу Двины, в надежном предмостном укреплении поблизости от Иллюкста. Укрепление действительно мощное. Литтауэр прежде не видел ничего подобного:

Окопы глубокие, здесь есть широкие блиндажи, покрытые крышами толщиной в девять бревен, есть также много окопов для сообщения. Специальные артиллерийские орудия размещены в этих окопах, тогда как регулярная артиллерия стоит на другом берегу реки, там же, где и наши лошади. Прямо позади нашего сектора стоят тридцать две полевые пушки, за ними — тяжелая артиллерия. Тридцать две пушки могут открыть огонь когда угодно, стоит только нашему командиру позвонить на командный пост артиллерии и запросить поддержку; они откроют огонь через несколько секунд. Если этого будет недостаточно, то к ним присоединится тяжелая артиллерия. У нас никогда не было подобной огневой поддержки.

Литтауэр был так восхищен видом этой великолепной системы окопов, что в первую ночь даже не мог уснуть. Тот отрезок, который должен будет оборонять его полк, составлял 400 метров в длину. Даже если бои на Восточном фронте были более мобильными, чем на Западном, все равно здесь наблюдалось то же стремление к слепому наращиванию сил: все глубже окопы, все плотнее проволочные заграждения, все больше стволов орудий на километр фронта, больше солдат на один квадратный километр.

И все же имелось существенное различие в сравнении с Западным фронтом. Здесь до сих пор не было крупных сражений. Фронт оставался до странности спокойным. Никто здесь не месил глину, усеянную осколками снарядов — обычным мусором войны. Напротив, линии окопов тянулись через цветущие зеленые луга, прячась в высокой траве.

Разумеется, кавалеристы первым делом обратили внимание на это обстоятельство. Что пропадать такому сочному корму? За две предыдущие ночи они скосили траву вокруг собственных укреплений, торопясь успеть за быстротечное летнее время, пока темно. Все прошло удачно. Немцы их не обнаружили. И теперь они готовились собрать сено в ближайшую же ночь.

Но пришло известие о том, что их полк будет сменен. Причем уже вечером. Они заспорили, что делать с сеном. Бросить его там или оставить другим? Было решено попытаться собрать его при свете дня. Невзирая на опасность.

Вначале все были очень осторожны.

Поля лежали за небольшими рощицами. Там можно было сгрести сено, оставаясь не замеченными врагом. На стороне немцев все было тихо. Тогда кавалеристы совсем осмелели. Литтауэр видит, как посреди бела дня они гребут сено “прямо на глазах у немцев”. Солдаты перебегают с места на место, собирая охапки сена: все спокойно. Работа кипит. Сержант подзывает телегу.

Тут, очевидно, на немецкой стороне у кого-то лопнуло терпение. Сперва вдали послышались приглушенные выстрелы. Затем загрохотало совсем рядом, громко, оглушительно, и характерные облачка от шрапнели расцвели в летнем небе.

Возница немедля соскочил с нагруженной сеном телеги. Кони рванули вперед. Литтауэр видел, как они приближались к траншее, летя на полном скаку. Все пропало? Нет. Вопреки всем ожиданиям, телега перелетает через траншею.

Сено спасено.

111.

Воскресенье, 25 июня 1916 года

Эдуард Мосли снимает с убитого пробковый шлем в Нусайбине

Марш все продолжается. Вот уже два месяца как окруженный в Эль-Куте британский гарнизон капитулировал перед османской армией и свыше 13 тысяч человек попали в плен[177]. Несмотря на обещания, пленников ограбили, а офицеров отделили от остальных. И в то время как офицеры сидели в плоскодонках и плыли в Багдад, рядовые и унтер-офицеры были вынуждены шагать пешком, хотя многие из них находились в тяжелом состоянии. Несмотря на то, что самое жаркое время года только-только началось, в тени температура поднималась выше плюс 50 градусов[178].

Во время капитуляции Мосли заболел и слег, поэтому он дожидался, когда его переправят на корабле в Багдад. Транспортным судном, на борт которого они взошли, по иронии судьбы оказался все тот же “Юльнар”, который использовался в конце апреля для последней отчаянной попытки помочь осажденным. Поднявшись на борт, он увидел кругом пулевые отверстия. Во время этого бесконечного путешествия корабль то и дело останавливался, выгружая тела умерших пленников.

В Багдаде он едва успел оправиться перед следующим этапом: русские войска стояли почти в двустах километрах к северу от города, и османские власти стремились как можно скорее вывезти британских военнопленных, чтобы русские не освободили их во время готовившегося наступления. Сперва пленных переправили на поезде в Самарру. Затем они шагали пешком, под конвоем, вдоль реки Тигр, дошли до Мосула, а потом повернули на запад, через пустыню.

Следом за колонной пленных офицеров, в которой шел и Мосли, тянулись ослы и верблюды с поклажей; наиболее ослабевшим пленникам разрешалось ехать верхом. И все же путь был ужасным. За ними тянулся след — оставленные больные и умирающие, издохшие ослы, брошенное снаряжение. Они видели также следы, оставленные теми, кто прошел прежде них: трупы, сожженные палящим солнцем. Их преследовали вооруженные арабы, грабившие и убивавшие тех, кто отстал. Донимали песчаные бури, жара, мучил голод, но прежде всего — жажда. Они питались фигами, черным хлебом, пили чай, а в селениях покупали по бешеным ценам изюм. Как и другие, Мосли потерял счет времени. “Я переживал только два состояния, — записывал он в дневнике, — либо мы шли, либо останавливались”. Он слаб, его лихорадит. Потерял в весе почти 12 килограммов, мучится животом, болят глаза[179].

Они подошли к маленькому городку Нусайбин. Там они остановятся на ночь-другую, потом продолжат свой путь в Рас-аль-Айн, где их ждет поезд. Они разбили лагерь под древним римским мостом. Над ними раскинулось безоблачное, раскаленное небо, и Мосли почувствовал необычайную слабость. Он только что пришел в себя после тяжелого солнечного удара. Вчера он лишился своего topee, тропического пробкового шлема, его унесло песчаной бурей, а полотенце, которым он обвязал голову, не спасало от солнца.

Он прослышал, что где-то в городе есть место сбора для больных военнопленных и что там только что умер британский лейтенант. Мосли решил сходить туда и попытаться заполучить себе шлем умершего, ведь покойнику он уже не нужен. Он долго плутал по “узким улочкам, темным кварталам и задворкам”. Наконец нашел то место. Пройдя через низкий проем в стене, завешенный ковром, он оказался во внутреннем дворе.

Вдоль стен, под импровизированными навесами от солнца, сооруженными из травы и листьев, рядами лежат истощенные люди. Многие из них похожи на скелеты, на них болтается одна набедренная повязка, а ввалившиеся щеки покрывает недельной давности борода. Это британские солдаты из Эль-Кута. Из еды у них есть только черные сухари. За водой ходят сами, метрах в двухстах от них имеется водоем. В пыли и песке различимы длинные протяженные следы, оставляемые этими пленниками, когда они с трудом доползают до источника, чтобы напиться, и бредут обратно.

Некоторые уже мертвы, другие при смерти[180]. Мосли видит человека, которого сперва принимает за покойника: тот лежит с отвалившейся челюстью, по лицу его ползают мухи. Но он еще жив, и когда шевелится, испуганные мухи спешно вылетают из его раскрытого рта. Мосли видел такое прежде: рот, из которого вылетают тучи мух при малейшем движении умирающего. Он называет это “феноменом улья”.

Мосли находит умершего лейтенанта. Забирает его пробковый шлем. Потом организует других офицеров, и все они отправляются с жалобами к коменданту города. С собой они берут всех солдат, которые еще могут двигаться. Устраивается сбор пожертвований в пользу тех, кто не в состоянии подняться. В результате было собрано шестьдесят фунтов; деньги оставлены этим несчастным, чтобы они хотя бы могли купить себе еду и лекарства.

Мосли возвращается к римскому мосту и записывает в своем дневнике:

Вечером, когда нещадно палящее солнце исчезало за горизонтом, мы ходили взад-вперед по пятачку между часовыми, курили арабский табак, бросали беспокойные взгляды в сторону запада, ибо там, далеко, за горизонтом, находился Рас-аль-Айн, конечная железнодорожная станция. Нам до нее — еще идти и идти, много дней и ночей. Дойдем ли?

112.

Вторник, 27 июня 1916 года

Флоренс Фармборо ухаживает за ранеными в Бучаче

Сегодня четвертая неделя Брусиловского прорыва, и продолжают поступать хорошие, на удивление хорошие новости. Именно та армия, в которую входила и медсанчасть Фармборо, 9-я армия, победоносно двигалась вперед: она обратила в бегство своего противника, австро-венгров, — те начали в панике отступать или, скорее, были охвачены паникой отступления[181]. Флоренс и остальные счастливы. Наконец-то начали оправдываться их ожидания и надежды, связанные и с новым годом, и с большим наступлением. И погода хорошая.

Флоренс видела множество военнопленных (раньше они были редкостью)[182], видела она и вражеские окопы, отлично укрепленные, но разрушенные, и проникалась невольным уважением к тем, кто их построил. Кроме того, она наблюдала и неприглядные стороны победы: переполненные братские могилы (выжившие сидели рядышком и раскладывали по кучам доставшиеся им сапоги, ремни и прочее снаряжение, снятое с убитых товарищей); шатающихся победителей (в стельку пьяных от украденного или добытого мародерским образом алкоголя).

Ее госпиталь располагался теперь в Бучаче, живописном маленьком городке на высоком берегу реки Стрыпы. Городок сильно пострадал от войны, многие жители покинули его, но в нем повсюду цвела акация. Медслужба заняла дом, принадлежавший ранее австрийцу, директору школы, который покинул город вместе со своими отступающими войсками. Войдя в дом, Флоренс увидела, что он уже разграблен. На полу валялись книги, картины, геологические образцы, сухие цветы. Австрийцам, оставшимся в городе, было приказано покинуть свои дома, их отправляли на восток. Флоренс вспоминала, что перед ней повторяются сцены прошлого лета, с той лишь разницей, что теперь бежала немецкоговорящая часть населения. Люди бежали тысячами, всех возрастов, они гнали перед собой домашний скот, везли нагруженные пожитками телеги.

Но приходили не только хорошие новости. Платой за них был нескончаемый поток израненных, изувеченных, продолжавший поступать в полевые госпиталя. Спасать их пыталась Флоренс Фармборо наравне с другими медиками.

Вчера вечером она ассистировала на двух операциях по поводу огнестрельных ранений в живот. Прогноз был весьма неутешительный, поскольку трудно было избежать смертельной инфекции, когда из живота вываливались кишки. Она восхищалась ловкостью хирурга, отрезавшего разорванные части кишечника и тщательно зашившего здоровые ткани. Ранения в живот считались тяжелыми, и не только потому, что пациенты часто умирали от них, но и потому, что те непрерывно просили пить, хотя им нельзя было давать ни капли из-за опасности возникновения осложнений[183]. Когда операции закончились, Флоренс осталась в импровизированной операционной, так как узнала, что сейчас поступят новые раненые. Она так и уснула там, сидя на стуле, а когда проснулась, часы показывали полночь.

Раненые прибыли к шести часам утра. Флоренс ухаживала за ними, прервавшись только на ранний завтрак. Один из раненых был молодой солдат, совсем мальчик, пуля попала ему в левое предплечье. Она извлекла пулю из раны: все прошло на удивление легко, ибо пуля вошла не глубоко и ее кончик торчал из тела. Солдат не переставая стонал и жаловался, даже после того как рана была промыта и перевязана: “Сестрица[184], болит!” У другого было очень сложное ранение. В него тоже угодила пуля, но она ударилась о его лопатку, изменила направление, прошла через правый бок, затем вниз через промежность, в правое бедро, где и осталась. Третий пациент, тоже совсем молодой, весь покрыт грязью, пылью и засохшей кровью, и она умывает ему лицо:

“Сестрица, — сказал мне пациент, пытаясь улыбнуться. — Оставь эту грязь! Мне ведь больше не придется никому наносить визиты”. Сперва я подумала, что он шутит со мной, и готова была уже ответить ему в том же духе. Но, увидев его глубокую рану на голове, я поняла, что он имел в виду.

Позднее она снова увидела одного из тех раненных в живот, кого прооперировали накануне вечером. Дела его были плохи. Он так рвался пить, что она позвала на помощь санитара, чтобы силой удержать пациента на соломенном тюфяке. Раненый начал бредить. Кричал, что он со своими товарищами находится на берегу большой реки и пьет воду, пьет, пьет, пьет.

113.

Пятница, 30 июня 1916 года

Крестен Андресен восстанавливает траншеи на Сомме

Синее небо. Нагретая солнцем, по-летнему душистая трава. Снова надо копать землю. Андресен гораздо больше времени проводит с заступом и лопатой в руках, чем с винтовкой и ручной гранатой. Впрочем, он на это нисколько не сетует. Стоять в дозоре на передовой опасно, неудобно и утомительно. Особенно теперь, когда британцы в десятках километров отсюда непрерывно поливают немецкие позиции огнем, и скорее всего, это подготовка к большому наступлению. Иногда ураганный огонь проносится над траншеями Андресена, и тогда их приходится восстанавливать. Копать белую меловую породу очень тяжело. Но в результате получаются отличные убежища.

Работа идет по графику: восемь часов плюс перерыв на обед копаешь, затем свободен. Одна из вырытых им траншей пролегает через лес, где солнечные блики играют на зеленой листве, а поваленные деревья валяются на земле подобно вязанкам хвороста, — затем она тянется вдоль ручья и пересекает старую мельницу. Они спят в глубоких подземных убежищах. Там надежно, но тесно. Кровати такие узкие, что приходится лежать на боку. Еще они дырявые, так что о том, чтобы удобно уснуть, мечтать не приходится. Тюфяки набиты древесной стружкой, которая сваливается в комки. Да и воздуха маловато:

Проспишь там пять-шесть часов и чувствуешь, как теснит и сдавливает грудь, будто у тебя астма; но все быстро проходит, едва выберешься на свет и глотнешь свежего воздуха.

Андресен не совсем здоров. Его все мучит старая простуда, не дает покоя живот, часто болит голова. Они наблюдали множество воздушных боев в ярко-синем летнем небе. Похоже, англичане одерживают верх. “Недавно здесь сбили знаменитого летчика Иммельмана. Я в это время спал в убежище. Но те, кто был наверху, все видели”.

Как обычно, он очень внимательно прислушивается ко всему, что говорится о мире. Теперь настойчиво повторяют, что война закончится 17 августа. Это четверг.

114.

Воскресенье, 2 июля 1916 года

Ангус Бьюкенен покупает кур в Квадиреме

Сегодня воскресенье, и в виде исключения они отдыхают. Они стоят лагерем уже несколько дней, в ожидании того, когда же будут пополнены склады продовольствия и боеприпасов. В последнее время они страдают от недостатка пищи. Люди снова ходят голодные.

Бьюкенен даже не выводит своих солдат на стрельбища, сегодня у всех выходной. Однако у отдыха есть свои отрицательные стороны. В этом душном воскресном затишье легко затосковать по дому. Бьюкенен был бы рад узнать, как они там, дома. Новости редко приходят к ним в буш, а письма и подавно. Они ждут почты целыми неделями.

День не пропал напрасно. Помимо возможности отдохнуть, Бьюкенен еще и радовался тому, что ему удалось провернуть одно дельце. Несколько дней назад он повстречал двух черных и выменял у них муки и тринадцать куриц; взамен он дал им кое-какую одежду. Ликование по поводу неожиданной прибавки к рациону было неимоверным. Итак, на обед будет курятина. В нем вдруг проснулся зоолог. (По сути, он никогда и не засыпал. Едва появлялось время и силы, Бьюкенен продолжал собирать растения, яйца и прежде всего птиц. Он каталогизировал все свои находки с тщательностью ученого, граничащей с любовью. Последняя его находка датирована 14 мая и записана под номером 163: зимородок голубой, самка Ispidina picta.) Голову одной из добытых им куриц украшал белоснежный хохолок. У него рука не поднялась резать эту птицу, и он решил пока оставить ее. Она будет нести яйца и, может, станет его домашним любимцем?

115.

Пятница, 7 июля 1916 года

Батальон Рене Арно готовится к новой операции под Верденом

Известие приходит в разгар летней жары и просто сражает всех наповал. Их посылают под Верден “с целью закрыть брешь”. Никто и не предполагал, что туда придется вернуться, тем более что они понесли такие тяжелые потери. По этой причине, кстати, два полка бригады были объединены в один, и Арно вместе с остальными было поручено отпороть цифру “337” со своих нашивок и пришить вместо этого цифру “293”. 337-й полк прекратил свое существование месяц назад под Верденом.

Арно пытался сделать все возможное, чтобы успокоить свою роту, но понимал, что ему это не удастся. Сам он был просто ошеломлен. У всех в головах крутилась единственная мысль: “Один раз получилось, но второй — никогда”. Вечером командир полка собрал их в одном из маленьких подземных помещений Верденской цитадели. Рота получает приказ отвоевать территорию между Тьомоном и Флёри, недалеко от того места, где они стояли в начале июня. Подполковник произнес перед своими офицерами такую же вдохновенную речь, как только что попробовал сделать Арно, убеждая своих солдат, но с тем же незначительным результатом. Арно смотрел на напряженное лицо командира полка, видел, как тот играет желваками, не веря собственным словам. Однако Арно несколько успокоился, узнав, что его батальон сперва придержат в резерве.

Выйдя в коридор, он увидел, что в соседнее помещение выстроилась очередь из пяти десятков человек. В комнате сидел помощник врача батальона, Байе, кругленький человечек с коротко остриженными волосами и большими очками на носу. Солдаты толпятся в очереди, чтобы сказаться больными и таким образом избежать огня чистилища. Называются все мыслимые и немыслимые недуги и болячки: грыжа, ревматизм, незатянувшиеся раны. Врач обливается потом, окруженный толпой, “люди цепляются за него, словно утопающие за спасательный круг”. Потом Арно узнал, что и многие офицеры батальона сказались больными. “Короче говоря, полный развал”.

Вечером Арно встретил врача и попытался сделать то же самое, хитро продумав свои действия. Сперва Арно посетовал на то, что офицеры (один из них — награжденный высокими наградами) объявили себя больными, тогда как он лично никогда не делал этого, даже если у него есть на это причины: слабое сердце. И он словно ненароком расстегнул пуговицы на мундире и попросил врача послушать его. Арно питал безумную надежду на то, что врач что-нибудь да услышит и пошлет его в тыл. Тот послушал у него сердце и затем недовольно произнес, что, кажется, есть шумы. И все на этом. Пристыженный, Арно застегнул мундир: “Это проявление слабости впоследствии не позволит мне судить других”.

С наступлением темноты они вновь выдвигаются из крепости. Цепочки людей с тяжелым грузом переправляются через реку и вьются дальше, к черным вершинам, в самое пекло огня. Они взбираются по первому крутому склону, и Арно валится на землю: сердце колотится и буквально выпрыгивает из груди. “Я был совершенно измучен, больше морально, чем физически. Мне казалось, что я вот-вот потеряю сознание, и втайне надеялся, что так и произойдет”. После долгого марша через узкий ход сообщения они добрались до примитивного убежища, крыша которого состояла из листа гофрированного железа. Там он уснул.

♦

Через два дня, на рассвете, началось наступление. Оно закончилось провалом. Потери были огромные. Погиб и командир полка. Рота Арно не участвовала в самом наступлении, и он выжил.

116.

Июльский день 1916 года

Рафаэль де Ногалес видит расстрел дезертира под Иерусалимом

Почти каждое утро на телеграфных столбах или других импровизированных эшафотах вокруг Святого города покачиваются двое-трое повешенных. Большинство из них — арабы, казненные за дезертирство из османской армии. Люди, которые, в отличие от Рафаэля де Ногалеса, не чаяли войны, но война сама нашла их. Представители молчаливого большинства, надевшего форму (независимо от ее цвета), они не хотели, как де Ногалес, чтобы их захватил вихрь войны, ее опасности или иллюзии, — нет, эти люди были вынуждены воевать: против своей воли, сомневаясь, недовольно ворча и помалкивая.

Не то чтобы де Ногалес смотрел на них с презрением. В каком-то смысле он даже понимал дезертиров. Османская армия вновь и вновь страдала от недостатка снабжения, по причине коррупции, хищений и организованного воровства. И вновь нехватка пищи приводила к болезням, прежде всего к тифу. Во всем районе не хватало продовольствия, — это не в последнюю очередь затронуло и многочисленных евреев, недавно прибывших в город: по причине войны они оказались отрезаны от помощи из стран, где они раньше жили. Следовательно, тиф перерастал в настоящую эпидемию. Голод и тоска по дому побуждали арабов к массовому дезертирству[185].

Эпидемия тифа и плачевное положение со снабжением в Палестине привели к тому, что так называемый экспедиционный корпус Джемаль-паши (состоявший частично из турецких соединений, частично из немецких и австро-венгерских войск, с множеством артиллерийских орудий, грузового транспорта и прочего современного вооружения) не делал ни единой остановки (как планировалось ранее), чтобы перевести дух после долгого марш-броска через Малую Азию, а все шел и шел под палящим солнцем к Синаю. Корпус должен участвовать во второй попытке отрезать Суэцкий канал[186]. Де Ногалес провожал восхищенным взглядом эти моторизированные колонны с новенькими, только что с завода, пушками.

Виселицы были ответом османского коменданта на дезертирство, однако значительного эффекта они не имели. (Де Ногалес считал, что офицер своими драконовскими методами пытается излечить болезнь, в которой сам отчасти повинен. Стало известно, что комендант замешан в аферах с продовольствием, что и привело к голоду среди солдат.) Но комендант решил, что следующий же дезертир будет казнен публично, на глазах у своих товарищей по иерусалимскому гарнизону.

Осужденным стал очередной дезертир-араб, на этот раз имам.

Длинная процессия тянется из Иерусалима, этого нагромождения крыш и куполов. Впереди шагает военный оркестр, он играет траурный марш Шопена. Следом идут представители военных и гражданских властей. За ними — приговоренный к смерти, на нем ослепительно-белый тюрбан и кафтан из ярко-красной ткани. Его сопровождает расстрельный взвод. Замыкает процессию длинная вереница — здесь почти весь гарнизон Иерусалима. Среди них идет и Рафаэль де Ногалес.

Люди собираются вокруг низенького холма, увенчанного грубым столбом, врытым в землю. Пока зачитывается приговор, де Ногалес с любопытством разглядывает человека, который скоро умрет. Похоже, “его мало беспокоит его дальнейшая судьба, и он невозмутимо курит свою cheroot с тем презрением к смерти, которое отличает мусульман”. Заслушав приговор, человек садится на коврик, скрестив ноги, прямо напротив другого имама, своего духовника. Но духовного наставления не получается, оба имама вскоре заводят оживленный теологический спор, который чуть не заканчивается дракой.

Приговоренного к смерти поднимают с коврика. Крепко привязывают к столбу. На глаза надевают повязку. Все это время он продолжает невозмутимо курить. Звучит команда, расстрельный взвод вскидывает винтовки, целится, и тогда человек быстрым движением подносит сигару ко рту. Гремит залп, по красному кафтану струится кровь, человек сползает на землю, “его руку пригвоздило пулей к губам”.

117.

Четверг, 20 июля 1916 года

Олива Кинг раздает одежду в Салониках

Становится прохладно. В кладовке стоят девять мешков, в них одежда, снаряжение, личные вещи девяти пациентов, которых сегодня должны вывезти на корабле из Салоник. Ей поручено раздать им эту одежду, но пока никто не идет, и Олива ждет не дождется. Ей так хочется успеть искупаться в теплом море, прежде чем запрут ворота лагеря. Не выдержав, она сама идет в отделение, где находятся пациенты, и просит их поторопиться. Наконец она раздает каждому по мешку. Один открывает свой мешок и начинает протестовать: это не его вещи! Вместе с Оливой Кинг они начинают безнадежные поиски нужного мешка.

В этот вечер ей не удастся искупаться.

Вместо этого она садится дописывать письмо отцу. Рассказывает ему в письме то, что до сих пор считалось “страшной тайной”: она отрезала свои длинные волосы:

Я подстриглась, когда мы прибыли на место (поэтому не посылала домой фотографий, с тех пор как я здесь), и короткая стрижка — лучшее, что только может быть, она экономит уйму времени, с ней удобно, и вид всегда ухоженный. Она смотрится просто замечательно. У меня ведь густые волосы, а теперь так чудесно, что они не падают на глаза, когда я за рулем. Отрезав волосы, я спрашивала себя, почему не сделала этого раньше.

Восточная армия Сарреля все еще стоит в Салониках, вопреки греческому нейтралитету и подтверждая тот факт, что побеждать можно и малыми силами. Перенаселенный город теперь окружен такими же надежными укреплениями, как и на Западном фронте[187]. Иными словами, затишье. Настоящие сражения разворачиваются только в Македонии: британские солдаты окрестили эти места Muckedonia, по причине грязи и слякоти. Там даже жарче, чем на побережье. Множатся заболевания, в особенности малярия, и еще лихорадка денге. Людские потери незначительные.

Олива Кинг подумывает завербоваться в сербскую армию. Она так устала от пустяковых поручений, бесконечного ожидания и высокоорганизованной бездеятельности в этом укрепленном анклаве — Салониках. А кроме того, заметила, что сестры милосердия в целом и их новая хозяйка в частности ненавидят женщин-добровольцев, таких, как она. Кинг пишет, что “с нее достаточно женской дисциплины или, скорее, ее отсутствия”, что она охотнее работала бы в настоящей военной организации. Но в уравнении есть еще один параметр — симпатичный сербский офицер связи, с которым она познакомилась. Большая часть остававшейся сербской армии переправлена в Салоники с острова Корфу.

Вечера стояли прекрасные, если только не дул сильный ветер, вздымавший клубы пыли. Она читала, писала письма. Иногда они с друзьями собирали черепашек и устраивали черепашьи бега. Иногда пролезали через прутья ограды и убегали в какое-нибудь кафе, вблизи от лагеря. Там бывало совсем безлюдно. Они пили lemon squash[188] и часами танцевали под шипящие звуки патефона. У них имелись две пластинки с танцевальной музыкой: “Dollar Princess” и “La Paloma”, — и они ставили их снова и снова.

118.

Четверг, 27 июля 1916 года

Мишель Корде ужинает в ресторане “Максим” в Париже

В Париже чудесное жаркое лето. Кафе заполнены народом. Столики теснятся прямо на тротуаре. Каждое воскресенье пригородные поезда мчат своих многочисленных пассажиров на природу, в поисках отдыха. По улицам несутся одетые в белое девушки на велосипедах. Практически невозможно найти свободный гостиничный номер на курортах атлантического побережья.

Мишель Корде сидит со своим знакомым в ресторане “Максим”, поблизости от Елисейских Полей. В который раз он поражен контрастом, существующим между тем, что он видел, и тем, что знал. И в который раз он подумал, какой же далекой может показаться война. Ресторан был знаменит своей кухней и фешенебельными интерьерами в стиле ар-нуво, что превращало его в культовое заведение, пристанище, где можно скрыться от реальности, в живое напоминание о былых счастливых днях, в обещание будущего. Да, война была далеко, и тем не менее она здесь, несмотря на то, что открыто демонстрируется все, что обычно скрывалось, — а именно алкоголь и секс, — или, может, надо назвать их пьянкой и развратом.

В ресторане полным-полно людей в форме, разных родов войск, разной национальности. Мелькают известные лица: драматург Жорж Фейдо и профессор, художник-баталист Франсуа Фламенг, акварели которого можно увидеть практически в каждом номере популярного издания “Иллюстрасьон”. (Фламенг принадлежал к тем гражданским, которые, завидуя притягательности военных, справили себе собственный костюм в военном стиле. В этот вечер на нем были кепи и куртка цвета хаки, гольфы, а грудь украшал ряд пряжек.) В ресторане также были женщины, почти все — проститутки высокого полета.

Этим вечером посетители ресторана в неимоверных количествах поглощали алкоголь. У нескольких летчиков это называлось “ужин из шампанского”, — они ничего не ели. Пьянствовали по-страшному. Публика только одобрительно хохотала, глядя на то, что до войны непременно привлекло бы укоряющие взгляды или вызвало бы резкие замечания. Корде видит британских офицеров, упившихся так, что один из них не держится на ногах. Он пытается надеть фуражку, но все время промахивается мимо собственной головы, к вящему удовольствию окружающих. Два пьяных офицера стоят у своего столика и грубо ругаются, их брань разносится по роскошному залу. Никто даже не шелохнется.

Сутенерство процветает почти открыто. Возжелавший снять проститутку клиент может просто обратиться к директору ресторана. Корде сам слышал, как тот моментально ответил: “Сегодня вечером — к вашим услугам”. После чего назвал цену, адрес, номер квартиры, куда повернуть — направо или налево, а также то, что называется “требованиями гигиены”.

Даже во Франции, где и так имелась целая сеть легальных борделей, в связи с войной проституция обрела небывалый размах. Война подстегнула спрос на подобные услуги, и власти, в угоду военным, частенько смотрели на торговлю живым товаром сквозь пальцы. Толпы солдат каждый день прибывали в свой отпуск в Париж, и со всех концов страны сюда же съезжались шлюхи. Число арестов за нелегальное занятие проституцией увеличились на 40 процентов.

Значительно возросло и число венерических заболеваний, в частности сифилисом. (Одним из тех, кто к концу войны падет жертвой этой болезни, стал именитый гость этого вечера, Жорж Фрейдо.) Во многих армиях солдатам перед отпуском раздавались презервативы[189]. Не то чтобы это очень уж помогало. 22 процента канадских солдат во Франции за 1915 год заразились венерическими болезнями. А из солдат союзнических армий, которые прибудут во французскую столицу летом следующего, 1917 года, заразится 20 процентов. И не то чтобы все без исключения боялись заразиться. Иногда больные проститутки зарабатывали больше, чем здоровые, обслуживая солдат, которые хотели заразиться, чтобы таким образом уклониться от отправки на фронт. Это обстоятельство наиболее гротескно проявлялось в торговле гонорейным гноем: солдаты покупали гной и смазывали им свои половые органы, надеясь подцепить болезнь и оказаться в госпитале[190]. Наиболее отчаявшиеся втирали его в глаза; дело часто оборачивалось полной слепотой.

Проститутки тоже не оставались в стороне в это военное время. Некоторые бордели вроде бы принимали бездомных беженцев, и Корде было известно, что все высокооплачиваемые проститутки, сидевшие в этот вечер в ресторане “Максим”, имели так называемых крестников. Из патриотических побуждений эти женщины “усыновляли” себе по солдату, и это значило, что тот приезжал к ней в свой отпуск, а она бесплатно спала с ним.

Пьяное буйство в ресторане продолжается. Хлопают пробки от шампанского, люди хохочут, вопят, раздается звон бокалов. Одетый с иголочки офицер рычит: “Долой гражданских!”

♦

В тот же день Флоренс Фармборо пишет в своем дневнике о молодом раненом офицере, боровшемся со смертью:

Мы долго терпели ужасный запах гниения, обычно сопровождающий этот тип гангрены [от которой страдал офицер], понимая, что дело близится к концу. Он стал спокойнее, прежде чем за ним пришла Смерть, чтобы избавить его от мучений; ему казалось, что он дома, среди родных. Вдруг он схватил меня за руку и воскликнул: “Я знал, что ты придешь! Елена, голубушка, я знал, что ты придешь!” Я догадалась, что он в горячечном бреду принял меня за свою возлюбленную. Тогда я наклонилась и поцеловала его воспаленное, мокрое лицо, и он успокоился. Он пребывал в тихом, мирном состоянии, когда Смерть пришла за ним.

119.

Начало августа 1916 года

Павел фон Герих видит, как падают бомбы на Рожище

Каждое утро — одна и та же песня. Во всяком случае, каждое ясное утро. А сегодня, похоже, чудесный, солнечный летний день. Около шести часов утра, и Павел фон Герих видит на горизонте мелкие точки; этих точек все больше и больше. И вскоре можно расслышать звуки, что-то вроде “странного жужжания”. Пора прятаться в убежище.

Павел фон Герих вновь на службе. Он отдыхал полгода, и в Петрограде, и дома. Дали о себе знать старые раны. В прошлом году он был ранен шесть раз. Ни одно из ранений не представляло угрозы для его жизни, но такое количество ран показывало, как трудно ему приходилось, в скольких боях он принимал участие. Он все еще страдает от головной боли после двух черепных ранений, по-прежнему ноет правое колено, в которое почти год назад попала русская картечь. Над его правым глазом заметен длинный, безобразный шрам.

Он любит демонстрировать свою самоуверенность, невозмутимость и стоицизм, любит изрекать лаконичные колкости. Но вместе с тем очевидно, что он испытал в своей душе большие потрясения, что он нуждался в длительных периодах отдыха. Чисто технически ему поставили диагноз “шок от взрыва”: фон Герих множество раз оказывался так близко от взрывов снарядов, что его отбрасывало взрывной волной, а однажды в сентябре он даже потерял сознание. Сам он не считал себя “выздоровевшим”, — от чего, спрашивается? — и ему было поручено спокойное, но ответственное задание: отныне он являлся начальником учебного батальона полка, где проходили подготовку новички, прежде чем их отправляли на фронт.

Гвардейский корпус находится на южном участке фронта, в качестве подкрепления для неожиданно успешного прорыва Брусилова. Фон Герих открыто не признавался в этом, но был все равно рад, что на этот раз он находится не на передовой. Несколько дней назад его корпус участвовал в штурме хорошо укрепленных, неприступных австро-венгерских позиций, и этот штурм был удачным, однако досталась победа ценой катастрофических потерь. Полк потерял около 1500 человек, а еще через несколько дней все равно отступил назад от занятых окопов. “Таким образом, все жертвы были напрасны”, — горько замечает он.

Жужжание все усиливается. Свист свидетельствует о том, что вражеские самолеты совсем близко. Фон Герих входит в избу, где остановился на постой. Проходит пара минут. И вот до него доносится первый оглушающий взрыв бомбы. А потом все начинается уже серьезно: вступают в бой полевые пушки, играя роль импровизированных зениток, строчат пулеметы, и их треск с земли смешивается с пулеметными очередями с борта аэроплана. Эхом отдаются новые взрывы бомб.

Фон Герих особо не беспокоится. Немецкие аэропланы охотятся не за ними, их цель — склады и штабы в маленьком городке Рожище, в паре километров отсюда. Командующий армией так тревожился, что велел натянуть сеть над крышей своего дома, пребывая в наивной надежде, что она удержит падающие сверху бомбы. Но фон Герих больше всего боялся, что в него попадет какой-нибудь случайный артиллерийский снаряд. (Русские зенитки вели огонь интенсивный и беспорядочный, а результаты были более чем скромные.) Скорее следовало опасаться своего же обстрела, а не немецких бомб.

Грохот постепенно стихает. Жужжание, словно от швейных машинок, пропадает вдали. Он слышит крики. Оказывается, два солдата, совсем мальчишки, из новичков, не смогли удержаться и из любопытства наблюдали из своего убежища за бомбежкой, “один стоя на спине другого”. Картечная граната своей же артиллерии угодила прямо в них[191]. В результате один получил ранение в живот, другой — в шею.

Аэропланы прилетают днем. Иногда по ночам появляются отдельные цеппелины: мрачные, продолговатые, медлительные, трудноразличимые в вышине. Особой угрозы они не представляют, но приходится прибегать к светомаскировке, и на фон Гериха она производит гнетущее впечатление:

Когда видишь все эти чернеющие ряды домов, без единого огонька, черные шпили и купола церквей, то возникает чувство чего-то мрачного, нереального, безжизненного, что дает волю фантазии. Словно мы оказались в Средневековье, когда в определенный час запирались все двери и тушился свет. Улицы становились мрачными и темными, будто во власти какой-то колдовской силы. Ужасные привидения блуждали вокруг, колотя в запертые двери и занавешенные окна, через которые не проникал ни единый луч света.

120.

Воскресенье, 6 августа 1916 года

Эльфрида Кур играет на пианино на званом вечере в Шнайдемюле

Странное это время: смутное и тревожное, опасное и привлекательное, мучительное и счастливое. Мир менялся, и она вместе с ним, в связи с происходящим и независимо от него. Одно колесико вертелось внутри другого колеса, иногда в противоположном направлении, но составляя одно целое.

Когда-то многие ликовали по поводу войны, видя в ней обещание и возможность: обещание воплотить все лучшее, что есть в человеке и культуре, и возможность справиться с теми беспорядками и разрушительными тенденциями, которые наблюдались в предвоенной Европе[192]. Но теперь война, странным и парадоксальным образом меняющая то, что хотели сохранить, как раз способствовала тому, чему надо было воспрепятствовать, и разрушала то, что так стремились защитить. И на самом деле тенденции, которые долгое время обозначались как “угрожающий развал”, вопреки многообещающим ожиданиям 1914 года, становились только более явными. Многие осуждали свободу отношений между полами, аморальность поведения. Некоторые винили себя в том, что женщины, как мать и бабушка Эльфриды, вынуждены (или получили разрешение) брать на себя работу, которую прежде исполняли мужчины, надевшие теперь военную форму. Разумеется, все это имело свое значение в военные годы и потому особенно не обсуждалось, но находились и такие, кто утверждал, что это “мужеподобие” женщин в будущем будет иметь роковые последствия[193]. Другие роптали, что долгое отсутствие мужчин, которые находились на фронте, обострит сексуальный голод и это спровоцирует явления, которые строго запрещались или решительно отметались: онанизм, гомосексуализм, внебрачные связи[194]. (Проституция и венерические болезни процветали как во Франции, так и в Германии.) Некоторые были недовольны тем, что постоянные перемещения военных по всей стране кое-где создавали внезапный излишек молодых, сексуально активных людей. И вместе с тем все меньше мужчин могли углядеть за своими женами. Из районов, где стояли гарнизоны, поступали сообщения о росте числа внебрачных беременностей и подпольных абортов. Шнайдемюль не был исключением. В городе находился пехотный полк и известный завод по производству боевых самолетов “Albatros”[195], на котором обучалось множество молодых пилотов[196].

До сих пор Эльфрида наблюдала за этими событиями со стороны, — с любопытством, смущенно, выжидающе. Из их школы исключили тринадцатилетнюю девочку, которая забеременела от какого-то фенрика. А мать Эльфриды, приехав навестить свою дочь, с удивлением отметила, “что у вас так изысканно, прямо как на Кюрфюрстендам в Берлине”. Эльфрида знала причину:

Это было связано с офицерами 134-го резервного батальона и 1-й и 2-й резервных авиационных эскадрилий. Это ради них женщины и девушки города часами прихорашивались перед зеркалом.

Девочки постарше частенько флиртовали с солдатами, да и женщины тоже, “из чувства сострадания”, ведь эти солдаты “скоро отправятся на фронт, где их могут убить или ранить”. Понятно, что близкое присутствие смерти, ее грозная сила расшатывали прежде незыблемые устои[197]. Сама Эльфрида не позволяла себе ничего такого, но она заметила, как по-новому разговаривают с ней солдаты. Ей казалось, это от того, что она носит красивую юбку и взрослую прическу.

Старшая сестра ее одноклассника обычно устраивала вечера для молодых летчиков. Их приглашали на кофе с печеньями, и пока Эльфрида сидела за пианино, гости разбивались на парочки и подчас украдкой целовались. Для Эльфриды все это было лишь заманчивой игрой. Иногда она притворялась “лейтенантом фон Йеллеником”, героем их детских игр в войну, и она (он) будто бы находилась в офицерской столовой и исполняла музыку для своих друзей, “почти как в романе Толстого”.

Придя в этот вечер в гости, она встречает на лестнице юного белокурого, голубоглазого летчика:

Он остановился, поздоровался со мной и спросил, не являюсь ли я “одной из приглашенных”[198]. Я сказала, что нет; я просто играю на пианино. Усмехнувшись, он произнес: “Понимаю. Очень жаль”. — “Почему жаль?” — спросила я. Но он только рассмеялся и удалился в комнату.

121.

Вторник, 8 августа 1916 года

Крестен Андресен исчезает на Сомме

Солнце скрылось, все заволокло туманом. Линия фронта неизменна с середины июля, но бои продолжаются. Ландшафт странным образом утратил свои цвета. Они все, даже зеленый цвет, давно исчезли, орудийный огонь смешал их в одно черно-коричнево-серое пятно[199]. По обе стороны от линии фронта плотными рядами стоят пушки, почти соприкасаясь колесами, и сутками палят не умолкая. Сегодня британская пехота атакует деревню Гиймон. Хотя от этой так называемой деревни за недели обстрела остались лишь груды камней, бревен и мусора. На картах британского штаба она и вовсе обозначена не как деревня, а как важная позиция, которую необходимо занять, впрочем, не ради того, чтобы прорвать оборону немцев, а ради пространства для маневра. (Британское наступление началось и по другим причинам. В этот день английский король намеревался посетить свои войска во Франции, и английский главнокомандующий Хэйг собирался почтить Его Королевское Величество маленькой победой)[200].

Британское наступление тщательно подготовлено. Вырыты новые траншеи, идущие от леса под Троном, так чтобы пехота смогла начать наступление как можно ближе к немецким позициям; первой пойдет в атаку опытная и закаленная в боях дивизия, 55-я; готовящийся артобстрел будет длительным и мощным.

Крестен Андресен был одним из немецких солдат, которые должны отражать наступление противника.

Его полк в качестве подкрепления был послан в самое уязвимое место на Сомме. Рядом с Гиймоном находился Лонгеваль, затем лес под Девилем, потом Мартенпюиш, Позьер, Тьепваль, Бокур, Бомон-Амель — места, известные по фронтовым сводкам прошлого месяца, окутанные мрачной, пугающей аурой трупного запаха и утраченных надежд. Два дня назад Крестен Андресен написал своим родителям:

Надеюсь, я сделал свое дело, по крайней мере на сегодня. Что ждет меня в будущем, не знаю. Даже если нас перебросят куда-нибудь на край света, вряд ли то место окажется хуже, чем здесь.

Потери были большие, в том числе и среди его друзей-датчан. Многие из них погибли от артиллерийского огня:

Петер Эстергор, мой хороший, добрый друг! Непостижимо, что он погиб. Зачем потребовалась эта жертва? У Расмуса Ниссена тяжелое ранение ног. Ханс Скау ранен в грудь, ему оторвало обе ноги. Ранен Йенс Кристенсен из Лундгорсмарка. Тяжело ранен Юханнес Хансен из Линтрупа. Ранен Ёрген Ленгер из Смедебю. Асмус Иессен из Орслева. Больше никого не осталось, все погибли: Искув, Лаурсен, Нёррегор, Карл Хансен, — я остался один.

Ураганный огонь был страшным. Над ними свистели снаряды всех калибров, даже самые тяжелые: 18, 28 и 38 см. Когда разрывался последний, грохот стоял такой, будто, как писал Андресен, “рычит чудовище из сказок”. Внезапно все замирает, меркнет. Затем через несколько секунд пыль и дым ярко вспыхивают, так что видно все вокруг, и раздается вой нового снаряда. Один раз они попали под обстрел в траншее, где не было укрытия[201]. Ему вместе с другими солдатами ничего не оставалось, как вжаться спиной в земляную стену, пригнув голову в стальной каске к коленям, и выставить вперед свой ранец, в жалкой попытке прикрыть грудь и живот. В одном из последних писем домой он написал: “В начале войны, несмотря на все ее ужасы, еще ощущалась какая-то поэзия. Теперь от нее не осталось и следа”.

И теперь Крестен Андресен находится на передовой. Он ищет хоть какие-то положительные стороны своего положения, и ему кажется, что находит, по крайней мере, одну. В разговоре с датчанином из другой роты пару дней назад он сказал, что “теперь нас легко будет взять в плен”. Вероятно, на это он и надеялся, когда завоет ураганный огонь и британские солдаты из 55-й дивизии поднимутся из своих окопов всего в каких-нибудь ста метрах от них.

Штурм этого места, которое английские солдаты называют “Джиллимонг”, напоминает своей неповоротливостью многие другие английские наступления на Сомме.

Разумеется, британская артиллерия открывает так называемый ураганный огонь. В теории это должно означать, что пехота продвигается вперед позади огневой завесы, призванной держать немцев в убежищах до последней минуты. Однако на практике артиллеристы обычно следуют своему расписанию, и, следовательно, огонь переносится вперед на несколько метров в указанный час, независимо от того, успевают за ним британские пехотинцы или нет[202]. Так что артиллерийские залпы вскоре затихли вдали, оставив за собой линии наступающей пехоты, которые оказались прямо под немецким заградительным огнем[203], — и под огнем друг друга! В дыму и суматохе два британских батальона принялись сражаться друг с другом. А те, кто пробивался вперед, вскоре попадал под перекрестный огонь немецких пулеметов, укрывшихся в засаде у деревни.

Между тем несколько разрозненных групп все же достигли немецких окопов на окраине того, что когда-то было Гиймоном. Завязался беспорядочный ближний бой.

В середине дня 8 августа Крестен Андресен все еще жив.

Во второй половине дня немецкие части перешли в контрнаступление. Они хорошо ориентировались на местности и вскоре отвоевали у британцев свои окопы, одержав победу (10 офицеров и 374 солдата британской пехоты были взяты в плен). В одном окопе они нашли раненого солдата из роты Андресена. Когда его ранило, он спрятался в убежище, потому что слышал, что британцы имеют обычай добивать раненых. Однако он видел своими глазами, как британцы вели пленных немцев в свои окопы.

Когда 1-я рота построилась, выяснилось, что 29 солдат нет ни среди живых, ни среди убитых. Одним из пропавших был Крестен Андресен.

Он никогда больше не даст о себе знать.

Его судьба неизвестна[204].

122.

Воскресенье, 13 августа 1916 года

Флоренс Фармборо осматривает, поле боя на Днестре

Взору открывается потрясающе дивный пейзаж. По обе стороны тянутся длинные, извилистые холмы, покрытые лесом: прямо перед ними лежит волнистая долина, окаймленная вдали высокими крутыми вершинами Карпат. Когда же колонна подошла ближе к месту, которое еще вчера служило полем боя, идиллическая картина померкла. Они проходили мимо брошенных батарей, через деревни, разрушенные снарядами, изрытые окопами, так что остались лишь груды камней и досок; проезжали мимо чернеющих воронок от снарядов. Размеры их зависели от калибра: обычный снаряд полевой артиллерии в 7–8 см оставляет воронку около метра, а тяжелые снаряды в 42 см образуют воронку в двенадцать раз больше.

На холме они делают остановку. Вчера здесь находилось лучшее укрепление из всех австро-венгерских позиций. Сегодня это всего лишь месиво из обрывков колючей проволоки и полуобвалившихся окопов. В них лежат трупы врагов. Они еще свежие, летняя жара еще не запустила процесс разложения, и убитые производили впечатление живых людей. В одном из окопов она увидела три тела, и только неестественно вывернутые конечности убедили ее в том, что люди действительно мертвы. В другом месте она видит вражеского солдата, вытянувшегося на земле. Лицо его неподвижно, кожа будто у живого. Флоренс думает, как и многие другие, созерцая эту не очень трагическую смерть: “Он словно уснул”.

Они забираются в свои повозки, и путешествие продолжается. Вскоре им становятся яснее масштабы сражения, которое вчера окончилось победным прорывом. Поле боя из единственного превращается во множественные поля, они достигают мест, где русские тоже не успели убрать своих погибших:

Повсюду лежали трупы в странных, неестественных позах, там, где упали: скрючившись, согнувшись пополам, вытянувшись, ничком вниз, лицом в землю. Австрийцы и русские лежали рядом друг с другом. Эти растерзанные тела пропитали землю своей кровью. Там лежит австрийский солдат без ноги, его лицо почернело и распухло, у другого лицо покрыто ранами, на него страшно смотреть, вот русский солдат, подогнув ноги, повис на колючей проволоке. В зияющих ранах копошатся мухи и еще что-то, похожее на червей. Я была рада, что со мной находились Анна и Екатерина. Они, как и я, молчали. Их глубоко потрясло увиденное. Ведь эти “кучи” еще недавно были человеческими существами: мужчинами, молодыми, сильными, полными жизни. Теперь они лежат здесь, тихие, безжизненные, неуклюжие тела, когда-то живая плоть и кровь. Как же хрупка и беззащитна человеческая жизнь!

Эти искалеченные, истерзанные тела были, конечно, сами по себе реальностью, но также и картиной того, что делает война с представлениями и надеждами людей, — да и со всей их прошлой жизнью. Война началась не в последнюю очередь как попытка сохранить Европу в точности такой, как была, восстановить status quo, а на самом деле превратила весь континент в нечто такое, чего люди и вообразить себе не могли в самом страшном сне. И вновь подтвердилась старая истина, что война рано или поздно становится неконтролируемой, контрпродуктивной, потому что люди и общество в своей слепой жажде победы готовы пожертвовать ради нее всем. Истина эта стала еще очевиднее теперь, когда власть предержащие непреднамеренно, незапланированно выпустили на свободу совершенно неуправляемые силы: крайний национализм, социальную революцию, религиозную вражду. (Уже не говоря о гротескных долгах, подрывавших экономику всех воюющих государств.) Потрясенная увиденным, Фармборо ищет прибежища в своей вере: “Нужно верить и полагаться на милость Божию, иначе эти страшные видения сведут с ума; иначе исполненное отчаяния сердце дрогнет”.

Они останавливаются, разбивают лагерь, но и здесь их по-прежнему окружают мертвые тела. По истечении времени включились неумолимые механизмы разложения. В воздухе все ощутимее сладковатый трупный запах, все слышнее жужжание жирных мух. Мужчины не обращают внимания на тела или притворяются, что не обращают внимания, они считают это лишь вопросом гигиены. Но Флоренс и другие сестры милосердия чувствуют себя ужасно, особенно когда наступает время обедать. Прямо за ее палаткой лежит убитый, наполовину засыпанный землей от взрыва. Виднеется его голова. Одна медсестра идет туда и покрывает лицо убитого куском ткани. Затем Флоренс собирается с духом и достает свой фотоаппарат, чтобы запечатлеть многочисленных убитых австрийских солдат. Едва сделав два снимка, она чувствует, как ее охватывает стыд. По какому праву она пристает к этим безжизненным телам? Нет, разве она не видела убитых? Разве она совсем недавно не интересовалась Смертью?

И день продолжался под знаком смерти.

Позднее, в ожидании поручений или приказа о выступлении, она пересиливает себя и снова идет взглянуть на павших. Она проходит мимо деревни, разрушенной артиллерийским огнем русских (“Да поможет Бог ее жителям!”), мимо зловонной братской могилы и выбирается к логическому завершению цепочки событий — к маленькому и ухоженному военному кладбищу, которому от силы один год. Она знала раньше, что австро-венгерская армия очень серьезно относится к местам захоронений и с почетом предает земле даже павших врагов. Небольшая площадка тщательно огорожена. Дорожка ведет к украшенным резьбой воротам с деревянным крестом наверху и надписью по-немецки: “Здесь покоятся герои, павшие за свое отечество”. Под героями подразумеваются разные национальности, рядом с австро-венгерскими солдатами лежат и русские, и немцы. Павший герой еврейского происхождения покоится не под крестом, а под звездой Давида.

За ужином до них доходят обнадеживающие новости. Разумеется, им было известно, что военные операции на севере затянулись, но вместе с тем они собственными глазами видели, что здесь, на юге, масштабное наступление продолжается; к своей величайшей радости, они узнали, что после нового прорыва австро-венгерская армия отступает столь поспешно, что с ней фактически потеряна связь. Похоже, враг оказался на грани полного коллапса. И они воспрянули духом. Без Австро-Венгрии Германии будет трудно продолжать войну, и тогда итальянская армия сможет беспрепятственно оккупировать земли двуединой монархии[205].

Флоренс также услышала другую новость, которая особенно обрадовала ее. Одним из государств, вступивших в войну, была Персия. Это произошло год назад, когда в страну вошли британские и русские войска[206]. С тех пор там велись бои. Сегодня вечером Флоренс узнала, что человеком, кто внес наибольший вклад в восстановление, так сказать, порядка в Персии, был бригадный генерал сэр Перси Сайкс[207]. Будучи британской подданной, Флоренс не могла не испытывать чувства гордости за свою страну.

Таким образом, день завершился удачно. Солнце закатилось за горизонт, а ночной ветерок доносил до палаток все более резкий запах гниющей плоти тысяч павших героев.

♦

В тот же день Ангус Бьюкенен находился у реки, где его колонна преследовала по пятам отступающего врага, который взрывал за собой все мосты. Он пишет:

Мы спустились в заболоченную низменность, воздух здесь нездоровый, сырой, полным-полно мошкары. Остаток дня и два следующих мы трудились как прилежные муравьи, строя большой свайный мост из бревен, с одного высокого берега реки на другой. В конце третьего дня у меня началась лихорадка, и не хватило сил закончить работу.

123.

Вторник, 29 августа 1916 года

Андрей Лобанов-Ростовский почти участвует в Брусиловском прорыве

Событие, едва не стоившее ему жизни и ставшее самым страшным переживанием за все годы на фронте, начиналось как дурацкая шутка. В понедельник они узнали о том, что Румыния, после долгих колебаний, примкнула наконец к союзникам и объявила Центральным державам войну. Эта новость была воспринята с энтузиазмом[208], и кое-кто из роты, которой Лобанов-Ростовский должен был оказать поддержку, не мог удержаться, чтобы не ткнуть лишний раз немцев носом в дерьмо. Они выставили большой плакат с надписью по-немецки, где для врага в окопах напротив рассказывалось о свершившемся факте.

Сперва немцы как будто не обратили на это внимания. И когда Лобанов-Ростовский ближе к вечеру во вторник вернулся на свой пост на передовой, там было совершенно спокойно. Спокойнее, чем обычно. Не слышно пулеметов, ночное небо не освещается зелеными, красными и белыми каскадами искр от ракетниц.

Несмотря на затишье (или, может, как раз поэтому), он занервничал. Схватил трубку полевого телефона и позвонил на командный пункт. Спросил, который час. Ему ответили: 23.55.

Ровно через пять минут началось. С немецкой пунктуальностью.

Собственно говоря, затишье вовсе не было иллюзией. Он с остатками гвардейской дивизии находился на реке Стоход, где линия фронта оставалась неизменной после успешного летнего наступления русской армии, названного по имени человека, который спланировал прорыв и руководил им, а именно умного и неортодоксального Алексея Брусилова. Наступление началось в первых числах июня и продолжалось — в несколько этапов — на протяжении всего лета. Результаты стали ошеломляющими. Русские войска не только отвоевали территории невиданного с 1914 года размера (некоторые соединения вновь стояли в Карпатах и угрожали Венгрии), но и нанесли австро-венгерской армии сокрушительный удар, от которого она все еще не могла оправиться.

Брусилов и его южная группа войск совершили, по правде говоря, невозможное: не имея численного превосходства ни в солдатах, ни в пушках, они осуществили стремительное и успешное наступление на отлично окопавшегося врага[209].

То, что наступления в большинстве своем оборачивались неудачами и на фронтах воцарялось затишье, имело причиной два парадокса. Первый: для победы требовались основательная подготовка и фактор неожиданности. Но одно исключает другое. Если наступающий начинает приготовления, они немедленно становятся известными противнику. И тогда фактор неожиданности сводится к нулю. Если же делать ставку на неожиданность штурма, приходится забыть о подготовке. Второй: для победы необходимы “тяжесть” и “подвижность”. “Тяжесть” — в виде тысяч орудий, тяжелых, даже сверхтяжелых, — нужна для того, чтобы прорвать оборону противника. “Подвижность” требуется для умелого маневрирования, для использования образовавшихся брешей, прежде чем враг успеет среагировать, заткнув их резервами и новыми, в спешке возведенными укреплениями.

Но и в этом случае первое достается ценой второго. Ибо если армия имеет много пушек, гаубиц, минометов и прочего, что требуется для прорыва, она так медлительна, что успевает продвинуться лишь на несколько километров вперед, оставляя на своем пути трупы и воронки от снарядов. Затем подтягиваются резервы противника, и все начинается сначала. Если же армия вместо этого попытается стать более мобильной, сумеет быстро использовать образовавшиеся бреши, у нее не будет доставать той самой тяжелой техники, которая сможет пробить саму брешь. Именно это, а не какая-то тупоголовость генералов, является главной причиной затяжной позиционной войны[210].

Модель Брусилова была гениально проста. Она основывалась, во-первых, на факторе неожиданности, достигавшейся прежде всего тем, что он сумел избежать массового скопления войск и военной техники. Этого, кстати, и не требовалось, потому что он, во-вторых, не рассчитывал на численное превосходство на отдельном участке фронта — как при наступлении Эверта в марте, — а вместо этого атаковал целый ряд пунктов по всей южной линии фронта. А это уже означало, в-третьих, что немецкие и австро-венгерские генералы не знали, куда направлять свои резервы, и, таким образом, нападающая черепаха победила, в виде исключения, обороняющегося зайца[211].

Именно здесь, на реке Стоход, где находится сейчас Лобанов-Ростовский, паровой каток Брусиловского прорыва выпустил весь свой пар и, захлебнувшись, остановился. Причиной тому стало прибытие мощного немецкого подкрепления и, соответственно, русские потери. А также, разумеется, проблемы со снабжением, впрочем, как обычно: нападающий автоматически удаляется от своих железных дорог, тогда как обороняющийся так же автоматически приближается к своим собственным. В районе был предпринят целый ряд наступлений и контрнаступлений. Линия фронта передвигалась то туда, то сюда, но сейчас на реке Стоход спокойно. У обеих сторон истощились силы. На востоке, как и на западе, лето 1916 года ознаменовалось гораздо более серьезным кровопролитием, чем можно было представить.

Для Лобанова-Ростовского последние месяцы выдались спокойными. Вновь обнаружилось, что он не склонен к военной службе: из саперов его перевели в более мирное подразделение, и он возглавил колонну строителей мостов. В его распоряжении оказались восемьдесят человек, шестьдесят лошадей и некоторое число громоздких понтонов. Они всегда шли в арьергарде, вместе с артиллерией. Но даже в этом положении он сумел заметить две вещи. Первое: русская армия стала значительно боеспособнее, особенно здесь, в группировке Брусилова. К примеру, русские окопы стали теперь более укрепленными, по сравнению с тем, что он видел всего год назад в Польше; искуснее стала и маскировка. Второе: войска находились в добром здравии. Он видел, как солдаты маршируют мимо него “дружным строем, с песнями”. Вместе с тем он отмечает, что хотя личный состав и укомплектован, появилось новое пополнение, совсем зеленые офицеры, вчерашние курсанты. Ветеранов 1914 года крайне мало: погибли, пропали без вести, лежат в госпиталях, отправлены домой инвалидами.

Сейчас в порядке исключения Лобанов-Ростовский откомандирован на фронт. Он временно принял командование над парой прожекторов: бывший командир заработал себе нервное расстройство после шести недель на передовой. А прожекторы остались стоять далеко впереди, врытые в землю вместе со своими генераторами. Предполагалось, что они будут включены, если ночью немцы предпримут неожиданное наступление; пехотинцы, которых Лобанов-Ростовский должен был поддерживать, считали эту затею глупой. Они прямо так и говорили: им не нужны ни он, ни его аппараты. Прожекторы вызовут на себя огонь. Но приказ есть приказ.

До сих пор прожекторы не использовались. Так что Лобанов-Ростовский, верный своей привычке, проводил время в основном за чтением книг. Как и все образованные люди, он с некой наивностью пытался через книги составить себе представление о том, что своим величием и непостижимостью однажды поразило его; часами штудировал немецких военных теоретиков и военных историков, таких как Теодор фон Бернгарди и Кольмар фон дер Гольц и, разумеется, Карл фон Клаузевиц, которого считал мрачным гением.

Так вот. Ребяческий плакат с торжествующей новостью о вступлении Румынии в войну на стороне союзников, как прямой результат неожиданного большого успеха Брусиловского прорыва, вызвал ответную реакцию немцев, столь же ребяческую по духу[212]. Ровно в полночь по окопу, где был воздвигнут плакат, открыли шквальный огонь. Немецкая артиллерия сыграла на всех своих инструментах, причем с той убийственной точностью и согласованностью, на какую она только была способна: фальцет легкой полевой артиллерии, бас гаубиц и баритон минометов.

Технический термин многоголосия — “ураганный огонь”. Андрей Лобанов-Ростовский находился прямо в эпицентре этого шквала из стали, клубов дыма и газов. Он со своими солдатами забился в импровизированное убежище. Судорожно прижимает к уху трубку полевого телефона. Между взрывами возникает пауза. И он слышит обрывок телефонного разговора: “Докладывает девятая рота. Пятнадцать убитых. В остальном все в порядке”. Затем прогремел новый залп, на этот раз совсем близко. Дрожит земля. Клубы пыли. Гром. Телефон умолкает. Сквозь образовавшуюся наверху дыру просачивается свет. Лежать под огнем — это что-то новое для него:

Невозможно описать эти чувства словами, но те, кто пережил то же, что и я, меня поймут. Пожалуй, самое подходящее название происходящему — мощное землетрясение, к которому примешиваются грохот грома и гроза, словно резвится какой-то шутник-великан, зажигая сотни молний. А я лежал в своей яме, посреди шума и грохота, пытаясь сообразить, что я должен делать, чего от меня ждут.

Он приобрел тот же опыт, что и миллионы солдат, впервые оказавшиеся в окопах, а именно: зримый мир сужается — ведь видишь очень мало, — тогда как стремительно расширяется мир, воспринимаемый через обоняние и слух. Особенно звуки кажутся ревущими, оглушающими. Две мысли вспыхивают в его потрясенном сознании. Первая: “Если со мной что-то случится, будет жаль, что я так и не дочитал книгу фон Клаузевица”. Вторая: “На меня смотрят мои солдаты, я должен скрывать свой страх”.

Немного погодя Лобанов-Ростовский вообще утрачивает чувство времени в этом кипящем хаосе. В какой-то момент он чувствует, — не слышит, не видит, именно чувствует: сейчас что-то произойдет, — и не успевает он опомниться, как рядом по кругу рвутся снаряды калибра 15 см. Очнувшись, он видит, что его засыпало землей, но он цел и невредим. Один из лежащих рядом с ним унтер-офицеров говорит, что снарядом разнесло на куски прожектор. С закатного неба сплошным градом продолжают падать снаряды.

Внезапно становится темно и наступает тишина.

Тишина возникает “так резко, что причиняет почти физическую боль”.

Ровно три часа ночи. Немецкая пунктуальность.

Теперь, когда все позади, Лобанова-Ростовского начинает трясти. Он дрожит так, что весь покрывается потом.

Этой ночью больше ничего не происходит.

124.

Суббота, 16 сентября 1916 года

Мишель Корде работает допоздна в министерстве в Париже

Ранняя осень. Высокое чистое небо. Газеты, как обычно, раздражают его. Первые полосы пестрят жирными заголовками о новых победах союзников. И только на третьей полосе он замечает печальную новость. Три строчки о том, что румынская армия продолжает отступать.

Больше ничего. Корде только что прочитал письмо, написанное одним полковником, в котором рассказывалось о кошмарном событии, недавно произошедшем в Вердене, где все еще продолжалось сражение, пусть даже менее ожесточенное. (Неделю назад французские войска атаковали Дуамон и захватили несколько окопов. Два дня назад немцы предприняли контрнаступление. Одновременно с этим пробудились от спячки участники сражения на Сомме. Вчера там на фронте была впервые использована новая военная техника: речь шла о танке, оснащенном орудиями и пулеметами, покрытом стальной броней, на гусеничном ходу.) Неиспользовавшийся железнодорожный туннель под Таваннами давно уже служил войскам убежищем, квартирами и складом боеприпасов. Здесь всегда было полно народу: солдаты, отставшие от своих частей, или те, кто прятались от постоянного артобстрела. В ночь на 5 сентября склад боеприпасов взорвался, и в огне пожара погибло от пятисот до семисот солдат. Пресса ни словом не обмолвилась об этом происшествии. (О нем даже не доложили политическому руководству.)

Существовала жесткая и всеохватывающая цензура, ее правила нельзя было обойти[213]. В газетах нередко встречались белые пустоты, зияющие после того, как из номера в последнюю секунду снимали некоторые статьи. Речь шла также о семантических манипуляциях, граничащих с нелепостью. Авторов, использовавших выражение “после мира”, заставляли писать “послевоенный период”. Один его знакомый коллега, работавший в смежном министерстве, сумел на днях убедить газеты перестать использовать слово “конные состязания” и писать вместо этого “отбор коней”. “Мы спасены!” — фыркает Корде.

Но больше всего его раздражают не сама цензура или языковые правила, а тот факт, что журналисты столь охотно позволили превратить себя в рупор идей политиков-националистов и твердолобых военных. Корде пишет в своем дневнике:

Французская пресса никогда не откроет правды, даже той правды, которая возможна в условиях цензуры. Вместо этого она бомбардирует нас пафосной болтовней, оптимизмом, систематическим очернением врага, решительно скрывая от нас ужасы и горести войны, — скрывая все под маской морализаторского идеализма!

Слово являлось стратегическим сырьем на войне.

После обеда Корде решил прогуляться к министерству пешком. На бульваре ему встретились прибывшие в отпуск израненные, увешанные медалями офицеры: “Казалось, они вернулись сюда за тем, чтобы получить в награду восхищенные взгляды”. Он проходит мимо очередей в бакалейные лавки. До сих пор непреложным аргументом пропаганды было то, что немцы во всем нуждаются, тогда как во Франции все есть. Теперь нехватку продовольствия ощущают и французы. Трудно достать сахар, масло продается только по сто граммов, апельсины вообще исчезли с прилавков. Вместе с тем город приобрел новые черты с появлением нуворишей, “новых богатых”. Их называли еще NR. Это были акулы черного рынка, спекулянты, все те, кто наживался на военных контрактах, или на нехватке товаров, или на чем-нибудь еще. Нувориши являлись завсегдатаями ресторанов, ели самые дорогие блюда и пили самые изысканные напитки. Ювелирам редко когда удавалось продавать столько драгоценностей. Дамская мода пышна и роскошна. О войне почти не вспоминают. По крайней мере, низшие классы.

В этот вечер Мишель Корде работает допоздна. Он со своим коллегой из министерства образования долго корпит над докладом для комитета по изобретениям. Доклад готов только к двум часам ночи.

125.

Понедельник, 18 сентября 1916 года

Павел фон Герих покидает передовую под Бубновом

Осенняя ночь. Осенняя тьма. Наконец-то смена! Им выпали нелегкие деньки. Новое масштабное наступление провалилось. Позавчера полк потерял 2500 человек за 20 минут. А всю вчерашнюю ночь они были заняты тем, что собирали убитых и раненых с немецкой колючей проволоки. И все это под обстрелом и при свете сигнальных ракет. Их окоп находится под интенсивным артиллерийским огнем. Множество раз Павел фон Герих оказывался на волосок от гибели. Ему было трудно передвигаться. Он остался единственным нераненым офицером в батальоне. (Во всем полку таких оставалось всего шесть.) Они пережили газовую атаку. Один из его солдат тронулся умом. В течение двух дней они не получали никакой еды.

Фон Герих вновь стал командиром батальона (исполняющим обязанности), несмотря на свои недуги: гвардейский корпус в последнее время понес колоссальные потери, в том числе среди офицеров, так что выбирать не приходилось. И когда появились представители 3-го полка и сообщили, что пришли им на смену, все несказанно обрадовались, и фон Герих тоже. Вывод личного состава осуществлялся чрезвычайно осторожно. Солдаты попарно покидали окопы, получив приказ собраться по ротам в километре отсюда, в рощице. Они не хотели, чтобы их обнаружили. Позже они шли через изрытое воронками от снарядов поле, и он ощущал миндальный запах хлора.

Днем фон Гериха отвезли на подводе в Луцк. Он не был ранен, но просто-напросто исчерпал все свои силы, был на грани коллапса. В тот же вечер его погрузили на санитарный поезд, идущий в Петроград. Он горевал при мысли о том, что оставляет своих солдат, тех, кто уцелел, и особенно свою старую роту, 14-ю, которая попрощалась с ним, когда его увозили. “Но мысль о доме вытеснила все горькие чувства, и под свист паровоза я с наслаждением откинулся на мягкие подушки”.

♦

Через несколько дней он перелистывал газеты и, к своему удивлению, обнаружил, что о большой наступательной операции, повлекшей за собой такие потери, не написано ни слова. Вместо этого кратко сообщалось, что “ничего значительного не происходило”.

126.

Сентябрьский день 1916 года

Пал Келемен посещает привокзальный ресторан в Саторальяуйхели

Кое-как исцелившись от малярии и отдохнув за время долгого периода реабилитации — были и посещения церкви, и кутежи, — он вернулся на более легкую службу. Сегодня он едет с Закарпатского фронта, из Ужока, куда он поставил партию вьючных лошадей. В Ужоке капитан пехоты, в обмен на новенькие шикарные ботфорты из золотисто-коричневой кожи, предоставил ему первый настоящий отпуск за последние полтора года. Он поедет в Будапешт. У Келемена прекрасное настроение.

В Саторальяуйхели он должен пересесть на другой поезд, а сейчас ожидает его в привокзальном ресторане. Здесь множество пассажиров, старых и молодых, женщин и мужчин, гражданских и военных, “они теснятся вокруг столиков, покрытых безобразными скатертями”. Его взгляд падает на юного, в орденах, прапорщика, с мальчишеским лицом:

Он сидит за столом и спокойно ест кусок торта, покрытый желтой глазурью, который лежит перевернутый на тарелке. То и дело оглядывает зал ресторана, но взгляд у него пустой, усталый, и всякий раз он снова опускает глаза на кусок торта, с наслаждением поглощая его. На нем неряшливая полевая форма, самая обыкновенная, на груди приколоты большие и маленькие серебряные медали. Наверное, он был дома, в отпуске, и теперь возвращается в окопы.

В ресторане толчея, картина все время меняется. А он все сидит у стены, будто эта толчея не имеет к нему никакого отношения, занятый собственными мыслями, с куском торта номер два, который быстро уменьшается на тарелке.

Он делает глоток воды и берет третий клин со стеклянной вазочки на высокой ножке, где лежит этот глазированный торт, разрезанный на готовые порции. Он ест не просто потому, что торт вкусный. В ожидании суровых времен он пытается складировать в памяти приятные вкусовые ощущения, связанные с домом.

127.

Суббота, 23 сентября 1916 года[214]

Паоло Монелли беседует с убитым на Монте-Кауриоль

К тому времени они уже побывали на многих ужасных горах, но, судя по всему, эта оказалась самой ужасной. Около месяца назад они штурмом взяли Монте-Кауриоль, что стало большим успехом, ибо гора высоченная, а австро-венгерские позиции были весьма надежными. Потом произошло то, что обычно происходило с победителями: напряжение и потери дали о себе знать, не оставив сил на дальнейшую борьбу. Противник подтянул свежие войска и начал контрнаступление, ибо теперь этот пункт, в общем-то незначительный, упоминался во всех фронтовых сводках и ежедневных газетах, а значит, превратился в военный трофей, за который стоит сражаться.

Рота Монелли отбила несколько вражеских контрнаступлений. На колючей проволоке заграждений висели мертвые австрийцы. Потери в собственных рядах тоже были велики. Почти все это время они находились под артобстрелом с окружающих высот. Монелли замечает, что из прежнего состава взвода не осталось почти никого. От валявшихся повсюду трупов исходил запах разложения. В горной расселине поблизости тоже гнили два десятка трупов. Одним из убитых был австрийский военврач. Его тело находилось на таком расстоянии, что Монелли мог наблюдать постепенные изменения, происходившие с покойником. Вчера лопнул нос, из него потекла какая-то зеленая жижа. Странно, но глаза покойника до сих пор оставались неповрежденными, и Монелли казалось, что они осуждающе смотрят на него. Он пишет в своем дневнике:

Это не я тебя убил, и с какой стати ты, врач, отправился в эту ночную атаку? У тебя была милая невеста, писавшая тебе, наверное, лживые письма, но они были такие утешительные, что ты хранил их в своем бумажнике. Реш забрал у тебя бумажник, в ту ночь, когда тебя убили. Мы видели ее карточку (милашка, — хотя кое-кто отпустил непристойные шутки), и еще фотографии твоего замка, и все дорогие тебе безделушки, которые ты носил с собой. Мы собрали их в маленькую кучку и расселись вокруг нее в своем убежище, довольные тем, что отбили атаку, с бутылкой вина в награду за свой тяжкий труд. Ты умер совсем недавно. И ты уже ничто, не более чем серая масса, которой предназначено истлеть, а мы живы, прапорщик, так неприлично живы, что я тщетно пытаюсь найти хоть каплю раскаяния в глубине души. Стоило ли тебе так наслаждаться жизнью, держать ее юное тело в своих объятиях, чтобы затем пойти на войну, словно в этом заключалось твое призвание? Может, и ты тоже был опьянен высокой целью, своим местом в первых рядах, жаждой самопожертвования? Быть убитым ради чего? Оставшиеся в живых спешат, живые привыкли к войне и ее горячечному ритму, живые не верят, что и им придется погибнуть, они больше о тебе не вспоминают. Твоя смерть не только завершила твою жизнь, она будто аннулировала ее. Еще немного ты побудешь номером в списке сержанта как объект для патетического некролога, но как человек ты больше не существуешь, словно бы никогда и не существовал. Только углерод и сероводород — вот что лежит перед нами, прикрытое лохмотьями, оставшимися от военной формы; мы называем их умершими.

Трупный запах из расселины в скале становился все более тлетворным. С наступлением темноты четверым солдатам приказали убрать оттуда трупы. Они получили по противогазу и по стакану коньяку.

128.

Середина октября 1916 года

Флоренс Фармборо лишается волос

Ночью, несколько недель назад, в самый разгар лихорадки, ей казалось, что у нее три лица: одно — ее собственное, второе принадлежало одной из ее сестер, а третье — раненому солдату. С каждого из лиц градом катился пот, его надо было без конца вытирать. Если это прекратить, она знала, что умрет. Она попыталась было позвать медсестру, но вдруг обнаружила, что у нее пропал голос. Теперь Фармборо находится в Крыму, по-осеннему солнечном и теплом. Ее лечат в санатории для туберкулезных больных. За окном все еще зеленеет, и она быстро идет на поправку. Она пишет в своем дневнике:

Хуже всего пришлось моим волосам, они висели клоками. И вот однажды ко мне в комнату зашел парикмахер и не просто отрезал космы, — он обрил меня наголо! Меня заверили в том, что жалеть не о чем, что волосы быстро отрастут, еще длиннее и гуще, чем прежде. С этого дня я ношу свой сестринский платок, и никто, кроме нескольких человек, не догадывается, что у меня под ним голый череп, без единой волосинки!

♦

В этот же день Мишель Корде отмечает в своем дневнике:

Альбер Ж., приехавший на побывку, рассказывает, что солдаты питают ненависть к Пуанкаре, — их ненависть основывается на убеждении, что именно этот человек развязал войну. Он уверяет также, что солдат заставляет идти в атаку страх показаться трусом в глазах других. Он, смеясь, говорит, что надумал жениться, ведь это даст ему право на четырехдневный отпуск, и потом еще три дня, когда родится ребенок; кроме того, он вообще рассчитывает получить свидетельство об освобождении от армии, когда у него родятся шестеро малышей.

129.

Четверг, 19 октября 1916 года

Ангус Бьюкенен лежит больной в Кисаки

Тюфяк, на котором он лежит, набит травой. Ангус чувствует себя уже лучше, чем прежде, он все еще слаб. Дизентерия. Симптомы известные: боль в животе, лихорадка, кровавый понос. Бьюкенен слишком долго числился здоровым и неизбежно должен был заболеть.

Походной жизни и трудностям нет конца. Военные действия все больше принимают характер партизанской войны, враг вытеснен с берегов реки Пангани и отступает в глубь германской Восточной Африки. Бьюкенен — среди преследователей, они гонят врага через буш, на юг. Иногда их путь лежит через населенные места, и тогда они пополняют запасы продовольствия, ведя обмен с местным населением[215]. Бьюкенену удалось выменять двух куриц и шесть яиц за старую рубашку и жилет.

Порой им улыбалась удача. У реки Лукигура в конце июня они вступили в сражение с вечно ускользающими немецкими частями. Несмотря на усталость, королевские стрелки вновь отличились: сначала молниеносной атакой с фланга, потом штыковой атакой, которая обратила противника в бегство. Важнейший город Морогоро, расположенный у центрального железнодорожного узла, был взят в конце августа: досталась эта победа ценой ожесточенных боев и утомительным, а иногда и вовсе безрезультатным маршем по труднодоступной местности, где пересеченной, а где заболоченной. Дар-эс-Салам, главный порт германской колонии, находился в руках британцев с начала сентября. Когда дивизия Бьюкенена продвигалась на юг, немцы продолжали отступать, шаг за шагом, то и дело ввязываясь в мелкие стычки.

В конце сентября, после неудачных попыток настигнуть ускользающего врага, все замерло. Линии снабжения оказались слишком растянуты, запасы истощились, солдаты обессилели. Рота Бьюкенена представляла теперь собой жалкое зрелище. Истощенные, полураздетые, к тому же они остались без нижнего белья и носков. Новости до них не доходили, письма из дома шли по полгода. Они имели весьма слабое представление о том, какова реальная ситуация на войне.

Осенью Бьюкенен переболел малярией, но поправился; теперь вот дизентерия. Компанию ему составляла та курица с белым хохолком, которую он выменял еще в начале июля, решив оставить ее себе. Курица стала прямо-таки ручной. На марше она ехала в ведерке, которое нес слуга-африканец. Когда они разбивали лагерь, она разгуливала в поисках пищи и каким-то чудесным образом всегда возвращалась обратно, отыскивая дорогу среди множества человеческих ног и конских копыт. Каждый день курица приносила ему по яйцу. Однажды он увидел, как она убила и съела маленькую ядовитую змейку. Ночью она спала рядом с его постелью.

Итак, Бьюкенен лежит на травяном тюфяке и пишет дневник. Он болен, подавлен, в том числе из-за военных неудач:

Сегодня чувствую себя бодрее, настроение тоже улучшилось. Но иногда мне становится невмоготу и я желаю, чтобы мы поскорее закончили здесь все дела и убрались из этой Африки. Я страстно желаю, чтобы мы хоть на короткое время смогли сменить краски и свойства этой давно приевшейся картины[216], которая засела в нашем сознании. Меня пугает чувство, что я будто в тюрьме и тоскую по свободе, хочу вырваться за пределы тюремных стен. В такие моменты меня обуревают мысли, воскресают старые воспоминания, милые сердцу образы прошлой жизни, которыми я не устаю восхищаться. И я жажду воскресить эти воспоминания, вдохнуть в них жизнь; хочу, чтобы они всей своей мощью подняли мое тело и перенесли через эти колоссальные расстояния в любимую, мирную страну!

♦

В тот же день Паоло Монелли в тревоге прислушивается к громыханию итальянской артподготовки на Монте-Кауриоль, где продолжались бои. Он записывает в своем дневнике:

Небо затянуто серыми, низкими тучами. Из долины поднимается туман, он окутывает обе вершины, — нашу и ту, которую нам предстоит атаковать. Если нам суждено погибнуть, мы умрем отрезанные от всего мира, с чувством, что никому не нужны. Смирившись с мыслью о самопожертвовании, все равно хочешь умереть на глазах у других. Погибнуть при свете солнца, на открытой сцене, перед всем миром — так представляешь себе смерть за свою страну. Иначе ты похож на осужденного, которого придушили в темном углу.

130.

Воскресенье, 29 октября 1916 года

Рихард Штумпф мается бездельем на борту “Гельголанда”

Спрашивается, что хуже? Клубы сизого табачного дыма, заполняющие кубрик под палубой, или угольная пыль, “проникающая во внутренности”? Штумпф мрачен, как этот пасмурный день. Он помнил, как он, новобранец, был преисполнен надежд в октябре четыре года назад, и страдал, сравнивая прошлое с унылым настоящим. Ликование по поводу великого сражения при Скагерраке поутихло. И все вернулось на круги своя, к серым будням, — таким же серым, как цвет боевых кораблей: короткое рутинное патрулирование побережья и долгие периоды ожидания в порту. Впрочем, весь флот действует робко и осторожно. Его “железная тюрьма”, “Гельголанд”, опять пришвартован к берегу, на этот раз для ремонта цилиндра в моторе по левому борту.

И снова табачный дым гонит Штумпфа на палубу: “Эти проклятые вонючие трубки! Меня от них тошнит, они только отбивают аппетит. Я радуюсь всякий раз, когда узнаю, что в солдатском буфете повысили цены на табак”[217]. Его раздражает дым, выводит из себя безделье. У него мало друзей на борту. Другие матросы считают его чудаковатым, потому что у него есть интеллектуальные запросы и он постоянно что-то записывает. Силы Штумпфа, физические и умственные, не находят применения и угасают. Читать ему нечего, и он заказывает несколько книг из Берлина.

29 октября кажется Рихарду Штумпфу таким же потерянным днем, как и все остальные. Однако после обеда экипаж собирается на палубе. Они должны будут встречать возвращающуюся подлодку. Штумпф видит, как экипажи соседних кораблей кричат “ура” и подбрасывают фуражки в воздух. Вот он, узкий корпус подлодки U-53. Весь экипаж выстраивается на палубе. “На них была проолифенная спецодежда, лица их светились от счастья”[218].

Штумпф завидует этим матросам с подлодки, которые светятся от радости, он хочет быть одним из них. Вместе с тем в глубине души он желает скорейшего конца войны. Как обычно, он чувствует себя расколотым надвое:

Действительно ли жизнь в мирное время была так уж хороша? Даже если это так, мы все равно не были довольны. Я помню, как многие из нас надеялись на войну, на то, что будет лучше. Помню, как мы не могли найти себе работу, спорили из-за денег, из-за длинного рабочего дня, — и мысли о мире сразу меркнут. Но сегодня мирная жизнь представляется раем, ведь мы могли купить себе сколько угодно хлеба, колбасы, какую угодно одежду. Хотя что говорить о беднягах, у которых не было на это денег! А может, настоящий кризис наступит тогда, когда мы обретем мир?

131.

Декабрьский день 1916 года

Владимир Литтауэр проводит зиму в окопах у Двины

На фронте у Двины ничего нового. Снег укрывает поля и леса, широкая река скована льдом. Все спокойно. Очень спокойно.

Полк Литтауэра сидит в окопах на восточном берегу реки. Личный состав почти символический. Отрезок фронта в километр обороняется восьмьюдесятью солдатами. О сколь-нибудь серьезной системе обороны говорить не приходится, скорее речь идет об изолированных опорных пунктах, между которыми зияют пустоты. Враг вполне мог бы воспользоваться ситуацией, но, похоже, она удовлетворяет обе воюющие стороны. Вероятно, немецкие укрепления на другом берегу реки такие же разрозненные, как и русские.

Все спокойно. Даже очень спокойно.

Владимир Литтауэр делит с другим офицером маленькую избушку за линией фронта. В ней две комнатенки: одна — для них, другая — для их денщиков и телефонистов. Их комнатка обставлена очень просто. Две койки, стол и лавка. Стены голые, на них лишь несколько гвоздей, на которых висят оружие и одежда.

Ночью линия фронта патрулируется, днем ее охраняют, но времени все равно остается много[219]. Они парились в бане, построенной неподалеку солдатами. Хорошо питались: из дома продолжали приходить посылки с рыбными консервами, колбасой, икрой, шоколадом. Они устраивали пирушки, пели и веселились. Конечно, в крохотной комнатке умещалось не более пяти человек, но им это не мешало. Не было недостатка и в спиртных напитках. Даже наоборот. С начала войны стало трудно достать в тылу водку[220], но армейские врачи и ветеринары охотно выписывали спирт “в медицинских целях”. Его разбавляли водой, капали в него глицерин и пили с лимоном. “Пропорции алкоголя и воды зависели от личного вкуса, хотя эта смесь становилась все крепче и крепче по ходу войны”.

В этот вечер[221] к ним в гости наведался командир эскадрона ротмистр Петрикевич. Он порядком напился. И принялся расписывать свой излюбленный план — взять штурмом Дубену, деревеньку, расположенную прямо между линиями фронта. Петрикевич не внимал аргументам, что немцев в деревне может оказаться гораздо больше, чем солдат в его эскадроне. “Мне не нужен эскадрон; все, что надо, это семь человек”. И он снова пил. Он принял решение. Ему требуется семь человек, семеро “добровольцев”, чтобы осуществить его план. Дубена, ее надо взять штурмом. Ротмистр натянул на себя свой плащ и, шатаясь, вывалился на мороз.

Едва ротмистр исчез в ночи, денщики тотчас схватились за полевые телефоны. Они методически обзванивали один пост за другим и предупреждали о появлении командира эскадрона и о его планах. Все тут же попрятались кто куда.

Опустевшие окопы ничуть не тревожили напившегося ротмистра и лишь заставляли его материться, хотя штурм Дубены снова отменялся.

132.

Суббота, 16 декабря 1916 года

Ангус Бьюкенен видит, как в Кисаки прибывает подкрепление

Наступило время выздоровления, причем для всех. Ангус Бьюкенен вылечился от дизентерии, а батальон или то, что от него осталось, воспрянул после осенних трудностей. Все теперь действовали необычайно энергично. Бьюкенен продолжал коллекционировать птиц, ходил в разведку на другой берег реки Мгета и, несмотря на легкий приступ малярии, подстрелил своего первого слона, молодого бычка и большую корову. Солдаты трудились над прокладкой дороги, с тем чтобы продолжить продвижение в глубь страны. Было срублено множество деревьев, на реке Мгета возвели несколько мостов. Прорубили также широкую дорогу через джунгли возле Киренгве.

Настроение сегодня заметно улучшилось, с появлением колонны в 150 человек: долгожданное подкрепление поредевшему батальону. Во главе колонны шагал человек в мягкой широкополой шляпе с охотничьим ружьем в руках. Это старый командир роты Бьюкенена, Фредерик Кортни Селус. Ему исполнилось 65 лет, и несколько месяцев тому назад он серьезно заболел, а потому был отправлен домой в Великобританию. Никто не ожидал увидеть его снова. Теперь он как будто в форме и отлично себя чувствует. Бьюкенен и остальные в восторге: “Какой пример для подражания он подает нам, вернувшись в таком возрасте на фронт, чтобы сражаться за свое отечество!” Селусу особенно радовались, ведь он мог рассказать им о том, как дела дома, в Великобритании, и как обстоит дело на фронтах в целом.

Солнце клонилось к закату, в воздухе посвежело, тени стали длиннее, а они сидели и болтали о том о сем. Селус рассказывал о своей огромной коллекции бабочек, которую он вывез в Великобританию; Бьюкенен говорил о своей охоте на слонов. Тем временем черные носильщики из пулеметного взвода Бьюкенена строили из травы хижину для человека, которого они называли Bwana M'Kubwa, “большой босс”. Через несколько дней они двинулись на юго-восток, к реке Руфиджи, где, по их сведениям, окопался враг. Все взбодрились.

1917

Я смотрела на лица этих людей, знакомых мне, и понимала, что все они изменились, казались теперь истертыми, постаревшими, их выражение поразило меня. […] Когда я озираюсь вокруг, люди кажутся мне карикатурами на свое прежнее “Я”: измученные, усталые, изменившиеся до неузнаваемости. Во что же они превратятся, и вообще, как долго все это будет продолжаться?

Хронология

31/1 Германия объявляет о начале неограниченной подводной войны.

3/2 США разрывают дипломатические отношения с Германией.

21/2 Планомерное отступление немцев во Франции к так называемой линии Зигфрида.

24/2 Британские войска отвоевывают Эль-Кут в Месопотамии.

9/3 Хлебные бунты в Петрограде перерастают в революцию.

11/3 Британские войска вступают в Багдад.

26/3 Первая битва за Газу. Османские войска отбрасывают британцев.

6/4 США объявляют Германии войну.

9/4 Британское наступление у Арраса. Некоторые успехи.

16/4 Начало масштабного французского наступления у Шемен-де-Дам. Незначительные успехи.

19/4 Вторая битва за Газу. Османские защитники снова дают британцам отпор.

29/4 Мятежи во французской армии. Бунтарские настроения не утихают, мятежи продолжаются до начала июня.

12/5 Начало десятого итальянского наступления на реке Изонцо. Некоторые успехи.

1/7 Русское наступление на Восточном фронте. Оно захлебывается к концу месяца.

31/7 Масштабное британское наступление на Ипре во Фландрии. Продолжается до ноября.

3/8 Новое наступление союзников в Восточной Африке.

5/8 Германское и австро-венгерское наступление в Румынии.

19/8 Одиннадцатое итальянское наступление на реке Изонцо. Некоторые успехи.

21/8 Немецкое наступление под Ригой. Значительные успехи.

24/10 Начало наступления при Капоретто. Большие успехи. Итальянская армия отступает повсеместно.

31/10 Битва при Беэр-Шеве в Палестине, начало британского прорыва.

6/11 Канадцы занимают Пасхендале под Ипром. Наступление прекращается.

7/11 Большевики путем переворота захватывают власть в Петрограде.

9/11 Итальянская армия возводит новую оборонительную линию вдоль реки Пьяве.

1/12 Последние немецкие войска отступают из Восточной Африки в Мозамбик.

2/12 Начало мирных переговоров между Германией и новым правительством большевиков.

9/12 Войска союзников вступают в Иерусалим.

133.

Четверг, 4 января 1917 года

Ангус Бьюкенен участвует в похоронах своего командира роты под Бехобехо

В начале это выглядело как еще один неудачный маневр — “клещи”. С рассветом они уже на ногах — королевские фузилеры из 25-го батальона, — или, вернее, те 200 человек, которые остались от первоначальных 1200. Они заслужили репутацию самого надежного и мобильного британского соединения, и в который раз их посылают в обход. Их цель, как и цель ударного соединения, — деревня Бехобехо. В то время как другие части приближаются к деревне с востока, Бьюкенен с товарищами должен обойти ее и нанести удар с запада, помешав немцам, которые, как стало известно, находятся в деревне, улизнуть как обычно. Солнечный свет. Жаркое небо. Аромат цветов.

После двухчасового осторожного марша через буш они наконец достигают места, где планировалось поджидать отступающего врага. Перед ними тропинка, ведущая из деревни. В раскаленном воздухе неумолчно гремят звуки выстрелов. Ударная группа начинает штурм. Королевские стрелки рассредоточились вдоль длинной стрелковой цепи, залегли в ожидании в тени деревьев. Шум боя вдали все не утихает. Через некоторое время цепочка начинает проявлять признаки нетерпения. Неужели и на этот раз провал?

Военные операции в германской Восточной Африке все продолжались. Британские колонны метались из долины в долину, шаг за шагом тесня к югу быстрые и неуловимые роты Schutztruppen. Скоро они дойдут до реки Руфиджи.

На бумаге все выглядело успешно. Большая часть немецкой колонии уже находилась в руках союзников. Но победа доставалась ценой неимоверных страданий и огромных ресурсов. Война повлияла на эту часть Африки как никакой другой конфликт. До конца войны только британцы завербовали себе миллион черных носильщиков (почти все грузы переносились на африканских плечах), и каждый пятый из них погиб.

Командование союзников во главе со Смэтсом никак не могло понять, что их противнику, дерзкому, умному и циничному фон Леттов-Форбеку, собственно говоря, плевать на колонию. Этот ас партизанской войны с самого начала видел свою задачу в том, чтобы оттянуть на себя как можно больше сил противника. Ибо каждый солдат, каждая пушка и каждый патрон, переправленные в Восточную Африку, означали на одного солдата, одну пушку и один патрон меньше на Западном фронте. И немец необычайно преуспел. У Смэтса было теперь в пять раз больше солдат, чем у фон Леттов-Форбека, но британцы так и не смогли одолеть этого немца.

Задыхаясь от жары, из деревни примчались разведчики. Они видели на дороге врага. Звучит приказ, и лежащие на линии стрелки поднимаются и идут с оружием наперевес к дороге. Бьюкенен командует двумя пулеметными расчетами “Виккерсов”, ему удается занять огневую позицию. Очень кстати. На дороге появляются немецкие аскари, только что покинувшие деревню. Бьюкенен рассказывает:

Мы тотчас открыли по ним огонь из винтовок и пулеметов, застав их врасплох и многих уложив на месте. Сперва они начали отстреливаться, что вызывает уважение, но вскоре сникли, и те, кто уцелел, прекратили огонь и скрылись в зарослях буша.

Многое из новой военной техники не было приспособлено к африканским условиям и климату. Моторный транспорт часто глох, тяжелая артиллерия увязала, самолеты не могли обнаружить цель в густых зарослях. И только пулемет был столь же эффективным смертельным оружием, как на других театрах военных действий. (Кстати, это было известно еще ветеранам прежних колониальных войн.) Во время сражения в буше и джунглях винтовки по какой-то причине стреляли слишком высоко. Тяжелые пулеметы, напротив, посылали град пуль, которые на высоте одного метра буквально прочесывали густую растительность, цепляя все, что скрывалось в ней, и это благодаря тому, что огонь велся с устойчивого станка и его легко было скорректировать.

Бьюкенен и его солдаты бросаются в сторону к Бехобехо, минуя убитых и раненых. Прямо у входа в деревню они занимают позицию на небольшом открытом холме. Начинается перестрелка с черными солдатами, засевшими в деревне. Немилосердно палит солнце.

Несколько часов в этом пекле.

Низкий холм, на котором они лежат, покрыт ослепительно-белым кремнем, и солнечные лучи отражаются в нем так, что это может даже показаться эффектным со стороны, но те, кто лежат прижавшись к его поверхности, испытывают нестерпимые мучения. Солдаты покрываются болезненными волдырями, даже те, кто уже приобрел шоколадный загар после нескольких лет, проведенных под африканским солнцем. В деревне же вражеские солдаты прячутся в тени. А кроме того, они могут взобраться на деревья и снайперскими выстрелами снять тех, кто поджаривается на раскаленном кремниевом холме.

Перестрелка все продолжается. В рядах 25-го батальона королевских фузилеров есть убитые и раненые. Одним из них оказывается Бьюкенен, его ранило в левую руку. Через какое-то время вдоль линии разносится крик. Их командир роты, капитан Селус, убит. (Он выдвинулся вперед на какие-то пятнадцать метров, пытаясь определить местоположение наиболее назойливых снайперов, и едва успел поднести бинокль к глазам, как ему в бок угодила пуля. Тогда он повернулся, очевидно, с намерением возвратиться на свою стрелковую линию, но еще одна пуля, попав ему в голову, сразила его.) Все ужаснулись этому известию, ибо “все очень любили своего командира, он был для них как отец родной, великий и бесстрашный”. Больше всех горевал Рамазани, слуга-африканец Селуса, который еще до войны сопровождал его на охоте на крупную дичь и был его оруженосцем. Обезумев от горя, желая отомстить за своего хозяина, он бросается в огонь, не обращая внимания на прицельные выстрелы вражеских снайперов.

К четырем часам дня противникам британцев снова удалось ускользнуть, и они исчезли в буше. А Бьюкенен вместе с другими вошел в пустую деревню.

Вечером они похоронили Фредерика Кортни Селуса и других погибших в бою под сенью баобаба[222].

134.

Суббота, 13 января 1917 года

София Бочарская празднует в бункере Новый год по юлианскому календарю

Начало заманчивое и романтичное, как рождественская открытка: они едут на санях по зимнему лесу; скрипучий снег голубеет в лунном свете. Потом они подъезжают к банкетному залу, который оказывается большим бункером, неподалеку от передовой. Люстрой на потолке служат настоящие хвойные лапы со стеариновыми свечами, прикрепленными к шишкам. Большой стол в форме буквы “Т” уставлен всевозможными деликатесами и множеством бутылок водки. Официанты уже в полной готовности. Патефон наполняет воздух слегка шипящими звуками музыки. Здесь множество народу.

Большинство гостей — офицеры дивизии, немало и женщин. Некоторые из них, как Бочарская, сестры милосердия, другие — жены или подруги офицеров: в императорской армии не возбранялись посещения родственников.

Бочарская отмечает, что народ быстро пьянеет, она даже подозревает, что один офицер под кайфом: наверное, нанюхался кокаина[223]. Гости болтают друг с другом, флиртуют, танцуют. Настроение являет собой причудливую смесь эйфории и усталости. Командир дивизии славился своим бесшабашным поведением в окопах, откуда он, несмотря на опасность, частенько высовывал голову, да еще и белым носовым платочком махал врагу. В этой дивизии среди офицеров бытовал обычай “играть в ласточку”, то есть зарядить револьвер одним патроном, крутануть барабан и затем спустить курок[224]. Один офицер на банкете рассказал ей об одном недавнем наступлении, когда он сам пошел в бой, но ни один солдат за ним не последовал. Другой, изрядно подвыпивший полковник, поведал, что он перестал водить рядовых в атаки и воюет чисто символически, доверяя только своим преданным офицерам. “Получаю приказ из Ставки: взять этот холм. А что за польза нам от этого холма, они и сами не знают”.

В глазах Бочарской все это празднество оборачивалось каким-то ужином с призраками, и не только потому, что она и все остальные вспоминали в этот момент тех, кого не было с ними, пропавших, погибших (одним из них был ее кузен Владимир), — но и потому, что в них самих что-то умерло:

Я смотрела на лица этих людей, знакомых мне, и понимала, что все они изменились. Казались теперь изможденными, постаревшими, их выражение поразило меня. […] Когда я озираюсь вокруг, люди кажутся мне карикатурами на свое прежнее “Я”: измученные, усталые, изменившиеся до неузнаваемости. Во что же они превратятся и как долго все это будет продолжаться?

Ровно в полночь немцы начали артобстрел, однако празднование продолжалось как ни в чем не бывало. Гости танцевали, только голоса их звучали громче, перекрывая грохот канонады. Когда кто-то распахнул дверь, чтобы глотнуть свежего воздуха, раздался крик: “Пахнет газом!”

Глубокий слой снега конечно же смягчил эффект от газовых гранат, однако мужчинам и женщинам пришлось натянуть на себя резиновые противогазы. Праздник продолжался, но уже с участием каких-то “гротескных чудовищ”, по словам Бочарской. Несколько пар пытались продолжить танец, но поняли, что противогазы слишком тяжелые. И праздник выдохся. Пить было больше невмоготу; невозможно было расслышать слова собеседника. Все замерли в ожидании. В углу сидели двое в противогазах и играли в шахматы.

135.

Вторник, 16 января 1917 года

Мишель Корде размышляет над образом потомков

Что-то происходит, что-то меняется в атмосфере. Пропадает интерес к войне, или, скорее, многие подвержены настроениям эскапизма. Романтически приукрашенные повествования о солдатах и героизме, наводнившие все журналы в первые годы войны, уже не в моде, их заменяют детективы, криминальные истории и прочее, что столь типично для бегства от действительности. Многие явно и недвусмысленно говорят о своем неприятии войны. И все же официальный тон по-прежнему задают шовинисты, националисты, оппортунисты и газетчики.

Нетрудно было расслышать эхо этого официоза в среде простых людей. Долго запрещалось проповедовать мир, даже говорить о мире. Слово “мир” исчезло из обихода, от него веяло пораженчеством, германофильством и бесхребетным соглашательством. Всего лишь одно слово вызывало протесты, проклятия или недоумение и даже породило цензуру. Одобрялось только слово “победа”, полная и окончательная. Практически во всех воюющих странах страдания и потери не способствовали достижению компромисса, а еще больше укрепили стремление к “победе”. Иначе все эти страдания и потери напрасны, не так ли? И ради чего идти на компромисс, если мы все равно непобедимы?

И все же что-то происходит. Что-то меняется в словоупотреблении. Пока еще только на улице, между людьми.

Теперь можно услышать, что люди тоскуют по “миру”, — да, именно так. Несколько дней назад, когда Корде стоял на морозе и ждал трамвая, он услышал разговор между женщиной и полковым священником, только что побывавшим на Сомме и в Вердене. Священник сказал ей: “Достаточно уже матерей, носящих траур. Будем надеяться, что это скоро закончится”. А совсем недавно, в том же трамвае, он слышал, как одна женщина из высшего класса, в мехах, громко сказала солдату: “Если бы не тысячи подлецов и идиотов, голосовавших за партии войны, то ты не торчал бы на войне все эти тридцать месяцев”. Многие смущенно обернулись к ним, язвительно улыбаясь, а одна женщина пролетарского вида, сидевшая рядом с Корде, пробормотала: “Она совершенно права”.

Не только отвращение и усталость теперь обрели голос. Перемены в настроении отчасти зависели и от реакции на мирные инициативы, которые в прошлом месяце исходили сперва от Германии и ее канцлера Бетман-Гольвега[225], а затем (всего пару дней назад) от США и президента Вильсона. Страны союзнической коалиции решительно отвергли первое предложение, а второе встретили таким количеством возражений, претензий и туманных требований, что стало ясно: скорого заключения мира ждать не приходится.

Но Слово вновь пробудилось к жизни. “Мир”.

В опубликованном письме кайзера, адресованном канцлеру, отстаивались мирные инициативы немцев. Вильгельм, в частности, писал: “Выступить с предложением заключить мир — означает совершить моральный поступок ради освобождения всех стран, включая нейтральные, от бремени, которое может раздавить нас”. В тот же день все французские газеты откликнулись на письмо, полемизируя и подвергая сомнению его подлинность. Американскую мирную инициативу пресса встретила так же прохладно, даже презрительно: “Химера! Иллюзии! Мания величия!” Корде слышал, как американского президента обвиняли в том, что он “более немец, чем сами немцы”.

Как можно было судить о возможностях мира и проблемах войны в странах, где единственное доступное массам средство информации — пресса подвергалась жесточайшей цензуре и находилась в руках пропагандистов, провокаторов и идеологов? Корде ничуть не утешала мысль, что, возможно, потомки сумеют разобраться в хаосе эмоций, навязчивых идей, мифов, полуправды, иллюзий, словесной эквилибристики, лжи и миражей, которые породила эта война. Конечно, он часто мысленно возвращался к тому, что же такое, собственно, произошло, когда летом, два с половиной года назад, сошла эта лавина; он ревностно собирал маленькие кусочки фактов, найденные то там, то сям, валяющиеся словно позабытые улики на давнишнем месте преступления. Вопрос заключался лишь в том, что именно исследовать, задним числом.

Ему давно известно, что картина войны и общественного мнения искажается прессой до неузнаваемости. В апреле 1915 года он записал в своем дневнике: “Страх перед цензурой и необходимость потакать низменным инстинктам [общества] заставляют ее [прессу] изрыгать лишь ненависть и оскорбления”. Политики и генералы, подстегивавшие в 1914 году милитаристские настроения в обществе, стали теперь заложниками этой общественной ненависти, отметавшей всякую мысль о мирном соглашении, и даже тактически оправданные отступления сделались невозможными, поскольку они в глазах прессы и простых людей сразу же превращались в символ поражения, — как в случае с Верденом[226]. Но возможно, что-то наконец начинает меняться?

Понятно, что газеты вряд ли смогут послужить надежным источником для будущих поколений историков. А частные письма? Корде сомневается. “Письма с фронта дают ложное представление о войне. Тот, кто пишет письмо, знает, что оно будет вскрыто. И стало быть, его основная задача — произвести впечатление на своих будущих читателей”. Тогда, может, фотографии? Надо ли их использовать, чтобы понять, как все было на самом деле, например, в тылу? Нет, считает Корде. Он пишет в своем дневнике:

Либо тщеславие, либо стыд мешают нашим иллюстрированным журналам показывать отдельные стороны жизни. Так что потомкам достанутся обрывочные фотоматериалы о войне. Например: фотографии не показывают нам, что в домах почти всегда темно из-за отключений электричества, что на улицах тоже унылые потемки, а в овощных лавках горят стеариновые свечи, что мусорные баки стоят на тротуарах до трех часов дня, потому что не хватает мусорщиков; не показывают они нам и очереди в три тысячи человек, выстраивающиеся в бакалейные магазины за своими пайками сахара. И, к нашему изумлению, фотографии запечатлели огромные толпы, до отказа заполняющие рестораны, чайные салоны, театры, варьете и кинотеатры.

136.

Январский день 1917 года

Паоло Монелли учится избегать любопытных визитеров

Морозы начали отступать, а заодно поутихли и обстрелы. Извилистые тропы снова истоптаны мулами. В такое время здесь начинают появляться визитеры, интересующиеся знаменитой высотой, чтобы потом с гордостью заявить: “Я был там!”

Их тут не любят.

Если гости низшего чина, их еще издали забрасывают снежками и льдинками, а потом притворяются, будто ничего не произошло, когда те, в замешательстве, пыхтя, все в снегу, появляются на плато. Для тех, кто повыше рангом, требуются более изощренные уловки. Неподалеку от оборонительных сооружений заложили несколько взрывных зарядов, и когда по телефону им сообщали, что какая-то шишка внизу начинает подъем, они устраивали небольшой взрыв. Каскад камней и снега катился вниз, и австро-венгерский пост на вершине горы прямо напротив мгновенно отвечал полудюжиной снарядов (“Зиим-шуум, зиим-шум!”).

Командир батальона обычно извинялся, уверяя, что не в курсе происходящего. “До сих пор здесь наверху было так спокойно”. А высокопоставленный визитер “сразу же начинает испытывать ностальгию по долине” и покидает гору.

♦

В это время Владимир Литтауэр по-прежнему находится на фронте у Двины, где царило затишье. Много ночей подряд рабочий батальон из “почтенных бородачей” отправляли возводить заграждения из колючей проволоки на льду реки. И множество раз он прекращал работу, едва немцы открывали огонь. Командир полка Жуков обратился с речью к батальону. Он

воззвал к их патриотизму. Выражение их лиц осталось неизменным; они уперлись в него стеклянными глазами. Жуков понял, что его речь не произвела никакого впечатления, и внезапно добавил: “Если вы снова разбежитесь, я расстреляю каждого десятого, поняли? Каждого десятого из вас. Я считаю: первый, второй, третий… десятый: пли!” Ни один человек не шелохнулся. “Я расстреляю вас всех, каждого!” — в отчаянии закричал Жуков. И снова встретил стеклянные взгляды. “Пулеметом!” — рявкнул он. Но никто не отреагировал. Люди были спокойны, будто им в любом случае не миновать смерти на льду. “Принести сюда пулемет!” — приказал Жуков. Напротив шеренги установили два пулемета. “Видите эти пулеметы? — не унимался Жуков. — Я расстреляю вас из них!” Лица оставались неподвижными. Провал Жукова был очевидным. Пулеметы убрали, и все разошлись.

137.

Четверг, 1 февраля 1917 года

Эдуард Мосли видит снегопад над Кастамону

Он пережил марш. Он дошел до конечной железнодорожной станции Рас-аль-Айн. После изнурительного двухмесячного путешествия из Багдада через пустыню они затем ехали в вагонах для скота на северо-запад. Мимо проносились Евфрат, Османийе, горная цепь Антитавр. Средиземное море блеснуло вдали серебряной полоской. Гюлек-Богази. Таврские горы. Позанти. Афьонкарахисар. Эскишехир. Анкара. После Анкары снова шли пешком, на север, карабкаясь через холодные горы, покрытые хвойным лесом, направляясь к Кастамону, в семидесяти километрах от Черного моря. Там, в христианских кварталах на окраине города, опустевших после резни армян, пленные разместились в нескольких больших домах.

Условия в этом городе были хорошие, просто отличные, если сравнивать с месяцами, проведенными после капитуляции. С пленными вполне сносно обращались. Мосли и остальные даже начали думать, что кошмары марша были непреднамеренными, объяснялись обычным сочетанием вульгарного равнодушия и беспомощности. К тому же в Кастамону с ними, офицерами, обращались гораздо лучше. Для простых военнопленных и низших чинов условия по-прежнему оставались тяжелыми. В то время как Мосли и другие офицеры пытались преодолеть тоску, кошмары и последствия трудного перехода и различных болезней, выжившие рядовые сразу отправлялись на тяжелые работы в другие места[227].

В Кастамону Мосли мог раз в неделю посещать городские магазины и купальни; его сопровождала на расстоянии не очень назойливая стража. Пленные имели право также ходить в церковь, вести переписку, получать посылки из дома. Они играли в шахматы, бридж и регби, иногда им разрешалось устраивать долгие прогулки по окрестным холмам. Планировалось даже создать свой маленький оркестр. У Мосли снова начался приступ малярии, потом ему пришлось сходить к греку-дантисту, полечить зубы, подпорченные недоеданием во время осады; тем не менее он даже набрал вес. Он и многие другие пытались придерживаться заведенного порядка, — к примеру, переодеваться перед ужином, — даже если это означало просто смену одной рваной рубашки на другую, такую же рваную. Им строго запрещалось общаться с городским населением. Иногда разрешалось напиться.

С начала зимы он страшно мерз. Не хватало дров, а те, что удавалось раздобыть, оказывались сырыми. И когда он засовывал их в крохотный камин, они больше дымили, чем горели. Хуже всего были уныние и однообразие. Большую часть времени Мосли проводил в комнате, которую делил с другим офицером. Много спал, курил. Давно уже ничего не записывал в свой дневник.

Когда этим утром он выглядывает в окно, все вокруг кажется холодным и тусклым. Снег. Мир преобразился. Красно-коричневые крыши, нагромождение которых он привык созерцать, стали белыми, и сам город вдруг сделался красочным, почти картинно красивым. Улицы пустынны. Единственный признак жизни — молитвенное пение, доносящееся с минаретов. Вид внезапного превращения под воздействием снегопада, “этой чистой, божественной стихии, немой и таинственной”, что-то переворачивает в нем самом, наполняя его новой энергией, изгоняя апатию, вселяя новые надежды и оживляя его память.

Он достает дневник и делает в нем первую после октября запись: “1 февраля 1917 года. Прошло четыре месяца. Когда я пишу эти строки, снег окрасил мир в белый цвет”. А потом он и еще несколько британских офицеров отправляются на холм в полукилометре от города. Там они катаются на санках, “играют и дурачатся, словно школьники”. На обратном пути затевают войну в снежки.

138.

Пятница, 2 февраля 1917 года

Рихард Штумпф обретает надежду в Вильгельмсхафене

Судя по барометру, атмосферное давление продолжает подниматься. Утром после вахты им разрешено отправиться на маленькую экскурсию в Мариензиль. Настроение царит оживленное. Процессию возглавляет судовой оркестр. Сверкающий лед все еще поражает своей толщиной. Штумпфу нравится его красота и мощь, но внезапно он вспоминает, что очень скоро лед растает, исчезнет без следа. На обратном пути они маршем проходят по Вильгельмсхафену.

“Гельголанд” снова ремонтируется и модифицируется. На этот раз демонтируют скорострельные пушки калибра 8,8 см. Сражение при Скагерраке показало, что радиус действия у них недостаточен, поэтому пушки бесполезны: два года назад “за подобные высказывания просто расстреляли бы как предателя”, пишет Штумпф в своем дневнике. Из этих пушек так и не сделали ни единого выстрела. И те, кто их обслуживал, вроде Рихарда Штумпфа, выходит, занимались ерундой. Он утешал себя тем, что пушки еще пригодятся на суше[228]. Штумпфу кажется, что затевается что-то серьезное. Он вновь обрел веру в будущее: “Весь мир затаил дыхание, глядя, как Германия готовится нанести последний сокрушительный удар”.

Вернувшись на корабль, они обедают. После чего появляется вахтенный офицер с бумагой, у него “чудесные новости”. “Слушайте, парни, телеграмма из Берлина: с сегодняшнего дня мы начинаем неограниченную подводную войну”. Все “необычайно обрадовались” этому сообщению. Только и говорили на борту, что об этой новости. Большинство вроде бы склонялось к тому, что поставить Великобританию на колени — только вопрос времени. “Это смертельный приговор Англии”. Таковым стал немецкий вариант войны до “победного конца”, воплощенный в действия, о чем давно предупреждали французские политики.

Штумпф в стане сомневающихся. Тем не менее он готов дать на это срок в четыре месяца; потом положение прояснится. К тому же он считает, что именно так следует реагировать на британскую голодную блокаду, которая привела к холодной и бедственной “брюквенной зиме” в Германии. Только этим они и питались: брюквой разных видов, приготовленной различными способами. (Варианты столь же разнообразны, сколь однообразен главный ингредиент: пудинг из брюквы, фрикадельки из брюквы, пюре из брюквы, джем из брюквы, суп из брюквы, салат из брюквы. Некоторые называли брюкву прусским ананасом.) В блюда из брюквы частенько добавляли немного прогорклого жира; запах отбивался тем, что ее варили с яблоками и луком. Недостаток жиров приводил к вспышке кишечных заболеваний, а от однообразной еды многие просто опухали. В Германии люди теряли в среднем 20 процентов веса, а многие матросы на корабле здорово исхудали. Сам он потерял всего лишь пять кило, ведь ему приходили продуктовые посылки от родителей из Баварии.

Неограниченная подводная война? Почему бы нет? Пускай эти англичане испробуют собственную пилюлю: “Надеюсь, они испытают такой же нестерпимый голод, как наш народ в Саксонии или Вестфалии”.

139.

Пятница, 9 февраля 1917 года

Олива Кинг чинит автомобиль в Салониках

Резкий “кусачий” февральский ветер. В воздухе пахнет снегом. Еще одна зима в Салониках. Еще одна зима в этом перенаселенном, сверхукрепленном военном лагере города, с его бездельничающей армией. На улицах можно увидеть бал-маскарад военной формы: серо-голубая французская, хаки английская, коричневая сербская, коричнево-зеленая русская, серо-зеленая итальянская. Картину “многоязычия” довершали колониальные войска из Индии, Индокитая и Северной Африки. Осенью предпринимались попытки оттеснить на севере болгар, но линия фронта осталась неизменной. Теперь снова затишье. Погода, как обычно, переменчива: то теплая и солнечная, то холодная и ветреная. Два дня валил снег, но мороз не смягчился. И Олива Кинг мерзнет, лежа под своей санитарной машиной.

Кинг, собственно говоря, надеялась провести утро в портовых банях, но машина потребовала к себе внимания. Пришлось заняться ее ремонтом. И вот Олива лежит в промерзшем гараже и развинчивает коробку передач. Посиневшие от холода пальцы не слушаются. Снаружи задувает ветер.

Олива Кинг служит теперь в сербской армии, — она и две ее машины. (В придачу к старушке Элле она купила еще одну санитарную машину, более легкую и быструю, марки “Форд”. Ее-то она сейчас и ремонтирует.) Сербы лишились почти всего своего транспорта во время отступления, так что дел у нее по горло. Больше никаких обходов, от фонаря к фонарю, никаких мешков с тряпьем. Вместо этого ее посылают в длительные тяжелые поездки по узким, опасным горным дорогам, которые в Западной Европе вряд ли бы назвали дорогами — скорее тропой, глинистой колеей. Именно дороги были хуже всего. При плюсовой температуре они тотчас превращались в непролазное месиво. Если же столбик термометра опускался ниже нуля, ее ожидал каток.

Кинг приблизилась к войне, и война приблизилась к ней. Миссис Харли, та самая, с которой она работала вместе — они когда-то охотились за коллекционной мебелью во Франции — и которая “в возрасте, когда многие пожилые дамы предпочли бы сидеть дома и вязать носки”, переносила трудности, непосильные для женщин вдвое моложе ее, умерла месяц назад. Ее убило гранатной картечью, выпущенной вражеской артиллерией, — болгарской? австрийской? — когда она работала с беженцами в Монастире. Из своих поездок на северный фронт Кинг привезла не только два болгарских рюкзака трофеев — гильзы от патронов, осколки снарядов, — но и воспоминания о поле сражения, усеянном трупами. И впервые в жизни она увидела ненавистного врага в образе болгарских военнопленных.

А кроме того, она влюбилась. Ничего удивительного. Было что-то такое в настроении, в ситуации, в вынужденной неопределенности жизни, что позволяло отринуть обычные правила и условности. Судя по всему, эта влюбленность значила для нее больше всего остального. Больше войны. Та превратилась в фон, во второстепенный фактор, в монотонные будни, временами абсурдные или дикие, временами опасные и отталкивающие, чаще всего раздражающие. Вот, например, только размечтаешься о горячей бане, но незадача — забарахлит ножной тормоз, и ты никуда не попадаешь.

Объектом ее чувств стал обаятельный сербский офицер связи, капитан Милан Иовичич, которого все звали Иови; веселый, дружелюбный и непредсказуемый. Они с ней оказались сверстниками. Они полюбили друг друга, встречаясь за обедом и на вечеринках, где вновь и вновь с надтреснутой пластинки звучала мелодия “La Paloma”; все беды тоже были общими. Когда она в сентябре прошлого года слегла с приступом малярии, он навещал ее не реже двух раз в день и часто просиживал у нее часами. Любовь оказалась взаимной. Они встречались тайком, но все равно о них сплетничали. Ее это раздражало.

Это вовсе не интрижка. Таких у нее было предостаточно в прошлом. Здесь все гораздо серьезнее.

Кинг понимала, что за эти годы в ней произошли перемены. Ее это пугало. А может, ее больше пугала реакция со стороны других. В письме к отцу, после вступления в сербскую армию, она, в частности, писала следующее:

Благослови тебя Бог, дорогой папа, я так тебя люблю, ты даже себе не представляешь. Я все спрашиваю себя, что ты подумаешь о том, как я изменилась. Знаю, что война сделала меня довольно эгоистичной, что я теперь стала гораздо самостоятельнее, чем прежде.

О своей влюбленности она не пишет ни слова. Иови она называет просто “приятелем”, что было весьма смело, особенно в сравнении с предвоенными устоями. Но мало кто теперь заботился о приличествующих формах общения между неженатыми мужчинами и незамужними женщинами. Не здесь, не сейчас.

К обеду Олива Кинг прерывает работу в промерзшем гараже и бредет по снегу к маленькой квартирке, которую она делит с двумя другими женщинами-шоферами. Едва войдя в дом, она тут же зажигает керосинку, единственный источник тепла в комнате, который в это время года постоянно горит, пока они дома. Ее беспокоят цены на керосин, они непрерывно растут. Кувшин стоит 19 франков, и его хватает на несколько дней. “Если Америка вступит [в войну], нам разрешат покупать керосин по сниженной цене”.

Кинг решает остаться дома. Она сделала все, что полагается на сегодня. Пусть другой механик закончит работу. Она мечтает о вкусных тасманских яблоках. Думает, кончился их сезон в Австралии или еще нет? И не пришлет ли ей отец посылку с яблочками?

140.

Февральский день 1917 года

Флоренс Фармборо размышляет о зиме в Тростянице

Зима выдалась скверная во всех отношениях. В декабре она получила известие о том, что ее отец скончался в возрасте 84 лет, а в прошлом месяце умер глава русской семьи, в которой она жила, знаменитый хирург-кардиолог. На фронте снова затишье. На этом участке Восточного фронта все более или менее крупные военные операции увязли в снегу и минусовых температурах, так что в госпиталь к Флоренс пациенты поступали редко. В один день принимали пару раненых, на другой — пару заболевших. В основном делать было нечего.

Как обычно, перебои с продовольствием участились в зимние месяцы, однако в этом году положение стало еще хуже. В Москве и Петрограде вспыхивали хлебные бунты. Все больше ощущалась усталость от войны, недовольство накапливалось и теперь выражалось вполне откровенно. Ходило множество слухов о волнениях, саботаже и забастовках. До 1914 года многие асы экономики утверждали, что вероятная война будет короткой, а если она затянется, то это приведет к экономической катастрофе. В итоге они оказались правы. Во всех воюющих странах практически закончились деньги, живые деньги, и вот уже некоторое время война финансировалась либо при помощи кредитов, либо посредством печатного станка. Причиной продовольственного кризиса в России стали не только морозы и перебои в снабжении, но и галопирующая инфляция. А кроме того, радость от многочисленных летних побед на фронте сменилась разочарованием, когда стало ясно, что бесконечные жертвы так и не способствовали решающему повороту событий, так и не привели к чему-то окончательному.

Всеобщее неприятие войны обернулось резкой критикой Верховного командования и даже царя. Особенно активно циркулировали слухи о том, что произошло или, может, сейчас происходит при дворе. Убийство печально известного старца Распутина полтора месяца назад, казалось, только подтвердило тот факт, что российское общество разлагается — от низов и до самых верхов[229]. Многие события почти не затронули Флоренс, которая скорбела о двойной утрате — отца и главы семьи, которая приютила ее и которого она тоже считала родным. Впрочем, ей было искренне жаль царя, которого в лучшем случае описывали как благонамеренного, но неспособного на решительные действия.

Да, тяжелая зима. Когда ко всеобщему бездействию прибавляется всеобщее волнение, то в результате возникают нервозность, раздражительность, вечные стычки между персоналом госпиталя. Флоренс Фармборо сама испытывает раздражение:

Такое впечатление, мы все ждем, что же произойдет. Так больше не может продолжаться. Возникает много вопросов, на которые никто не может дать ответа. “Будет ли продолжаться война?”, “Заключат ли Германия и Россия сепаратный мир?”, “Что в таком случае будут делать союзники?”.

“Зима унылая и удручающая, — пишет она в своем дневнике. — Лед и стужа сделали все, чтобы притупить наши мысли и парализовать наши силы”.

141.

Воскресенье, 25 февраля 1917 года

Бабушка Эльфриды Кур падает в обморок перед торговцем кониной в Шнайдемюле

На той же улице, где живет Эльфрида, торгуют кониной. Торговца зовут господин Йор, он еврей. Эльфрида знает, что есть люди, которые плохо относятся к евреям, но она к ним не принадлежит. Однажды она даже подралась с мальчиком за то, что он назвал одну ее подругу еврейской свиньей. В округе живет много евреев и поляков, но в глазах Эльфриды все они немцы, пусть и разные.

Сегодня бабушке Эльфриды стало плохо, и она потеряла сознание прямо на улице, на морозе, перед мясной лавкой господина Йора. Прохожие внесли ее внутрь, положили на диван в гостиной, и она понемногу пришла в себя. Но она продолжала чувствовать такую слабость, что господин Йор был вынужден отвезти ее домой в своей повозке. Эльфрида с братом испугались, видя, как их бабушку вносят в дом и укладывают на кровать, какое у нее бледное и застывшее лицо. К счастью, к ним в это время зашла одна из соседок и приготовила чашечку кофе для бабушки. Да, настоящего-то кофе почти не осталось, сплошные заменители, вроде обжаренного зерна, зато соседка положила в чашку сахар, а не тот искусственный подсластитель, к которому они уже привыкли. Бабушка Эльфриды выпила кофе и через некоторое время почувствовала себя бодрее: “Теперь я согрелась, дети”.

Почему она упала в обморок? Потому что слишком много работала, как и многие другие? Или потому, что, как и все, мало ела?

Эльфриду не покидало беспокойство, и чтобы выполнить задание по физике, она перебралась в спальню, решив не выпускать бабушку из поля зрения. Мысли ее были заняты вовсе не школой. Около недели назад они с подружкой ходили кататься на коньках на затопленный луг у реки. Там было полно народу, все катались по кругу, под музыку скрипучего патефона. И там она снова наткнулась на Вернера Вальдекера, юного лейтенанта, которого впервые встретила на лестнице у старшей сестры своего одноклассника и с которым потом заговорила, случайно увидев его на улице, — та встреча закончилась тем, что он поцеловал ей руку и выразил надежду, что они увидятся снова. Так и случилось пять дней назад, на том замерзшем лугу. Потом, уже ближе к вечеру, он повел ее в кондитерскую Флигнера. Там не было эклеров, но они пили глинтвейн и ели крендельки: она была счастлива. Затем лейтенант Вальдекер проводил ее домой и попытался поцеловать на лестнице в прихожей. Она выскользнула и исчезла в доме. Потом она жалела об этом.

На карте военных действий, висевшей в классе, мало что менялось. В Африке и Азии вот уже многие недели не происходило ничего примечательного. К сожалению, вчера капитулировало 289 человек в Ликуйу, в германской Восточной Африке, и британцы заняли несколько турецких окопов к юго-западу от Эль-Кута, в Месопотамии, — и это все. В Италии и на Балканах тоже все тихо. На Западном фронте ничего нового, так, отдельные рейды. И только благодаря событиям на Восточном фронте газеты публикуют не просто отдельные заметки, но и более подробные сводки, военные действия здесь вот уже несколько месяцев сосредоточены в одном-единственном месте — в Румынии. Эта часть карты пестрит маленькими черно-бело-красными флажками, вскоре будет одержана большая победа. В последний раз победным стало 6 декабря. В тот день пал Бухарест, и детей освободили от школы. Эльфрида использовала неожиданно объявленные каникулы, чтобы пойти на прогулку.

142.

Суббота, 17 марта 1917 года

Владимир Литтауэр усмиряет бунтовщиков в Режице

Дует порывистый ветер, лютует мороз, повсюду глубокие сугробы. Они шли маршем всю ночь напролет. Девять месяцев они просидели в окопах на Двине, девять месяцев миновало без событий и крупных боев, девять месяцев монотонного ожидания и тоски; лето сменила осень, осень сменила зима, скоро уж и зиме конец.

В глубине души Литтауэр конечно же понимал, что рано или поздно они получат приказ о выступлении. Но кто бы мог подумать, что это будет происходить таким образом?

Причем приказ вовсе не о том, чтобы достойно отразить неожиданную атаку немцев. Нет, в прошлый четверг, вечером, полк выступил в Режицу, чтобы подавить мятеж в городском гарнизоне[230]. А вместе с этим неожиданным приказом до них дошли и неясные слухи о беспорядках в Санкт-Петербурге.

Они добрались до Режицы, когда слабые лучи мартовского солнца осветили горизонт. Литтауэр вместе с остальными продрогли насквозь, их форма сплошь была покрыта снегом и инеем.

В городе мы повстречали группу солдат с красными ленточками. Пьяные и развеселые, они забыли отдать честь. Командир, удержав своего коня, указал им на их небрежность. “Разве вы не знаете, что происходит в России? — спросил один из солдат и бодро добавил: — Мы теперь все равны”. Тогда командир приказал взять этих солдат “в стремена”, то есть в кольцо лошадей. Это означало что-то вроде ареста на месте. Мы продолжили путь к центру города, и нам навстречу попадалось все больше и больше таких групп, и все больше и больше солдат с красными бантами мы брали “в стремена”. В небольшом полку было не более пятисот человек. По мере того как мы приближались к площади, мы вели между своими рядами уже сотню арестованных. Наши гусары, продрогшие, голодные и злые, подгоняли их пинками, и теперь уже многие пленники молили о пощаде.

Обстановка оставалась смутной. Вперед был выслан дозор. В большом здании на городской площади заседал Совет солдатских и рабочих депутатов. Что это такое, никто в точности не знал. Командир эскадрона вызвался пойти туда добровольцем на разведку. Через несколько минут из здания повалил народ: “взъерошенные солдаты, испуганные гражданские лица”, погоняемые одним-единственным офицером, который стегал их своих стеком.

На протяжении почти четырех часов мы арестовали триста человек. Мы заняли два вокзала, почту, здания местных властей и начали патрулировать город.

Около одиннадцати часов дня в Режице воцарился порядок, и Литтауэр даже смог сходить в кафе и позавтракать. На него угрожающе двинулись два вооруженных солдата, но он тотчас обратил их в бегство. А вскоре здесь появились и другие офицеры полка. Настроение у всех было спокойное и уверенное. Ведь больше не оставалось повода для беспокойства?

Время близилось к двенадцати, когда в кафе вошел юный разносчик газет. Бросились в глаза жирные черные заголовки. Революция. Царь отрекся от престола.

143.

Воскресенье, 18 марта 1917 года

Андрей Лобанов-Ростовский пытается попасть в гостиницу “Астория” в Петрограде

“Просто плыви по течению”. Два часа ночи. Страшный холод. Лобанов-Ростовский оставляет своего денщика, Антона, сторожить багаж, а сам направляется прямо в гостиницу. У вокзала, как ни странно, нет ни такси, ни извозчиков. Ему приходится идти пешком. Что-то не так. На темных улицах он натыкается на вооруженный патруль: “на него смотрят с подозрением”. Он проходит мимо сгоревшего полицейского участка. На фешенебельной торговой Морской улице он замечает следы беспорядков: витрины разбиты, магазины разграблены, в стенах домов пулевые отверстия.

Конечно же Лобанов-Ростовский знал о беспорядках, начавшихся 8 марта, когда на улицы вышли женщины, протестуя против нехватки хлеба[231]. На вокзале в Киеве он тоже наблюдал волнения. Там толпа ворвалась в столовую для пассажиров первого класса и с шумом и грохотом сорвала со стены портрет царя. Это случилось через три дня после отречения Николая II. Об этом Лобанов-Ростовский узнал еще в прошлый четверг, покидая госпиталь. К нему подошел офицер и сообщил сенсационную новость, причем тихо, по-французски. Лобанов-Ростовский реагирует на услышанное с оптимизмом и в своем дневнике записывает: “Новый император или более энергичный и умный регент — и победа нам обеспечена”.

Может, это тщетная надежда? После Нового года Лобанов-Ростовский слег с малярией. 15 марта, в день отречения царя, он выписался из больницы. Явившись в полк, узнал, что его направляют в запасной эскадрон в Петроград. Известие просто сразило его. Всем было известно: войска посылаются туда для того, чтобы стрелять на улицах города в демонстрантов и забастовщиков. Врач попытался успокоить его и спросил, уж не думает ли он лишить себя жизни. Лобанов-Ростовский поделился с ним своими сомнениями: “Только идиотизм правительства спровоцировал эту революцию. Народ тут ни при чем, и все же меня посылают в Петроград, чтобы стрелять в народ”. Врач утешил его и дал неожиданный совет: “Просто плывите по течению, а там все образуется”.

Итак, Лобанов-Ростовский приехал в гостиницу “Астория”, где поселились его дядя с тетей. Здесь тоже были заметны следы беспорядков, настоящих уличных боев. Стены изрешечены пулями. Большие стеклянные окна внизу разбиты, их заколотили досками. Вестибюль погружен во тьму; вращающиеся двери заперты. Никто не показался, когда он постучал. Странно. Он обошел здание гостиницы и постучался в боковую дверь, но его тотчас окружили со всех сторон вооруженные, агрессивно настроенные матросы. Они приставили винтовки к его груди и засыпали его вопросами “Где паспорт? Почему он носит револьвер?”. Подоспевший к ним молодой поручик убедил матросов отпустить Лобанова-Ростовского: “Товарищи, дайте ему пройти! Он только что прибыл и не знает, что произошла революция”.

Оказавшись на улице, Лобанов-Ростовский поспешил назад на вокзал, чтобы выпить чаю и дождаться рассвета.

Около восьми часов утра он предпринял новую попытку. Вдалеке раздавались фабричные гудки. С серого утреннего неба падал снег. Стало теплее, и на улицах было слякотно. Если бы не следы от боев, все выглядело бы почти как всегда. Люди шли, как обычно, на работу. Только одно казалось новым, необычным: на домах, на людях, повсюду виднелись красные пятна. У прохожих обязательно было что-нибудь красного цвета: может, бант, или бумажный цветок, или простой кусочек ткани, засунутый в петлицу. Автомобили, элегантные экипажи ехали украшенные красным, этот цвет горел на фасадах домов, на окнах. В слабом утреннем свете огромные куски ткани казались почти черными.

На этот раз Лобанова-Ростовского впустили в гостиницу. Вестибюль являл собой жалкое зрелище. Повсюду валялось битое стекло и покореженная мебель. На толстых красных коврах на полу застывали лужи. Людской поток устремлялся внутрь и обратно. В углу вокруг стола теснилась разгоряченная кучка людей, там записывали в ряды какого-то объединения для радикальных офицеров. Отопление не работало. В гостинице та же температура, что и снаружи. Он так и не нашел своих родственников. “Все разваливалось на глазах, никто ничего не знал”.

Тогда он и не подозревал, что самые кровавые столкновения в ходе этой революции произошли как раз около роскошной гостиницы “Астория” и внутри нее. Здесь проживали многие высокопоставленные офицеры со своими семьями, и кто-то из них выстрелил по проходящим мимо демонстрантам. Те ответили пулеметным огнем, после чего вооруженные люди ворвались в вестибюль, где завязался бой, прямо посреди зеркальных стен и хрустальных люстр. Многих офицеров застрелили или закололи штыками. Винный погреб гостиницы разграбили. (Ничего удивительного, что в эти дни в Петрограде искреннее негодование и протест обернулись вандализмом и откровенной уголовщиной).[232]

Лобанов-Ростовский снова вышел на слякотные улицы Петрограда. До самого вечера ему так и не удалось ничего узнать. Конечно, он нашел своих дядю и тетю. Во время беспорядков они переехали из “Астории” в другое место, где тоже кипели жестокие бои, — в Адмиралтейство. Что же касается того соединения, в которое он должен был прибыть (запасной эскадрон гвардейского полка), то он слышал самые противоречивые сведения о нем. Эскадрон

отказался участвовать в революции и был исключен из списков. Он оказался одним из первых, кто встал на сторону революционеров, и солдаты поубивали своих офицеров. Все офицеры живы. И так далее.

Тем не менее он решает, хотя и с опаской, вызвать на следующее утро такси и съездить в казармы, чтобы заявить о своем прибытии на службу. “Просто плыви по течению. А там все образуется”.

144.

Среда, 21 марта 1917 года

Павел фон Герих видит, что революция докатилась до фронта под Вильной

Посреди ночи его разбудил адъютант и сообщил ему, что “полк охвачен революционными настроениями, что ведется агитация, что командиры двух соседних полков уже арестованы своими солдатами”. Теперь солдаты хотят встретиться с фон Герихом. Меньше недели он командовал 3-м гренадерским Перновским полком, который находился в резерве на фронте под Вильной[233]. Спрашивается, как долго ему еще командовать?

И все же драматические события последней недели не стали неожиданными. До назначения на эту должность фон Герих занимался обучением новобранцев в Петрограде, так что он знал о волнениях и беспорядках, охвативших город. Он уехал оттуда 7 марта. “В воздухе пахло мятежом, если не революцией”. Как обычно, он был резок и категоричен и высказывался решительно: “Здесь требуется полк, несколько пушек и бравый вояка, чтобы удавить все это в зародыше”. Он ненавидит революцию и презирает революционеров. Информация, приходящая из Петрограда и Москвы, противоречива, ненадежна и отрывочна, и запоздавшая на несколько дней старая новость об отречении царя вызвала у этого самонадеянного защитника существующего порядка смятение и колебания.

Прошло еще немного времени, и в спальне фон Гериха появилась депутация. Она состояла из подпрапорщика, двух унтер-офицеров и шестерых солдат. Фон Герих, как обычно, тщательно скрывал свое беспокойство и прошипел посетителям, чтобы они сняли фуражки. После переговоров он пообещал встретиться со всем полком завтра, в девять часов. А затем пожелал им спокойной ночи. После их ухода он принял порошок от головной боли и погасил свет.

Ровно в девять часов утра полк уже ждал его, выстроившись четырехугольником. Фон Герих держал речь: он говорил об угрозе родине, о борьбе с врагом, о том, что все они теперь свободные граждане, и о том, что это значит. Солдаты, разумеется, не понимали, что все эти речи — просто оппортунистическая уловка фон Гериха; напротив, они считали, что перед ними человек, который поддерживает революцию. Их сомнения окончательно рассеялись, когда фон Герих призвал их выбрать по два представителя от каждой роты, чтобы помочь с наведением порядка и проконтролировать распределение продовольствия. Ему уже было известно, что “в Петербурге создано что-то вроде Совета рабочих и солдатских депутатов в качестве правительства № 2” и что этот совет издал постановление о передаче власти в войсках выборным солдатским комитетам. Таким образом, он предвосхищал это распоряжение. Солдаты прокричали ему “ура!”.

Итак, угроза кризиса миновала.

Вопрос только в том, во что обойдется этот трюк ему самому? В собственных глазах он выглядел героем и вел себя на поле боя действительно как герой. Вместе с тем он часто не колеблясь использовал ситуацию или собственное положение, ради того чтобы достичь надежности и покоя. И в то же время внутреннее напряжение не отпускало его, конфликт между смельчаком, каковым он был или надеялся быть, и трусом, который тоже проявлял себя время от времени, несмотря на все позы и напыщенные фразы. Может, теперь он струсил?

Так прошел остаток дня: чехарда, встречи, телефонные беседы и переговоры. Представители солдат хотели знать, какое правительство признает фон Герих, и получили весьма уклончивый ответ: “Мне ведь неизвестны, каких взглядов они придерживаются”. При этом он добавил, что правительство “теперь одно”, и этот туманный ответ вызвал новые крики “ура!”. Он встретился с начальником дивизии, который был в шоке, “побледнел и начал заикаться”, узнав, что фон Герих позволил создать в своем полку солдатские комитеты. В штабе состоялась встреча, на которой отвечали на вопросы, касающиеся упразднения отдания чести и прочих изменений, одобренных военным министерством. Он встретился с другими командирами полков, которых солдаты отпустили только после того, как перерезали телефонные провода. И вот пришли инструкции от командира корпуса:

Незамедлительно докладывать обо всех переменах в настроении солдат. Не забывайте призывать на помощь священников, ибо они имеют большое влияние на массы. Избегайте любых несправедливостей при оформлении увольнительных, при наказании, при распределении продовольствия и снаряжения, разговаривайте спокойно, не сурово, заботьтесь об отдыхе солдат, об их развлечениях и религиозных потребностях. Если случаются эксцессы, принимайте все меры по защите телефонной связи и складов оружия.

145.

Суббота, 24 марта 1917 года

Андрей Лобанов-Ростовский избран солдатским комитетом на офицерскую должность

Повсюду признаки разложения. Солдаты небрежно одеты, не отдают честь, потеряли всякое уважение. Он фактически оказался пленником в казармах, сидел и ждал решения батальонного совета. Одобрят ли они его кандидатуру?

Сегодня решение принято. Да, ему позволено быть их офицером. Но это не значит, что он сохраняет прежнее положение. Командир батальона объяснил ему так: офицеры — вроде конституционных монархов, у них есть формальная ответственность, но нет реальной власти. Но Лобанов-Ростовский все равно вздохнул с облегчением. Если бы его кандидатуру не одобрили, то его наверняка бы арестовали. Или сделали бы еще что похуже. Он пишет:

Получилось так, что вроде бы решающий голос отдал за меня сержант, который находился под моим командованием и рассказал комитету о том, что произошло под Режицей в 1916 году, когда я, под личную ответственность, вопреки приказу командира полка, разрешил своим людям взять отпуск и поехать домой. Сразу же после этого ко мне пришли два члена комитета и сообщили о принятом решении, а также очень вежливо спросили, не окажу ли я им честь и не останусь ли в батальоне. В тот же вечер мы узнали о пяти офицерах из Московского полка, которые только вчера были выбраны своими солдатами, а ночью ими же убиты.

146.

Понедельник, 26 марта 1917 года

Рафаэль де Ногалес участвует в первом сражении под Газой

Почти двое суток Рафаэль де Ногалес не спал и теперь чувствует себя совершенно разбитым. Он перешел линию фронта во главе патруля, который получил приказ найти и взорвать трубопровод с питьевой водой, проложенный британцами от Суэцкого канала, через Синай, и вплоть до фронта перед старым прибрежным городом Газой. Тридцать шесть часов они передвигались по пустыне, прошли километров 150–160. Задание выполнить не удалось. Они не нашли водопровода. И когда он с остальными к вечеру добрался до лагеря, то мечтал только об одном: лечь и поспать.

Но в лагере неспокойно. Поступили сведения, что мощная британская группировка пересекает большое вади[234], которое находится прямо перед оборонительными рубежами у Газы, и теперь всем имеющимся соединениям приказано подготовиться к бою. Это известие вдохнуло новые силы в де Ногалеса: “Неимоверную усталость, которую я ощущал, словно ветром сдуло”. Сменив коня, он тут же отправился в путь, готовый к новым свершениям.

Сперва он получает приказ отвести в безопасное место большой обоз, со множеством верблюдов, вьючных лошадей и повозок. На месте они оставляют только белые палатки, чтобы по возможности замаскировать перегруппировку. Затем он возвращается к остаткам турецкой кавалерии, которая прикрывает важный пункт на большом вади, как раз там, где противник наверняка атакует левый фланг османских укреплений, — это всем понятно. Если враг здесь прорвется, он окажется у них в тылу и будет угрожать османской Ставке в Тель-эль-Шария.

Масштабное британское наступление — еще одно доказательство, что военная ситуация на Ближнем Востоке начала меняться. После того как прошлым летом провалилась вторая попытка османской армии отрезать Суэцкий канал, британцы перешли в контрнаступление. Горький опыт вынудил их тщательно подготовиться к попытке номер два. Внешняя и самая эффективная линия обороны Палестины, пустыня, была прорвана, когда там построили узкоколейную железную дорогу и к тому же внушительных размеров водопровод для питьевой воды, который так и не удалось найти де Ногалесу и уж тем более взорвать его.

Ночь выдалась холодная и туманная.

На рассвете в окрестностях Газы заговорила тяжелая артиллерия. Постепенно к ее грохоту прибавились пулеметный треск и хлопанье винтовок. Наступление началось.

Пришло первое донесение: по нескольким брошенным мостам британцы с неожиданной скоростью переправились через вади. Броневики, а за ними пехота, начали пробиваться в Газу, и одновременно с этим кавалерия растянулась вокруг города и теперь угрожает отрезать его сзади. Немецкий офицер, с которым говорил де Ногалес, был настроен пессимистично. Положение города безнадежно; может, он уже сдался? Когда рассвело, они смогли разглядеть вдали клубящийся дым от взрывов и пожаров, окружавший Газу.

Полки османской кавалерии по-прежнему ждут британского наступления. Но ничего не происходит. Тогда они получают приказ седлать коней и двигаться вдоль вади, по направлению к Газе. Де Ногалесу поручают отвести груз с боеприпасами в безопасное место, но он игнорирует это поручение, с тем чтобы отыскать заблудившееся соединение. Затем он неистово следует за ним в бой, и все вместе они несутся в наступление на Газу и на британские войска, окружившие город. Сам де Ногалес говорит, что, несмотря на усталость, он наравне со всеми остальными чувствовал прилив энтузиазма и нервического экстаза, которые “заставляли рваться вперед даже самых неповоротливых, под рев снарядов и сухой треск картечных гранат, взрывающихся у них над головами”.

В небе над ними появляются британские боевые самолеты: они сбрасывают бомбы. Вскоре глазам предстанет “великолепная панорама” — поле сражения под Газой, на тридцать километров вокруг затянутое плотным дымом, из-под которого вспыхивают алые языки пламени и гремят взрывы.

Только намного позже де Ногалес вспоминает о невыполненном поручении. Он оставляет поле боя и вместе со своим денщиком скачет назад, на поиски колонны с боеприпасами. Их лошади взмылены от усталости. Оба они находят конвой как раз в тот момент, когда его по ошибке начинает обстреливать, “с завидной скоростью и точностью”, одна из тех немецких батарей, которые находились в Палестине, чтобы оказывать помощь османской армии. Понеся значительные потери, в том числе в тягловой силе, колонна была спасена от дальнейшего артобстрела немецким же пилотом, заметившим ошибку и сумевшим подать батарее сигнал о прекращении огня.

В сумерках де Ногалес ведет колонну дальше, в Ставку в Тель-эль-Шарию. Там он встречает немецкого полковника фон Крессенштейна, который командует войсками на фронте под Газой. Немец нервничает и полностью поглощен тем, что рассылает направо и налево телеграммы. Он уверен, что сражение проиграно. И даже де Ногалес поддался его настроению, слишком велика была суматоха. Поэтому он был немало удивлен, когда уже было оседлал коня, чтобы возвратиться на поле боя, и тут услышал, что британцы по каким-то необъяснимым причинам начали отступать.

Сражение закончилось. Обе стороны считали себя побежденными, но британцы просто оказались более оперативными при отступлении.

В тот же вечер де Ногалес въехал в освещенный лунным светом разгромленный город Газа:

Повсюду царила мертвая тишина. Прямо посреди улиц, меж обугленных стропил, разбитых повозок, штабелями громоздились сотни человеческих тел, сгоревшие и растерзанные останки людей и животных. А на почерневших стенах домов, грозивших вот-вот обрушиться, проступили большие пурпурные пятна, похожие на красные гвоздики, гвоздики из крови, указывавшие место, где преклонил голову какой-нибудь раненый, умирающий, прежде чем испустить дух. Когда последние алые и золотые полоски заката погасли в черной глубине неба, зазвучали жалобные возгласы с минаретов, возвещавшие верным сторонникам пророка, что ангел смерти простер свои крылья над пустыней, где тысячи христианских солдат уснули славным вечным сном под звездным небом Палестины.

Он возвращается в лагерь, лошадь под ним чуть не падает от усталости. Де Ногалес заворачивается в одеяло и ложится, склонив голову на бок коня. И тотчас засыпает.

147.

Воскресенье, 1 апреля 1917 года

София Бочарская посещает Думу в Петрограде

Оказавшись в большом зале, Бочарская отмечает, как многое здесь изменилось. Именно в этом великолепном Екатерининском зале Таврического дворца проходила церемония проводов ее госпиталя, и медики, исполненные рвения, решимости и надежд, отправились в 1914 году на фронт. Тогда она стояла рядом с другими, среди мраморных колонн, под массивными хрустальными люстрами, и их благословлял митрополит, кто-то из политиков желал им успехов, а церковный хор “заполнял пространство своим приглушенным песнопением”.

Теперь же она едва узнала этот самый зал:

Прекрасные колонны были увешаны плакатами с грубо намалеванными лозунгами. Паркетный пол весь исцарапан и завален старыми газетами. Повсюду валялись окурки и шелуха от семечек, являя собой отвратительное зрелище. Солдаты стояли группками, бродили вокруг или ели, сидя на полу. Гражданские лица настойчиво втолковывали им, что немцы — их лучшие друзья, что с кровопролитием пора заканчивать. Неподалеку от меня стояло человек шесть солдат, и я слышала, как гражданский убеждал их в необходимости сложить оружие, ибо война эта выгодна лишь помещикам и капиталистам.

Солдаты стайками входят во дворец, бродят по коридорам, поднимаются по лестницам; над ними развеваются флаги. В соседнем зале слышны звуки военного оркестра.

Революции от силы месяц от роду. Неудачи, разочарования, коррупция, лишения, нужда, нехватка продовольствия и постепенная, но бесповоротная утрата веры в старую власть сделали свое дело. К власти пришло Временное правительство. К тому, что осталось от нее. Обстановка отмечена нервозностью, и все же надежда есть. Надежда на обновление: духовное, демократическое, энергичное. Многие из тех, кто приветствовал падение царского режима, настроены продолжать войну.

София Бочарская считала продолжение войны само собой разумеющимся. Она потому и приехала в Петроград, что собиралась предупредить Думу о приказе, полученном ее соединением, который был воспринят как государственная измена. Приказ, изданный Петроградским советом рабочих и солдатских депутатов, предусматривал, что личный состав всех воинских соединений должен избрать комитеты и что эти комитеты будут контролировать все запасы оружия. Кто отвечает за подобные приказы? Может, немцы? Конечно же с новой силой всколыхнулись и антисемитские настроения. Уж не еврей ли какой-нибудь стоит за этим? Бочарскую отправили в Петроград, так как она была замечена в связях с либеральной партией кадетов.

После блужданий по многолюдным коридорам она наконец нашла депутата, который согласился выслушать ее. Узнав, откуда она приехала, он очень оживился: “Каковы настроения среди солдат?” И достал ручку и блокнот, готовясь записывать. В этот самый миг Бочарская сникла: “Если он довольствуется случайным разговором с юной медсестрой, чтобы узнать о положении на фронте, тогда все пропало”. Депутат смог подтвердить, что приказ действительно настоящий. И Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов заседает здесь же, во дворце. Еще он добавил, что все знают об их приказах, но тут же заговорщицки обронил, что скоро их самих вышвырнут отсюда.

Бочарская вернулась в шумный Екатерининский зал. Ее внезапно охватило сомнение — а способны ли кадеты занимать принципиальную позицию; она презрительно оглядывала солдат, окружавших ее: они казались ей невежественными, грубыми, такими легко манипулировать.

На трибуне один оратор сменял другого. Она сперва послушала председателя Совета рабочих и солдатских депутатов, меньшевика Чхеидзе, низкорослого человека с длинными руками. Кто-то выкрикнул, что тот похож на обезьяну. У Чхеидзе был “громкий, пронзительный голос, он говорил с грузинским акцентом и умел привлечь внимание публики. “Товарищи! — призывал он. — Воткните штыки в землю! Ваши офицеры достаточно долго угнетали вас”. Воздух сотрясают обвинения и угрозы. Затем на трибуну поднялся тот самый политик, который в 1914 году обращался с речью к Бочарской и ее товарищам, именно в этом зале, — председатель Думы, полный достоинства и невероятно упитанный Родзянко; помимо всего прочего, он был одним из тех, кто стоял за отречением царя. Родзянко начал с того, что у него самого двое сыновей служат в армии, и привел аргументы в пользу продолжения войны. Раздались крики “ура”, заиграл военный оркестр. А Бочарская услышала, как рядом один солдат озадаченно спрашивал у других: “Они все толкуют о президенте да о президенте, а кто же будет новым царем?”

148.

Апрельский день 1917 года

Пал Келемен осваивает пулемет под Коложваром

Новые времена наступили наконец и в австро-венгерской армии. Кавалерия, ее гордость, с ее самой роскошной военной формой, эта жемчужина в короне, будет упразднена. Она больше не нужна, да она почти и не участвовала в боях. Ее пытались бросить на врага, но несколько пулеметов моментально скосили весь полк. Кавалерия ни на что не годилась, кроме как конвоировать военнопленных, патрулировать в тылу и служить украшением парадов. Кроме того, животным требовалось колоссальное количество корма, прежде всего фуражного зерна, а оно, как и все остальное, стало дефицитом[235].

Не помогло и то, что у австро-венгерских гусар была, как считалось, самая красивая на всем континенте форма. Из картины старой Европы выпал еще один фрагмент, и гусарам, с незапамятных времен сидевшим в седле, придется проститься с отороченными мехом синими венгерками, расшитыми красными рейтузами, кожаными головными уборами, украшенными султанами, с пряжками, петлицами, золотыми пуговицами, позументами, высокими хромовыми сапогами из желто-коричневой кожи и вместо всего этого облачиться в hechtgrau[236] пехоты, скучное, практичное, дешевое и безликое. Полк Келемена тоже подлежал расформированию, они станут пехотинцами, и он с ненавистью думал об этом, причем не только потому, что эта служба была опаснее и тяжелее, но и потому, что в нем говорили эстет и сноб. Когда он явился на курсы по обучению стрельбе из пулемета, после которых он станет пехотным командиром, капитан, “средних лет, небритый, в мятой форме”, тут же обратил внимание, что на Келемене по-прежнему золоченые эполеты, типичные для кавалерии, и коротко бросил: “Снять!” Но Келемен устроил маленькую акцию неповиновения и эполеты оставил.

Курсы стрельбы оказались невыносимо скучными, как и город, в котором он жил, и сами слушатели курсов. Все просто отвратительно. В этот день они ехали на повозке на отдаленный полигон, чтобы потренироваться в стрельбе боевыми патронами. Они проезжали через деревню. До самого горизонта простиралась плоская, пустынная венгерская равнина. Только что прекратился дождь, тяжелые тучи скрывали солнце. Наконец они добрались до места. Келемен записывает в свой дневник:

Шпиль сельской церквушки остался далеко позади нас. Справа стоит укрытие с соломенным настилом, оно главное на этом полигоне пулеметного расчета. В глинистую землю воткнуты нарисованные мишени, напоминающие какие-то нелепые пугала, а в свежевырытом окопе нас уже ждут два пулемета.

Вот они заговорили. Пули молниеносно летят в мишени. После бесконечной тишины от непрерывного треска болят уши. Я отхожу от пулеметов как можно дальше и отворачиваюсь, подняв голову к темнеющему небу; черные полоски на западе возвещают о приближении вечера. На юге плывут пылающие облака, и белые стены крестьянского хутора вдалеке слабо мерцают в последних лучах солнца. Пулеметный треск эхом проносится по всему огромному полю.

Я думал, что только солдаты являются очевидцами учений с применением этих ужасных смертоносных орудий. Но вдруг, захлопав крыльями, в небо поднялась стая диких гусей и стала кружить над нами. Один из пулеметов направили на них. Несколько птиц упало на землю. Завтра нас ждет отменный обед.

149.

Пятница, 20 апреля 1917 года

Рафаэль де Ногалес и конец второго сражения под Газой

Они находятся за линией фронта и уверены, что худшее уже позади. Накануне сражение достигло кульминации: де Ногалес дважды ходил в кавалерийскую атаку. В первый раз им казалось, что это все равно что получить “приказ о смертной казни”. Османская конница против британских пулеметов. И все же каким-то чудесным образом все обошлось. Конечно, его ранило в бедро, но его телохранитель Тасим остановил кровотечение примочкой из жевательного табака: “немного щипало, но в целом здорово помогло”.

Почти месяц назад отгремело первое сражение под Газой, вызвав хаос и большие потери, — причем обе воюющие стороны сперва думали, что проиграли, — однако оно закончилось победой турок, поскольку британцы, отчасти из-за нехватки воды, оставили завоеванные территории. Второе сражение под Газой началось в основном в результате чересчур оптимистичных и совершенно ошибочных донесений, которые командовавший британскими войсками в этом районе генерал отправлял домой в Лондон: это дало властям повод вновь понадеяться на то, что победа не за горами, что требуется лишь еще горстка солдат, несколько пушек, еще одно наступление… и так далее.

Итак, британцы перешли вчера в наступление, получив спешное подкрепление (в виде восьми танков и четырех тысяч снарядов, начиненных газом) и заручившись обещанием о дополнительной помощи, если удастся открыть путь на Иерусалим. В итоге все превратилось в бледную копию неудач на Западном фронте, со всеми этими авианалетами, массированными, но неэффективными артобстрелами, поврежденными танками, атаками пехоты, разбивавшимися о надежную систему окопов врага.

Кавалерийская дивизия, в которой служил де Ногалес, по-своему способствовала успеху, доставив неприятности британскому флангу. На рассвете к офицерам пожаловал посланец от командующего войсками в Газе полковника фон Крессенштейна, который благодарил их и поздравлял с победой. Второе сражение под Газой практически закончилось. Британцам не удалось совершить прорыв.

Через четверть часа вся дивизия уже на пути в Абу-Хурейру, болотистую местность в тылу. Там они смогут напоить лошадей и отдохнуть. Всадников много, и они поднимают за собой огромное облако пыли, в теплом воздухе оно клубится за конницей словно гигантский хвост. Де Ногалесу не по себе при мысли о том, что британцы могут заметить пыль и поймут: это крупное воинское соединение на марше. Однако командир дивизии в ответ на его опасения лишь усмехается. Как только они прибудут на болото, они сделают остановку и выстроятся в колонны по полкам.

Но едва они спешились, как тут-то все и началось.

Сперва послышался шум моторов. Через минуту появились пять или шесть британских двухпалубных самолетов. Бомбы начали взрываться прямо в плотных прямоугольниках из людей и лошадей, и эти взрывы за полминуты привели к более серьезным потерям, чем за весь прошедший день:

Почти две сотни лошадей замертво рухнули на землю, иные разбежались кто куда, обезумев от боли; хлестала кровь, кишки вываливались наружу. Раненые животные тащили за собой всадников, застрявших в стременах, и топтали копытами солдат, пытавшихся удержать их.

Рафаэль де Ногалес был восхищен летчиками, он считал, что они провели “исключительно блестящую атаку”.

Тем не менее немецкая зенитная батарея, стоявшая поблизости, сумела подбить два самолета. Один исчез за горизонтом, а второй упал прямо носом вниз. Де Ногалес следил за его падением и видел, как тот врезался в землю, весь окутанный дымом. Он тут же вскочил на коня. В сопровождении улан он спешно поскакал к далекому облаку дыма. Оно находилось примерно в пяти километрах от них.

Больше всего ему хотелось спасти жизнь пилота. Или, по крайней мере, его тело.

Ему было известно, что иррегулярные арабские войска, сражавшиеся на стороне османской армии, убивали, калечили и грабили всех раненых врагов на своем пути. Ночью он множество раз натыкался на раздетые и изувеченные трупы британских солдат. Встретил он и проводника, который вел за собой коня, нагруженного винтовками, окровавленной формой, ботинками, ремнями и прочим, — вещами, снятыми с убитых. Проводник нес еще что-то бледное и длинное: при свете карманного фонарика это оказалась человеческая рука, — рука, которую он отрубил выше локтя и взял себе ради украшавшей ее татуировки. Преодолевая отвращение, де Ногалес выкупил руку и проследил, чтобы она была захоронена.

Они добрались до места крушения, но было уже поздно.

Пилот лежал мертвый, под обломками того, что еще недавно было его самолетом. Тело раздели. Ступни были отрублены; очевидно, грабители торопились снять с него ботинки и сэкономили время:

У погибшего офицера были светлые, с рыжеватым оттенком волосы, он был совсем юным. Единственная заметная рана зияла в груди, там, где осколок снаряда пробил легкое. Из-за сильного удара о землю, при падении с высоты более тысячи метров, его синие, а может, светло-карие глаза выскочили из орбит.

Над их головами кружил один из товарищей погибшего летчика, который жаждал отомстить.

Что-то перевернулось в душе де Ногалеса. Может, из-за того, что погибший был красив, или потому, что (как говорит сам де Ногалес) он испытывал уважение к такому достойному и бесстрашному врагу, офицеру и христианину, как он сам, — но он не мог позволить оставить тело на растерзание диким зверям. Вытащив револьвер, он заставил одного из людей погрузить убитого на своего верблюда и вести его в Абу-Хурейру.

Там де Ногалес проследил за тем, чтобы пилота похоронили как подобает. В такой спешке невозможно было раздобыть гроб, так что он завернул тело в свой собственный плащ. Затем де Ногалес снял со своей шеи маленький золотой крестик, который носил с детских лет, и прикрепил его, будто медаль, на груди погибшего.

150.

Понедельник, 21 мая 1917 года

Харви Кушинг видит обломки корабля в Атлантическом океане

Десятый день на море, и погода наконец установилась. Светит солнце, море спокойное. Корабль называется “Саксония”, на его борту находятся Харви Кушинг и остальные из госпиталя № 5. Это самое первое американское соединение, которое отправлено в воюющую Европу. Всего чуть больше месяца назад США вступили в войну, “с тем чтобы защитить демократию в мире”. Тем самым они обезопасили британцев, прежде всего в экономическом отношении. Ведь они тоже вели войну в кредит, и сроки кредита в конце прошлого года уже заканчивались, так что в британском правительстве мрачно поговаривали об угрозе экономического краха. И вот теперь, в последнюю минуту, Великобритания воспряла за счет американских денег и, что не менее важно, дешевого американского сырья.

До сих пор это морское путешествие ничем не омрачалось, но ощущение тревоги не покидало экипаж. “Саксония” передвигалась совершенно самостоятельно, — конвоя тогда еще не было, — то и дело совершая зигзаги по волнам Атлантики и постоянно отслеживая, не появился ли где перископ вражеской подлодки. Круглые сутки люди на борту носили на себе спасательные пояса. Время от времени тренировались, осваивая спуск спасательных шлюпок. По вечерам все вокруг окрашивалось в оттенки серо-голубого: корабль, море, облака.

Тяжелая рука войны простерлась и над этим, по сути не войсковым соединением. Повсюду на корабле стояла вооруженная охрана, на верхней палубе шли учения. Начищали до блеска ботинки. Когда офицеры занимались ежедневной гимнастикой, то рядовым и унтер-офицерам не разрешалось смотреть на них: следовало относиться с уважением к занятиям высших чинов. Кушинг с трудом привыкал ко всему этому. С изумлением он взирал на полученные им шпоры — чисто офицерский атрибут, ведь у госпиталя № 5 не было лошадей, — а также автоматический пистолет модели 1911 года, “маслянистый и пугающий”. Он редко будет носить его и никогда им не воспользуется.

Не то чтобы Кушинг сомневался в реальности войны. Он давно был убежден в том, что США рано или поздно вступят в войну, просто обязаны сделать это. И он давно и упорно старался подготовить своих коллег в Бостоне к этому факту. После месяца, проведенного весной 1915 года в Европе в качестве врача-наблюдателя, он научился ненавидеть войну как феномен, но вместе с тем перестал ее бояться как события. Его почти не пугала близость фронтовой полосы. Ибо, как он писал той весной в своем дневнике, “чем ты дальше от дома и ближе к театру военных действий, тем меньше ты об этом слышишь и тем меньше тебя это страшит”. Как невролог, он с тех пор заинтересовался феноменом “шока от снаряда”. Так что им все еще двигало профессиональное любопытство. Но одновременно появились и другие, более существенные факторы.

Тогда он был нейтральным наблюдателем и скептически воспринимал всякие рассказы о злодеяниях немцев. Но теперь скепсиса у него поубавилось. Решающим оказался день 8 мая 1915 года. Он возвращался в США, когда его корабль у берегов Ирландии наткнулся на обломки “Лузитании”, потопленной накануне немецкой подлодкой, в результате чего погибли 1198 мужчин, женщин и детей. Из них 124 пассажира были американскими гражданами. Целый час корабль Кушинга прокладывал себе путь среди этих обломков. Потрясенный, Кушинг разглядывал плавающие за бортом стулья, весла, ящики, а рядом с перевернутым спасательным плотом — тела женщины и ребенка. Вдали виднелся траулер, люди вылавливали трупы из моря, получая за каждое поднятое тело по фунту.

Эти воспоминания нахлынули на него сегодня, в мае 1917 года, когда они снова увидели обломки кораблекрушения. На этот раз трупов не было видно. Так, один мусор да спасательный пояс. После обеда у них появился эскорт: маленький старый эскадренный миноносец с номером 29, выведенным на носу. Он следовал за ними на расстоянии около пятисот метров. Они кричали “ура” и махали ему. Все вздохнули с облегчением. Кушинг подумал, что теперь-то многие смогут уснуть в эту ночь.

Чуть позже они, на верхней палубе, тренировались держать носилки. С непривычки было тяжело. Обучение велось по книге. В носовой части корабля были складированы их недавно упакованные армейские баулы. Если все пойдет по плану, то “Саксония” прибудет в порт Фалмута завтра, в шесть часов утра.

151.

Вторник, 29 мая 1917 года

Ангус Бьюкенен созерцает белый песчаный берег в Линди

Три месяца иногда пролетают быстро. Столько времени часть Бьюкенена находилась в Кейптауне. Именно столько продолжался визит “в эту прекрасную и мирную страну”, — чистый рай. Передышка была необходима. Иначе бы королевские фузилеры больше не выдержали. В последнее время в Восточной Африке среди солдат и офицеров царили настроения подавленности и апатии.

Как бы там ни было, но мало что можно сделать в сезон дождей. Батальоны чернокожих из Нигерии, Ганы, Кении и Вест-Индии оставили оборонять позиции под проливным дождем.

Отдохнув, королевские стрелки вновь возвращаются в Восточную Африку, бодрые, чтобы, как говорилось, покончить со всем этим. Конечно, войска фон Леттова-Форбека загнаны в юго-восточный угол колонии, но они еще не побеждены окончательно. Новый командующий войсками союзников южноафриканский генерал-майор Луис “Джапи” ван Девентер настроен больше на ведение боевых действий, а не на хитроумные, но в основном бесполезные маневры с “клещами” (“Hard hitting” — это его метод). Извилистые марш-броски через заросли буша и джунглей, разумеется, имели целью сократить людские потери и перехитрить противника, но раз за разом это приводило к тому, что рубежи обороны растягивались до предела. И если раньше командующий Смэтс сберегал жизни своих солдат на поле боя, то многократно терял их на больничных койках. Из 20 тысяч южноафриканских солдат, посланных в Восточную Африку, половина была отправлена домой с формулировкой “тяжелобольные”. А многие из тех, кого, подобно Бьюкенену, эвакуировали в Южную Африку для реабилитации, имели такой плачевный, истощенный вид, что вызывали всеобщее сострадание. Никогда еще белые люди не доходили до такого состояния. Черные — да, но не белые!

Конвой, состоявший из пяти кораблей, сопровождал войска накануне предстоящего наступления. Они бросили якорь примерно в двух километрах от белого песчаного берега, где, как предполагалось, высадятся солдаты. Неподалеку находился город Линди, перешедший в руки британцев. Бьюкенен пишет:

Мы созерцали этот берег со смешанными чувствами: он будил наше воображение, но страна эта и все, что она в себе заключала, просто парализовали нас. Мы взирали на берег более трезво и сдержанно, чем прежде. Ибо там, перед нами, простирались заросли буша, как и прежде, — мрачное видение, неподвластное человеческому разуму.

К крейсеру приближается маленький пароходик. Солдаты берут личные вещи, снаряжение, винтовки и пересаживаются в него. Пароходик везет людей к поджидающему их баркасу, и тот по мелководью довершает путешествие. Напоследок солдаты, дабы не замочить ноги, верхом на спинах чернокожих гребцов переезжают на белый песчаный берег.

152.

Четверг, 31 мая 1917 года

Рихард Штумпф видит, как на “Гельголанде” награждают двадцатью Железными крестами

За неимением новых побед приходится прославлять старые. Годовщину сражения в Скагерраке пышно праздновали на всем флоте. Капитан “Гельголанда” произнес речь, “сверкая глазами”. И чем красноречивее и напыщеннее становились его слова, тем больше он входил в раж:

Наши враги стремятся достичь своей цели, они делают все, чтобы испортить отношения между нашим Верховным главнокомандующим и его армией и флотом. Если падет дом Гогенцоллернов, нам будет навязываться парламентская форма правления, как в Англии и Франции. И тогда нами, как и ими, будут править торгаши, адвокаты и журналисты. Если какой-нибудь генерал или другой военный чин им надоест, его просто-напросто уволят. После окончания войны нам нужны еще более сильная армия, еще более сильный флот. Мы должны сопротивляться всем, кто хочет навязать парламентаризм Германии, мы не можем забывать о том, что величие Германии связано с ее императорской династией, армией и молодым еще флотом. Помните: социал-демократы всех воюющих с нами стран стремятся уничтожить нас.

В конце трижды провозгласили здравицу “Его Величеству, нашему Верховному главнокомандующему”. А затем наградили Железными крестами двадцать человек, выбранных достаточно произвольно из числа тех, кто год назад участвовал в сражении.

Штумпф, как обычно, чувствовал себя раздвоенным, растерянным и раздраженным. Эмоциональность оратора и магия слова подействовали на него, он подозревал, что все сказанное вполне может оказаться правдой. Но чувства говорили одно, а разум подсказывал другое. Он хорошо понимал, почему капитан придерживается подобных взглядов; может, он и сам мыслил бы так же, если бы был офицером. Но он никакой не офицер, а простой матрос, “неимущий пролетарий”, как он выражался, и в качестве такового он не мог смириться с “усилением автократической власти императора, армии и флота”. Да, “легко рассуждать о таких вещах, когда ты сам лично ничем не рискуешь”. Штумпф не боялся парламентаризма. Он считал, что и в стане врага есть много хороших людей. Нет, сейчас он “скорее английский раб, чем немецкий моряк”.

Беспокойство, раздражение, разочарование, охватившие Штумпфа с тех пор, как началась война, лишь отчасти коренились в недовольстве бюрократической дисциплиной и в гигантской скуке, вызванной бездействием флота. В нем бурлил также гнев против нынешнего порядка в Германии, в особенности против того, что режим воспринимал как свою основу, ядро и суть: против классовой системы. Вот почему квасной патриот образца 1914 года превратился в запутавшегося и озлобленного радикала 1917-го.

Война превращалась во что-то такое, чего нельзя было предвидеть и тем более желать. И прежде всего она обнажила классовую систему общества; несколько лет военных действий сделали то, чего не смогли добиться десятилетия социалистической и анархистской пропаганды, — война разоблачила ложь, лицемерие и парадоксы старого порядка. Противоречия и нелепости европейского уклада жизни особенно наглядно обнажились на германском флоте.

Матросы и офицеры жили вместе на одном корабле, в переносном и буквальном смысле сидели, как говорится, в одной лодке. И в то же время условия их жизни разительно отличались. Порой доходило до гротеска. Классовые противоречия проявлялись во всем, начиная с питания и жилища (офицерские каюты обставлялись как обиталища высшего сословия, с восточными коврами, кожаными креслами и подлинниками произведений искусства) и заканчивая условиями труда и отдыха (матросы редко получали увольнительную, в то время как офицеры порой отсутствовали месяцами; когда корабль стоял в порту, офицеры часто ночевали у себя дома). На корабле все на виду, и различия особенно заметны. В отсутствие действий, боев, побед, короче говоря, крови, различия становились все более неприемлемыми.

В армии все иначе. Там классовые различия тоже бросались в глаза, но на практике они никогда не выглядели столь разительными. И их по-прежнему можно было оправдать, ссылаясь на требования воинского долга. Тяжелее всего на этой войне приходилось пехотным офицерам низших чинов[237]. Но здесь, на томящемся в бездействии флоте, к офицерам не предъявлялось особых требований, они мало чем жертвовали, и тем более не рисковали жизнью. За что им тогда все эти привилегии? Только за то, что они выходцы из привилегированного класса? И тогда все эти напыщенные речи о чести и долге, о жертвах не убеждают и в конце концов начинают выглядеть просто способом удерживать в повиновении людские массы?..

Само празднование годовщины сражения Штумпф воспринимает как проявление классовой системы. Офицеры, разумеется, держатся отдельно, в своей роскошно обставленной столовой, и пируют там до четырех часов утра. Солдатам предложено всего-навсего “несколько бочек водянистого пива”, и они празднуют на палубе. Штумпфа больше всего раздражает не то, что офицеры получают так много, а команда так мало. В этот вечер его особенно бесит готовность многих и многих матросов унижаться перед своими господами (которые лишь снисходительно ухмыляются в ответ), ради того чтобы услышать хоть слово одобрения или получить крохи с офицерского стола:

Атмосфера в офицерской столовой заставляет вспомнить о сумасшедшем доме. Омерзительно было смотреть, как матросы клянчат у этих пропойц пиво, сигареты и шнапс. Я готов был крикнуть им это в лицо, глядя на их унижения. Некоторые потеряли всякий стыд и уверяли офицеров, что они отличные матросы и отличные пруссаки. В награду за это они получали лишний стакан пива. В конце они зашли так далеко, что начали кричать “ура” отдельным офицерам за их щедрость.

153.

Среда, 6 июня 1917 года

Паоло Монелли марширует к линии фронта под Чима-делла-Кальдиера

Вечер. Развертывание войск. Длинная батальонная колонна движется в сумерках наверх, в гору. Всем известно, куда они держат путь. И те, кто уже был здесь во время прошлогодних боев, указывают на знакомые места, называют имена погибших. “Дорога страданий”. У Монелли кружится голова, когда он смотрит вниз, в долину, залитую лунным светом, но затем усталость берет свое, и он теряет всякий интерес к окрестностям. В итоге остаются лишь топот ног и… сама усталость.

Они переходят через горное плато под покровом ночи, от еще лежащего кое-где снега веет холодом. Он видит несколько больших костров. Видит спящих людей: это соединение, которое завтра пойдет в наступление. Он думает про них: “Бедняги”.

Я сочувствую им даже больше, чем самому себе. Избежать участия в первой волне наступления — для меня неслыханное счастье, и я поражен, что эти люди могут так спокойно спать, когда завтра им предстоит подняться из траншеи и подвергнуть свою жизнь опасности. Я боюсь за них. (У меня также кружилась голова, когда я сверху увидел человека, карабкавшегося по отвесной горной стене, хотя на следующий же день я беззаботно проделал то же самое.)

На рассвете они достигли цели. Разбили лагерь. Он видит перед собой скалы, снег и несколько сосен.

154.

Понедельник, и июня 1917 года

Ангус Бьюкенен и сражение под Зивани

Где враги? И где свои? Это обычные вопросы, возникающие во время ночных операций. В полночь, под покровом темноты, Бьюкенен и другие королевские фузилеры из 25-го батальона, а также еще один батальон чернокожих высадились на реке Лукуледи, выше по течению, в пятнадцати километрах от города Линди и побережья. Задумка неплохая. Таким образом они должны были вместе с другими частями, выступающими на севере, перехитрить немцев, занимавших надежные позиции ближе к берегу.

Проблема заключалась в том, что этот поход, довольно тяжелый даже при свете дня, превращался в сущий кошмар в ночных джунглях. Но и это предусмотрели. По плану батальон Бьюкенена должен был держаться узкоколейки, которая вела от реки к Мквайе. Что они и сделали. Так что их соединение достаточно быстро продвигалось вперед через буш. После высадки на сыром берегу реки они промокли и замерзли, зато теперь согрелись на марше. Но возникал вопрос: где враг, а где остальные наши? Черный батальон шагал где-то слева от них, придерживаясь, как они ожидали, параллельного курса.

Бьюкенен услышал, как громко пропел одинокий петух. И понял, что они приближаются к селению и что скоро наступит рассвет. На горизонте появилась первая полоска света. Вдали раздались первые, приглушенные артиллерийские залпы. Одна из их канонерок была обнаружена и попала под обстрел. Вскоре послышался рев британских самолетов, вылетевших на поиски врага, который до сих пор скрывался в зеленых благоухающих зарослях буша.

В лучах жиденького рассвета они проходят через Мквайю. Там колонна поворачивает на запад, по направлению к Мозамбику. Через два часа окончательно рассвело. И когда они поднялись на холм возле Зивани, они впервые увидели врага, за которым охотились всю ночь. На другом конце долины, примерно в 1500 метрах от них, стремительно перемещались отряды немецких аскари. Он видел облака дыма от вражеской артиллерии: 105-миллиметровые пушки, которые находчивые немцы, с их талантом импровизации, сняли с легкого крейсера “Кёнигсберг”. Когда же Бьюкенен и остальные спустились в долину, чтобы подобраться поближе к противнику, оказалось, что он уже там. Они почти сразу же наткнулись на немецкий патруль. Вспыхнула беспорядочная стрельба. Британцы отступили назад к вершине холма. А вскоре выяснилось, что их батальон, наступавший слева, тоже попал в переплет, так что королевским стрелкам было приказано пока окопаться на холме и ждать.

Они рыли окопы всю первую половину дня и продолжали работу еще и после обеда.

В два часа все и началось.

С расстояния менее тридцати метров аскари внезапно открыли шквальный огонь из винтовок и пулеметов. Они незаметно подобрались к позициям королевских стрелков через заросли и высокую траву. Бьюкенен сравнивал звуки с грозовыми раскатами.

Впоследствии он хотел описать все, что случилось, но ему было трудно представить себе ясную картину; ведь когда начинается интенсивный ближний бой,

теряешь представление о времени, да и вообще всякое представление о чем бы то ни было, думаешь только о том, что происходит нечто великое, исполненное живой энергии, несущееся с лихорадочной скоростью.

Британцам вообще-то повезло, что противник совершил ошибку, обычную для любого сражения посреди густой растительности. Инстинктивно немцы целились слишком высоко, и поэтому большинство пуль просвистели над головами оборонявшихся. Но у этого преимущества был и свой недостаток. Пули сразили несколько ульев, висевших высоко на деревьях, и разгневанные пчелы ринулись жалить все вокруг, и когда Бьюкенен, обычно такой сдержанный, пишет, что болезненные укусы “привели нас просто в бешенство”, он не преувеличивает. Подобные вещи часто случались и раньше, во время войны в Восточной Африке. Если человека атаковали пчелы, то он в буквальном смысле терял рассудок от их укусов.

Ближе к вечеру бой утих. Противник отступил. 25-й батальон королевских фузилеров остался на холме. Британские солдаты были густо покрыты желтоватыми нарывами, а у некоторых лица так распухли, что едва открывались глаза. Завтра им предстояло вернуться в Линди.

155.

Четверг, 14 июня 1917 года

Мишель Корде гуляет на закате по парижскому бульвару

Это не просто вариация, к старой теме добавилась новая. Речь шла, разумеется, о том, что в войну вступили американцы. Мишель Корде находился в палате депутатов и слышал речь Рене Вивиани. Он был невысокого мнения о нем. И дело не только в том, что Вивиани никчемный политик, а по слухам, еще и наркоман, а в том, что он делал или, скорее, не делал в 1914 году. Левый политик Вивиани был французским премьер-министром в самом начале войны и не сделал ничего, чтобы предотвратить катастрофу; напротив, он добивался предоставления военных кредитов.

Дни Вивиани как влиятельного политика остались позади. Тем не менее его яркий риторический талант все еще востребован. Вивиани был мастак произносить пустые и напыщенные речи. И как обычно бывает в таких случаях, важным оказывалось не только то, что говорилось, но и то, как это говорилось. Произнесенная им речь являла собой образец “ораторского триумфа”. Как правило, он говорил примерно то же самое, что и все остальные, и на этот раз он тоже завел старую заезженную пластинку о войне “до победного конца”. Однако в его речи зазвучало что-то такое, что заставило Корде вздрогнуть. Война приобрела новую цель, новый смысл и… новое оправдание. Ее истинной целью, как оказывается, стало то, что “сыновья наших сыновей не должны больше жертвовать своими жизнями в подобных конфликтах”. Вот оно что. Значит, мы ведем войну, которая должна положить конец всем остальным войнам. Новая идея. Что ж, неплохо. Весьма обтекаемый лозунг.

Ближе к семи вечера Корде прогуливался в теплых лучах заката по бульвару. Пестрая людская толпа показалась ему зеркальным отражением войны. Там были

проститутки в огромных шляпах, размером с зонтик, в юбках выше колен, с обнаженной грудью, в прозрачных чулках и с размалеванными щеками; молодые офицеры с расстегнутыми воротничками и увешанные медалями, солдаты армий Антанты — мускулистые британцы, безобидные бельгийцы, несчастные португальцы, русские в своих внушительных сапогах, молодые люди в тесных мундирах.

Корде наблюдает здесь и новое явление — просящих милостыню солдат. Раньше этого не было, но теперь их можно увидеть в кафе и ресторанах. На груди у солдат-попрошаек красуются награды, вроде Croix de Guerre (“Военного креста”), которые вручались за проявленный в бою героизм. Солдаты продают открытки или поют патриотические песни, чтобы собрать хоть немного денег.

У солдата, которого Корде встречает на бульваре, нет руки. К тому же он пьян. Попрошайка пристает к прохожим, выклянчивая то у одного, то у другого пару медяков или хотя бы сигаретку. При этом он повторяет одно и то же слово: “Мир… мир… ”

Корде разговаривал потом с одним знакомым, который поведал ему, что мятежи во французской армии продолжаются. И что уже расстреляно более четырехсот мятежников[238]. Знакомый рассказал ему об одном таком мятежнике, который произнес накануне казни: “Если меня расстреляют, я хоть буду знать, за что погиб”.

156.

Среда, 20 июня 1917 года

Флоренс Фармборо возвращается на фронт в Лощино

Летнее солнце. Жара. В воздухе пахнет грозой. На вершине холма она видит укрытые ветками палатки. Видит лошадей, стоящих группками под редкими деревьями, прячущихся в тени. Видит, как люди купаются в мутной реке. Фармборо рада, что вернулась. Сейчас затишье, но говорят, что русская армия вот-вот предпримет новое наступление. Тогда опять придется туго.

Фармборо отсутствовала всего несколько дней, она встречалась с британскими сестрами милосердия из другой части, но этого оказалось довольно, чтобы она стала более чувствительной к вещам, казавшимся ей прежде самыми заурядными. Как, например, еда. Она с сомнением смотрит на солдатскую кашу. Комки жира вызывают в ней отвращение. Рыбный суп пересолили. Невзирая на голод, она ест один черный хлеб, запивая его чаем. Всякие разговоры ее утомляют; она крайне раздражена и готова сорваться по любому поводу.

После ужина мы с Софией взобрались на вершину нашего холма. Вдали виднелись высокие горы, купавшиеся в мягкой, кобальтовой синей дымке. Внизу, в долинах были разбросаны там и сям деревушки Саранчуки, Котово и Рыбники. Мы заметили, что крестьянские дворы стоят разрушенные, опустевшие. Хорошо были видны вражеские окопы. Похоже, они находились в опасной близости от русских укреплений, — всего в двадцати метрах, как слышала София. Окрестные поля были покрыты ярко-красными пятнами цветущего мака, кое-где попадались ромашки и васильки. Вид макового поля наполняет душу утешением, чувством домашнего покоя.

♦

В тот же день Эльфрида Кур записывает в своем дневнике:

Эта война — призрак в серых лохмотьях, череп, кишащий червями. Вот уже многие месяцы гремят ожесточенные бои на Западном фронте. Сражения под Шемен-де-Дам, на Эне и в Шампани. Все эти места превратились в руины, повсюду кровь и грязь. Англичане придумали новое опасное оружие, броневики на гусеницах, им не страшны никакие препятствия. Эти броневики называются танками[239]. Все перед ними бессильны; они способны переехать любую артиллерийскую батарею, любой окоп, любые позиции и просто сровнять их с землей, уже не говоря о людях. Попытки укрыться в воронке от снаряда обречены на провал. Зато у нас есть этот кошмарный отравляющий газ. Англичане и французы (в отличие от немецких солдат) еще не пользуются надежными противогазами. А кроме того, есть еще такой газ, который проникает сквозь одежду. Какая смерть!

157.

Понедельник, 25 июня 1917 года

Батальон Паоло Монелли бросается в огонь на горе Ортигара

Что ж, пора — настал их черед. Они ждали этого мгновения. Почти четырнадцать дней они смотрели, как батальон за батальоном отправляются на вершину Ортигары, и всякий раз могли наблюдать за исходом: сперва несли носилки с ранеными и вели мулов, нагруженных телами убитых, затем — через пару часов или пару дней — мимо маршировали те, кто уцелел. Так это происходило, такова была механика процесса. Батальоны бросаются в огонь, тяжелые жернова вражеской артиллерии перемалывают их, но они остаются там до тех пор, пока не потеряют большинство своих солдат. Тогда их сменяют новые батальоны, которые тоже остаются под огнем до тех пор, пока не потеряют большинство своих солдат. Тогда их опять сменяют новые батальоны, которые остаются под огнем до тех пор, пока не потеряют большинство своих солдат. И так далее.

Материальное сражение — так это все называется. В отдельных случаях одна из сторон переходит в наступление, через низины, покрытые еще дымящимися воронками от снарядов, по направлению к какой-нибудь вершине или скалистым утесам. Но по большей части пехота занята только тем, что удерживает свои позиции на каком-либо месте, причем это место кажется им совершенно случайным, выбранным наугад, оно имеет значение лишь в призрачном мире штабных карт и победных реляций. Часто речь шла о пунктах, которым Господь или землемеры присвоили обозначение высоты, так и оставшееся на картах, вроде 2003, или 2101, или 2105, — цифры, превратившиеся затем в “высоты”, которые надо было защищать или завоевывать[240].

Утро выдалось неспокойное. Проснувшись на рассвете, Монелли услышал грохот артиллерийских залпов, мощнее обычного. Он вылез из спального мешка и пошел посмотреть, что там происходит. Немного погодя батальон получил приказ строиться. И началось. Длинная вереница тяжело навьюченных людей молча движется вверх, все время вверх, по узкой дорожке, вдоль высокой, отвесной горной стены. В синем небе взошло солнце. Похоже, день будет жарким.

На лицах солдат застыло выражение, которое Монелли называл “смирением перед неизбежным”. Сам он гнал от себя мрачные мысли. Пытался раствориться в деталях, мелочах. Ему это удалось. Отдавая приказ одному из своих подчиненных, он с радостью отметил, что голос звучит громко и твердо. Он сам это ощутил. Терзали ли его предчувствия? Нет. В его голове крутились строки стихов нобелевского лауреата Джозуэ Кардуччи: Venne il di nostro, е vincere bisogna. “Настал наш день, мы победим”. Монелли чувствовал, что он словно превратился в орудие, надежное и прочное орудие, которым управляют силы за пределами его собственного тела. Он видит на дороге колонну мулов. Видит облако дыма от картечных гранат, окрашенное в черное и оранжевое.

Понемногу они добираются до пещеры, выходящей непосредственно к линии фронта. Миновав ее, они окажутся прямо под огнем противника. У входа в пещеру тесно. Здесь и телефонисты, и артиллеристы, они прижимаются к холодным стенам, чтобы пропустить батальон Монелли. Они смотрят на него и других альпийских стрелков — эти долгие вопрошающие взгляды застают Монелли врасплох. В голове сверлит одна мысль: “Господи, неужели все так плохо!”

Капитан произносит одно-единственное слово: “Andiamo!” “Вперед!”

Потом они разбегаются и один за другим выпрыгивают наружу, почти как сигают в воду прыгуны с вышки. Застрочили австрийские пулеметы. Монелли скачет вперед, вниз. Видит, как солдату попадает в голову большой осколок снаряда. Видит, что земля под ногами изрыта небольшими воронками. Видит тела, лежащие в некоторых местах вповалку, и отмечает про себя: здесь очень опасно, берегись. Он прячется между скал, чтобы перевести дух перед следующим отрезком пути. “Вся жизнь проносится перед взором в минуту раскаяния, рождается предчувствие и тут же со страхом отвергается”. Он снова бросается вперед, мимо свистят пули — “зио, зио”, — он успел. Но видит, что капитан лежит, убит.

Их предупреждали о газе, и он надевает противогаз. Но через пять минут снимает его. Бежать в нем нет сил. Они продолжают спускаться в следующую низину. Она завалена трупами, как старыми, еще с прошлогодних боев, скелетами в лохмотьях, так и совсем свежими, еще теплыми, еще истекающими кровью, — все они теперь едины в своем состоянии. Монелли добирается до еще одного опасного прохода. Там их поджидает австрийский пулемет, готовый сразить любого, кто осмелится перед ним появиться. Пулеметный огонь уничтожил шесть-семь человек. Монелли видит, что солдат колеблется; ведь его товарищ уже рухнул замертво. Солдат предлагает повернуть назад, но это не менее опасно. Монелли видит, как солдат перекрестился и бросился вниз с откоса. Застрочил пулемет. Но солдат уцелел: бежит, прыгает, катится со склона горы. Монелли следует за ним.

Время близится к двенадцати. Припекает солнце. Жарко.

И снова подъем. Через горный хребет. Там Монелли добирается до позиций роты. Позиций? Просто длинный ряд черных скал да большие груды камней на уступе, за которыми прячутся солдаты, неподвижные, притихшие, потрясенные, совершенно парализованные минометным огнем, выжидающие, пассивные, заложники обстоятельств. Молоденький солдатик видит Монелли, предупреждает его об опасности, поднимается и машет ему, приглашая последовать в укрытие, но в тот же миг падает замертво, сраженный прямо в грудь.

Монелли с командиром батальона ищут штаб бригады. Находят его наконец в углублении в скале. У входа, обложенного мешками с песком, столпились, как обычно, люди, которые прячутся от непрерывного артобстрела. Здесь такая теснота, что они оба пробиваются внутрь, наступая на руки, ноги, тела людей, но никто не реагирует. Штаб расположился в самой глубине пещеры. Там темно и совсем тихо. И если Монелли и его командир рассчитывали, что известие о двух прибывших в качестве подкрепления батальонах будет встречено с благодарностью и ликованием, то они заблуждались. Офицеры в штабе ничего даже не слышали об их прибытии и поприветствовали их “без энтузиазма”. В этой темной холодной пещере царит мрачное настроение, да, мрачное, отмеченное унижением и покорностью, чувством обреченности в ожидании неизбежного. Командир бригады беспомощно констатирует: “Как видите, мы окружены врагом, и он может делать с нами все, что захочет”.

Тем не менее они вышли из штаба с приказом о наступлении, который наудачу сочинил бригадный командир. Монелли думал, что кто-то там, на самом верху, — может, командир корпуса? — явно не в себе, ибо инструкции, которые они получают, все более противоречивые и путаные. Если вообще эти инструкции доходят до них, ибо под шквальным артиллерийским огнем телефонная связь отключается уже через пять минут. Тогда приходится посылать людей в самое пекло, туда, где грохот и дым, рвущиеся снаряды, чтобы найти повреждение и восстановить связь. Опаснее всего на горе Ортигара быть телефонистом.

В случае если разрушительный потенциал армий перевешивал способность генералов командовать этими армиями, жертвами такого парадокса войны, одного из бесчисленных, становились не только телефонисты. В ходе крупных сражений коммуникации почти всегда отключаются, и бои превращаются в слепое и беспорядочное бодание с врагом в клубах дыма[241].

Сгущаются сумерки. Три запаха распространяются в воздухе: горький угар от взрывчатых веществ, сладковатое зловоние от гниения трупов и кислый запах человеческих испражнений. Все ведь отправляют свои естественные потребности прямо там, где сидят или лежат, снимая штаны на глазах у окружающих. Глупо было бы поступать иначе. Горькое, сладкое, кислое.

В эту ночь одна рота добирается до высоты 2003. И занимает ее.

♦

Через три дня австрийцы снова отвоевывают высоту.

158.

Суббота, 30 июня 1917 года

Паоло Монелли возвращается с горы Ортигара

Он пробыл наверху пять дней и остался в живых. Иногда их обстреливали со всех сторон одновременно. И тогда гора словно оказывалась в центре мощных перекрещивающихся электрических потоков: земля под ногами дрожала, подпрыгивала, трещала, шипела. Они жили рядом с мертвецами, за счет мертвецов, — используя их боеприпасы, съедая их еду, выпивая воду из их фляжек, баррикадируя телами края окопов, вставая на них, чтобы согреть замерзшие ноги. Через два дня каждый второй из батальона был уже убит, ранен или контужен. Монелли рассчитывал, что каждый десятый, может, уцелеет, и отчаянно надеялся, что окажется среди них. Когда вражеская артиллерия утихала, он искал знак, наугад открывая свою карманную книжечку Данте.

И он выжил.

Монелли пишет в дневнике:

Ты онемел от восторга, ведь ты словно родился заново, ты созерцаешь мир, сидя на солнце у палатки. Жизнь как дар свыше, в который молча впиваешься здоровыми зубами. Умершие — товарищи, которые не смогли все выдержать и поспешили отправиться по своим неведомым делам; но мы, уцелевшие, чувствуем на себе нежную ласку жизни. Словно нас греет какое-то семейное воспоминание: нам легче от того, что можно снова поведать несчастным старикам о возвращении блудного сына, — весть, о которой нельзя было и помыслить, когда мы отправлялись в путь.

159.

Четверг, 19 июля 1917 года

Рене Арно стал свидетелем провала Мари Дельна в Нуайоне

Почему представление не заканчивается традиционно, пением “Марсельезы”? Командир дивизии удивлен и немало возмущен. Директор театра объясняет, несколько смущенно и сбивчиво, что “по горькому опыту известно: теперь, когда боевой дух почти на нуле, лучше избегать исполнения французского национального гимна перед солдатами”.

Ведь всего три месяца прошло с тех пор, как прекратились мятежи во французской армии, и только теперь она вновь боеспособна. Но не как прежде. За внешним спокойствием скрывается напряженность.

Наверное, мятежи в армии в конце апреля можно описать как взрыв разочарования. Генералы и политики пеняют на подстрекательство социалистов, пацифистскую пропаганду, распространение революционной заразы из России и прочее. Но кроме того, весна во Франции вообще выдалась тревожная. Несомненно, речь шла о том же отвращении к войне, что и в России. И оно обрело примерно те же формы: неповиновение, забастовки, демонстрации. Армейские мятежи никогда не являлись частью какого-то организованного движения, правильнее описывать их как забастовки. И мятежниками двигали не мечты о будущем, а повседневные кошмары. За всем этим крылось колоссальное разочарование.

Масштабное апрельское наступление французской армии сопровождалось все теми же риторическими и напыщенными призывами, что и наступление в Шампани осенью 1915 года: подготовка безупречна, немцы сломлены, прорыв обеспечен, победа за нами и так далее. Пустые обещания, что война закончится за 48 часов, заставили даже самых изнемогающих мобилизовать свои силы. Allons enfants de la Patrie / Le jour de gloire est arrivé![242] И когда потом все опять застопорилось, обернувшись минимальными успехами ценой максимальных потерь, терпение лопнуло[243].

Батальону Арно вроде бы удалось избежать мятежей, ведь он прибыл из Вандеи, региона, которому чужды революционные традиции. Но однажды ночью акт неповиновения затронул все-таки и их — батальон должны были отвести с передовой после десяти дней оборонительных боев, но стало известно, что прибытие смены откладывается на 24 часа. Батальон, который должен был занять их место, отказался идти в окопы до тех пор, пока не будут выполнены его особые требования.

Наверное, потому, что его дивизия устояла перед соблазном мятежей, ее командир потребовал, чтобы в конце представления исполнили “Марсельезу”. Директор театра нехотя согласился. Представление в этот день было знаком внимания и заботы о войсках, которые под натиском мятежей приходилось демонстрировать всеми способами. Играли под открытым небом, чтобы вместить всех желающих. Впрочем, это было несложно, лето в самом разгаре.

В конце звезда спектакля вышла на импровизированную сцену. Это сама Мари Дельна, лучшее контральто Европы того времени, с успехом уже целое десятилетие выступающая в парижской Опере, разумеется, а еще в миланском Ла Скала, лондонском Ковент-Гардене и в Метрополитене в Нью-Йорке. Иными словами, звезда, большая знаменитость. Большая и физически, как увидел Арно и остальная публика. Хрупкая сильфида, знакомая им по афишам и фотографиям, предстала в облике весьма упитанной дамы в чем-то наподобие белой сорочки, с триколором в руке. Но пела она столь же прекрасно, как и раньше. Aux armes, citoyens! Formez vos bataillons! / Marchons, marchons![244]Конечно же эти призывы взяться за оружие, построиться побатальонно и выступить звучали несколько провокационно в нынешнем положении, когда определенная часть не желала делать ни первого, ни второго, ни тем паче третьего.

Когда певица допела последние строки, аплодисменты слились со свистом солдат. Командир дивизии взбесился и отдал приказ выявить свистунов. Но все напрасно.

160.

Июльский день 1917 года

Паоло Монелли видит расстрел двух дезертиров

Светает. Вся рота замерла в ожидании на небольшой прогалине в лесу. Здесь же и расстрельный взвод. И врач. И священник, который ужасается и содрогается от того, что сейчас предстоит. Появляется первый из двух приговоренных.

Вот он, первый осужденный. Плач без слез, хрип из перетянутого веревкой горла. Ни слова. Глаза его ничего не выражают. На лице — лишь тупой страх, словно у животного, которого ведут на бойню. Его подводят к ели, он не может стоять на ногах и опускается на землю. Приходится привязать его к стволу телефонным кабелем. Священник, мертвенно-бледный, обнимает его. Тем временем взвод выстраивается в два ряда. Стрелять будет первый ряд. Полковой адъютант объявляет: “Подам знак рукой — стреляйте”.

Эти двое — солдаты из их собственного соединения. Во время жестоких боев на горе Ортигара их отправили в долину в качестве вспомогательной силы. Трех дней на передовой им хватило, чтобы они больше не вернулись назад. Военный трибунал в Энего приговорил их к смертной казни за дезертирство. Дисциплина в итальянской армии была суровой, почти драконовской[245]. После приговора солдат отправили назад в их соединение, которое и должно было привести приговор в исполнение (на глазах у всех, для устрашения других и в назидание); их сопровождали двое военных полицейских, не склонные рассказывать, что ждет дезертиров. Заключенные в хибарку, они кричали, рыдали, молили, пытались вести переговоры: “Обещаем ходить в дозор каждую ночь, господин лейтенант”. Но все напрасно. Тогда они прекратили кричать, рыдать, молить и вести переговоры. Единственное, что еще доносилось из хибарки, это плач. Оба они — бывалые солдаты, на фронте с самого начала войны. Все армии построены на принципе сочетания принуждения и лояльности (спонтанной или отрепетированной), — да, вся эта война являет собой соединение этих двух начал. Чем меньше лояльности, тем больше принуждения. Но только до определенной черты. Когда остается лишь принуждение, не остается ничего, — и тогда все катится к чертям.

Адъютант поднимает руку, молча подавая условленный сигнал.

Ничего не происходит.

Солдаты смотрят на адъютанта, смотрят на привязанного к дереву, с повязкой на глазах. Среди солдат расстрельного взвода есть товарищи дезертира, “может, даже его родственники”.

Снова подан знак.

Опять ничего не происходит.

Адъютант нервно хлопает в ладоши. Словно требуется звуковой сигнал, чтобы убедить солдат в том, что пора стрелять.

Раздается оружейный залп.

Приговоренный к смерти валится вперед, но тело удерживает кабель, которым он привязан к дереву, и он медленно сползает вниз по стволу. В этот краткий миг он превращается из человека в тело, из субъекта в объект, из человеческого существа в предмет, из “он” в “оно”. К нему подходит врач и после беглого, чисто символического осмотра объявляет, что солдат мертв. Нет больше никаких сомнений в том, что наступила смерть. Монелли видит, что у дезертира снесено полголовы.

Выводят второго.

В противоположность своему товарищу, он совершенно спокоен, на губах даже играет подобие улыбки. Обращаясь к расстрельному взводу, он произносит странным, почти восторженным тоном: “Это справедливо. Смотрите цельтесь получше и не совершайте того, что сделал я!” В рядах взвода замешательство. Кое-кто отказывается стрелять, говоря, что уже казнил первого солдата. Начинается перепалка. Адъютант ругается и грозит, призывая взвод к порядку.

Гремит оружейный залп. Солдат падает. Теперь и он мертв.

Расстрельный взвод распускают, и солдаты расходятся. Монелли видит, как они потрясены, видит страх и боль на их лицах. Весь остаток дня говорят только о происшедшем. Голоса приглушены, многие испытывают чувство стыда, они в шоке. Монелли пишет:

Вопросы и сомнения терзали нас, мы в ужасе гнали их от себя, ибо они оскверняли высокие принципы: эти принципы мы воспринимали безоговорочно, словно вероучение, из страха, что в противном случае нам будет слишком тяжело исполнять наш воинский долг. Родина, долг, дисциплина — эти слова из инструкций, смысла которых мы не понимали, были для нас пустым звуком. Смерть через расстрел — и вот слова стали ясными и понятными. Но те господа из Энего, нет, они не пришли сюда посмотреть, как слова из их приговора претворились в реальность.

♦

В это время Владимир Литтауэр находился на железнодорожном узле Дно, примерно в ста километрах к востоку от Пскова. В его полку тоже пытались обуздать дезертирство. Разница состояла в том, что на Восточном фронте это явление приобрело массовый характер, так что было уже невозможно прибегать к расстрелам. Многие солдаты отказывались идти в бой. Немало было и таких, кто вообще не хотел воевать. Нередко случалось, что дезертировали целые воинские части, уезжая с фронта на захваченных поездах. Как сегодня.

Мы подготовили простые теплушки для скота: весь поезд состоял из полудюжины вагонов. Его подогнали на противоположную сторону платформы, на которую должен был прибыть поезд с дезертирами. Мои люди с винтовками были размещены по обе стороны путей, там, где ждали поезд. И вот он прибыл на платформу, и тогда наши люди начали громко и непрерывно повторять: “Не высовываться! Не высовываться!” Время от времени они палили в воздух из винтовок. Я сам или один из моих офицеров, в сопровождении нескольких солдат, входили в первый вагон и кричали: “Сдавайтесь, сукины дети, пока мы вас не пристрелили! Оружие на землю!” Дезертиры выпрыгивали по одному из вагона и тут же оказывались в коридоре, образованном нашими солдатами. Он вел к теплушке на другой стороне платформы. Как только дезертиров погрузили туда, за ними тут же закрыли широкую дверь и заперли их снаружи. Затем мои солдаты образовывали новый коридор, между следующим вагоном и теплушкой, и все повторилось снова.

Проходит около двадцати минут, и вот уже паровоз со всеми теплушками повернул назад на фронт, везя обратно непокорный груз.

161.

Четверг, 2 августа 1917 года

Ангус Бьюкенен участвует в штурме горы Тандамути

Еще один ночной марш-бросок, еще одно наступление. Перед ними голая гора, она вздымается из густой растительности, будто хребет утонувшего первобытного животного. На вершине большая роща. В ней прячется форт. Он-то и является целью атаки.

В 9.00 утра начинается штурм. В буше строчат пулеметы, раздается треск гранатометов. В первой волне наступления — туземный батальон Королевского Африканского стрелкового полка, 3/4 King’s African Rifles. Они несут большие потери, их атака замирает на голом склоне горы. В бой идет вторая волна. Это соединение Ангуса Бьюкенена, 25-й батальон королевских фузилеров. Они начали уважать чернокожих солдат, между ними и самыми боеспособными африканскими частями даже возникло подобие братства — вещь, немыслимая до войны! Бьюкенен командует пулеметным взводом батальона, он со своими солдатами следует за цепочкой стрелков, вверх по горному склону, усеянному трупами, прорываясь к вершине. Перестрелка превращается в непрерывный грохот.

По мере того как немецкие войска оттеснялись все дальше, в самый маленький угол колонии, цепляясь за свои укрепленные позиции, бои становились все более ожесточенными и тяжелыми. И хотя общее число солдат было значительно меньше, чем в прошлых военных кампаниях, боевые потери увеличились втрое.

Обе воюющие стороны подвержены чувству отчаяния. И чем дальше, тем больше. Немцы — оттого что это была последняя пядь их собственной территории на африканском континенте. Британские командиры — оттого что из Лондона приходили все более суровые приказы о скорейшем завершении операции. Не хватало не только военных кредитов, но и тоннажа торгового флота. С тех пор как немцы начали свою подводную войну, их подлодки потопили больше кораблей, чем успевали строить союзники[246], так что каждый четвертый корабль не доходил до места назначения, и под угрозой оказалось снабжение британских островов; в этой ситуации конвои в Восточную Африку воспринимались как непозволительная роскошь.

Отступив из долины Мозамбика, немцы засели на горе Тандамути. Здесь с середины июня наступления чередовались с контрнаступлениями. И сегодня снова в бой.

Две роты из 25-го батальона королевских фузилеров устремились вперед, к деревьям, но были остановлены Ьота, широким заграждением из наваленных кустов терновника, — столь же эффективным, как и колючая проволока. Отпрянув, солдаты рванули обратно, повернув налево. Тем временем Бьюкенен со своими пулеметчиками успел занять позиции в пятидесяти метрах от заграждения. Закипел бой. Вскоре погибли четверо из его “самых опытных и незаменимых пулеметчиков”. Но Бьюкенен не отступал. Его пулеметы продолжали поливать огнем вражеские позиции, и одновременно гранатометы, располагавшиеся сзади, выпускали почти бесшумные снаряды, которые рвались в дыму и пламени среди деревьев[247].

Бьюкенен заметил, что ответный огонь из форта понемногу утихает; да, ему даже показалось, что немецкие трубачи протрубили отход. Они вот-вот победят, но в этот момент он получает приказ — отступить. Немцы перешли в атаку где-то в отдалении. Возникла опасность, что британцы будут отрезаны. Когда Бьюкенен и его взвод ушли с горы, они заслышали вдалеке звуки стрельбы. Все носильщики исчезли. На тропинке в беспорядке валялись их собственные вещмешки, коробки и ящики. И едва они поняли, что аскари ударили с тыла, окружив их обоз, как оказались под прицельной пальбой.

Они добрались до полевого госпиталя. Он был разграблен немецкими войсками, но каким-то особым образом. Те, кто командовал вражескими соединениями,

имели дерзость приказывать слугам-туземцам подавать им, немцам, белым людям, чай, и потом они забрали весь хинин и другие необходимые им лекарства. Правда, эти белые вежливо обращались с ранеными и, достав револьверы, помешали своим же, воинственно настроенным чернокожим обидеть пациентов.

В то время как война на других фронтах обретала все более жестокие формы, воюющие в Восточной Африке белые нередко проявляли рыцарское благородство друг к другу. Это camaraderie, фронтовое братство, было не только отголоском довоенных идей о том, что колонии должны держаться вне конфликтов, но и символизировало, что все они, эта капля белых людей в черном море континента, разделяют общую судьбу колонистов[248]. Как правило, с белыми военнопленными обходились очень гуманно, их иногда кормили лучше, чем собственных солдат. Бывали случаи, когда немецкий врач переходил британскую линию фронта и требовал вернуть коробку с медицинским оборудованием, которая оказалась у врага; получив ее, он беспрепятственно возвращался к своим. А когда фон Леттов-Форбек в разгар боев был награжден орденом Pour le Мérite (“За заслуги”) — высшей немецкой наградой, то его противник, генерал, послал ему любезное письмо с поздравлениями.

Бьюкенен и другие из батальона, которые еще держались на ногах, добрались к одиннадцати часам вечера до лагеря под Зивани. Они были совершенно измотаны. Двадцать два часа они только и делали, что сражались или передвигались пешком.

Через неделю они снова будут штурмовать эту гору.

♦

В тот же день Харви Кушинг записывает в своем дневнике:

Весь день лил дождь, и таким же потоком поступали замерзшие, дрожащие раненые, покрытые грязью и кровью. Несколько GSW[249] в голову, но когда с них соскребли глину, то оказалось, что раны пустяковые, а другие — гораздо серьезнее, чем мы сперва думали. Смотровые кабинеты по-прежнему переполнены, невозможно нормально обследовать пациентов; от этого хаоса можно сойти с ума. Поступают очень неутешительные новости. Величайшее сражение в мировой истории по пояс увязло в болоте, а пушки провалились и того глубже.

162.

Четверг, 8 августа 1917 года

Флоренс Фармборо пересекает границу Румынии

В семь часов утра они уже выступили. Шел дождь, дороги превратились в месиво. Но ей нравился открытый, холмистый пейзаж, его краски и контуры, приглушенные мягким утренним светом. Они пересекли Прут по мосту, на котором трудились австрийские военнопленные. Она увидела, что их палатки насквозь промокли под дождем. Некоторые военнопленные неподвижно сидели возле палаток, ожидая, когда восходящее солнце подсушит их отсыревшую одежду.

Когда повозки протарахтели по деревянной обшивке моста и выкатились на противоположный берег, они оказались в Румынии. На что им надеяться? Вчера, когда стало известно, что они отправляются в более южную страну-соседа, вся медсанчасть ликовала. Ведь речь шла о бегстве не только от наступающих немцев, но и от развала, деморализации и отступления, которыми была отмечена последняя неделя.

На фоне всего этого захлебнулось “наступление за свободу”[250], последняя попытка нового правительства продолжить войну. Часть, в которой служила Флоренс, входила в 8-ю армию, которой действительно удалось вначале прорвать вражеские позиции к югу от Днестра, но вскоре, продвинувшись всего на тридцать километров, наступление застопорилось по причине перебоев в снабжении, а также отсутствия энтузиазма в солдатской среде. Последние собирались на встречи, задавали вопросы, обсуждали условия, избирали комитеты и требовали права избирать себе офицеров. Дезертирство в армии стало заурядным явлением, к тому же теперь никто из дезертиров не таился. Целые дивизии отказывались идти в бой. С изумлением и замешательством Флоренс констатировала, что большая часть солдат действительно не хочет больше сражаться. Теперь они вымещали свое раздражение не только на собственных офицерах, но и на сестрах милосердия. Оттого ли, что те были добровольцами, или потому что они женщины, или то и другое вместе? К ним стали относиться с презрением, осыпали их ругательствами, отпускали в их адрес сальные намеки; впервые Флоренс начала бояться своих же солдат, стала прятаться от них.

По ту сторону границы им не придется наблюдать, как разваливается русская армия. По ту сторону границы румынские и русские войска даже создали “филиал” наступления за свободу. Судя по последним новостям, оно продолжалось, и не без успеха. Да, они с радостью приветствовали наступление, не потому что оно уводило их прочь от войны, а потому что они наконец добрались до места, где могли пригодиться по-настоящему.

Они остановились в поле и пообедали: это была густая солдатская каша с мясом, рыбой и овощами. Солнце стояло в зените и палило немилосердно. Флоренс услышала, как завязался спор. Разумеется, о политике. Потом она уловила некоторые детали: глава правительства отправит Брусилова, их героя, в отставку как ответственного за провал наступления. В спор втягиваются и многие другие недовольные. Даже Флоренс возмущена. Но она все же воздержалась от участия в дискуссии, а вместо этого отправилась с подругой на речку, искупаться. К сожалению, им не удалось найти уединенного местечка на берегу: повсюду им навстречу попадались солдаты. И они вернулись к колонне, которая выстроилась на поле. Спрятались в тени, под большой повозкой. Флоренс успела написать несколько писем, прежде чем раздался приказ о выступлении. Время близилось к четырем часам дня.

Затем они добрались до крутого холма. Там им пришлось ждать своей очереди, пока лошади, с помощью людей, не втащили наверх тяжело нагруженные повозки. Она пишет в своем дневнике:

Молодые солдаты помогали каждой лошади тянуть повозку в гору. Слишком много криков, они без надобности хлестали лошадей. Несчастные, испуганные животные понимали, что от них требуется, и старались изо всех сил: их тяжелое, прерывистое дыхание и взмыленные бока говорили о невероятном напряжении, с которым им доставался каждый шаг наверх.

Взобравшись на холм, они продолжали свой путь по плохим дорогам, то вверх, то вниз, по гористой местности, через селения с нарядными деревянными домиками, с занавесками на окнах, мимо женщин и детей в экзотических, красиво вышитых одеждах. Она слышала испуганный возглас одной старухи при виде шагающих людей в военной форме, и ей показалось, что она расслышала некоторые слова по-итальянски. Вот она, Румыния. Они остановились в небольшом городке и купили себе яблок у торговцев-евреев. За рубли. Яиц достать было негде. Солдаты уже все раскупили. Жара немного отступила, когда они дошли до чудесного тенистого соснового бора.

Ближе к вечеру они разбили лагерь на холме близ деревни. Палатки ставить не стали, слишком жарко, и их походные кровати красовались прямо под открытым небом. Командир ухитрился раздобыть газету всего-то трехдневной давности и, расположившись у костра, громко читал ее солдатам. Там, как обычно, много писали о политическом хаосе в российской столице, так что Флоренс слушала вполуха. Но одна история заинтересовала ее, как и многих других сестер милосердия. Новость о том, что в этом кризисном положении создаются женские пехотные батальоны.

Она знала и раньше, что в русской армии есть женщины-солдаты. И даже встречала некоторых из них, когда их привозили в госпиталь раненными. Особенно запомнилась ей одна, которую она выхаживала в Галиции, — двадцатилетняя женщина, с открытой раной у виска: пуля лишь задела ее. Женщина хотела немедленно вернуться на передовую. Новые батальоны, целиком состоящие из женщин, создавались по инициативе Марии Бочкаревой, простой сибирячки, которая пошла за своим мужем на войну, а когда он погиб, осталась в армии. Она была ранена, имела множество наград и дослужилась до сержанта. В газете цитировали ее слова: “Если мужчины отказываются сражаться за свою страну, мы хотим показать, на что способны женщины” Один женский батальон уже участвовал в бою, как раз во время этого провального “наступления за свободу”: женщины были посланы в окоп, оставленный дезертирами. Флоренс с другими сестрами считали эту новость просто сенсационной.

Стоял теплый вечер. В звездном небе сияла огромная луна.

163.

Пятница, 17 августа 1917 года

Олива Кинг едет через горящие Салоники

Уже после обеда она увидела, как в городе заполыхал пожар; ей захотелось взглянуть на него поближе. Когда начали искать машины, которые могли бы помочь спасению запасов сербского интендантства, она не преминула воспользоваться случаем. И только после того, как она проехала мимо улицы Венизелоса, до нее дошло, насколько все серьезно. Случайно вспыхнувший по чьей-то небрежности огонь захватил огромную территорию. Весь турецкий квартал города был охвачен пламенем:

Невозможно описать хаос, который воцарился на улицах: толпы людей, в панике грузивших свои пожитки на тележки с волами или выносивших вещи на собственной спине, ехавших на открытых телегах, запряженных лошадьми, или в длинных, узких, шатких греческих колымагах, которым тяжело было разъехаться. Пламя пожарища гудело, каждую минуту слышался страшный треск, вверх взметались снопы искр, едва очередной дом (рушился). С реки Вардар прямо на город несся горячий вихрь, и нас то и дело осыпало искрами и горящими обломками. Еще не стемнело, и все вокруг тонуло в необычным золотисто-багровым свете, наподобие величественного заката.

До сегодняшнего дня Салоники были шумным, живописным и местами по-настоящему красивым городом, в котором столетия османского владычества оставили свой неизгладимый след. Здесь было несколько минаретов, мощная крепостная стена и великолепный базар. Бродя по лабиринтам узких улочек и средневековых переулков, ты, формально находясь в границах Европы, не мог не заметить, что город выглядит, ощущается, звучит и пахнет как на Востоке. (Еще пять лет назад он находился под османским владычеством.) Восточный колорит вряд ли вызывал раздражение, скорее казался привлекательной чертой города. Салоники являли собой смешение мусульманских мечетей, византийских храмов, греческих православных базилик, трамваев и кинотеатров, варьете и баров, дорогих магазинов, фешенебельных ресторанов, первоклассных отелей.

Некоторым город казался вавилонским столпотворением не только из-за смешения языков — Кинг и многие ее друзья изъяснялись на пиджине, основу которого составлял английский, а к нему примешивались французский и сербский, — но и из-за своей греховности.

Если это была подлинная сущность города, то теперь, похоже, настало время расплаты. Ветер разносил пламя с молниеносной быстротой.

Кинг много раз приближалась к морю огня, спасая самое необходимое или личные вещи погорельцев. Делая остановки, она прыгала вокруг маленького “форда”, служившего санитарной машиной, и тушила сыпавшиеся на него искры. Потом ехала снова, непрерывно гудя, чтобы пробиться через плотные толпы людей: одни бились в истерике, были охвачены паникой, другие оцепенели от горя. Она отметила про себя, что из горящих домов обычно выносились две вещи: большие зеркала и бронзовые спинки кроватей. Когда огонь наконец добрался до порта и берега моря, она увидела, что стена огня, в пять километров длиной, отделяет ее от гаража. Тем не менее она поехала дальше. Бензин кончился, тогда она побрела пешком, пока не раздобыла себе новую порцию топлива.

В хаосе пожара военная дисциплина расшаталась. Как обычно, самоотверженность и героизм переплелись с трусостью и корыстолюбием. Началось мародерство. Лопнули большие винные бочки. И вино потекло по улице “словно кровь”, журча в сточной канаве глубиной в целый дециметр. Солдаты и гражданские бросились на землю и припали к винной реке. Когда Кинг снова проезжала мимо того места, она увидела лежавших повсюду перепивших, блюющих людей. Со страшным грохотом взорвался склад боеприпасов. То там, то сям вспыхивала перестрелка.

Когда на следующий день, после долгой ночи, опять взошло солнце, небо было завешено плотным слоем дыма, через который не мог пробиться свет. Кинг ездила по порту. Она объезжала электрокабель трамвайных линий, провисший над улицей. Наблюдала, как солдаты и гражданские рылись в еще дымящихся развалинах, ища себе добычу.

Олива Кинг провела за рулем машины свыше двадцати часов. И когда она, измотанная, голодная, вернулась в свою комнату, чтобы поспать, то обнаружила там бездомную женщину с девятью детьми. Сгорело почти полгорода, 80 тысяч человек лишились жилища.

Тушение пожара займет почти две недели. К концу войны город превратится в черные от сажи пустые руины. Те Салоники, какими они были до пожара, так никогда и не будут восстановлены.

164.

Воскресенье, 26 августа 1917 года

Харви Кушинг видит трехмерную карту

На фронте затишье, но оно обманчиво. Это все знают. Утро обычно уходит на перевязку раненых. Кушинг считает, что многие из прооперированных им ранее как будто идут на поправку, — а может, это просто у него улучшилось настроение, после того как ему удалось поспать две ночи подряд.

Пока еще рано говорить об участии в боях американских соединений, так что Кушинг и его госпиталь переправлены на север, на фронт во Фландрии. С конца июля там продолжается британское наступление, крупнейшее из всех предшествующих. Это событие уже обрело свое название — третье сражение при Ипре.

До сих пор было предпринято четыре крупных наступления. Все это время стояла дождливая погода. Поле битвы превратилось в море грязи. Вплоть до сегодняшнего дня успехи были весьма незначительными, тогда как потери весьма ощутимы. Но мало кто об этом знал. Мало кто располагал достаточно полной информацией, цензура отличалась жесткостью, а официальные сообщения изобиловали общими фразами. Кушинг, однако, догадывался, что происходит на самом деле, видя поток раненых, истекающих кровью, которых везли к ним в госпиталь замызганные санитарные машины. Сколько их, этих раненых? В каком они состоянии? Сколько времени им нужно, чтобы добраться до своей части? Обычно все они были вымазаны в глине, так что приходилось долго счищать с них грязь и раздевать их, чтобы наконец найти и осмотреть раны. Тем из них, кому делали прививку от столбняка, писали чернильным карандашом на лбу букву “Т”. Вблизи от госпиталя находилось кладбище, и оно постоянно ширилось. Могилы рыли рабочие-китайцы в синих сорочках.

Специализация Кушинга — тяжелые черепно-мозговые травмы. Он старался делать по восемь операций в день. Все это происходило в палатке, хирург был одет в резиновый фартук, на нем были походные ботинки. Он умел с величайшей осторожностью извлекать осколки снаряда из мозга пациента при помощи мощного магнита. Мало кто представал перед ним с простой пулей в теле, еще реже — с раной от штыка. Почти все его пациенты получили осколочные ранения, и почти у всех ранения эти были множественными. Кушинг стал лучше разбираться в характере ран; он, к примеру, научился распознавать серьезнейшее ранение, скрывавшееся за крошечным входным отверстием. В небе висели аэростаты наблюдения. Иногда поблизости рвались бомбы. Когда выдавалось свободное время, они играли в теннис, тут же, рядом.

После обеда Кушинг и его коллега отправились в соседние медчасти — навестить друзей. День выдался сухой и погожий. В летнем воздухе стоял гул далекого артобстрела. Дорога из Мон-де-Ка в Реми пролегала вдоль высокой горы, зрелище было великолепное. На севере линия фронта в районе Ипра представляла собой цепочку пушечного огня.

Наконец-то Кушинг увидел то, что давно возбуждало его любопытство: канадский полковник показал ему большую трехмерную карту поля сражения, сделанную из песка, в масштабе 1/50, которую использовали для планирования новых наступлений. На ней были тщательно размечены каждый лес, каждый дом, каждый холм. Свои собственные окопы обозначались синей матерчатой ленточкой, немецкие — красной. Кушинг читает названия на миниатюрных табличках: Инвернес-Коупс, Клепем-Джанкшн, Санкчери-Вуд, Полигон-Вуд. Понял он немного, однако, судя по карте, будущие наступления готовились в направлении Гленкурс-Вуд, леса, который выдавался вперед красной дугой посреди остальных синих вертикалей.

Впрочем, они не одни изучали карту. С ними находилось еще несколько офицеров и младших чинов, пытавшихся разобраться в особенностях местности. Именно эти люди пойдут завтра “на штурм высоты”.

Кушинг со своим коллегой вернулись как раз к ужину. Затем командир части исчез, прихватив кушинговский вчерашний номер “Таймс”. На вопрос Кушинга о газете офицер, спрятав ее за спиной, адресовал хирурга к армейской сводке, вывешенной на дверях столовой. Кушинг считал этот расшифрованный документ с его кодовыми словами и координатами совершенно непонятным и был раздосадован:

Утро донесение ааа YAWL докладывает S. О. S. Отправлено

вверх вокруг 5 а.m. Это утро к

слева от CABLE и справа от LUCKS

фронт J.14. A.5.8 направо около 5 a.m.

Посты около J.14. А.7.4 стали передвинуты в посты

около J.14. А.8.8 остаются по-прежнему обеспечены ааа (…)

Кушинг лег спать ближе к полуночи, вдали не утихал артиллерийский огонь. А потом снова по верху палатки забарабанил дождь.

♦

Через день Кушингу кто-то сообщил, что между 23 июля и 3 августа из трех соседних госпиталей 17 299 пациентов были отправлены на лечение в другое место или выписаны. (Число погибших в эту цифру не входило.) В Пятой армии имелось еще двенадцать подобных полевых госпиталей.

165.

Вторник, 4 сентября 1917 года

Эдуард Мосли едет в экипаже в Анкару

Завтрак просто восхитительный: колбаски, печенье, чай, варенье, — Мосли только что получил посылку из дома. Те, кто их охраняет, едят хлеб, оливки, дыню и лук. А потом они все вместе покидают этот клоповник, крошечный постоялый двор.

Он и еще один пленный, британец с переломом руки, которому все хуже, получили позволение проехаться на повозке с лошадьми, но когда дорога поднимается в гору, они вынуждены идти пешком, ибо лошади слишком слабы. Горный склон покрывают высокие сосны. Пленников окружает большой отряд конных жандармов, обязанных следить за тем, чтобы они не убежали, а еще охраняющих их от нападения бандитов. Они переправляются через водопад.

Мосли вообще-то подумывал сбежать. Прошлым летом он входил в группу военнопленных, которые месяцами готовили побег из Кастамону. Их план заключался в том, что по горной тропе они доберутся до Черного моря, где их ждала лодка, зарытая в песок, без паруса, но с веслами. Мосли даже переодевался турком и совершал попытки побега, чтобы выяснить, как им лучше обмануть часовых. После одной из таких попыток его чуть не поймали, и с тех пор охрану усилили. Часть группы все же убежала, но была (вероятно) поймана, после (возможного) предательства, или же схвачена (что более правдоподобно) при неудавшейся попытке выдать себя за немцев.

И тем не менее сейчас в Кастамону Мосли выпустили из заключения. Он все еще страдает от тяжелых последствий блокады в Эль-Куте. Самым серьезным недугом была безобразная рана на спине, оставленная осколком снаряда. Несколько позвонков оказались поврежденными, и приступы боли частенько не давали ему спать по ночам. Теперь он направляется в Анкару на лечение, ему требуется помощь специалиста, на этот раз проблема со зрением. Пыль и мусор, взметаемые взрывами и попадающие в глаза, вызвали у него хроническое воспаление. Пока оно скорее раздражало его, чем представляло серьезную опасность, но с течением времени могло стать угрожающим. Когда он получил письмо от друзей из МИДа, то сумел напугать им коменданта и заставить его поверить, что Лондон взял именно его, Мосли, персону под особый контроль, и тогда турецкий офицер устроил его переезд в Анкару. Сам Мосли требовал, чтобы его отправили на лечение в Константинополь. Он рассчитывал на то, что оттуда будет проще совершить побег.

Подъем в гору занял почти всю первую половину дня. К трем часам они достигли перевала. Вершина горы теперь находилась совсем рядом, окутанная туманом. Они сделали привал и пообедали. Затем начали спуск. Мосли не выносил Али, офицера, возглавлявшего их маленькую группу. Али был вспыльчив, властолюбив, агрессивен и храбростью не отличался, но они пытались поддерживать в нем хорошее настроение, то и дело угощая его сигаретами. Мосли гораздо больше импонировал Мустафа, рядовой солдат, охранявший их; с ним они сразу нашли общий язык и даже зауважали его, ибо он, “простой турецкий крестьянин”, тяжело страдал от малярии, но, несмотря на это, преданно и безропотно выполнял свой долг.

Становится жарче. И хотя Мосли с британцем снова едут в повозке, поездка от этого не становится более приятной. Палит солнце, повозка трясется по ухабам, лошади совсем слабы, то и дело спотыкаются, падают, им приходится помогать, упряжь нуждается в починке, а один раз они чуть не съехали с дороги в пропасть. У Мосли болят воспаленные глаза, но он пребывает в прекрасном расположении духа. Он записывает в своем дневнике: “Это были чудесные дни, наполненные движением, путешествие, в котором заново открывался мир, поездка из сонного оцепенения в мир грез, от смерти к жизни”.

По пути он припоминает детали путешествия, когда их, пленных, вели в Кастамону: там — хижина, там — мельница, а там — разоренный армянский дом. На ночь они останавливаются на еще одном крохотном постоялом дворе. Покурив перед сном, они устраиваются на крыше. Может, в доме слишком много клопов или просто душно.

♦

В тот же день Ангус Бьюкенен покидает еще один лагерь в джунглях, в котором царят духота и свирепствуют болезни и который обозначен как С23. Он пишет:

Четвертого сентября батальон вышел из лагеря С23 и двинулся по направлению к лагерям в Нарунийу и слева от него, с тем чтобы удерживать там позиции и сменить 8-й южноафриканский пехотный полк, солдаты которого валились с ног от усталости и болезней, не в состоянии обороняться на передовой. Физическое истощение и лихорадка, которая меня терзает, постепенно подорвали мою выносливость.

166.

Понедельник, 10 сентября 1917 года

Эльфрида Кур готовит омлет по-крестьянски в Шнайдемюле

Все говорят теперь о еде, о запасах. Никто не хотел бы пережить еще одну “брюквенную” зиму, подобную прошлогодней. Погреб на Альте-Банхофштрассе, 17, удалось набить картошкой (они купили целый воз у господина Кенцлера), имелась там и репа. Правда, почти не оставалось хлеба и жиров. Пища по-прежнему скудная и однообразная[251].

Эльфрида научилась отлично готовить омлет по-крестьянски: они с братом очень полюбили это блюдо. Сначала она смазывала сковороду старой шкуркой от окорока. Затем солила, выкладывала ломтиками картошку и осторожно обжаривала ее, чтобы она не подгорела. Потом брала яйцо и взбивала его с водой, мукой, солью и перцем и выливала на сковородку, добавив немного луку, если он был. Хитрость состояла в том, чтобы добавить ровно столько воды, чтобы взбитая масса покрыла весь картофель, но в то же время не переборщить, чтобы в ней ощущался хоть какой-то вкус яйца.

Два дня назад они с подругой Труде ходили на прогулку вместе с лейтенантами Леференцем и Вальдекером. Было все еще по-летнему тепло, и они гуляли по дороге в Кёнигсблик. Рядом с ней шел лейтенант Вальдекер, он слушал ее, обнимал ее, смеялся ее историям, смотрел на нее — изумленно и влюбленно, целовал ей пальчики, целовал в кончик носа, в лоб. Лейтенант Леференц время от времени грозил пальцем своему товарищу и одергивал его: “Нет-нет, она несовершеннолетняя!” А потом стал сам целоваться с Труде. Лейтенант Вальдекер же довольствовался тем, что держал Эльфриду за руку и прижимал ее голову к своему плечу. Обратно они вернулись лишь к вечеру, и когда прощались на лестнице на Альте-Банхофштрассе, он шепнул ей на ухо, что любит ее. Он, лейтенант Вальдекер, в своей великолепной летной форме, офицерской фуражке, которую он носил слегка набекрень, в своих кожаных перчатках, с Железным крестом, со своими голубыми глазами и белокурыми волосами. Она была ошеломлена, обрадована и счастлива.

Несмотря на это, а может, именно благодаря этому, она продолжала разыгрывать спектакли с Гретель Вагнер. Больше всего Эльфриде нравилось притворяться лейтенантом фон Йеллеником, а Гретель была медсестрой Мартой. Теперь в их играх появился новый мотив: лейтенант фон Йелленик был страстно влюблен либо в какую-то отсутствующую воображаемую даму, либо в сестру Марту. К сожалению, объект его/ее любви был уже замужем за майором, так что им оставалось лишь платоническое чувство на расстоянии.

Сейчас ее занимало именно это. Иногда случалось, что она, как прежде, ходила на вокзал, помогать бабушке в столовой Красного Креста или просто посмотреть на военные эшелоны или санитарные поезда. Но это случалось все реже и реже. Ее больше не интересовали линии, отмеченные черно-бело-красными флажками на карте в классной комнате. В школе они редко говорили о том, что происходит на фронтах: иначе обнаруживалось, что у кого-то убит друг или родственник. Давно уже их не отпускали с уроков ради празднования победы. Война, как писала Эльфрида в своем дневнике, длится так долго, что она почти

стала чем-то вроде нормального состояния; люди едва ли помнили, как все было в мирное время. И мы больше не задумывались о войне.

167.

Пятница, 28 сентября 1917 года

Мишель Корде посещает Анатоля Франса в Туре

К обеду поезд останавливается на станции в Туре. На перроне стоит он, Анатоль Франс, солидный дородный господин с короткой белой бородкой и красным капюшоном на голове. Они вместе едут на автомобиле в Лa-Бешеллери, поместье писателя, живописно расположенное на холме в двух километрах от Тура.

Война стала испытанием для этого старого человека. Не то чтобы она затронула его лично. У него не было родственников на фронте, и он спокойно жил себе на берегу притока Луары, вплоть до августа 1914 года, когда ему, как и многим другим, пришлось сняться с места и бежать на юг, спасаясь от непобедимой, как казалось, германской армии. Нет, скорее речь шла о том, что война с самого начала означала горький и неприглядный крах всего, во что он когда-то верил.

Боль от сознания этого была особенно невыносимой для него, почтенного человека, привыкшего к хору восторгов и славословиц, теперь осыпаемого бранью и угрозами. И все только потому, что он не желал отказываться от своих прежних слов и в 1914 году не позволил вовлечь себя в военную истерию. Ошеломленный, уязвленный и испуганный, старый человек отправился тогда на фронт добровольцем — ему был 71 год, — но это вызвало лишь усмешки. Теперь Франса не столько преследовали, сколько игнорировали. Подавленный и запуганный, он предпринял еще несколько шагов, но на него не обращали внимания. У Корде создалось впечатление, что Франс совершенно утратил веру в человечество. И все же великий писатель не мог не размышлять о том, что же происходит сегодня. Он признался Корде, что иногда представляет себе, будто война продолжится вечно, и мысль об этом сводит его с ума[252].

Прибыв в Ла-Бешеллери, они сели обедать. Дом семнадцатого века из массивного камня был просто великолепен, в нем можно было увидеть множество вещей, которые заядлый коллекционер Франс собирал годами. Один из гостей, посетив дом примерно в то же время, сравнил его с “антикварной лавкой”. Прямо посреди гостиной стоял позолоченный торс Венеры. За обеденным столом сидели и другие гости, в том числе некий торговец тканями из города. Как и Анатоль Франс, этот человек очень пессимистически взирал на будущее:

Подавляющее большинство жителей Тура хочет продолжения войны, ведь именно благодаря войне рабочие получают высокие зарплаты, а торгаши подсчитывают прибыль. Буржуазия, черпающая новости из реакционных газет, целиком и полностью поддерживает лозунг о войне без конца. Короче говоря, заявил он, пацифистами становятся только на фронте.

Они провели вторую половину дня в библиотеке, которая размещалась в небольшом строении в саду. Разговор невольно возвращался к теме войны, этой ране, которую никто из них не мог или не хотел бередить. Они обсуждали мирные инициативы последнего года — немецкую, американскую, и конечно же предложение о мире, которое в прошлом месяце выдвинул Папа Римский[253].

В доме ощущалась особая атмосфера. Рафинированные интеллектуалы чувствуют себя в комнате под защитой крепостных стен из книг, Франс и Корде, утонченные, образованные, радикально мыслящие гуманисты, живущие словно чужаки в своем собственном времени, возмущенные событиями, смысл которых им непонятен, для преодоления которых им не хватает сил. Неужели действительно все пути к миру отрезаны? Они хотели бы ухватиться за последнюю соломинку. Может, ответ президента Вильсона был переведен неправильно? А может, сфальсифицирован немецкий меморандум, направленный Папе Римскому? Наверное, есть какая-то скрытая переговорная стратегия? Может быть, наверное, возможно. Но почему, почему, почему?

Слова и мысли витают в воздухе в этой библиотечной зале, часы текут один за другим. Начинает смеркаться. В небе появляется круглая луна, окрашивая осенний пейзаж своим серебристо-молочным сиянием.

168.

Суббота, 13 октября 1917 года

Харви Кушинг просматривает списки пациентов

Погода хуже некуда. По-прежнему льет дождь, дует ураганный ветер. Но и этот день Кушинг проводит за операционным столом. В прошлую пятницу в 5.25 утра началось новое наступление под Ипром, и это несмотря на ненастье, на поднимающийся уровень воды, на повсеместную слякоть, на плохую видимость. От одного пациента Кушинг услышал, что раненые просто тонут в воронках от снарядов.

Он начал утро с просмотра ожидавших его случаев:

Винтер Э. 860594. 7_й пограничный, 17-я див. Проникающее ранение мозжечка. Сидел. Со шлемом на голове. Снаряд взорвался в воздухе. Был без сознания, не знает, как долго. Дополз до окопа, встать не может, головокружение и пр.

Робинсон X. 14295. 1-й Южноафр. пех., 9-я див. Проникающее ранение в темпоральной области. Ранен вчера около 18.00. Упал на землю, но сознания не потерял. Шлем пробит. Прошел 20 метров — головокружение, рвота, онемение левой руки и пр. Транспорт только сегодня утром из-за месива на дорогах.

Мэттью Р. 202037. 8-я Черная стража. Проникающее ранение в правой париетальной области; hernia cerebri. Думает, что его ранило три дня назад. Красивый статный шотландец.

Хартли Дж. 26-я пулемет, рота, 8-я див. Ранен в и часов ночи, в сознании. Пошел к месту своей части. Думает, что они достигли цели и пр.

Богус. 3-я Новозеландская стрелковая бригада, 1-я АНЗАК. Фронтальное поверхностное ранение. Две ночи провел на передовой, прежде чем попал в переплет. Когда его ранило, он как раз выдвинулся на 900 метров вперед и пр.

Битти, 7-й Сифорт., 9-я див. Санитар, нес носилки, был ранен, когда забирал третьего солдата — по четверо на одних носилках, — примерно в 300 метрах от передовой. Проникающее ранение в окципетальной области. (?)

Мидгарк. 11-й Королевский Шотланд. 9-я див. Множественные ранения, включая голову и пр.

Добби. Гвард. батал., 4-я див. Ранен под Пёлькапелем примерно вчера после обеда. Поступил сюда в 19.00. С тех пор в “resus”. Положение серьезное. Сделать рентген и пр.

К концу дня Кушинг чувствует себя вполне сносно. Операции прошли успешно. К тому же ему удалось использовать специальный магнитный аппарат, чтобы извлечь осколки из черепа трех из вышеперечисленных пациентов.

Кушинг понимал, что наступление оборачивалось провалом; поток раненых не иссякал. Никто в глаза не видел свежих газет или официальные сводки. Невозможно понять, что происходит на самом деле.

♦

Через два дня под Ипром воцарилось затишье. Погода улучшилась. Ходили слухи о том, что три британские дивизии так поредели, что их отправили с фронта, а на замену им ожидается подкрепление из Второй армии. Вечером Кушинг видит стаи перелетных птиц, их тысячи, они слетелись в рощицу неподалеку от госпиталя. Кто-то сказал ему, что это скворцы.

169.

Среда, 24 октября 1917 года

Мишель Корде слушает разговоры на парижских улицах

На пороге четвертая военная зима, и настроение в Париже менее беспечное, чем год назад. Хотя дефицит сдает свои позиции. Тот, у кого есть деньги, может достать все. Спекулянтов становится все больше, они все богатеют и ведут себя все более бесстыдно. Во многих фешенебельных ресторанах нанимают швейцарами ветеранов с медалями на груди и инвалидов войны, и Корде спрашивает себя, о чем они думают, когда распахивают двери перед людьми, которые не более чем “разжиревшее чревоугодие на пути к своему корыту с едой”. Корде отмечает в своем дневнике:

На улицах слышишь, как люди строят свои маленькие планы. Они часто говорят: “После войны я буду… ” — тем же будничным тоном, как можно сказать: “После душа я буду… ” Они относятся к этому событию мирового значения как к стихийному бедствию. Они даже не подозревают, что сами могли бы остановить войну, что она паразитирует на их молчаливом согласии.

170.

Воскресенье, 28 октября 1917 года

Харви Кушинг видит скопление канадцев перед Зоннебеке

Легкий туман. Сквозь него пробиваются лучи солнца. Облачно. Холодный воздух. Собственно говоря, он никогда не оправдывал войну. Ежедневно он пытался латать те дыры, которые она оставляла за собой, помочь раненым, волнами накатывающими на его полевой госпиталь. Опыт научил его оценивать затраты. Не было дня, чтобы он не смывал со своих рук кровь и мозговую субстанцию. Будучи представителем высших слоев Бостона, он не мог не находить свой нынешний образ жизни весьма некомфортным: постоянная сырость, однообразная пища, холод, мешающий уснуть в тонкой палатке. У него была собственная складная ванна.

Да, затраты. Кушинга ужасало эти безграничное материальное расточительство. Были убежища, где изоляцией пола служили уложенные рядами консервированные продукты. В одном месте нашли 250 новехоньких непромокаемых прорезиненных штанов, которые предназначались для наиболее затопленных окопов, и какая-то воинская часть просто выбросила их, использовав один раз. Солдаты выбрасывали все лишнее или тяжелое, особенно перед тем как идти в бой, в полной уверенности, что если они уцелеют, то доложат, что выброшенная амуниция потерялась во время сражения, и затем получат все новое, без дальнейших расспросов. Повсюду можно было увидеть брошенные винтовки; их использовали как дорожные указатели, как опоры в окопах, или же они просто ржавели, валяясь на земле. За пять минут огня на небольшом участке расходовалось боеприпасов на 80 тысяч фунтов.

К тому же он слишком многое видел и слышал, чтобы не критиковать британскую армию за ее боевые действия под Ипром. Взять хотя бы историю, услышанную им позавчера от одного из пациентов, унтер-офицера из 50-й дивизии. Молодой человек дрожал, лежа в своей кровати, и притворялся, что курит сигарету. Его батальон сбился с пути дождливой ночью, после чего попытался окопаться. Но под ногами чавкала грязь, так что они смогли только набросать небольшие кучи земли и укрыться за ними, лежа в прямо в лужах. После того как им дважды велели продолжать путь в темноте, они наконец получили приказ о наступлении, и тогда они попытались следовать по пятам за артиллеристами, открывшими огонь. Но они передвигались слишком стремительно. И внезапно обнаружили, что уперлись лбами прямо в угловые бетонные бункеры немцев. “Так вот, почти все погибли”.

Кушинг так никогда и не смог понять, почему, к примеру, надо вести наступление в самую неподходящую погоду. Он и раньше задавал этот вопрос одному высокопоставленному британскому офицеру, но в ответ услышал, что так надо. К тому же военная машина слишком велика, планировать и просчитывать что-либо слишком сложно. Все слишком громоздкое и неповоротливое, и получается, что все это бесконтрольно. Таков образ самой войны.

Это воскресенье выдалось спокойным. Поступают лишь отдельные раненые. Но сражение продолжается. Готовится новое наступление. Один знакомый из Второй армии обещал сопровождать его на фронт, и сегодня, похоже, для этого настал подходящий момент. Они оба отметились на одном из многочисленных контрольных пунктов, сели в санитарную машину и поехали через Поперинге к Ипру. Движение на дороге становилось все более интенсивным по мере приближения к городу. Они петляли на глинистой дороге между марширующими солдатами и ординарцами на мотоциклах, колоннами грузовиков и лошадьми, тянувшими пушки. Они ехали сквозь серый хаос развалин. Миновав разбомбленный Менен, они продолжили путь к Поттизе; там они оставили машину и пошли дальше пешком. Для надежности. Передовая находилась в паре километров отсюда.

Кушинг был потрясен. Не только потому, что повсюду в этой непролазной грязи валялись “дохлые лошади, подбитые танки, разбившиеся самолеты, ведра с кордитом, снаряды, гранатометы, бомбы, поврежденные или брошенные повозки, колючая проволока”, — но и тому, что увиденное в общем-то соответствовало его ожиданиям. Именно так все и выглядело на фотографиях.

На дороге к Зоннебеке теснились перемазанные глиной канадские солдаты с грузовиками, пушками и мулами, нагруженными боеприпасами. Войска на обочине ожидали своей очереди, чтобы двигаться дальше. В воздухе стоял гул от бесчисленных артиллерийских орудий; он то стихал, то нарастал, то стихал, но не прекращался. В небе кружат самолеты, обрамленные почти акварельными облачками дыма от зенитного огня. Он видит, как всего в 200 метрах взрывается немецкий снаряд. Видит, как взметнулся вверх фонтан черной земли, “будто гейзер”. Видит еще один взрыв, еще ближе к нему. Его реакция изумляет его самого:

Дикарь в твоей душе заставляет тебя полюбить все это: и нужду, и расточительство, и опасность, и тяжелый труд, и восхитительный хаос. Ты чувствуешь, что, несмотря ни на что, мужчинам нужна именно эта стихия, а вовсе не сидение в удобных креслах с сигаретой и стаканом виски в руках, с газетой или за бестселлером. Не надо притворяться, что эта лакированная поверхность и есть цивилизация и что под этой крахмальной, застегнутой на все пуговицы рубашкой не прячется варвар.

И он, слишком хорошо знавший все скорби и боль, которыми сопровождается любое сражение, внезапно и против своей воли, в миг головокружения на краю пропасти, будто ощутил все величие и сладость битвы или, во всяком случае, ее темную разрушительную энергию, на которой зиждется трагедия. На сегодня хватит. И они возвращаются в Ипр. Он видит, как солнце заходит за зубчатые развалины средневековой палаты суконщиков. Его прощальные лучи коснулись аэростата наблюдения, которого вскоре поглотит ночная тьма.

♦

В тот же день Флоренс Фармборо пишет в своем дневнике:

К вечеру поступил солдат, раненный немецкой пулей. Вскоре он узнал, что он единственный в палате, кто ранен врагом. Он тут же заважничал и почувствовал себя настоящим героем среди всех остальных, получивших свои ранения по собственной вине или из-за несчастного случая.

171.

Вторник, 30 октября 1917 года

Паоло Монелли пьет коньяк и ждет новостей

Вот уже неделю на реке Изонцо происходит что-то очень важное. Враг в результате одного-единственного наступления добился того, чего не смогла сделать итальянская армия за целых одиннадцать, — совершить прорыв. Немцы наступают. Но Монелли и все остальные на Северном фронте не знают в точности, что произошло и что происходит сейчас. Они занимают выгодную и надежно укрепленную позицию и готовятся зимовать в недавно построенных хижинах. На той высоте, где они находятся, уже полно снега.

Нет, они ничего не знали. До них не доходили ни газеты, ни фронтовые сводки, и они витали в облаке неведения, питаясь слухами, сумбурными, противоречивыми, порой фантастическими. Вроде того, что немцы заняли Удине. Или что 200 тысяч итальянцев сдались в плен. А может, 300 тысяч? Настроение у всех мрачное. В офицерской столовой тишина. Монелли пьет коньяк, чтобы заглушить чувство безнадежности.

Он пишет в своем дневнике:

До нас дошли трагические известия с Восточного фронта. Враг топчет родную землю, солдаты бросают оружие. Здесь же ничего не происходит. Ожидание отягощается бюрократическими глупостями, сигнатурами и циркулярами, педантизмом нервных командиров, шуточками начальства, которое мы не уважаем.

172.

Четверг, 1 ноября 1917 года

Пал Келемен видит возвращение пехотного батальона с передовой на Изонцо

Бесконечный дождь льется с серого неба на серую гору. Вечереет, австро-венгерский пехотный батальон возвращается с передовой. Там же и Пал Келемен, он видит, как солдаты, шатаясь, бредут по тропе, ведущей от горного плато, на котором они расположились.

Наступление под Капоретто[254] было задумано лишь для того, чтобы дать небольшую передышку потрепанным австро-венгерским частям на реке Изонцо, в ожидании масштабного наступления итальянцев. Но что-то, может, туман, газ, неожиданность, идиотская итальянская диспозиция, опытные немецкие соединения, обученные новой, мобильной тактике[255], — что-то привело к тому, что прорыв оказался серьезнее и глубже, чем кто-либо смел надеяться. Одно повлекло за собой другое. Страшась западни, целая итальянская армия на реке Изонцо в панике отступила к реке Тальяменто. Грандиозный триумф двойной монархии[256].

Батальон, который встретился Келемену на горной дороге, не участвовал в самом наступлении, но был тем не менее отмечен. Он пишет в своем дневнике:

Чем бы ни были солдаты заняты — спускались вниз, стояли, пережидая возникший на дороге затор, или лежали на обочине, невозможно было себе представить, что это ими политики и генералы защищают монархию. Немыслимо, что “нашей доблестной пехотой” называют этих вот оборванных, изможденных солдат, с нечесаными бородами, в мятой, отсыревшей и замызганной форме, в истоптанных ботинках, с усталыми лицами.

Они останавливаются. Весь батальон рассаживается на склоне горы. Кто-то из солдат достает из вещмешков консервы и складными ножами выковыривает оттуда еду, отправляет ее в рот. Руки их почернели от грязи, они мозолистые, заскорузлые, неуклюжие. Солдаты жуют, на скулах ходят желваки. Они сидят на мокрых камнях и безразлично заглядывают в свои жестяные банки.

Военная форма на них сшита из плохой ткани, не той, которая положена. Подметки на башмаках бумажные, на них сумел нажиться поставщик, освобожденный от военной службы.

И в то же самое время в домах, не тронутых войной, накрывают обед. Сияют электрические люстры. Белые скатерти, хрупкие бокалы, серебряные вилки и ножи. Опрятные мужчины в гражданской одежде ведут своих дам к столу. Может быть, где-то в углу даже играет небольшой оркестр. Искрятся напитки. С легкой улыбкой собеседники обсуждают разные пустяки, ибо в разнополой компании принято говорить на легкие и приятные темы.

Думают ли они в этот вечер о грязных солдатах, которые ценой нечеловеческих усилий обеспечивают им неизменность их удобной беззаботной жизни, которая у многих стала гораздо лучше, чем до войны?

173.

Воскресенье, 11 ноября 1917 года

Флоренс Фармборо слышит слухи о государственном перевороте

Он милый, даже красивый, этот двадцатилетний подпоручик, который поступил к ним вчера. Когда его внесли на носилках, она заметила, что у него “правильные, классические черты лица, столь типичные для русских с южных окраин, длинные кудри и светло-серые глаза, окаймленные густыми, темными ресницами”. Она отметила также, что он прекрасно сложен. Его звали Сергей, при нем находился его денщик. Он-то и рассказал, что юный подпоручик — самый старший в семье из семерых детей, что он записался вольноопределяющимся, будучи семнадцати лет от роду, и прошел подготовку на офицерское звание.

Подпоручик оказался очень беспокойным пациентом. Он был встревожен, изможден, напуган, все время отдавал приказы. Хотел, вопреки инструкциям врачей, чтобы его подняли из постели, выкрикивал команды, рычал на бедного денщика, который явно любил своего подпоручика и неуклюже пытался помочь ему чем мог. Прогнозы врачей были неутешительными. Он получил серьезное ранение в живот и как следствие — разрыв мочевого пузыря и множественное повреждение кишечника. Хирурги сделали все, что в их силах, и теперь оставалось лишь надеяться на лучшее. Двадцатилетний подпоручик рычал на своего денщика: “Ах ты, подлец, марш в окопы! На передовую!” Флоренс видела, как низкорослый человечек прятался в соседнем отделении, пережидая там гнев своего хозяина. По какой-то причине подпоручик называл Флоренс Зиной. Может, он начал бредить?

Они по-прежнему находились в некоторой изоляции на Румынском фронте, но сегодня до них дошли сенсационные новости из России. Три дня назад в Петрограде произошел государственный переворот, его совершила одна из революционных партий — большевики. Начались повсеместные беспорядки. Картина была неясной и противоречивой, во многом подогреваемой слухами, но похоже, что большевики захватили власть в Петрограде, в то время как правительство Керенского все еще удерживало Москву. “Наши худшие опасения оправдались: в свободной России начинается гражданская война”.

После обеда прогнозы врачей начали сбываться, что, впрочем, не стало неожиданностью. Брюшина подпоручика начала менять цвет. Это гангрена. Счет пошел на часы.

Всю ночь она просидела у его кровати, оставив поступавших раненых на попечение ассистентов. Подпоручик стремительно погружался в бессознательное состояние, в смерть. Пару раз он громко звал свою мать. Единственное, что могла сделать Флоренс, так это дать ему большую дозу морфия.

Он умер в половине шестого утра, его тело перенесли в маленькую комнату. Флоренс видела, как он лежал там, вернее, как его тело лежало там, с закрытыми глазами, скрестив руки на груди. Рядом сидел денщик, с застывшим, бледным лицом. Грохот артобстрела слышался совсем близко, но денщика это, похоже, ничуть не тревожило.

Флоренс запишет потом в своем дневнике:

Не знаю, как долго я еще смогу выносить все это. Я всегда надеялась, что мой опыт на войне, несмотря на все горе и несчастья, повлияет на мою духовную жизнь, сделает меня способной к состраданию, “укрепит мою душу на стезе добра”. Но теперь я хочу найти себе спокойное место, где царит мир.

174.

Среда, 14 ноября 1917 года

Харви Кушинг едет на поезде из Парижа в Булонь-сюр-Мер

Ездить поездами становится настоящим испытанием. Если хочешь попасть в вагон, следует быть на вокзале за час до отправления. В самом поезде главенствует закон джунглей, по крайней мере в том, что касается сидячих мест. Харви Кушинг совершает одну из своих многочисленных поездок в Париж, где он участвует в работе комитетов по улучшению военной медицинской службы и по распространению информации о новых методах лечения. В нем еще жив практический и профессиональный интерес, который однажды привел его во Францию. Еще еле-еле теплится.

На самом деле Кушинга в этот день занимает совсем другое, пока он сидит в покачивающемся вагоне и едет обратно в Булонь-сюр-Мер, в госпиталь, где он приступил к работе. Время десять часов утра.

Пассажиры, сидящие в одном купе с Кушингом, воплощают многоликость публики военного времени. Тут сидит французская пожилая пара: она закутана в шаль, он погружен в чтение утренней газеты. Несколько русских военных, один из них — с пышными светлыми бакенбардами. Несколько бельгийских солдат, легкоузнаваемые по своим кисточкам, болтающимся на головных уборах, которые Кушинг считает “дурацкими”. А еще португальский офицер, он стоит надувшись в коридоре (Кушинг подозревает, что занял его место). И летчик в темно-синей форме; он читает довольно фривольный журнал “Ля Ви Паризьен”, известный своими рисунками полуобнаженных женщин, — эти рисунки часто вырывали и вешали в окопах и казармах; в журнале публикуется также множество объявлений от женщин, желающих познакомиться, но прежде всего от солдат, разыскивающих “крестную”: все знали, что это был пароль, означавший временные сексуальные отношения. Американских военных даже предупредили на самом высоком уровне, чтобы они не смели покупать этот скандальный французский журнал[257].

Кушинг уже начал забывать кровавые затяжные бои вокруг Ипра, которые закончились около недели назад, когда канадские войска наконец заняли этот гористый выступ, эту насыпь, давшую название самой битве, — Пасхендале. Никаких сомнений: британское командование предпринимало бессмысленные наступления исключительно из соображений престижа, и сражение не прекращалось до тех пор, пока не было заявлено, что “цель достигнута”.

Еще бы, цель. В этот день Кушинг мрачен и пессимистичен. “Иногда спрашиваешь себя, к чему все это идет, — пишет он в дневнике, — и зачем мы здесь”. Его мрачное настроение во многом вызвано тревожными новостями из России и Италии. Большевики со своим лозунгом “Мир народам!” захватили власть на востоке, а потрепанная итальянская армия отступала от одной реки к другой. Сможет ли она удержать новые позиции на реке Пьяве? (Часть Кушинга перебросили в госпиталь в Булонь-сюр-Мер, потому что британское соединение, которое стояло там, получило приказ немедленно отправляться в Италию.) Лично он, Кушинг, считал, что союзникам не приходилось еще так тяжко со времен Марнского сражения в 1914 году.

Конечно же это ощущение общего кризиса выливается в раздражительность. Кушинг с неприязнью разглядывает сидящих в купе бельгийцев и русских. Бельгийцы, пишет он, “наверняка носят свои дурацкие кисточки на голове затем же, зачем машут пучком соломы перед упрямым ослом”. А эти русские, да они только едят и ничего не делают: “они отказываются сражаться, но что еще хуже, отказываются работать”. Среди союзников нет сплоченности, поэтому неудачи подстерегают их на каждом шагу. А тем временем “немцы планируют к весне прорыв на Западном фронте”. Нет, Кушинг больше не питает оптимизма и понимает, как и десятки миллионов других, что его жизнь во власти каких-то далеких сил, — сил, которыми давно никто не управляет. “Еще один поворот калейдоскопа — и в любую минуту наши судьбы изменятся”.

Летчик отложил в сторону “Ля Ви Паризьен”. И взялся за чтение романа под названием “Моя милашка”. Поезд покачивается, стуча по рельсам.

175.

Четверг, 15 ноября 1917 года

Паоло Монелли участвует в обороне Монте-Тондарекар

Мокрый снег и слякоть. Наверху, на горном хребте, солдаты инженерных войск натягивают колючую проволоку. Здесь надо остановить врага. Они не впервые слышат эти слова. Наоборот, весь последний месяц их так только и заклинают, однако итальянская армия продолжает отступать, от горы к горе, от реки к реке: от Изонцо к Тальяменто, от Тальяменто к Пьяве. На севере, на плато Азиаго, позиции еще как-то удерживают, но и там потихоньку пятятся назад. Если один из фронтов дрогнул, то другой автоматически попадает в тяжелое, если не сказать невыносимое положение.

Рубежи, которые им предстояло оборонять на горе Тондарекар, далеки от идеальных. Условия для обстрела никуда не годные, а участок, который обороняла рота Монелли, слишком велик. В среднем на каждые сто метров приходилось по восемь солдат. Сам Монелли был сдержанным и решительным, хотя его потрясли отступления и угроза поражения итальянцев, причем не только в данном сражении, а в войне в целом. Он действительно собирался воевать на этой горе, невзирая на неудачную позицию и неравное соотношение сил. Последний раз он делал записи в дневнике два дня назад. Тогда он писал, как печально сознавать, что все эти горные вершины захвачены врагом. Но добавлял: “Когда враг окажется лицом к лицу с нашей скорбью и нашей ненавистью, ему не жить”.

И вот началось наступление, которого они так ждали.

Вражеские ударные части бросаются вперед. Крики и вопли. Монелли наблюдает, как стремительно передвигаются фигуры, одетые в серое. Атакуют сплоченными группами, необычайно сплоченными для 1917 года. Противник им под стать — австрийские альпийские егеря. Вопли, крики, грохот. Огонь. Строчат пулеметы. Над головами свистят пули. Монелли видит кое-кого из своих солдат: Де Фанти, Романин, Тромбони, Де Рива. Они заросли щетиной, измотаны, но столь же решительны, как и он сам. Их лица на удивление спокойны. Вопли, крики, грохот. Серая волна замедляет ход, останавливается, откатывается назад. Какой-то офицер радостно выпрыгивает на край окопа и изрыгает ругательства в адрес отступающих. Враги исчезают в своих окопах. За собой они оставляют рваные лоскутки неподвижно лежащих тел. Вопли. На колючей проволоке хлипкого заграждения тяжело повисли тела убитых. Так близко враг подобрался к их позициям.

Это повторилось еще дважды. Затем наступило относительное затишье. Майор артиллерии осторожно выглядывает из окопа и с удивлением констатирует, что позиции удалось удержать. Похвалив их, он исчезает.

Монелли достает свой дневник, когда сражение уже позади. Под сегодняшней датой он пишет три слова: “Non é passato”. Они не прошли. И все[258].

♦

В это время Владимир Литтауэр и его часть все еще находились в Псковской области. После того как большевикам неожиданно удалось совершить свой переворот, хаос и разложение стремительно охватили армию, и все уже потеряли надежду обуздать дезертирство. Однажды вечером к Литтауэру пожаловала делегация от польского контингента полка, в их числе — его старый денщик Куровский. Польская часть полка до сих пор не поддавалась тлетворному влиянию революционной пропаганды, но теперь в воздухе носились идеи о независимости и возрождении. Поляки засобирались на родину, они хотели, чтобы Литтауэр последовал за ними: “После того, как мы уйдем, вам не светит ничего хорошего”. Но тот отказался. Он видел, как глаза его денщика наполнились слезами.

На следующий день “они, оседлав коней, стройными рядами ускакали к себе на родину. Мой денщик Куровский был среди них”.

176.

Понедельник, 3 декабря 1917 года

Эльфрида Кур видит, как гроб с телом лейтенанта Вальдекера покидает Шнайдемюль

День выдался необычайно холодный, но она все стоит на улице. Ждет уже долгих два часа. В руке она держит розу, купленную на сэкономленные деньги. И вот около половины третьего послышался барабанный бой. Затем стали различимы новые звуки: топот марширующих сапог, духовые инструменты, пение. И вот показалась вся процессия: сперва военный оркестр, затем полковой священник, катафалк, люди в трауре, в конце — почетный караул, состоявший из солдат в стальных касках и с винтовками.

Траурная процессия? Она должна была бы идти вместе с ними, она — одна из них. Хоронят лейтенанта Вернера Вальдекера. Его самолет потерпел крушение, и он погиб два дня назад. Эльфрида узнала об этом вчера, когда пришла в школу. В голове ее словно разверзлась “зияющая черная дыра”, и она двигалась чисто механически. И потом две мысли не дают ей покоя. Первая: как он теперь выглядит? Голова у него расколота, изранена, истерзана в куски? Вторая: как мне скрыть свои чувства перед людьми?

Катафалк проезжает мимо нее. Она видит гроб. Он коричневый, с плоской крышкой. На ней лежит венок. Когда катафалк оказывается вровень с ней, она делает несколько шагов вперед и бросает розу на гроб. Цветок скользит вниз и падает на мостовую.

Катафалк въезжает в распахнутые ворота грузового отделения вокзала. Погибший поедет как оплаченный багаж. На путях ожидает красно-коричневый товарный вагон. Гроб снимают с катафалка. Священник, стоя посреди штабелей коробок, читает что-то вслух из маленькой черной книжечки. Солдаты снимают каски. Хором читают “Отче наш”. Почетный караул вскидывает винтовки, раздаются три залпа. Затем наступает тишина. Эльфрида чувствует запах пороха. Гроб погружают в товарный вагон, за ним венок, после чего два железнодорожных рабочих в закопченной одежде закрывают двери вагона.

Эльфрида выходит на улицу. Видит, что там валяется ее роза. Она поднимает ее. Цветок уцелел. Она сует его себе под нос и, нагнув голову, убегает. За ее спиной играет военный оркестр.

177.

Вторник, 4 декабря 1917 года

Андрей Лобанов-Ростовский сидит на вершине горы у перевала Писодери

Начиналось все как нельзя лучше. На рассвете они покинули лагерь у подножия горы и пустились в долгий путь наверх. Дорога узкая, но вполне пригодная для передвижения, она вьется серпантином вверх, к перевалу. Погода тоже прекрасная. Вид с горы великолепный. Повсюду, куда ни оглянись, виднеются высокие остроконечные вершины албанских гор. Но километров через десять начинаются трудности.

Андрей Лобанов-Ростовский находится на Балканах, далеко от своего дома и своей страны. Он записался добровольцем в соединение, которое отправили для подкрепления русского контингента в Салониках. Этот шаг был продиктован не жаждой приключений. Наоборот. Он разработал тщательный план — с целью оказаться подальше от той России, в которой политическая революция грозила обернуться социальной катастрофой: “Нас ждет массовое кровопролитие и, возможно, террор”.

Как обычно, он искал ответы на свои вопросы за чтением книг. За последние полгода он перепахал историческую литературу, книги о революциях (разумеется, о Великой французской, но еще и о революции 1848 года), о борьбе за власть между Марием и Суллой в Древнем Риме и тому подобное. Он все сидел с карандашом в руке, что-то помечал, размышлял, а в это время вокруг него Россия распадалась на части. Ему казалось, что он нашел очевидные параллели в фазах французской и русской революций. Что делали умные люди в тогдашней Франции? Да, они успели покинуть страну до начала террора, а потом, после падения Робеспьера, возвратились назад. Следовательно, надо переждать период распада, а потом вернуться обратно, когда жизнь снова нормализуется. Именно так он и надеялся поступить. Поэтому он и отправился добровольцем на этот фронт. Военная форма — его убежище.

Салоники произвели на него гнетущее впечатление. Отчасти видом сожженного города: “Никогда не видел разрушений такого масштаба”. Километры сгоревших домов. Гражданское население — греки, турки, евреи, албанцы — жили “как нищие в палатках или деревянных сараях посреди развалин, в которые превратились их дома”. А отчасти — настроением в союзнических войсках: он очень скоро понял, что началось моральное разложение и что “все возненавидели этот фронт”. Бои случались редко, зато болезни, и главным образом малярия, косили людей тысячами. В фешенебельных ресторанах рядом с солью и перцем на столах обычно ставили стаканчики с таблетками хинина. Солдаты-отпускники часто устраивали разные бесчинства, а в офицерских столовых то и дело вспыхивали потасовки между представителями разных армий. Последнее особенно шокировало Лобанова-Ростовского. Ничего подобного он прежде не видел. Враждовали обычно одни и те же: британцы, сербы и русские дрались с французами, итальянцами и греками. Где-то высоко в горах сбрендивший французский полковник провозгласил собственную карликовую республику, чеканил собственную валюту и выпускал свои почтовые марки.

Расчеты Лобанова-Ростовского не оправдались. Революционные потрясения ощущались даже на Балканах. Особенно после того, как до них докатилась новость о том, что большевики взяли власть в свои руки и вчера в Брест-Литовске начали с немцами переговоры о перемирии. После этого атмосфера в батальоне накалилась. Солдаты и унтер-офицеры ворчали, бурчали, перечили, не повиновались приказам, опаздывали на построение. Часовые спали на посту. Офицеры сомневались, надо ли выдавать боеприпасы личному составу. А сам Лобанов-Ростовский попал под обстрел. После этого случая его перевели в другое место и назначили командиром роты связи.

Именно эту роту он и вел сейчас через горы, направляясь к русской дивизии, стоявшей у озера Пресба. И единственная дорога, ведущая туда, пролегала через 1800-метровый перевал Писодери. Начало, как уже было сказано, оказалось удачным. Но выше лежал снег, и узенькая, извилистая тропа обледенела. Лобанов-Ростовский услышал позади себя крики и, обернувшись, увидел, как одна повозка, запряженная лошадьми, соскользнула вниз и свалилась с обрыва. Когда они добрались до обломков, одна лошадь уже погибла. Вторую он сам вынужден был пристрелить. Через какое-то время тропа сделалась столь крутой, что изнуренные лошади не могли идти дальше, и солдатам самим пришлось тащить повозки, продвигаясь вверх, метр за метром. Семьдесят мулов, нагруженных телеграфным оборудованием, справлялись лучше. Но у них не было навыка подобного восхождения, и двое из них все-таки скатились вниз. Время шло, и рота растянулась в длинную, тонкую нить солдат, повозок и вьючных животных, которые медленно карабкались вверх, к перевалу.

После обеда пошел снег. Они еще не миновали перевал. Лобанов-Ростовский верхом на коне патрулирует растянувшуюся колонну. К шести часам вечера они добираются до вершины. Уже смеркается. Он видит, как на заснеженном поле у дороги солдат пытается заставить своего мула сдвинуться с места. Несмотря на все его усилия, упрямое животное стоит на месте. Лобанов-Ростовский говорит солдату, что подождет рядом с мулом, а солдат пусть идет за подмогой.

Лобанов-Ростовский все ждет и ждет. Но никто так и не приходит. Что случилось? Они что, решили бросить его? Или не могут его найти в сумерках и снегопаде? И что ему теперь делать? Для Лобанова-Ростовского этот год стал годом разочарований и неудач, но сегодняшний день — хуже не бывает:

За всю войну я редко когда чувствовал себя более несчастным. Дул резкий ветер. Сгущался туман, скрывая окружающие горы. Скоро наступит ночь, а я сижу здесь один-одинешенек и держу на привязи мула.

Наконец он услышал в темноте голоса и откликнулся. Это были отставшие от колонны солдаты со своими повозками. Они помогли ему с мулом. Около двух часов ночи последняя повозка миновала горный перевал.

178.

Среда, 5 декабря 1917 года

Паоло Монелли взят в плен на Кастельгомберто

Еще вчера он почувствовал, что конец близок. Единственный и бесповоротный. Еще не известно, чем закончится это сражение, но надежда на счастливый исход тает с каждым часом. После ураганного огня, после газовой атаки, после угрозы окружения, провалившегося контрнаступления, после беспорядочного ближнего боя Монелли и его рота отступили и заняли позиции несколько ниже, в лесу на Кастельгомберто. Но с восходом солнца австрийские ударные группы атакуют и это место. “Настал час. Час, который я предвидел, пусть против своей воли, с самого первого дня на войне. Словно все прошлое, с его борьбой, страданиями и усилиями, сосредоточилось в одном решающем трагическом мгновении”.

Холодно, снежно, темно. Монелли и его солдаты мерзнут, они проголодались, хотят пить. Вчера им пришлось так поспешно отступать, что они не успели ни поесть то, что уже было приготовлено, ни взять припасы с собой. Страх и неопределенность велики. Они не знают, с какой стороны враг. Монелли посылает патруль, чтобы связаться со своими войсками, которые должны/могут находиться слева, но патруль не возвращается. Спать не придется. У них есть гранатомет, и они стреляют вслепую в темноту. У них десять ящиков снарядов, и они хотят скорее покончить с ними, прежде чем начнется новое наступление. А кроме того, почему это враг должен спокойно себе почивать, в то время как они не спят?

Светает. Едва рассвело, как австрийские пулеметы начали обстреливать их позиции. Потом пошли в ход гранаты. Все заволокло дымом. Он ест глаза и уши. Положение становится безнадежным. Положение уже безнадежно. Рота истаяла, голодна и почти безоружна.

Они сдаются. Австрийские солдаты окружают их.

Монелли достает свой револьвер, бросает его на землю, видит, как тот катится с обрыва. И в это мгновение он ощущает только горечь: тридцать месяцев войны — и вот итог. Он видит, как многие его солдаты плачут. Слышит, как один из них воскликнул: “Что скажет мама!”

179.

Четверг, 20 декабря 1917 года

Пал Келемен восторгается батальоном боснийцев в Падерно

Крупное наступление под Капоретто завершилось. Наступила зима, и закаленные немецкие дивизии отправились испытывать свою тактику инфильтрации[259] на других жертвах. Вместе с тем на подмогу к обессилевшим итальянцам прибыли французские и британские подкрепления. Фронт застыл вдоль реки Пьяве.

В этот день Пал Келемен встречает батальон боснийских мусульман. Они, как и мусульманские колониальные войска на службе у французов, являлись элитными соединениями. Их посылали на самые сложные задания. Городской утонченный житель, Пал Келемен удивленно взирал на эти во многом чуждые ему существа. Его пугал их воинственный пыл. На что они рассчитывали в этой войне? Австро-Венгрия аннексировала Боснию в 1908 году. Келемен полагает, что часть старых боснийцев, которые сейчас предстали его взору, должна была бы “оказывать сопротивление той власти, которой они теперь верно служат”. Но невольно он восхищается ими:

Высокие, поджарые, сильные воины, напоминающие о редких, вымирающих кедрах. Они слегка приседают, словно стесняются своего роста. Ходят, втянув голову в плечи, и их маленькие, глубоко посаженные глаза пристально оглядывают все вокруг. Садятся они, скрестив ноги, сдвинув феску на затылок, и закуривают свои длинные деревянные трубки с таким спокойствием, что можно подумать, будто они вновь оказались в своей волшебной стране с тонкими, изумительными минаретами. Почти все они — взрослые мужчины. Остроконечные бороды обрамляют их загорелые лица. Сейчас они обедают. Консервы с армейской едой выглядят странновато в их крючковатых, костистых пальцах. Они жуют неизвестную им пищу с величайшей осторожностью и, что понятно, без особого удовольствия.

♦

В этот же день Паоло Монелли добирается до места назначения, старинной крепости в Зальцбурге, где размещается лагерь для военнопленных. Путь занял почти две недели, он брел в колонне усталых, деморализованных военнопленных, в драной форме, с истершимися наградами и знаками различия. Иногда они дрались из-за еды, иногда вспыхивали ссоры, когда некоторые солдаты пользовались послаблениями, чтобы нарушить дисциплину и наброситься на своих же офицеров. Многие радовались тому, что война для них кончилась, и не скрывали этого. Но Монелли не мог не заметить, что у противника-триумфатора есть серьезные проблемы: многие австро-венгерские солдаты, стоявшие на обочине и с довольным видом созерцавшие колонну военнопленных, выглядят истощенными от недоедания. (Кроме того, у врага была отчаянная нехватка людей: среди солдат попадались горбуны и даже один карлик.)

В этот день для него и остальных началась лагерная жизнь, и Монелли уже понял, что его существование в обозримом будущем будет представлять собой непрерывное колебание между двумя состояниями: тоской и голодом. Он пишет в своем дневнике:

20 декабря мы прибыли в Зальцбургскую крепость — мрачную казарму с отвесными, толстыми стенами на недосягаемой высоте, без солнечного света, с промерзшими пустынными залами. В условиях северной зимы, с ее туманами и снегом вокруг, мысль о традиционном празднике Рождества причиняет страдания. В этом ритме тоски, навеянной чувством голода, нет и следа от радости, которая стучится в двери души, запертой в собственной ненависти.

1918

Это станет нашим злополучным наследством, нашим славным наследством, — во всяком случае, нашим окончательным и бесповоротным наследством: мы навеки прикованы к своей памяти.

Хронология

28/1 В Финляндии начинается гражданская война.

18/2 После перемирия немецкие войска возобновляют наступление в России.

3/3 В Брест-Литовске подписан мир между Центральными державами и Россией.

9/3 Продолжение наступления союзников в Месопотамии.

21/3 Начало крупномасштабного наступления немцев на Западном фронте. Значительные успехи.

29/3 Французское контрнаступление на Западном фронте. Значительные успехи.

3/4 Высадка немецких войск в Финляндии для поддержки белых.

4/4 Начало нового немецкого наступления в Северо-Западной Франции. Значительные успехи.

9/4 Начало немецкого наступления во Фландрии. Значительные успехи.

1/5 Прибытие первых американских соединений на Западный фронт.

7/5 Британские войска занимают Киркук в Месопотамии.

24/5 Британские войска высаживаются в Мурманске.

29/5 Начало немецкого наступления на реке Эна. Большие успехи. Вскоре немцы стоят на Марне.

15/6 Крупномасштабное австро-венгерское наступление на реке Пьяве в Италии. Незначительные успехи.

15/7 Начало крупномасштабного немецкого наступления на Марне. Некоторые успехи.

18/7 Мощное контрнаступление союзников. Немецкие войска вынуждены отступать.

8/8 Начало крупномасштабного наступления союзников под Амьеном. Большие успехи.

3/9 Начало общего отступления немцев к линии Гинденбурга.

15/9 Наступление союзников в Македонии. Болгарская армия вынуждена отступать.

19/9 Начало крупномасштабного британского наступления в Палестине. Большие успехи.

26/9 Начало американского наступления в Аргонском лесу. Значительные успехи.

28/9 Начало масштабного наступления союзников во Фландрии. Большие успехи.

30/9 Капитуляция Болгарии.

10/10 После мощного штурма позиции на линии Гинденбурга наконец прорваны.

24/10 Наступление союзников у реки Пьяве. Значительные успехи.

30/10 Капитуляция османской армии в Месопотамии.

31/10 Революция в Вене.

1/11 Сербская армия освобождает Белград.

3/11 Начало мятежа на германском флоте в Киле.

4/11 Перемирие между союзниками и Австро-Венгрией.

9/11 Отречение германского кайзера. Революция в Берлине.

11/11 Перемирие. Все военные действия прекращаются в одиннадцать часов утра.

180.

Начало января 1918 года

Пал Келемен следит за воздушным боем над Кастеллерио

Ясный, солнечный зимний день. Когда на фронтах затишье, как здесь, в Северной Италии, то война продолжается в воздухе. Большой итальянский бомбардировщик “Капрони” гудит в безоблачном синем небе. Его обстреливают австро-венгерские зенитки. Букеты белого дыма расцветают и множатся в вышине, но все напрасно[260]. Дым медленно тает, исчезая под порывами ветра. Одинокий австрийский моноплан начинает охоту за медлительным, многодвигательным бомбардировщиком. Пал Келемен отмечает в своем дневнике:

Наш летчик подбирается все ближе и ближе к неуклюжему биплану, и кашель его пулеметов отчетливо слышится на земле. Внезапно итальянский самолет начинает падать. Наш самолет еще немного кружит над ним, а потом улетает на север, в то время как “Капрони”, с заглохшим мотором, покачивая крыльями, несется вниз и наконец обрушивается на землю.

Когда я прибежал на место падения самолета, тело итальянского пилота, капитана, прошитое пулеметной очередью, лежало на траве рядом с обломками его машины. Крыло этой гигантской военной птицы было искорежено, сломано, воткнувшись в землю, а из пробитого двигателя сочилось топливо. Итальянский офицер был весь одет в кожу, и эта безупречная элегантность нарушалась только тем, что его шлем сполз на гладковыбритое лицо. На запястье итальянца тикали отличные серебряные часы, совсем неповрежденные, и тело погибшего растянулось на земле так спокойно, словно он просто уснул.

Мы обыскали его карманы; кто-то протянул мне толстый бумажник. Помимо писем, банкнот и прочих бумажек там оказалась еще и сложенная вдвое карточка с твердыми черными краями: “Сезонный билет в цирк Вероны”.

Здесь, на пустынном поле, изрытом воронками от снарядов, цирк был всего лишь словом, напечатанным на кусочке картона. Залитый светом балкон, покрытый опилками манеж, взмах хлыста дрессировщика, скачущая на коне принцесса цирка в платье из тюля, с блестящими украшениями, — да, все эти бесконечные радости молодежи, все это кончено навеки для молодой жизни, оборвавшейся так внезапно. Напрасно будут ждать его на балконе сегодня вечером другие офицеры, стройные и распутные. Но цирковой оркестр все равно грянет музыку, и белолицый клоун, с наигранным весельем, будет выделывать свои сальто-мортале на бархатном коврике, расстеленном прямо на песке. И дамы начнут флиртовать, в точности как тогда, когда он был там, может, еще вчера.

Я охотно положил бы билет обратно под его окровавленную рубашку, так чтобы, как в древние языческие времена, все, что принадлежало герою, последовало за ним в могилу; так чтобы все его имущество исчезло с лица земли; и так чтобы в память о нем осталась пустота, как в цирке Вероны.

181.

Понедельник, 7 января 1918 года

Флоренс Фармборо прибывает в Москву

Поезд покачивается, стучит колесами, снова покачивается, стучит колесами — едет через белую, покрытую снегом равнину, освещенную слабым утренним светом солнца. Селений становится все больше. В половине первого они прибывают в Москву. Путешествие из Одессы заняло целую неделю — так неспокойно теперь в России. Поездка была не только долгой, но и очень неприятной и неудобной. Несколько раз она всерьез опасалась за свою жизнь.

Поезд был битком набит солдатами всех мастей: счастливыми, агрессивными, пьяными, услужливыми, бесцеремонными, восторженными, озлобленными. Люди ехали даже на крышах вагонов. На некоторых станциях садились в поезд, просто-напросто разбивая окно и заползая внутрь. Как и Флоренс, эти солдаты оставили у себя за спиной фронт и войну и хотели как можно скорее попасть домой. Собственно говоря, вся ее расформированная медсанчасть должна была ехать вместе. Но это оказалось невозможно, в суматохе они очень скоро потеряли друг друга из виду. Флоренс лишилась своего драгоценного сидячего места, когда вышла помочь внезапно занемогшей беременной женщине, так что большую часть пути она простояла в коридоре, прижавшись лбом к холодному оконному стеклу и мучаясь головной болью. Пересев на другой поезд в Киеве, она наконец получила сидячее место и потом двое с половиной суток не смела шелохнуться, из страха потерять его, и это несмотря на то, что ей нечего было есть и у нее оставалось очень мало воды, несмотря на шум и вонь от курящих, пьющих, галдящих солдат. К тому времени весь ее багаж был уже украден.

Не прошло и двух месяцев с ее последнего посещения Москвы, но город с тех пор заметно изменился. Темные улицы патрулировали самодовольные, разнузданные солдаты; на рукавах у них были красные повязки. (Многие из ее знакомых намеренно одевались теперь во все поношенное, чтобы не привлекать к себе внимания этих патрульных.) Ночью часто слышалась перестрелка, и в квартире ее хозяев все спали одетыми, чтобы в случае опасности немедленно покинуть дом. Остро ощущалась нехватка еды, люди просто голодали. Гарантированный дневной паек состоял из пятидесяти граммов хлеба или двух картофелин. Из продажи исчез даже столь необходимый продукт, как соль. По-прежнему были открыты рестораны. Но цены в них были астрономические, а из мясных блюд подавали в основном конину. Повсюду царила атмосфера страха и неопределенности.

Выходя из поезда в своей истрепавшейся, грязной униформе, Флоренс чувствовала подавленность и замешательство:

Я вернулась домой словно какой-то бродяга, лишившись всего, что мне было дорого. Моя работа в Красном Кресте закончена. Мои странствия по фронтам подошли к концу. В душе осталась только пустота, и это глубоко терзает меня. Похоже, моя жизнь зашла в тупик. Трудно предугадать, что ждет меня в будущем. Все слишком уж мрачно и пусто.

182.

Воскресенье, 27 января 1918 года

Мишель Корде размышляет о будущем

Сильные морозы слегка отступили: еще пару недель назад за окном было минус восемнадцать градусов. Власти запретили продажу абсента, солдатам не разрешалось носить шарфы. Исчезли торты (в чайных салонах подавали теперь только пирожные), а хлебный паек вскоре будет уменьшен до трехсот граммов в день на человека. Ходят слухи о зреющих волнениях в рабочих кварталах, о скорых авианалетах на Париж и о готовящемся немецком наступлении на Западном фронте. А еще говорят, что в парижской театральной среде разоблачена шпионская сеть, в которой состояли одни женщины. Корде пишет в своем дневнике:

Рабочие на верфях в Клиде грозят забастовкой 31 января, “если к этой дате не начнутся мирные переговоры”. Здесь мы видим новый поворот в противостоянии народа и власти: народ хочет знать, почему его заставляют сражаться. Потребовалось четыре года войны, чтобы это законное желание всплыло на поверхность. В России оно уже достигло своей цели. Все громче звучат голоса в Англии. Требования заключить мир выдвигаются и в Австрии. Мы не знаем, насколько сильно недовольство войной в Германии или во Франции. Но война вступила в новую фазу — фазу борьбы между стадом и его пастырями.

183.

Вторник, 29 января 1918 года

Рихард Штумпф на борту “Гельголанда” читает призыв ко всеобщей забастовке

Вот уже два месяца корабль снова стоит в сухом доке. Из-за ремонтных работ Штумпф весь перепачкан: “Нельзя и пальцем шевельнуть, чтобы тут же не вымазаться в дерьме”. Штумпф смирился. В народе зреет недовольство. На борту тоже много толкуют о политике, но матросы, по его мнению, представляют собой слишком расколотую массу, слишком доверчивую, ленивую, слишком глупую, чтобы на что-то решиться.

Зато Штумпф вернулся к своим занятиям. Его энергия нашла выход. Он плел грубые башмаки из пеньки и продавал их товарищам. Торговля шла бойко. Он устроил импровизированную сапожную мастерскую в судовой пекарне, чтобы избежать слежки со стороны офицеров. По календарю была зима, а погода стояла весенняя.

В это утро произошло событие, которое могло бы отчасти поколебать мизантропию и пессимизм Штумпфа. На борту корабля обнаружились листовки социалистического содержания. Через несколько минут вся команда уже знала о них. Матросы сбивались в стайки, памфлеты передавались из рук в руки. Штумпф сам прочитал один экземпляр, заметив при этом, что на листовке, разумеется, отсутствовали подпись автора и место издания и что написанное в ней отчасти правда, а отчасти всего лишь “банальности и общие фразы”. Главный лозунг звучал так: “Если ты не хочешь, чтобы Германия управлялась при помощи сабли, будь готов ко всеобщей забастовке”.

Потрясения, которые в этот день достигли порта Вильгельмсхафен, разразились за тысячи километров от него, в Вене. В середине месяца там прокатилась волна забастовок на военных заводах в знак протеста против уменьшения хлебных пайков и продолжения войны. Положение становилось столь угрожающим, что австрийская королевская семья под охраной вооруженных военных покинула столицу. Волна забастовок ширилась, докатившись до Будапешта и военно-морской базы Каттаро, где матросы арестовали своих офицеров и подняли красные флаги. Сейчас волнения в Австро-Венгрии временно поутихли, но вместо этого вчера начались крупные забастовки среди берлинских рабочих на заводах боеприпасов и в металлургии. В Германии тоже нарастало недовольство нехваткой еды и тем, что правящие военные круги продолжают вести войну. Правда заключалась в том, что Германия была истощена, с точки зрения экономической. Искрой, раздувшей пламя, стала новость о провале мирных переговоров с Россией в Брест-Литовске[261]. Забастовщики требовали мира, без всяких аннексий и контрибуций для какой-либо из сторон, мира, основанного на праве народов на самоопределение.

В этот день забастовки прокатились по всей Германии. Прекратили работу свыше миллиона человек в Мюнхене, Бреслау, Кёльне, Лейпциге и Гамбурге.

К обеду поступил приказ о построении на палубе. Офицеры побеседовали с личным составом. С одной стороны, они выразили благодарность за то, что о подстрекательских памфлетах незамедлительно было доложено капитану, и призвали матросов и впредь поступать подобным образом. С другой стороны, предостерегли от участия в забастовках и политических манифестациях.

Штумпфу было трудно предвидеть, что произойдет. Он хорошо знал, что недовольство стало всеобщим: “Если найдется кто-то, кто сможет воспользоваться этим недовольством, то взрыв будет практически неизбежен”. Конечно же среди матросов и рабочих то и дело возникали волнения, но в их протестах не было ни последовательности, ни упорства. И через короткое время вся энергия уходила в песок. Таков был его опыт. Когда он присматривался к рабочим на верфи, казалось, все идет как обычно. Не было ни малейших признаков того, что они хотят отложить в сторону свои инструменты, — нет, они даже не отлынивали от работы.

Но когда Штумпф проходил мимо одного рабочего, он услышал, как тот сказал: “Завтра мы прекратим стучать молотками”. Штумпф подумал, что рабочий подразумевает под этим войну.

А на следующий день сообщили о том, что все увольнения на берег запрещены в связи с беспорядками в стране. К обеду все рабочие на борту отложили свои инструменты и быстро покинули корабль. Матросы одобрительно кричали им вслед, советуя “никогда больше не возвращаться”. Светило солнце, в воздухе веяло весенним теплом.

♦

В этот же день в Вимерё Харви Кушинг присутствовал на похоронах своего коллеги, канадского врача Джона МакКри. Прославило МакКри не то, что он являлся начальником канадского генерального госпиталя № 3, а написанное им стихотворение. Оно называлось “In Flanders Fields”, и мало кто не знал его знаменитой начальной строфы[262]:

In Flanders fields the poppies blow

Between the crosses, row on row,

That mark our place; and in the sky

The larks, still bravely singing, fly

Scarce heard amid the guns below[263].

Опубликованное в “Панче” в декабре 1915-го, это стихотворение стало одним из самых известных, читаемых и цитируемых. Звучавший в нем бескомпромиссный призыв к продолжению сражения использовался в том числе во время кампании о вступлении США в войну:

We are the dead. Short days ago

We lived, felt dawn, saw sunset glow,

Loved, and were loved, and now we lie

In Flanders fields.

Take up our quarrel with the foe:

To you from failing hands we throw

The torch; be yours to hold it high.

If ye break faith with us who die

We shall not sleep, though poppies grow

In Flanders fields[264].

Вчера МакКри скончался от банального воспаления легких. Кушинг записывает в своем дневнике:

Мы встретились возле 14-й общей медсанчасти, чудесным солнечным днем, и прошли полтора километра пешком до кладбища. Траурную процессию возглавляли рота Северо-Стаффордширского полка, многие врачи госпиталя и канадские сестры милосердия, затем шел Бонфайр[265], которого вели под уздцы два конюха, увитый обязательными белыми лентами; через седло свисали сапоги хозяина. Замыкали процессию все остальные, мы в том числе. Шестеро сержантов несли гроб от ворот кладбища, и когда его опустили в могилу, вдали послышался грохот пушек, словно бы специально по такому случаю.

184.

Пятница, 1 февраля 1918 года

Брата Эльфриды Кур призывают в армию

Ощущение было не из самых приятных. Вилли с негодованием рассказывал своей сестре Эльфриде, как их заставили выстроиться совершенно раздетыми в холодном помещении в бараке. До сих пор Вилли не призывался на военную службу по медицинским показаниям: вода в коленных суставах и слабое сердце “по причине перенесенной скарлатины”. Но теперь отношение к нему изменилось. Как и все остальные европейские армии воюющих сторон, германская тоже страдала от острой нехватки людей. Врач пощупал его живот, послушал легкие и заявил: “Крепкий как орешек”.

Вилли плюется, шипит: “Какой дурак. Ему надо было просто набрать еще пушечного мяса для кайзера Вильгельма!” Эльфрида и его лучший друг Ганс Андровски дразнят его, смеются: “Ты, наверное, являл собой великолепное зрелище — без одежды-то! Образец божественной олимпийской юности!” Но затем они посерьезнели и начали обсуждать, что теперь делать Вилли. Андровски, который получил освобождение из-за плохого зрения, считал, что надо любыми способами избежать зачисления в пехоту. Лучше всего авиация, но только не за штурвалом самолета, а где-нибудь за письменным столом. “Скажи им, что у тебя невероятно красивый почерк!” Помрачневший Вилли продолжал отбиваться: “Это прусская военная служба. Я оказался по уши в дерьме”. Тут Эльфрида заявила: слышала бы его их мама, которая по-прежнему верила в войну. И иронически добавила, что мама будет смотреть на Вилли как на героя, когда он погибнет на фронте.

И они заговорили о войне. Эльфрида задавала тот же вопрос, что и многие другие: ради чего, ради чего все эти люди гибнут? “Миллионы погибших ни за что”. Андровски не соглашался с ней. Все жертвы не были бессмысленными. Ведь гибель стольких русских помогла проложить дорогу к переменам в их стране. Эльфрида разозлилась. “Благодаря их гибели? Если такова цена, я не хочу больше никаких революций!” Вилли молча грыз ногти.

185.

Пятница, 8 февраля 1918 года

Олива Кинг сожалеет о погубленных бровях

Стоит зима, непривычно теплая. Поговаривают, что какие-то итальянские офицеры уже пробовали купаться. Олива Кинг больше не живет в маленьком домике на окраине сгоревших Салоник. Вместо этого она переехала в хижину, построенную из огромного деревянного грузового ящика: когда-то он вмещал в себя самолет.

Купались? Наверное, за неимением ничего лучшего. В Салониках не происходит никаких событий. Несмотря на усиленные подкрепления Восточной армии, почти никаких новостей. Критики военной операции — а их теперь много появилось — называли укрепленный город крупнейшим в Германии лагерем для интернированных. В течение 1917 года предпринимались попытки прорвать болгарскую оборону на севере, но были достигнуты ничтожно малые успехи. (Правильно сделали, что сместили Сарреля несколько месяцев назад.) Причиной тому были болезни. Номинально в рядах Восточной армии служили около 600 тысяч человек, но после малярии, лихорадки Денге и других болезней уцелели лишь 100 тысяч. Госпитали не вмещали всех занемогших.

Однако Олива Кинг не страдала от безделья. За последнее время она несколько раз ездила на Корфу, или, точнее, в Санти-Кваранту, город, расположенный прямо напротив большого острова. Американское отделение Красного Креста подарило 29 санитарных машин сербской военной медицинской службе, и она была одной из тех, кто перегонял новые машины почти триста километров[266] до Салоник. Так что Кинг хорошо изучила дорогу. Вся поездка занимала от восьми до десяти дней.

Путешествие по узким, крутым горным дорогам часто бывало трудным, а временами и опасным. Кинг пережила и снежные бури, и аварии. Тем не менее она заметила, что переносила трудности гораздо более стоически, чем шоферы-мужчины, “которые ненавидели неудобства, дожди, слякоть и холод”. Сама она признавалась, что любит “цыганскую жизнь”. Здоровье у нее отличное, разве что иногда зубная боль помучит. Простуду Кинг всегда вылечивала смесью кипятка, рома и большого количества сахара.

И все же было очевидно: она столь предана своей работе потому, что ей необходимо отвлечься от личной драмы. Любовь к Иови, сербскому капитану, обернулась большим разочарованием. Последний раз они встретились в октябре: ее недавно наградили сербской серебряной медалью за отвагу, оценив ее труд во время пожара, — встреча произошла на Корфу. (Он отправлялся тогда в Лондон с официальным поручением.) Они провели несколько дней вместе, а потом простились у корабля, державшего курс на материк. Она обронила слезинку, хотя на самом деле ей хотелось зареветь. Потом потянулось время одиночества и тоски, и тоска эта стала только горше после того, как пришло письмо от Иови, в котором он сообщал, что встретил другую.

И вот теперь она сидит в своей деревянной хижине и снова пишет отцу. Он просил, чтобы она прислала ему свое фото, и она обещала сделать это, но не сразу. Не то чтобы было сложно сфотографироваться. В городе попадались простые уличные фотографы, и от клиентов не было отбоя: “Всегда попадался какой-нибудь солдат, позировавший перед объективом с пристыженной, но упрямой улыбкой, в компании зубоскалящих друзей”. Нет, она откладывала фотографирование по косметическим причинам. Когда ее нагревательный прибор отказал, она капнула в него бензину, “и второй раз за год осталась без бровей, ресниц и челки”. Кинг не хотела фотографироваться, прежде чем они не отрастут снова. Еще в прошлом письме она сообщила отцу, что вряд ли сможет вернуться к обычной семейной жизни. “Папа”, — писала она, —

я часто спрашиваю, что ты подумаешь обо мне, когда мы вновь встретимся после долгих пяти лет. Уверена, что я покажусь тебе ужасно грубой и черствой после стольких лет общения исключительно в мужском обществе; я утратила всякую привлекательность.

В понедельник она снова отправляется в Санти-Кваранту. На фронте, как обычно, ничегошеньки не происходит.

186.

Февральский день 1918 года

Пал Келемен становится свидетелем аварии на горной дороге под Кальдонаццо

Он все еще находится на северном альпийском фронте в Италии, откуда открывается вид на плоскую фриульскую равнину. При хорошей погоде можно разглядеть вдали блестящую полоску Средиземного моря. Ходят слухи о грядущем австро-венгерском наступлении, но где найти для него свежие силы? Нехватка продовольствия и боеприпасов ощущается все острее, большинство соединений не укомплектовано. Возвращаются теплые деньки.

На площадку, где находится Келемен, продовольствие доставляется грузовиками. Надо обладать большим мастерством, чтобы управлять этими тяжелыми, неуклюжими машинами по горному серпантину вдоль крутых отвесных скал. Пал Келемен отмечает в своем дневнике:

В этот чудесный солнечный день к нам прибыл на своем автомобиле генерал: он будет инспектировать одно из укреплений. Рядом с ним — неизменный помощник, высокомерный офицер из Генштаба. Их машина на большой скорости несется вперед, непрерывно сигналя, чтобы тяжелые грузовики с провиантом заранее уступали им дорогу. Один грузовик свернул как можно дальше на обочину, но все равно не хватало места для проезда массивного, сверкающего генеральского автомобиля.

Штабной офицер, высунувшись из окна, злобно кричит: “Посторонись, свинья!” И несчастная свинья съезжает с обочины, да так, что грузовик переворачивается и летит прямо в пропасть.

187.

Понедельник, и марта 1918 года

Мишель Корде смотрит спектакль в “Комеди-Франсэз”

В “Комеди-Франсэз” в Париже — премьера пьесы Анатоля Франса “Коринфская свадьба”. Мишель Корде с супругой, разумеется, на ней присутствуют. Посреди второго акта спектакль прерывается. Один из актеров выходит к рампе и объявляет о воздушной тревоге и о том, что к Парижу подлетают немецкие бомбардировщики. Из партера раздаются голоса: “Продолжайте!”

Актеры возобновляют представление, невзирая на то, что примерно пятая часть зрителей покинула зал. Корде встревожен. Больше всего ему хочется тоже уйти из театра, но он стыдится знакомых, сидящих на балконе, и они с женой остаются. Это было очень непривычно. Громкие реплики актеров то и дело заглушались звуками воющих сирен, а в 21.25 послышался грохот бомбардировки: он напоминал глухой, продолжительный барабанный бой.

С начала года Париж неоднократно бомбили, последний раз — три ночи назад. Бомбардировщики — большие, двухмоторные самолеты “Гота”[267], или еще больше, четырехмоторные монстры “Цеппелин Штаакен”, — всегда совершали свои налеты с наступлением темноты. В ночном небе вспыхивали лучи прожекторов, слышались взрывы зенитных снарядов, и сигнальные ракеты оставляли после себя серебряный пунктир.

Париж теперь погружался в кромешную темноту. После заката люди пробирались по улицам с маленькими карманными фонариками в руках. (Преступники поспешили воспользоваться ситуацией: возросло число уличных ограблений.) В трамваях и метро горели синие лампочки, и Корде находил, что свет их, падая на грубо размалеванные лица уличных проституток, придавал им вид “гниющего трупа”. Важные здания и памятники были надежно укрыты мешками с песком, а витрины магазинов обклеивались бумажными полосками, которые складывались в любопытные узоры. Считалось, что с этими полосками витрина не разобьется. После авианалета 30 января Корде увидел, как на деревьях возле разбомбленного дома на Авеню де-ла-Гранд-Арме повисли обрывки занавесок и обоев и один розовый дамский чулок. Во всех близлежащих домах выбило оконные стекла. Прислуга убирала осколки и временно заклеивала окна газетной бумагой.

По причине темноты и высоты, с которой сбрасывались бомбы (как правило, свыше четырех тысяч метров), самолеты были не в состоянии нанести точечные удары. Так что эти бомбардировки являлись чистым террором, хотя и ограниченного масштаба. Авианалеты возымели определенный эффект. Люди начали уезжать из Парижа. Британские и французские самолеты тоже совершали авианалеты против таких немецких городов, как Штутгарт, Майнц, Мец, Маннгейм, Карлсруэ, Фрейбург, Франкфурт[268]. И все же Лондон, помимо Дувра, оставался тем городом в Европе, который больше всех подвергался бомбардировкам. Сперва флотилиями немецких цеппелинов, затем, когда те в 1916 году были признаны негодными[269], тяжелыми бомбардировщиками. Но в этом случае число жертв было невелико: максимум 162 убитых при дневном авианалете 13 июня 1917 года[270]. И тем не менее эти бомбардировки нарушили еще одно важное табу. Под ударом оказалось безоружное гражданское население. Корде считал это варварством.

В антракте между вторым и третьим актом Корде с женой выбрались в темный вестибюль. Там было пусто, не считая статуи Вольтера, забаррикадированной мешками с песком. Антракт затянулся. Шли споры с директором театра о том, чтобы прервать спектакль. В итоге решили продолжать, несмотря на то, что бомбардировка еще не закончилась. “Разумеется”, — кисло комментирует Корде. Он был уверен, что на самом деле все хотят отправиться по домам, но остаются в театре, “боясь осуждения других, которые, кстати, тоже хотят домой. Гордость для них важнее смерти!”.

Так что все зрители вернулись в зал, и начался третий акт. Когда дали занавес, оказалось, что налет все еще продолжается. Актеры предложили публике укрыться в подвале театра. Корде с женой, вместе с потоком разодетых в вечерние наряды людей, спустились вниз, под огромные своды, где выстроились мраморные бюсты, украшавшие прежде театр, а теперь покрытые брезентом. Корде видит, как кто-то из военных водружает свою фуражку на голову мраморного Мольера. Настроение у всех в подвале подавленное, унылое, хотя одна актриса и пытается развлечь ожидающих, декламируя стихи.

Около полуночи кто-то крикнул, что бомбардировка прекратилась. Когда они вышли из театра, улицы окутал густой туман. Светящиеся точки от карманных фонариков метались во мгле.

♦

На следующее утро Корде с женой решили прогуляться по весеннему городу. На бульваре Сен-Жермен они увидели шесть воронок от снарядов. На Рю де Лиль бомба упала прямо перед зданием, в котором раньше находилось германское посольство; взрывом снесло входную дверь. Они отправились с визитом к Анатолю Франсу, который вчера тоже был в театре.

Оказалось, что антракт перед третьим актом затянулся оттого, что из пьесы спешно вычеркивали целые куски, чтобы скорее добраться до финала. Актеры на сцене тоже хотели как можно быстрее покинуть театр, и это было заметно по их игре. “Впервые, — сказал Анатоль Франс, — актеры произносили свои реплики столь же громогласно и торопливо, как и в обычных театрах”.

Все говорили о грядущем большом наступлении немцев.

188.

Вторник, 12 марта 1918 года

Рафаэль де Ногалес слышит пушечный грохот у Иордана

Штаб-квартира расположилась в большом францисканском монастыре. Настроение у всех тревожное. Удастся ли удержать фронт к востоку от Иордана? Вдали слышится грохот британской артиллерии. Положение столь критическое, что все офицеры и персонал, не исполняющие жизненно важных функций, получили приказ взять оружие и отправиться в бой. Их увозят в грузовиках, туда, где гремит канонада.

Возможно, теперь не лучшее время для визитов вежливости. Рафаэль де Ногалес хорошо это понимает, когда входит в монастырь и ищет командующего. Но как он мог отказаться от этого визита? Человек, которому он хотел засвидетельствовать свое почтение, был не просто знаменит: он стал воплощением героизма. Отто Лиман фон Сандерс. Прусский генерал, османский фельдмаршал. Сын сменившего веру немецкого еврея. До войны — главный инспектор турецкой армии[271]. После начала войны — нужный человек в нужном месте, когда союзники высадились у Галлиполи и он, командующий Пятой армией, сумел остановить то, что могло обернуться катастрофой для центральных держав, но вместо этого стало молниеносным поражением для Антанты. Кто-то, встретив харизматичного Лимана фон Сандерса, назвал его “высокообразованным военным, необычайно энергичным, деятельным и неутомимым, строгим к себе и другим”. В противоположность многим другим немецким военным, которые служили на Ближнем Востоке советниками или командующими, он не испытывал особых трудностей, сотрудничая с османскими генералами[272]. В этом месяце Лиман фон Сандерс откомандирован в Палестину, чтобы вновь продемонстрировать свои знаменитые магические способности.

А они были необходимы. В ноябре прошлого года пала Газа, в декабре — Иерусалим: в первом случае речь шла о крупном военном поражении, во втором — о политической катастрофе и утрате престижа. Теперь фронт пролегал от Яффы на западе до Иордана на востоке. В этот мартовский день британцы продолжали свои попытки прорыва с предмостного укрепления к северу от Мертвого моря.

Во второй половине дня шум боя вдали нарастал. Рафаэль де Ногалес решил, что и он тоже должен отправиться на этот уязвимый участок фронта. Как он сам писал: “Я готовился внести свою песчинку в общее дело”.

Даже сама формулировка представляет интерес — “песчинка”. Это признак того, что и де Ногалес испытывал чувство разочарования, как и миллионы других людей, — а именно ощущение того, что люди в своей анонимности, взаимозаменяемости, низведены до нуля, пятнышка, капельки, кусочка, частицы, неизмеримо малой доли, поглощаемой огромным “Нечто”, где отдельный человек вынужден жертвовать всем, хотя его жертва никоим образом не влияет на происходящее. Вот почему увешанные медалями герои и знаменитые генералы так важны: они воплощают мечту об обратном.

После второго сражения под Газой де Ногалес находился далеко от фронта, сперва в Иерусалиме, где он лечил уши, затем в Константинополе, на отдыхе. Пока однажды вечером, за накрытым столом, среди веселых людей и цветущих магнолий, оно не настигло его, “это странное беспокойство, которое вызывает салонная жизнь в груди тех, кто носит шпагу и золоченые шпоры: не знаю почему, но мысли мои стали кружить вокруг далекой заокеанской родины”.

Как раз в тот момент, когда де Ногалес собрался отправиться на фронт, пришла неожиданная новость. Британцы прекратили свое наступление и отступили.

Магия. И самые обычные причины, конечно, — ошибки, усталость.

189.

Воскресенье, 24 марта 1918 года

Харви Кушингу не до весенних красот в Булонь-сюр-Мер

Ночью падали бомбы. Но вот наступило теплое, солнечное весеннее утро, и Кушинг сопровождает генерала, который хочет осмотреть последствия ночного авианалета. Одна бомба попала прямо в склад госпиталя, превратив его в осколки из рентгеновских трубок, стеклянных пробирок, прочего лабораторного оборудования, разбившегося, перемешанного с химическими веществами. Под ногами у них хрустело разбитое стекло. Крышу сорвало взрывом. Но люди не пострадали. Во всяком случае, в самом госпитале. Неподалеку стояло несколько жилых домов, и вот они обрушились в результате бомбежки: под развалинами, похоже, находились люди.

Затем они отправились в ближайший лагерь для военнопленных, “No.94 P.O. W. Camp”, который тоже захотелось проинспектировать придирчивому генералу. Кушинг с любопытством последовал за ним. Когда они прибыли на место, то увидели, что за колючей проволокой выстроились пленные немцы, двумя группами по 500 человек. С ними хорошо обращались, они жили в прибранных бараках и получали посылки из дома. Некоторые немецкие унтер-офицеры раздобыли себе новую форму и носили ее по воскресеньям, надев все свои регалии и прочее. Несмотря на то что они находились в плену, они продолжали придерживаться воинского устава. Щелкали каблуками все время, пока продолжался визит. Однако Кушинга это не впечатляло. Ведь эти пленные, даже если и хорошо питались, были хилыми, как он считал, ниже самых низкорослых британских солдат, а кроме того, “среди них попадалось очень мало интеллигентных лиц”.

Британский генерал тоже следовал уставу. Он проинспектировал обе группы, переходя от одного пленного к другому. Генерал сделал замечание за то, что некоторые немцы носили большие, неуклюжие плащи из х/б, и набросился на одного пленного, который пришил к своим штанам синюю заплатку. Затем он рыскал вокруг, высматривая, за что еще можно вкатить выговор. В мусорной куче он обнаружил картофельные очистки, которые были вполне съедобны, и еще мясную кость: из нее можно было сварить суп! Под занавес визита военнопленные продефилировали мимо британского генерала колонной по четыре человека, высоко выбрасывая ногу и чеканя шаг, — классический прусский марш.

После обеда Кушинг вернулся в большую виллу на берегу, где он теперь жил. В открытое окно врывался теплый весенний воздух. Он смотрел на Ла-Манш. Там были видны три эскадренных миноносца, которые держали курс на юг. Виднелось еще несколько “уродливо закамуфлированных транспортных судов”, пришвартованных у берега. Он видел ряды рыбачьих лодок, ожидавших попутного ветра. Это время отлива. На сухом берегу, ниже виллы, прогуливались люди, наслаждаясь теплой солнечной погодой и собирая ракушки.

Кушинг встревожен, обеспокоен. Разворачивается масштабное немецкое наступление. Оно в первую очередь направлено против британской Пятой армии, которая еще не оправилась от тяжелых потерь прошлой осени, после третьего сражения под Ипром. Как обычно, сообщения поступали противоречивые, цензура свирепствовала, а слухи множились. Но, похоже, британцы отступали. В госпитале почти не было раненых. Плохой признак. Очевидно, немцы наступают так стремительно, что у британцев даже не остается времени эвакуировать своих раненых. Снаряды, выпущенные из какой-то гигантской пушки, начали падать в Париже. Однако Кушинг и остальные так и не получали никаких инструкций. Единственное, что им оставалось, так это “сидеть на солнышке, гулять по берегу… и ждать. Это самое трудное”. Он выглядывает в окно, смотрит вниз, на берег. Видит, как несколько офицеров сидят на скамейке и играют с ребенком.

190.

Среда, 27 марта 1918 года

Эдуард Мосли празднует день рождения в константинопольской тюрьме

Последние месяцы оказались очень напряженными. После перевода в Константинополь Мосли предпринял на Рождество попытку побега. Все начиналось неплохо. Они с приятелями, благодаря хитрости и отличной подготовке, смогли добежать до самого Галатского моста и вышли в Мраморное море на лодке, которую раздобыл для них один из соучастников. Лодка была набита яйцами, припасенными для путешествия, но в ней отсутствовало важное снаряжение, в том числе черпак. Ветер дул резкий, поднялись волны, течение было сильным. Парус вышел из строя, и вскоре побег обернулся пародией. Вымазавшись с ног до головы в разбитых яйцах, они повернули наполненную водой лодку к берегу. Им ничего не оставалось, как тайком вернуться в дом, где их держали в плену. Они незаметно забрались внутрь, насквозь промокшие и пахнущие яйцами.

Но потом им повезло: им предстоял переезд на прекрасный курорт Бурсу, с его знаменитыми серными ваннами. Это было сделано по приказу доктора Кёнига, его офтальмолога, который раньше служил судовым врачом на “Гёбене”, одном из двух крейсеров, втянувших в 1914 году Османскую империю в войну. В Бурсе содержались в плену высокопоставленные британские генералы[273], и Мосли смог некоторое время пользоваться их привилегиями, такими как отличное питание, относительно свежие газеты, свобода передвижения. Он много играл в шахматы.

Затем пришел приказ о его переводе обратно в Константинополь.

Мосли надеялся, что это означает обмен пленными и возвращение домой, но вместо этого вчера его препроводили в чудовищную тюрьму. Там он узнал, что предстанет перед военным трибуналом за свою попытку побега. Его заперли в крохотной, темной камере вместе с арабом, турком и египтянином. Через зарешеченное оконце он видел длинный коридор, клозет и рослого охранника, который ходил взад-вперед.

Сегодня у Мосли день рождения. Он чувствует себя скверно и очень голоден. Он просит поесть, но, похоже, никого это не волнует. Он разворачивает газету, но она его не радует. Наступление немцев во Франции продолжается, и кажется, его не остановить. Он пишет в своем дневнике:

Надзиратели и мои сокамерники развлекались тем, что изображали, как немцы подминают под себя нас и французов. А я все ждал контрнаступления, коль скоро мы не разбиты наголову, ждал момента, когда же продвижение немцев вперед застопорится, по причине [растягивания] сложных коммуникационных систем, которые требуются на современной войне для переброски больших масс солдат и военной техники. День рождения получился никудышный.

Один-единственный светлый миг промелькнул ближе к вечеру. Двое из его сокамерников затеяли драку, и Мосли воспользовался суматохой, чтобы выскользнуть из камеры и передать сообщение офицеру Королевских ВВС, сидевшему по соседству.

191.

Суббота, 6 апреля 1918 года

Андрей Лобанов-Ростовский хватается за револьвер в Лавале

За все время войны он не был так близок к тому, чтобы застрелить человека, и ирония заключалась в том, что те, кого он собирался убить, были его соотечественниками. Одиссея Андрея Лобанова-Ростовского продолжалась, он бежал не столько от родного дома (даже если так получилось), сколько от угрозы революции.

Оказалось, что Салоники вовсе не были тем самым спокойным местом, где можно было укрыться от потрясений. Революционные настроения докатились и до русских войск в этом городе, особенно после того как большевики пришли к власти. Зачем теперь сражаться? И Лобанов-Ростовский продолжал убегать. На этот раз во Францию, где он стал ротным командиром в батальоне, состоявшем из русских, желавших продолжать воевать, в русской форме, но формально на службе у французов. (Подавляющее большинство русских солдат в Салониках отказались примкнуть к ним и вместо этого создали революционные комитеты, размахивали красными флагами и пели “Интернационал”, пока их, под охраной марокканской конницы, не отправили на каторжные работы во французскую Северную Африку.)

Но эхо русской революции докатилось и до Франции. Лучше сказать — эхо Революции, ибо эти настроения ощущались повсюду в Европе, которая зашаталась, поседевшая, измученная, истощенная, обескровленная, разочарованная после четырех лет войны, четырех долгих лет, когда все обещания скорой победы и все надежды на обновление лопнули. Лобанов-Ростовский не так давно прибыл в большой лагерь под Лавалем, где собирались русские войска с Западного фронта, но он уже заметил тревожные признаки: “Душа батальона поражена заразой”.

Собственно говоря, в этом нет ничего удивительного. Во-первых, Россия выбыла из числа воюющих держав: около месяца назад в Брест-Литовске был подписан унизительный мирный договор между капитулировавшими большевиками и немцами-победителями[274]. Так что теперь не было причин жертвовать своей жизнью. Когда батальон из Салоник прибыл в Лаваль, лагерь уже заполняли деморализованные и мятежные русские войска, части русского корпуса, дислоцированного прежде во Франции. Встреча с ними не могла не повлиять на новоприбывших. Кроме того, они находились совсем рядом с Парижем, и войска подвергались агитации многочисленных эмигрантских группировок, осевших в этом городе.

Тревожных признаков было немало. На параде кто-то швырнул костылем в генерала, командовавшего всеми русскими войсками во Франции. Целые взводы внезапно объявляли забастовку. Как и в Салониках, офицеры здесь тоже получали анонимные угрозы.

Сегодня положение резко обострилось. Батальон впервые должен отправиться на фронт. Когда Лобанов-Ростовский явился утром на место построения роты, там было пусто. Он узнал, что солдаты в этот момент проводили собрание, на котором решили отказаться покидать лагерь. Лобанов-Ростовский находился на грани нервного срыва. Однако он посчитал, по его собственным словам, “что если он не предпримет решительных мер, то все погибнет”. Что делать, он не знал, но все же отдал приказ, чтобы двести его солдат покинули казармы и явились на место. Их долго не было, но в конце концов они собрались.

Лобанов-Ростовский обратился к своей роте с короткой спонтанной речью. Он сказал, что ему плевать на политику, что они формально являются частью французской армии и поклялись сражаться до конца войны. Что его долг — проследить за тем, чтобы рота отправилась на фронт. Затем он обратился к солдатам с вопросом, готовы ли они исполнять приказ. Ему хором ответили: “Нет!”

Не зная, на что решиться, он подождал несколько минут, а потом повторил свой вопрос. В ответ опять прогремело “нет”. “Все это время мой мозг лихорадочно работал, я наблюдал за происходящим как во сне”. Лобанов-Ростовский был в отчаянии и понимал, что оказался в критическом положении; и скорее от безысходности, чем с конкретным умыслом, он вытащил свой револьвер — жест, который он впоследствии назовет “довольно театральным”. И произнес следующие слова: “Я спрашиваю вас в третий и последний раз. Те, кто отказывается воевать, пусть выйдет из строя. Но предупреждаю, что я застрелю первого же, кто посмеет сделать это”.

Наступила гнетущая тишина.

Лобанов-Ростовский ожидал худшего. Если кто-то выйдет вперед, готов ли он действительно застрелить его? Да, ничего другого не оставалось, он ведь сам предупредил об этой угрозе. Впрочем, вовсе не исключено, что солдаты набросятся на него и устроят самосуд. Такое уже случалось. Если это произойдет, он направит заряженный револьвер на самого себя. “Секунды тишины я помню как какую-то галлюцинацию. Мысли вихрем крутились в моей голове. Что будет?”

Эти секунды показались ему вечностью. С каждым мигом бездействия, пока солдаты колебались, он приближался к своей собственной победе. Это почувствовали и солдаты, по мере того как тишина усмиряла их, обращая мятежность в смирение. Кто-то выкрикнул из строя: “Мы ничего не имеем против вас лично, капитан”. Лобанов-Ростовский, с револьвером в руке, снова сослался на долг и принципы. Снова тишина. Тут началось голосование. Рота изъявила готовность отправиться на фронт. С чувством бесконечного облегчения Лобанов-Ростовский дал солдатам увольнение на остаток дня. Завтра рано утром они выступают.

Лобанов-Ростовский шел обратно как в бреду: улица качалась у него под ногами. Навстречу ему попался знакомый офицер, который в замешательстве уставился на него: “Что с тобой? У тебя лицо зеленое с лиловыми пятнами”.

192.

Понедельник, 15 апреля 1918 года

Флоренс Фармборо приезжает во Владивосток

Рано утром поезд медленно подъезжает к Владивостоку. Из окна вагона она видит порт, где стоят на причале четыре больших военных корабля. На одном из них развевается британский флаг. Флоренс Фармборо испытывает громадное облегчение, глядя на “Юнион Джек”. Словно при виде этого кусочка ткани внезапно испарились, исчезли все напряжение, тягость, мрачное беспокойство. Она едва сдерживает волнение:

Радость! Облегчение! Надежность! Безопасность! Разве может кто-то другой понять, что символизирует этот чудесный флаг для нас, беженцев, уставших и замызганных после странствий? Мы словно услышали дорогой, знакомый голос, который зовет нас домой!

Двадцать семь дней назад она покинула Москву, двадцать семь дней провела в скрежещущем, пыхтящем товарном поезде вместе с чужими людьми, в большинстве своем иностранцами, бегущими на восток, в грязном, неудобном вагоне, предназначенном для перевозки военнопленных. Было очень холодно, не хватало еды и питья — однажды воды осталось совсем немного, нельзя было даже помыть руки, — но ей доводилось видать и кое-что и похуже. Их иностранные документы с многочисленными печатями были в полном порядке, и они выручали их, позволяя успешно миновать подозрительных красногвардейцев и всесильных железнодорожных служащих.

Решение уехать оказалось в общем-то неизбежным. Она осталась без дела, положение в России и Москве становилось все более безнадежным: голод, беззаконие, назревающая гражданская война. И все же это решение далось ей нелегко, она даже впала в депрессию. Однажды друг застал ее в слезах, она не могла объяснить, отчего плачет, даже самой себе, поскольку нельзя было найти простого ответа. Она перелистывала свои записи в дневнике и вновь переживала, с содроганием или отвращением, разные тяжелые сцены, спрашивая себя: “Это я, действительно ли я видела все это? Это я, действительно ли я делала это?” Она вспоминала всех увиденных ею умерших, начиная с самого первого, того московского конюха, который даже не был убит на войне, а умер от опухоли мозга, и спрашивала себя: “Будут ли вспоминать о них? Но кто же может запомнить все эти тысячи и тысячи убитых?” Когда она 27 дней назад попрощалась в Москве со своими друзьями и русскими хозяевами, у которых жила, она чувствовала себя остраненной, оцепеневшей, слов нет, чтобы описать это состояние.

Выйдя из вагона, они отправились в город. На улицах она наблюдала многоязычную и многоликую толпу, людей разных национальностей и в разной военной форме. Здесь были китайцы, монголы, татары, индусы, русские (разумеется), англичане, румыны, американцы, французы, итальянцы, бельгийцы и японцы. (Это их ждали два больших военных корабля в порту.) В России началась иностранная интервенция: сперва это была попытка удержать Россию в составе воюющих держав, но постепенно она превратилась в борьбу против засевших в Москве большевиков. На рынках и в магазинах появилось множество товаров. Можно было купить даже сливочное масло. В консульстве ее встретил обходительный чиновник, который передал ей 20 фунтов, присланных ее братом из Англии. Придется подождать транспорта, который вывезет ее из Владивостока; он только не мог сказать когда.

Она наслаждалась тем, что вновь могла есть белый хлеб и клубничный джем.

♦

В этот же день Харви Кушинг записывает в своем дневнике:

Непривычно холодно для этого времени года, дует северный ветер. Несколько самолетов сражаются с ветром, но их немного. Просто сидеть и ждать, ничего не делая, — как это ужасно! Все понимают это, и все знают, что в это же время, где-то в других местах, многие хирурги по горло завалены работой.

193.

Четверг, 18 апреля 1918 года

Мишель Корде слушает картежников в Париже

Еще один облачный день. Волнение улеглось, но лишь на время. Весеннему наступлению немцев исполнился почти уже целый месяц. Прорыв на юг, к Парижу, вроде бы остановлен, но вместо этого немцы атакуют на севере, во Фландрии, и вместе с тем они начали наступать на Уазе и Маасе.

Главной темой для разговоров в Париже остается конечно же исполинская пушка. С 23 марта французская столица почти ежедневно подвергается обстрелу из какого-то особого артиллерийского орудия, которое тщательно замаскировано где-то за позициями немцев и которое посылает свои снаряды на 130 километров: такой радиус действия — настоящая сенсация, эксперты сперва даже усомнились, что это возможно![275] Новости о стремительном продвижении немцев, да еще артобстрелы (то там, то сям, а то и два часа подряд) вызвали настоящую панику во французской столице.

Нынешние настроения напомнили август 1914 года, как пишет Мишель Корде в своем дневнике. Каждый разговор начинался тревожным вопросом: “Ты что-нибудь слышал?” Вокзалы заполонили люди, стремящиеся сесть хоть на какой-то поезд. На улицах выстраивались длинные очереди. Парижане набивались в банки, пытаясь снять со счета свои деньги, опасаясь того, что они пропадут после захвата столицы немцами. В то время около миллиона человек покинули Париж и отправились в такие города, как, например, Орлеан, где количество жителей сразу же утроилось. Торговля вынужденно снижала обороты. Фирмы, торговавшие предметами роскоши, особенно пострадали и начать увольнять персонал.

Корде замечает, что многие из тех, кто покинул город, не хотели казаться трусами и по-разному объясняли причины своего бегства. По Парижу циркулировал анекдот: “Нет, мы едем не по той же причине, что и все остальные. Мы уезжаем потому, что напуганы”. Корде полагал, что во всем этом, а также в людях, которые уезжали, кроется непомерное лицемерие. Многие из тех, кто теперь покидал Париж, были, по его мнению, как раз ярыми сторонниками продолжения войны, требовавшими: “Война до победного конца!” И вот теперь они оказались в опасности и тут же бросились наутек. (У Корде создалось впечатление, что уезжали в первую очередь представители высшего и среднего класса. Именно они обладали необходимыми средствами и нужными связями.)

Неопределенность порождала страх. Ведь что, собственно говоря, происходит? Жесткая цензура, в том числе писем и открыток, только усиливала чувство зыбкости, ощущения жизни в какой-то серой зоне, где уже нельзя верить тому, что пишет пресса и сообщают официальные сводки. И эти две величины слились воедино. Отныне запрещалось предавать огласке информацию, которая противоречила военным сводкам. Даже приватные беседы могли повлечь за собой наказание. Так, если кто-то утверждал, что немцы находятся ближе, чем сообщается официальными властями, или что у врага ресурсов больше, он мог быть осужден за “распространение панических настроений”. К примеру, было запрещено обсуждать, куда угодили снаряды исполинской пушки и что они уничтожили: за это полагалось четырнадцать дней тюрьмы[276].

Большинство дел, передаваемых в суд, объяснялось обычным, примитивным доносительством. Была создана гражданская гвардия добровольцев, которые подслушивали уличные разговоры и вызывали полицию, если произносилось нечто неподобающее. Кроме того, прослушивались телефоны. В этот день Корде отмечает несколько предупреждений, которые недавно появились в его министерстве:

В такой-то день и в такое-то время кто-то позвонил префекту Амьена, и тот ответил, что положение серьезное и что британцы, как обычно, отступают. Очень предосудительный разговор.

Или:

С такого-то номера в вашем учреждении позвонили даме, номер такой-то, и спросили, как дела. В разговоре употреблялись неприличные выражения, которые не следует повторять.

С тех пор как начались обстрелы Парижа, Корде снова замечает, что стремление людей к нормальному образу жизни неистребимо, что люди просто наделены талантом налаживать свою повседневную жизнь даже в экстремальных условиях.

Когда начинался артобстрел, полицейские предупреждали о нем жителей Парижа, дуя в свои свистки и стуча в маленькие барабаны. Но зрелище это вызывало скорее смех, чем тревогу (свистеть и барабанить одновременно гораздо труднее, чем думают), так что уличные мальчишки, домашние хозяйки и проходящие мимо солдаты просто потешались над полицейскими. Затем вдалеке раздавались взрывы. Корде, который никогда раньше не слышал, как взрываются снаряды, описывает в своем дневнике этот звук как “пустой, тяжелый и гулкий”. Он пишет, как однажды утром, когда упал снаряд, люди продолжали спокойно выбивать свои ковры и эти звуки заглушали эхо взрыва. А один его друг вообще не слышал взрыва, поскольку алжирцы, главные уборщики города, страшно гремели, опустошая помойные баки.

Корде ужасается реакции людей: “В каких-нибудь пятидесяти метрах от катастрофы люди продолжают покупать и продавать, любить и работать, есть и пить”. В Страстную пятницу снаряд попал в церковь на площади Сен-Жерве, прямо во время богослужения; внутри было множество народу, все молились о погибших в тяжелых боях прошлых недель. Крыша обрушилась, и семьдесят пять человек погибли на месте. (Обычно случайные взрывы приводили к гораздо меньшим жертвам. Часто обходилось без жертв[277].) Когда это случилось, Корде находился в метро, но затем он вышел на станции “Мадлен”, и незнакомая женщина поведала ему о произошедшем. “Несколько молодых людей, сидевших на балюстраде у входа в метро, расхохотались”.

В этот день Корде зашел в кафе. За столом сидели четверо мужчин и играли в карты, комментируя при этом бомбежки последних дней:

Я хожу трефами… Там было четырнадцать убитых… Я иду с козыря… И сорок раненых… Червы!.. И женщины тоже… Козырь! Козырь и пики!

194.

Четверг, 23 мая 1918 года

Харви Кушинг покупает в Лондоне сахар

Госпиталь находится в доме номер 10 на Карлтон-Хаус-Террас, совсем рядом с Пэлл-Мэлл, с видом на Сент-Джеймский парк. Местонахождение в фешенебельном квартале указывает на то, что госпиталь — частное заведение, предназначенное только для раненых офицеров, основанное английской аристократкой, в данном случае — леди Ридли[278]. Кушинг пришел сюда навестить знакомого, пилота Микки Белл-Ирвинга, который проходит здесь лечение.

Кушинг прибыл в Лондон с официальным поручением. Он должен встретиться с некоторыми высокопоставленными чинами британской военно-медицинской службы и обсудить с ними перспективы сотрудничества в области неврологии. Он вовсе не сожалеет о том, что вынужден был покинуть Булонь-сюр-Мер. Второе весеннее наступление немцев во Фландрии уже выдохлось, и на фронте воцарилось тревожное затишье. Однако немецкие авианалеты продолжались с неослабевающей силой; ясной лунной ночью, накануне отъезда Кушинга в Англию, Булонь-сюр-Мер подвергся ожесточенной бомбежке.

Лондон вызвал в Кушинге смешанные чувства.

Несмотря на конец мая, город представлял собой серое, унылое зрелище. По городу бродит немало инвалидов. Все мечтают о мире. По общему мнению, если бы США не ввязались в войну, она уже закончилась бы. Но люди стали более открытыми, от пресловутой британской чопорности не осталось и следа, даже на улице или в метро к Кушингу часто подходят прохожие, очевидно привлеченные видом его американской формы, дружески предлагают ему свою помощь или начинают объяснять вещи, которые на самом деле не требовали объяснения.

В Лондоне ощущалась нехватка продовольствия; прежде всего сахара и масла. Кушинг отметил, что в отеле утром за завтраком ему подали французскую булочку с двумя крохотными кусочками неаппетитного маргарина, а к кофе не было сахара. Вместе с тем в магазине для американских военных он смог купить килограмм сахару всего за несколько пенсов. Свою покупку он спрятал в коробку из-под сигарет “Fatima’s” и передал ее знакомому англичанину. Все можно купить, были бы деньги и связи. Кушинг не замечал, чтобы здоровье горожан ухудшилось. Люди меньше едят и больше ходят пешком, и “их мозги только здоровеют от этого”.

Кушинг вошел в палату, где лежал пилот. Микки пострадал не в бою: он упражнялся, осваивая фигуры высшего пилотажа. Он совершил в воздухе уже много петлей и бочек, как вдруг одно крыло треснуло, и самолет начал падать вниз с высоты около 1500 метров. Чудесным образом пилот выжил, но получил серьезные ранения. Врачи были вынуждены ампутировать ему ногу.

Микки сидит на кровати, обхватив руками культю. У него ужасные фантомные боли, и он накачан наркотиками. Тем не менее он приветлив и любезен со своим гостем, как обычно. Лишь через некоторое время американец начинает понимать, что человек в постели не узнает его. Позднее Кушинг с горечью запишет в своем дневнике: “Теперь это просто кусок человеческой плоти, терзаемый болью. Лучше бы он сразу умер”.

195.

Четверг, 30 мая 1918 года

Рене Арно находит свой полк под Вилле-Котре

Четыре дня назад у Арно закончился отпуск, и он возвращается из Парижа в свой полк, в свою роту, новоиспеченным капитаном. Но легко сказать возвращается: полк переведен на юг, ближе к месту нового немецкого прорыва на фронте. Несколько дней назад началась третья фаза весеннего наступления немцев, на этот раз это был массированный штурм — прорыв через старые, опустошенные поля сражения вокруг Шемен-де-Дам. И снова у немцев значительные успехи. Они взяли в плен 50 тысяч человек и захватили 800 пушек, стремительно продвигаясь вперед к Марне, всего в 90 километрах от Парижа.

Три дня подряд Арно совершал одну и ту же процедуру. Утром он покидал Париж на поезде, идущем к последнему месту назначения его полка, где узнавал, что полк уже переброшен дальше, и после обеда возвращался обратно в Париж. Для него было очевидно, что высшее армейское руководство не понимает, что происходит в действительности, и при помощи бесконечных рокировок пытается стянуть все резервы для контрнаступления[279].

Доехав в этот день наконец до места назначения, он услышал, что полк стоит под Вилле-Котре. Последний отрезок пути он преодолел на фургоне мясника. Арно с иронией описывает свое положение.

196.

Понедельник, 3 июня 1918 года

Рене Арно командует наступлением под Маслуа

Он внезапно очнулся ото сна. Вокруг него — деревья, а рядом — Робин, его лейтенант. “Они бомбят нас”. Повсюду взрываются немецкие 77-миллиметровые снаряды. Короткий, резкий треск. Они с остатками роты спешно покидают рощицу, в которой провели ночь. Бегут к каким-то домам, те метрах в ста от них. К счастью, многие вражеские снаряды не разорвались — так происходит теперь все чаще.

В подвале дома он находит командира батальона, обороняющего этот участок. Арно и его рота, собственно говоря, прибыли на смену роте из другого батальона, даже из другой дивизии. Однако ночью они заблудились и теперь не знают, куда им направляться. Их снова ждут оборонительные бои.

У него сложилось впечатление, что французская армия действует “до странности противоречиво, то как будто бы теряя контроль над ситуацией, то снова обретая его”. Налицо признаки кризиса. На дорогах можно было встретить солдат, “отбившихся от своих полков”, — обычно он слышал эту формулировку. Остро ощущалась нужда в пехоте, и конные соединения срочно преобразовывались в пехотинцев; простые солдаты едва скрывали свое злорадство, ведь известно, что кавалеристы[280] до сих пор пользовались всеми преимуществами жизни в тылу, преспокойно ожидая обещанного, но так и не осуществленного французского прорыва. Между тем потрясение и тревога последней недели постепенно улеглись. И теперь французская армия собирается с силами для контрнаступления. Но все равно где-то глубоко живы панические настроения.

Арно объяснил майору в подвале, что они заблудились и поэтому он предоставляет свою роту в его распоряжение. За что майор его поблагодарил. Их разговор был прерван появлением упитанного фельдфебеля, скатившегося впопыхах по подвальной лестнице:

— Майор, немцы бросают в бой танки.

— Черт подери, — воскликнул майор. — Немедленно выступаем.

И быстрым движением, вряд ли геройским, скорее совершенно автоматическим, он схватил со стола портупею и револьвер, а потом вспомнил обо мне:

— Кстати, капитан, раз уж вы здесь, идем в контрнаступление!

— Да, но… в каком направлении, топ commandant?

— В контрнаступление, прямо вперед!

— Есть, командир!

Всего за пару минут рота Арно занимает позиции на двух линиях, с расстоянием в двадцать метров. И началось. Всю зиму он муштровал своих солдат. Далось ему это нелегко, ведь многие из них были уже в возрасте, боязливы, непривычны к муштре, и большую часть войны провели на непыльной службе где-то в тылу, далеко от фронта, и, может, так и остались бы там, если бы не острая нехватка личного состава. Арно видит, что линии обороны в полном порядке, и остается доволен. Почти как на учениях.

Рота бросается вперед, прячется, выжидает, снова рывок, снова бросается на землю. После третьего подъема он видит, что двое солдат на левом фланге остаются лежать на земле. Они под обстрелом. “Ложись!” Все останавливаются. Арно всматривается в даль. Они лежат на вершине длинного склона и видят весь путь вниз, к реке. Врага не обнаружено. Нет, еще дальше, под деревом, он замечает кубическую форму немецкого танка. Но он стоит неподвижно. И Арно решает, что с них хватит:

Зеленый офицер, недавно оказавшийся на фронте, у которого голова забита теоретическими инструкциями, решил бы, наверное, продолжать наступление и бессмысленно положил бы большую часть своих солдат. Но к 1918 году мы уже набрались опыта на полях сражений, чтобы уметь вовремя остановиться. У американцев, которые атакуют совсем рядом, под Шато-Тьери, понятное дело, нет этого опыта, и мы знаем, какие огромные потери они понесли за те недолгие месяцы, что воюют.

Арно передает командование ротой одному из своих аспирантов, ибо лейтенант Робен ранен в руку, и возвращается с донесением. Приказ выполнен.

Ближе к вечеру роту сменили, и она сможет теперь воссоединиться со своим полком.

Позже Арно получает новое задание. Он должен заменить командира батальона. Майор ранен в бою. Связной рассказывает ему: “Вот мешок дерьма! Чуть оцарапал руку и тут же драпанул. Из-за такой хреновой раны я бы сыну не разрешил даже пропустить занятия в школе”.

197.

Воскресенье, 23 июня 1918 года

Оливу Кинг награждают в Салониках

Этот жаркий день принес сплошные разочарования. Кинг знает, что ее еще раз должны наградить: на этот раз — сербской золотой медалью за отличную службу. Церемония состоится около десяти утра. Рассчитав, что она успеет, если встанет в девять часов, она просидела за составлением рапорта до трех ночи. (Она прикладывала огромные усилия, чтобы открыть маркитантскую лавку для малооплачиваемых и порой полуголодных сербских шоферов, с которыми работала.) В шесть утра ее поднял с постели громкий стук в дверь. Маленькое личико появилось в окне и сообщило, что ее ждут в гараже. Она быстро приняла душ, чтобы взбодриться, и отправилась в путь.

Церемония, однако, началась все равно в десять. Полковник произнес пространную речь, отметив ее вклад в общее дело, после чего прикрепил к ее груди круглую, отливающую золотом медаль. Кинг увидела на столе маленькую коробочку и на какой-то миг подумала, что ее ждет еще одна награда. Но нет: разочарование. Около половины двенадцатого ее ждало следующее разочарование. Арца, один из сербских шоферов, обещал ей помочь: нужно показать чертежи маркитантской лавки солдатам сербской инженерной части, которые будут ее строить. Опять нет. Он не явился в назначенное время. Проголодавшись, ведь она не успела позавтракать в этой утренней суматохе, Олива Кинг решила пойти пообедать. Снова не вышло. Женщина, убиравшаяся в ее хижине, явилась именно сегодня без предупреждения и затеяла уборку. Кинг вынуждена остаться дома. Может, во второй половине дня все наладится и даже придет почта: она надеется получить письмо от отца. Вновь разочарование.

Сплошные разочарования, и в большом, и в малом. Если не считать мелких боев, на фронте в Салониках по-прежнему ничего не происходит. И это положение не изменится, тем более что 20 тысяч французских и британских солдат отправляются во Францию, чтобы отбить там новое немецкое наступление. (Поползли слухи о том, что болгары готовят наступление. Об этом рассказывали перебежчики.)

Олива Кинг измотана, недовольна и раздражительна. Она скучает по дому. За эти тридцать три месяца у нее ни разу не было выходных или отпуска. Но ее утомили не только однообразная жизнь в Салониках и серые будни. Она переживала еще одну любовную драму. Тоскуя по Иови, она прильнула к другому сербу, с которым вместе работала, к этому самому Арце. Их роман оказался серьезным, и он посватался к ней. Однако отец Оливы запретил ей выходить замуж за молодого серба. И она смирилась с его решением, — как оказалось, без особого огорчения.

В ней что-то оборвалось. И когда она в своем прошлом письме, вопреки своим привычкам, внезапно прибегает к идеологическим пассажам, страстно начинает проповедовать геополитику и цели войны, остается предположить, что эта проповедь была адресована прежде всего ей самой. Этакая попытка заткнуть словами брешь в своей душе:

До сих пор миллионы людей не знают, почему Германия начала войну. Они забывают, что стране нужен выход к морю, и поэтому была захвачена Бельгия. Немцы хотели завладеть, кроме Бельгии, еще и Голландией, но Сербия нужна им для другого — чтобы объединиться с Турцией. Единственный способ спасти Британскую империю — это оказать поддержку югославам в их стремлении к единству и созданию сильного дружественного государства, которое стало бы преградой на пути прорыва немцев к востоку.

С наступлением вечера Олива Кинг сидит в своей маленькой деревянной хижине, открыв все окна и двери нараспашку. Душно и жарко. Прохладный ветерок, который дул последние два дня, вдруг стих. Она “грустит и от всего устала”. Капнув на ноги одеколона, она дует на них, чувствуя, как жидкость испаряется, оставив за собой мимолетный ласкающий холодок.

198.

Воскресенье, 30 июня 1918 года

Харви Кушинг обсуждает будущее в Париже

Снаружи — жаркий солнечный день. В стенах дома — мрачное настроение. Человек, беседующий с ними, заражает их своим пессимизмом. Его зовут Эдуар Эстонье, он 56-летний писатель, прославившийся как раз накануне войны своими социально-психологическими и морализаторскими романами. (Он принадлежал к поколению Марселя Пруста и упоминался иногда в одном ряду с Анатолем Франсом и Луи Бертраном)[281]. В доме пусто и тихо. Эстонье отослал свою семью из Парижа, подальше от почти ежедневных немецких ночных бомбежек и от дальнобойной пушки.

Даже Кушинга заботят авианалеты. Когда они с одним коллегой ехали сюда пару дней назад, их поездку на метро прервала воздушная тревога. Затем они с любопытством наблюдали за бомбежкой с балкона отеля “Континенталь”, выходящего на сад Тюильри: “Самолет ‘Гота’ — световая вспышка — гранатная картечь — то и дело взрывы и огненные языки пламени от бомбы — небольшой пожар — Париж, погруженный в черную темень”. Они шли через Вандомскую площадь, где тротуары были усыпаны битым стеклом, а на фасадах домов виднелись следы от осколков снарядов. Но не эти бомбежки, продолжавшиеся месяцами, так удручали Эстонье, хотя и они тоже влияли на его настроение. Нет, больше всего его угнетала общая ситуация на войне.

Примерно месяц назад началось новое немецкое наступление, третье по счету с конца марта, на этот раз — на северо-востоке от Парижа. И снова немцы продемонстрировали, что могут прорвать оборону союзников где угодно. Сейчас они продвигались вперед гораздо быстрее, чем раньше. Около двух недель назад немцы остановились. Они стояли теперь всего в семидесяти — восьмидесяти километрах от Парижа. Все ждали, что они вскоре возобновят свое наступление. И их следующей целью станет французская столица.

Кушинга привел сюда с собой его коллега Каммингс[282], знакомый с Эстонье. Эти трое не могли наговориться, обсуждая тему войны. Эстонье был потрясен и удручен теми разрушениями, которым за последние месяцы подверглись многие крупные красивые города Франции: “Сперва Реймс, потом Амьен, теперь Суассон и скоро Париж”. Да, Эстонье уверен в том, что Париж скоро падет. И он убежден, что единственное, что им остается, так это последний героический бой: “Лучше уж сразиться с врагом и потерять 40 тысяч человек, чем потерять столько же при отступлении, как это было в последний раз”. Кушинг и Каммингс пытаются переубедить его. Необходимо любой ценой сохранить армию и продолжать сражаться. Нет, отвечал им Эстонье, взгляните на бельгийскую армию или на сербскую: они сохранились, но их государств больше не существуют. Франция тоже погибнет, но погибнет в бою до последнего солдата. C’est effroyable[283]. Оба американца продолжают искать контраргументы и находят еще один. Американская армия во Франции наращивает свое присутствие. Кушинг слышал, что сейчас в стране высадилось до 50 дивизий, это 750 тысяч человек. Разве с таким подкреплением нельзя будет остановить наступление немцев? А тот смертельный грипп, который начал распространяться во Фландрии, он ведь сильно ударил по вражеским армиям? Но было сложно приободрить отчаявшегося француза. Эстонье настроился на философский лад: в борьбе между законом и варварством в истории всегда побеждало варварство.

Загрустив от пессимистических пророчеств француза, Кушинг с коллегой вышли на летний солнцепек. Они находились в средоточии туристических маршрутов, между Эйфелевой башней, Триумфальной аркой и другими знаменитыми памятниками. До самого вечера они бродили по Парижу, желая увидеть как можно больше и сохранить все увиденное в своей памяти. У обоих было чувство, что они, возможно, видят все это в последний раз.

199.

Вторник, 16 июля 1918 года

Эдуард Мосли пишет сонет на горе под Бурсой

В нем словно боролись две личности. Или то был всего лишь обычный конфликт между разумом и чувствами.

Одна часть внутри него считала, что война достигла переломного момента. Похоже, немцы прекратили наступление во Франции, а их союзники (австрийцы, болгары и не в последнюю очередь турки) явно устали от войны. Сам Мосли считал, что у него все в порядке. Османский военный трибунал снял с него обвинения в попытке побега. Его выручило то, что он учился на юриста по международному праву, и то, что он умел в сложной ситуации агрессивно переходить в наступление на оппонента. И вот он снова среди пленных офицеров на курорте Бурса, где, пусть и под строгим наблюдением, мог ходить на рыбалку и смотреть футбол.

Но другая его часть тосковала и пребывала в мрачном отчаянии оттого, что лучшие годы жизни проходят в плену.

В этот день Мосли снова идет принимать лечебные ванны. Как обычно, его сопровождает вооруженная охрана. День выдался жаркий. Мосли чувствует себя больным и усталым. Они взбираются на одну из вершин, окружающих Бурсу. Вид оттуда изумительный, в особенности на высокую гору Кесис. Тут Мосли понимает, что не успеет принять ванну. И садится на обочине. Там он пишет сонет:

One day I sought a tree beside the road

Sad, dusty road, well known of captive feet —

My mind obedient but my heart with heat

Rebelled pulsating “gainst the captor”’s goad.

So my tired eyes closed on the “foreign field”

That reached around me to the starlight’s verge,

One brief respite from weary years to urge

Me to forget — and see some good concealed.

But skyward then scarred deep with ages long

I saw Olympus[284] and his shoulders strong

Rise o’er the patterned destinies of all the years

Marked with God’s finger by the will of Heaven —

Tracks men shall tread, with only Time for leaven —

That we might see with eyes keen after tears[285].

Размышляя впоследствии над своим лирическим излиянием, он признает, что “мгновения, подобные этому, очень редки”. И добавляет: “Все наше внимание поглощено поисками еды и денег, мы планируем, интригуем и прочее”[286].

200.

Пятница, 26 июля 1918 года

Мишель Корде заглядывается на женщин на улице в Париже

Утром Корде сидит в парижском поезде. По привычке он прислушивается к разговорам других пассажиров. Кто-то говорит: “Мы наступаем на всех фронтах!” Французский лейтенант разворачивает сегодняшнюю газету перед американским военным (который с ним не знаком и даже не понимает по-французски) и, показывая на жирные заголовки, говорит: “Отлично!”

Какого-то гражданского просто распирает от радости за последние победы на фронте. В середине месяца немцы предприняли еще одно наступление, на этот раз на Марне, но оно было остановлено войсками союзников, которые перешли в яростное контрнаступление. И теперь враг отступил к этой знаменитой реке. Надежды немцев выиграть войну одним смертельным ударом не оправдались. Поражение стало очевидным для всех, даже для стратегов в гражданском, восседающих в своих креслах. В результате натиска немцы достигли успехов на союзнической линии фронта, весьма внушительных на карте, но уязвимых на практике. Корде слышал, как этот господин с энтузиазмом объяснял новые, неожиданные изменения на фронте разуверившемуся во всем капитану:

— Я же говорю вам, туда направляются восемьсот тысяч солдат.

— Вы в этом уверены? — недоверчиво спрашивает капитан.

— Восемьсот тысяч, обещаю вам. Ни солдатом меньше. Мы прищучим немцев.

И он, откинувшись назад, тычет пальцем в карту, опубликованную на первой полосе газеты, показывая, как будет происходить операция:

— Смотрите! Вот так… здесь… и там!

Капитана убеждают его доводы. Он говорит:

— Да они наголову разбиты! Как же им ненавистно их поражение! Представьте себя на их месте…

В тот же день Мишель Корде услышал рассказ об одной женщине, которая в начале войны оказалась в отчаянном положении в Лиле, за германской линией фронта, но потом ей удалось воссоединиться со своим мужем. Тот заметил, как она “расхваливала немецких офицеров за их галантное поведение”. Муж зарезал жену бритвой. Сейчас он оправдан.

Позже вечером Корде идет прогуляться с другом по улицам. Дует порывистый ветер. Его друг в прекрасном настроении, сегодня утром он получил хорошие новости с фронта от сына, прапорщика. И настроение его отнюдь не ухудшилось при виде прогуливавшихся женщин, которым ветер задирает юбки. Война изменила все, даже женскую моду. Из соображений практичности и отчасти идеологии за эти годы цвета стали более приглушенными, материал — проще, фасоны — удобнее, более подходящие для работы и активной жизни. Все постоянно менялось, внешне и внутренне. Исчезло довоенное многослойное, богато украшенное белье, его сменили более скромные, безыскусные модели; почти фанатическая приверженность к изгибам, это наследие девятнадцатого века, с его жесткими корсетами, вышла из моды. Линии становятся все более прямыми. И никогда прежде юбки не были такими короткими; никогда они не шились из такого легкого, тонкого материала. Дамы на улице пытаются удержать свои юбки, чтобы налетающий ветер не поднимал их. Впереди Корде и его друга шла молодая женщина. Очередной резкий порыв, и юбка на ней поднимается до самого пояса. Друг доволен — он улыбается.

201.

Летний день 1918 года

Паоло Монелли о жизни за колючей проволокой в Харте

Дважды он пытался бежать: первый раз — буквально через десять дней после того, как оказался в Зальцбургском замке. И оба раза его ловили и возвращали обратно.

Некоторые пленные приспособились к обстановке, твердо надеясь дождаться конца войны. Но Монелли просто изнемогал от мелочей жизни в плену, погрузившись в черную меланхолию. Он чувствовал себя запертым в вечном, неизменном, ненавистном настоящем. Монелли двадцать шесть лет, и ему казалось, что его юность погибла. Может, так оно и есть? Он предается праздным мечтаниям, воспоминаниям, тоскует, вызывая в памяти картины довоенной, мирной жизни, повседневности, немыслимые сейчас, просто невероятные, что-нибудь вроде того, каково идти по тротуару в начищенных до блеска ботинках или выпить чашечку кофе в кофейне со знакомой девушкой. Он много думает о женщинах. Степень сексуальной фрустрации среди военнопленных высока. Еда скверная и скудная. Они все время балансируют на грани голода[287].

Сейчас он находится в Харте. Это его третий лагерь. Пленные живут в длинных бараках, душных, кишащих мухами в жаркие солнечные дни. За проволочным ограждением настоящая сельская идиллия, пахнет свежескошенным сеном, а где-то там, за сине-зеленой горной цепью на горизонте, находится Италия. Монелли пишет:

Сегодняшний день похож на вчерашний. Никакой разницы. Что сегодня, что вчера, что завтра. Утренняя перекличка в мрачных спальных помещениях, вечерняя инспекция — проверяют, потушен ли свет. В промежутке между этой бессмыслицей, когда перестаешь думать о будущем, потому что уже не смеешь этого делать, протекает жизнь, однообразная, застывшая вокруг каких-то навязчивых, печальных воспоминаний.

Топот ног по бесконечным коридорам бараков, куда свет проникает через оконце на крыше, где тебя иногда охватывает ужас при мысли о том, что все мы словно уже мертвы и погребены, что мы всего лишь беспокойные тени, покинувшие свои могилы ради того, чтобы пройтись и поболтать с другими покойниками. Ненависть к своим товарищам по бараку, которых австрийцы навязывают тебе в задушевные друзья, запах человеческих тел, чудовищная вонь от пятисот людей, запертых внутри, голодная, эгоистичная стая, двадцатилетние юноши, осужденные на бездействие и онанизм. Не думаю, что я лучше других, даже если я иногда роняю в беседе крупицы мудрости, даже если разговор с друзьями о былых сражениях еще способен порадовать меня и утешить на фоне всех унижений.

Я тоже научился играть в шахматы; бывает, я тоже прижимаюсь к решетке проволочного ограждения, желая увидеть проходящих мимо женщин; я тоже нехотя отдаю свой килограмм риса для общего обеда, будто это мой обязательный вклад. И кто знает, не дойду ли я до того, чтобы попросить у своего товарища книжку с порнографическими картинками.

202.

Воскресенье, 28 июля 1918 года

Эльфрида Кур работает в детской больнице в Шнайдемюле

Они делают все, что в их силах. Когда у детей нет молока, им дают вареный рис, или овсяную кашу, или просто чай. А когда не хватает пеленок, что иногда тоже случается, используются бумажные. Но они хуже. Бумага прилипает к кожице малыша, и ему больно.

Всюду сплошь эрзац. Ненастоящий кофе, поддельный алюминий, имитация резины, бумажный бандаж, деревянные пуговицы. Размах изобретательности поражает воображение, а конечные результаты весьма скромны: ткань сделана из крапивных волокон и целлюлозы, хлеб — из зерна, смешанного с картофелем, бобами, горохом, гречихой, конским каштаном (такой хлеб съедобен только несколько дней после выпечки), какао — из обжаренного гороха и ржи, с химическими вкусовыми добавками, мясо — из прессованного риса, вываренного в бараньем сале (для вящей убедительности в него добавлена фальшивая деревянная кость), табак — из сушеных корешков и картофельных очистков, подметки ботинок — деревянные. Существует 837 признанных заменителей мяса для производства колбас, 511 зарегистрированных заменителей кофе. Никелевые монеты сменились железными, железо сковородок сменилось листовым железом, медные покрытия на крышах сменились жестяными, жизнь 1914 года сменилась жизнью 1918-го, где все стало более тонким, более пустотелым, более хилым. Ersatz: поддельные товары в поддельном мире.

Эльфрида Кур работает в детской больнице в Шнайдемюле. Ей потребовалось время, чтобы привыкнуть к этой работе, подавить чувство отвращения при виде крови, гноя, пролежней, голов, покрытых струпьями. Почти все дети без исключения страдали от недоедания или приобрели заболевание, так или иначе связанное с недоеданием. (Недоедание было следствием отчасти успешной британской блокады Германии, а отчасти того, что сельское хозяйство Германии и ее транспортная система были подорваны невероятным напряжением военных лет: там, где была еда, не было поездов, чтобы доставить ее, куда надо.) Эти дети оказались, по сути, такими же жертвами войны, как и те, кто погиб на фронте. Или дети, которые вместе с “Лузитанией” пошли ко дну. За последние годы детская смертность в Германии удвоилась[288].

Многие младенцы были оставлены в больнице матерями, юными легкомысленными солдатскими женами.

Эльфрида пишет:

О, эти малыши! Кожа да кости. Крохотные голодающие тельца. А их огромные глаза! Когда они начинают плакать, слышится лишь слабый писк. Один малыш, мальчик, наверное, скоро умрет. Личико у него как у иссохшей мумии; врач делает ему инъекции поваренной соли. Когда я склоняюсь над его кроваткой, малыш смотрит на меня большими глазами, будто это старый, умудренный опытом человек; а ему-то всего шесть месяцев от роду. В его глазах застыл вопрос, или, скорее, укор.

Когда появлялась возможность, она приносила малышу украденные ею настоящие пеленки, чтобы он не мучился с бумажными.

Эльфрида встает в шесть часов утра, начинает работу с семи и заканчивает в шесть вечера. Ее брата Вилли призвали рядовым в авиацию. Пока он все еще проходит обучение. Встретив его после призыва, она решила, что он ужасно выглядит в своей военной форме, с этим нелепым лакированным головным убором; но хуже всего было видеть, как он стоит навытяжку, застыв, с неподвижным взглядом, руки по швам, глядя куда-то вдаль. Почти как тогда, когда она играла в лейтенанта фон Йелленика, только теперь по-настоящему, гораздо лучше — и вместе с тем хуже, гораздо хуже. Последний раз Эльфрида встречалась с Вилли две недели назад, в день его рождения. Тогда он дважды повторил ей: “Все трещит по швам”[289].

203.

Вторник, 6 августа 1918 года

Пал Келемен встречает американских военнопленных в Арлоне

Он комфортно устроился, заняв часть двухэтажного дома, у него собственная спальня, гостиная и отдельный вход. Что-то вроде квартиры, сдаваемой внаем. Но кто поедет в отпуск в эту часть Бельгии? Сделав символический жест, в духе сотрудничества и благодарности[290], австро-венгерская армия послала на Западный фронт четыре дивизии, а также некоторое количество своих знаменитых 30,5-сантиметровых мортир. В одной из дивизий служит Пал Келемен. Поездка на поезде из Фриулии в Австрию (“города, культура, женщины, и везде — тысячи признаков усталости от войны”) через пустые, наводящие ужас поля сражений у Изонцо заняла восемь дней, они проехали через Германию (его потряс разбомбленный, охваченный паникой Мец), мимо Люксембурга, через бельгийскую границу, и в маленький город Арлон. Когда поезд подъезжал к вокзалу, городок накрыло артиллерийским огнем. Он не на шутку испугался.

Арлон оккупирован уже четыре года. Немецкие власти делали все, что могли, чтобы наладить здесь нормальную жизнь, но тщетно. Магазины, рестораны и гостиницы, разумеется, были открыты, как раньше, но любому бросалось в глаза, что условия здесь далеки от нормальных, причем сейчас речь не о падающих на город бомбах, снарядах из дальнобойных пушек, уничтожающих без разбору и немцев, и бельгийцев. Во-первых, ровно в восемь часов вечера город будто вымирал. Комендантский час соблюдался с истинно прусской пунктуальностью, тщательно следили за светомаскировкой; это было так чуждо австрийской беспечности, столь милой и безалаберной. Нет, здесь царила железная дисциплина. Во-вторых, в городе почти не осталось мужчин, за исключением древних стариков или совсем мальчишек, а также русских военнопленных, которых использовали как рабочую силу. Все мужчины были либо в бельгийской армии, либо их отправили в Германию или куда-либо еще на принудительные работы. Немцы стремились выжать из этого и других оккупированных ими районов максимальную экономическую выгоду. Кругом в городе одни женщины.

Это наверняка устраивало Келемена, с его слабостью к женскому полу, но он быстро понял, что его и бельгийцев разделяет непроходимая стена. Жители городка не проявляли ни малейшего уважения к оккупантам, даже избегали смотреть на них. Если же кого-то из бельгийцев начинали расспрашивать или просить о чем-либо, он притворялся, что ничего не понимает, взглядом и жестами демонстрируя полное презрение и упрямство. Келемен заискивающе пытался объяснить хозяйке дома, где он жил, что он венгр, а не немец и что венгры множество раз в своей истории воевали против немцев. Но женщина сделала вид, что… не понимает его. В Арлоне он уже успел обратить внимание на “очаровательную молодую девушку” и, увидев ее у открытого окна пару дней назад, сразу же подъехал к ней верхом на лошади и завязал разговор по-французски. Но едва он начал с ней любезничать, как тут же появилась пожилая дама и увлекла девушку от окна. Оказалось, что та — дочь городского полицмейстера, которого немцы арестовали.

Четвертое, начиная с марта, немецкое наступление выпало на середину прошлого месяца, в этот раз — на Марне, но развивалось оно по прежнему сценарию: сперва значительные, быстрые успехи, серьезные потери союзных армий (немецкая пропаганда прибегала к жирным заголовкам в газетах, к торжествующему звону церковных колоколов); затем темпы наступления замедлялись по причине недостатка снабжения и растущего сопротивления противника, успевающего подтянуть свои резервы. Теперь все заметнее становился вклад американских соединений. Конечно, эти новички сражались с бесшабашностью, граничившей с глупостью, особенно в свете последних теорий о военной тактике, и несли большие потери, причем совершенно бессмысленные. Но их чистая масса склоняла чашу весов, особенно если учесть, что немцы планировали одержать победу, прежде чем американцы вступят в игру. Три дня тому назад немецкие войска отступили к прежним рубежам.

Таким образом, Арлон находился недалеко от того участка фронта, где шло последнее наступление: австро-венгерские части должны были послужить немцам подкреплением. В этот день Келемен впервые увидел небольшую группу американских военнопленных. Встреча с ними несколько деморализовала его. Он записывает в своем дневнике:

Их отличное физическое состояние, превосходное качество военной формы, толстая кожа их ботинок, портупеи и прочего, их уверенный взгляд, несмотря на то, что они попали в плен, — только глядя на них, я понял, как четыре года войны до неузнаваемости изменили наших солдат.

♦

В этот же день Харви Кушинг записывает в своем дневнике:

Третий день валяюсь в постели с необъяснимым недугом, который я лично диагностирую как испанку, трехдневный кашель или как еще там называют эту болезнь. Вернулся около часа ночи после двухдневной суеты вокруг Шато-Тьерри, без обеда, продрогший, промокший, в открытом автомобиле. Внезапно почувствовал себя ужасно старым, шофер даже помог мне подняться по лестнице. Зубы стучали, я ощущал себя совершенно разбитым.

204.

Суббота, 17 августа 1918 года

Эльфрида Кур видит мертвого младенца в Шнайдемюле

Летняя ночь. На улице теплынь. Он умер, этот малыш, шести месяцев от роду, любимец Эльфриды. Истощенный мальчуган скончался вчера у нее на руках: “Он просто склонил головку, которая казалась слишком тяжелой для его тельца, мне на руку и тихо умер, без хрипа, без последнего вздоха”.

Сейчас три часа ночи, Эльфрида идет еще раз взглянуть на тельце. Оно лежит в завешенной сеткой кровати, которую выкатили в коридор, где немного прохладнее. Эльфрида кладет вокруг крохотного, тощего трупика собранные ею полевые цветы, но впечатление от этого не меняется: “Окруженный цветами, он все равно выглядит как древний карлик, умерший сто лет назад”.

Она стоит рядом, созерцая тельце, и вдруг слышит из кровати слабый звук. Он похож на приглушенное бормотание, то громче, то тише. Она ошеломленно наклоняется. Да, звуки исходят… от кровати? Она всматривается, прислушивается и, к ужасу своему, понимает, что звуки издает… мертвый младенец. А вдруг он каким-то образом пробудился к жизни? Наверное, это звуки из его маленьких легких. Она склоняется еще ниже: ну конечно же, звук вылетает из полуоткрытого ротика. Он пытается дышать!

Собравшись с духом, она хочет пошире раздвинуть ребенку челюсти, чтобы воздух получил доступ к легким. И немедленно отшатывается.

Изо рта малыша выползает большая муха.

Эльфрида с отвращением отмахивается от нее.

А потом плотнее натягивает сетку над кроватью, плотно-плотно.

205.

Суббота, 24 августа 1918 года

Харви Кушинг изучает скрюченные руки в Сален-ле-Бене

Почти весь день шел дождь. Путь в гору был долгим и тяжелым, но оно того стоило. Вид сверху открывался просто восхитительный, не тронутый войной. Кушинг является членом маленькой делегации, которая намерена посетить неврологическую лечебницу № 42, расположенную в старой горной крепости в Сален-ле-Бен, к югу от Безансона.

Кушинг оказался здесь из чисто профессионального интереса. Это один из многих неврологических военных госпиталей, специализировавшийся на определенном типе повреждений: скрюченные руки и парализованные ноги. Кушинга интересовало в особенности первое. Все военные врачи знакомы с этим явлением: у мужчин сводит судорогой руки, они скрючены в немыслимых положениях к предплечью. Этакое мускульное оригами. Невозможно найти собственно повреждение конечностей. Они словно застыли под каким-то немыслимым углом. Кушинг поражен количеством вариаций. Французские врачи даже описали типологию: main d’accoucheur, main еп bénitier, main en coup de poing[291] и так далее.

Заболевание часто возникало после долго пребывания в бандаже или на вытяжке. Но имелась и другая причина, тоже хорошо известная. Судорога нередко возникала у мужчин, получивших легкое, совершенно заурядное ранение в бою, которое они посчитали слишком пустяковым; причем эти пациенты боялись, что их снова пошлют на фронт.

Лечение заключалось только в психотерапии, и его проводил капитан по имени Буассо. Он был очень искусным доктором. Кушинг с изумлением наблюдал, как Буассо заботливо относился к новичку с “самодеформированными руками” и бережно, воздействуя только словами, выводил его из паралича. В кабинете можно было увидеть небольшую выставку палок, костылей, корсетов, шин, которые использовались бывшими пациентами.

Однако метод лечения не был надежным на все сто процентов. В деревне у подножия горы располагалась казарма, куда посылали солдат после выписки. Там их разделяли на три группы: 1) полностью здоровые и годные к фронтовой службе; 2) неясная картина заболевания; 3) хронические больные. Кушинг и остальные члены делегации сами видели, как первая группа промаршировала мимо них, при полном воинском снаряжении. Но тут один французский врач-невролог заметил в их рядах пациента с рецидивом. Солдат тут же был вызван из строя и отправлен назад в неврологическую лечебницу № 42, где его ждала трехдневная изоляция, прежде чем не начнется новый терапевтический сеанс: “Врач стремится установить контроль над психикой пациента, у которого есть все причины оказывать сопротивление”.

Под проливным дождем они вернулись в Безансон. Потом один из французов пригласил их на ужин.

206.

Вторник, 10 сентября 1918 года

Эльфрида Кур читает письмо от матери

Наступила осень. На многих улицах не горят фонари: газ кончился. Картошка тоже закончилась. Бабушка Эльфриды больна инфлюэнцей и по большей части лежит на диване. У одной из соседок есть брат, ему только что ампутировали ногу. Брат Эльфриды служит в военной конторе. А Эльфрида окончательно распрощалась со своим воображаемым героем, лейтенантом фон Йеллеником, решив, что она уже слишком взрослая для таких игр. (Они с Гретель разыграли напоследок настоящие похороны. Лейтенант фон Йелленик лежал на катафалке, украшенный Железными крестами из картона. Церемония проходила под звуки траурного марша Шопена, а в конце прогремел салют из трех бумажных пакетов, которые Эльфрида надула, а потом хлопнула. Гретель безутешно рыдала.)

В этот день Эльфрида с братом получили письмо от матери:

Дети мои, осенняя погода угнетает меня. У нас дождливо и холодно. Можете себе представить: я лишилась карточек на уголь. Завтра же мне надо будет пойти к торговцу углем. К счастью, он меня очень любит и не бросит меня на произвол судьбы. Работа в конторе нагоняет тоску и пожирает все силы. Я скучаю по свободе и музыке. Но кому придет в голову учиться музыке в такое время? И если бы не верная фройляйн Лап, с ее вечерними уроками, то пианино совсем умолкло бы. Зрелище пустых классов приводит меня в отчаяние. В Берлине все требуют мира. Но о каком мире будет идти речь? Можем ли мы с чистой совестью ожидать этого мира? Если нас победят, мы все потеряем. А наши храбрые солдаты! Дорогой Гиль, дорогая Пьете[292], болейте за нашу бедную Германию! Нельзя допустить, чтобы вся эта пролитая кровь оказалась напрасной!

207.

Суббота, 26 октября 1918 года

Эдуард Мосли становится свидетелем бомбардировки Константинополя

Около двух часов дня Мосли слышит взрывы. Это самолеты. Он вместе с другими выбегает из большого госпиталя, чтобы лучше увидеть происходящее. Над ними синее небо. Семь быстролетных машин кружат над Константинополем, за ними тянется шлейф дыма от зенитных снарядов. Они роняют на город бомбы. Белые клубы вздымаются над скоплением крыш, зубцов и башен. Мосли с удовлетворением отмечает про себя, что одна бомба, похоже, угодила прямо в здание Военного министерства.

Самолеты кружат над ними в образцовом порядке (они напоминают ему стаю куропаток); кружат над Золотым Рогом, летят дальше к Бейоглу, сбрасывают бомбы на Галатский мост, на германское посольство. Затем они разворачиваются и несутся к большому вокзалу, прямо рядом с госпиталем. Пулемет, стоящий в соседнем саду, открывает огонь, его сухой треск сливается с далеким грохотом зениток. Вниз летит еще несколько бомб. Одна из них попадает в барак.

Клубы дыма от зенитных залпов продолжают преследовать самолеты, но ни один из них не сбит. Зенитки умолкают, дым рассеивается. Османский самолет поднимается в воздух: он будет атаковать налетчиков. Турки, стоящие рядом с Мосли, с нескрываемой гордостью показывают на одинокого пилота. Два самолета отделяются от остальных пяти и направляются к вражескому воздушному кораблю. Заговорили пулеметы. Через какое-то время османский самолет, качнувшись, полетел к земле. Семь атакующих машин исчезли на западе.

Через несколько часов Мосли узнал о результатах операции. В материальном отношении ущерб незначительный. Турецкий полковник вроде бы убит. Но моральный эффект от этого налета трудно переоценить. Семь самолетов сбрасывали не только бомбы, но и листовки, в которых подробно перечислялись победы и поражения воюющих сторон. И важнее всего, что вражеский рейд раз и навсегда покончил с чувством превосходства и неуязвимости, долгое время царившим в Константинополе. Город не мог оправиться от шока. Мосли пишет в своем дневнике:

Когда теперь сознают, какой же слабой поддержкой пользовались власти, ввергнувшие Турцию в войну, насколько равнодушно большинство населения к войне, с какой неохотой солдаты продолжают воевать на стороне Германии, — то можно себе представить, что авианалеты и пропаганда еще гораздо раньше могли бы объяснить людям, что представляет собой война.

Позднее он услышит, что гнев, вызванный воздушной атакой, обратился не против тех, кто ее совершил, то есть британцев, а против Германии. В Бейоглу немцы подверглись нападению, и возмущенные женщины угрожали немецким офицерам ножами.

208.

Среда, 30 октября 1918 года

Харви Кушинг слышит историю молодого капитана в Прие

Что бы это ни была за болезнь, но она никак не хотела отпускать Кушинга. Десять дней назад его положили в госпиталь, против его воли, хотя он и понимал, что дела его плохи. У него было головокружение, ему было трудно ходить, он даже не мог застегнуть пуговицы на одежде. Госпиталь находится в Прие, и сейчас Кушинг уже пошел на поправку. Он проводил время за чтением романов, спал, бил мух и жарил хлеб в маленькой печурке. Физически он был еще слаб, но голова работала как обычно, профессионал в нем бунтовал против безделья. В его коридоре был один пациент, молодой капитан, его соотечественник, и Кушинг научился понимать его сбивчивую речь, узнавал звук его неуверенных шагов. Капитан страдал каким-то видом шока. Лечащий врач Кушинга знал о его интересе к подобному типу травм. И он разрешил ему присутствовать при беседе с этим пациентом.

В этот день оба врача проводили заключительную беседу с юным заикающимся капитаном, и Кушинг обобщил затем ее результаты в своем дневнике.

Пациента называют “Б.”, ему 24 года, он светловолос, аккуратно подстрижен, среднего роста, хорошего телосложения; играл раньше в американский футбол. Он не пьет и не курит. У него отличный послужной список. Член Национальной гвардии с 1911 года, служил на южной границе во время войны с Мексикой в 1916 году, был завербован в январе 1917 года, через восемь месяцев стал сержантом и прибыл во Францию (в составе 47-го пехотного полка) в мае 1918 года.

Б. был переведен в Прие из прифронтового госпиталя, чтобы пройти лечение — у него были серьезные психосоматические проблемы. Если не считать мелких ранений, вроде ожогов от иприта, он был в целом здоров, когда 1 августа покидал линию фронта; между тем он страдал нарушениями зрения и моторики. Сам пациент настаивал на том, что нуждается только в отдыхе, и пришлось силой переводить его в госпиталь. Прибыв сюда, Б. ослеп и едва мог передвигаться.

Будучи новичком во Франции, он побывал в различных воинских частях на фронте, чтобы осмотреться и набраться опыта, а это означало, что он довольно скоро оказался в бою. В мае он участвовал в британском отступлении на Сомме, в начале июня присутствовал при боевом крещении морского корпуса в лесу Белло, а в середине июля воевал во французском соединении, которое оборонялось от немецких атак.

В конце июля его полк отправили на грузовиках на фронт к западу от Реймса, где французы и американцы начали контрнаступление. Им предстояло исполнять роль пожарной команды и направляться туда, где возникали проблемы. В ночь на 26 июля они ехали через лес, заполненный газом. Ближе к утру их выгрузили, и они присоединились к уже начавшемуся наступлению. Поскольку Б. еще не получил звание лейтенанта, он не был посвящен в план операции. Это был первый настоящий бой его соединения. Едва ступив на землю, они тут же попали под обстрел. Подполковника и одного из майоров тяжело ранило, а вскоре убило второго майора и капитана, который был командиром Б. Так получилось, что Б. вдруг оказался старшим офицером батальона.

В этом хаосе перед ним внезапно появился незнакомый генерал, “ниоткуда”, и сказал, указывая вперед: “Вы должны форсировать вон ту реку и занять город, который называется Сержи”. Батальон уже изрядно устал от ночного марша и был оглушен тяжелым огнем, но Б. повел его в новый бой. И батальон отправился вперед, через пшеничное поле, где колосья стояли в пояс высотой, сквозь немецкий артобстрел, через реку (оказавшуюся не шире ручья), на город Сержи. К десяти часам утра они очистили его от врага. Но затем попали под ураганный огонь, и немецкая пехота перешла в контрнаступление.

Так это и продолжалось. Наступление сменялось очередным контрнаступлением. За пять дней в городишке девять раз сменилась власть. Постепенно его батальон был вытеснен из города, к узкой речке и небольшой мельнице, в которой Б. устроил штаб. Они снова перешли в контрнаступление и отвоевали город. В самом начале у них было 927 солдат и 23 офицера. На исходе пятого дня боев осталось всего 18 рядовых и один офицер, все остальные были ранены или погибли[293]. Кушинг отмечает:

Б. признается, что был уже по горло сыт тем, что творилось вокруг. Он отвечал за противохимическую защиту, все его солдаты были в той или иной степени отравлены газом, у многих появились тяжелые ожоги[294]. Кроме того, он исполнял обязанности офицера разведки, то есть пару раз днем и два-три раза ночью участвовал в вылазках к позициям противника. Это было необходимо, так как телефонные линии, связывающие их со 168-м[295], оказались поврежденными, а в штабе никто больше не умел читать сигнальные сообщения. Отсутствовала связь с тылом. Так что он был по совместительству и санитаром: следил за тем, чтобы раненых отправляли на сборный пункт у мельницы, и все это происходило под непрерывным огнем. Он лично провел две ампутации, с помощью своего армейского ножа и старой пилы, найденной на мельнице. Ночью они погрузили 83 раненых на импровизированные носилки и переправили их в тыл. Когда наступало затишье, они отправлялись в ночное время на поиски еды и боеприпасов, обходя убитых на поле боя, как своих, так и врагов. Один раз у них осталось всего по двадцать патронов на человека. По большей части они использовали немецкие винтовки и боеприпасы, и даже немецкие ручные гранаты[296], которые поначалу взрывались прямо у них в руках. У этих немецких гранат время замедлителя запаса занимало 3–4 секунды, против 4–5 секунд у наших гранат. Еда у немцев была хорошая, по крайней мере та, что они находили: колбаса, хлеб, аргентинские мясные консервы.

Те, кто еще не был так измотан, собирали раненых. Это было весьма нелегким занятием. Часто раненых можно было перенести всего на пару шагов в сторону, смотря по обстоятельствам. Многие солдаты, имея три-четыре ранения, были вынуждены сражаться. Здоровый и раненый солдат часто сражались бок о бок; если раненому было уже невмоготу стрелять, он заряжал оружие. Воронки от снарядов служили им единственным убежищем на поле боя.

В эти дни Б. впервые наблюдал случай шока от взрыва снаряда. Сперва он не понял, в чем дело, и решил, что солдат трусит. Всякий раз, когда рядом раздавался взрыв, солдат бросался в укрытие, его просто трясло. Но потом он всегда возвращался и продолжал исполнять свой долг. Он просто не мог выносить взрывов. К тому же их всех накрывал почти непрерывный артиллерийский огонь, а к нему примешивалась и газовая атака. Хуже всего, пожалуй, был слезоточивый газ: он пах гнилыми грушами и заставлял их чихать; их тошнило и рвало прямо в противогазы, и они были вынуждены срывать их с себя, уповая на лучшее. Все так или иначе страдали от газа, ручьи слез застилали им глаза, мешая видеть происходящее.

В понедельник Б. контузило осколком снаряда, который угодил ему в голову. Ему показалось, словно бейсбольный мяч попал ему в висок. Люди часто думают, что ранены. Они чувствуют, к примеру, удар в ногу, видят кровь, разорванную ткань, но, спустив штаны, обнаруживают, что у них простой синяк, а кровь хлещет из раны соседа.

Пациент рассказал Кушингу и его коллеге, что их сменили на закате в среду. И несмотря на то, что они глаз не сомкнули за эти шесть дней, им пришлось шагать всю ночь. Только к полудню следующего дня они сделали остановку. Их покормили горячей едой, и участливый подполковник заставил солдат лечь и поспать.

Но самому Б. отдохнуть не удалось. Он никак не мог найти свою книгу с шифрами и, взяв мотоцикл, помчался назад в Сержи. Там он нашел ее в своей же куртке, которую, свернув, подложил вместо подушки под голову раненого солдата. Солдат умер, а книга с шифрами лежала на месте. Когда Б. уже собирался вернуться обратно, он обнаружил еще одного раненого, спрятавшегося на речном берегу. Б. попытался перетащить его через речку, но попал под огонь. Раненый погиб, а сам он получил тяжелую контузию. Как в тумане, он нашел свой мотоцикл и, обстреливаемый со всех сторон, помчался прочь.

Когда он вернулся в свою часть, все заметили, что с ним что-то неладно. Он дрожал, заикался, ему даже не удавалось сесть. Ему дали виски, окатили его ледяной водой. Ничто не помогало. Ему становилось все хуже, его рвало, у него началась сильная головная боль, в ушах шумело, голова кружилась, перед глазами стоял желтый туман. Он боялся лечь спать, потому что думал, что, проснувшись, обнаружит, что ослеп. Затем его воспоминания сделались бессвязными.

К концу беседы у пациента спросили, как он себя сейчас чувствует:

Хуже всего сейчас мои сны, хотя порой, просто разговаривая с кем-нибудь, я вдруг явственно вижу перед собой лицо немца, которого я заколол штыком, вижу его искаженное лицо и слышу ужасные хрипы. Или вижу другого, которому наш солдат снес голову тесаком[297]. Прежде чем тот упал, из его шеи фонтаном хлынула кровь. А эти ужасные запахи! Вы знаете, я не переношу одного вида мяса на обеденном столе. Меня просто воротит от мясной лавки под нашим окном. Каждый день я пытаюсь привыкнуть к этому.

Пациент рвется обратно на фронт, чтобы участвовать в масштабном заключительном наступлении. Но он не в силах сделать этого. Кушинг записывает диагноз, поставленный 24-летнему капитану: “Психоневроз, возникший на фронте”.

209.

Воскресенье, 3 ноября 1918 года

Пал Келемен слышит в Арлоне разговоры об упразднении цензуры в Венгрии

Хороший признак. Он сидит в офицерском клубе вместе с другими и обедает, как вдруг к ним в панике вбегает офицер интендантской службы. В Будапеште упразднена официальная цензура, газеты могут теперь писать что угодно! На почте они нашли экземпляры последних номеров: первые полосы пестрели жирными заголовками с требованием вернуть домой венгерские войска: “Надо положить конец этому кровопролитию за чужую власть на чужой земле”.

Командир дивизии немедленно отдает приказ, чтобы вся почта была проверена и все без исключения газеты конфискованы. Подобные новости могли оказать разрушительное воздействие на боевой дух, и без того пошатнувшийся. Сказано — сделано. Прочесали всю почту, но никаких газет больше не нашли.

Офицеры настороженно следили, не дошли ли последние известия до личного состава, но после обеда случилось всего лишь несколько “мелких инцидентов”. Но вечером опять появилось несколько номеров ежедневных газет, никто не знал откуда, и они стали ходить по рукам. “С трудом, при свете стеариновой свечки, солдаты читали друг другу вслух; и рядовые, и унтер-офицеры не могли говорить ни о чем другом, кроме как о том, что пишут газеты”.

210.

Понедельник, 4 ноября 1918 года

Рихард Штумпф и пять критических моментов в Вильгельмсхафене

Осенний воздух. Пасмурно. В честь сегодняшнего дня он облачился в парадную форму. А потом пошел вместе с остальными на демонстрацию. Поведение офицеров говорит о том, что матросы вполне могут победить. В настроениях людей произошли значительные перемены. От прежней кайзеровской самоуверенности не осталось и следа; командование теперь в замешательстве, испугано и обескуражено. После вялых, чисто символических протестов личный состав отпущен на берег. “Я не могу удерживать вас”, — кротко говорит старший офицер Штумпфу.

Неделю назад флот был готов отправиться в путь ради последнего героического, бессмысленного “ура”, но на нескольких кораблях начался мятеж[298]. Рихард Штумпф догадывается, что там произошло: “Долгие годы несправедливостей канализировали опасную взрывную силу, которая теперь вырвалась наружу”. Неповиновение приказу стало обычным делом. Около недели назад Людендорф из Верховного командования ушел в отставку, и поползли слухи, что кайзер вскоре последует его примеру и оставит трон. На одном из кораблей убили лейтенанта.

По Германии прокатилась волна разочарования, гнева и неудовлетворенности. Причинами тому послужили не только несправедливости, война, дороговизна, нехватка еды. Это еще и результат своей же пропаганды, которая последовательно и весьма успешно избегала неутешительных новостей, замалчивала проблемы и раздувала пустые ожидания[299]. Планка этих ожиданий была высокой, слишком высокой. Когда так подстегивали общественное мнение жарким летом 1914 года, когда в сознании общества “вся жизнь свелась лишь к героической трагедии, к великой, даже священной битве с силами зла”[300], когда люди не могли думать ни о чем другом, кроме как о полной победе, — тогда их ждало самое мрачное и горькое разочарование.

Штумпф, как обычно, ощущает свою раздвоенность. Ему жаль, что война проиграна, но, может быть, победа была недостижимой с самого начала? Он рад, что наконец-то настало время платить по счетам, но возмущен, что люди, которые раньше громогласно поддерживали сторонников войны, теперь громче всех призывают принести их в жертву. Наверное, он не только злорадствовал, но и испытывал угрызения совести? Трагизм положения усугублялся с каждым днем, но сам он оставался безразличным: “Я не ощущаю никаких сильных душевных эмоций”.

Масса людей в форме движется по набережной, направляясь к баракам, которые охраняют вооруженные винтовками матросы. Что будет?

Когда они подходят поближе, раздаются приветственные возгласы матросов и троекратное “ура”. Люди стекаются туда со всех сторон, толпа все прибывает и движется дальше. Что они будут делать? Время от времени кто-нибудь пытается притормозить шествие и произнести речь, принять решение. Царит полный хаос. Наконец толпа решает двинуться к линейному кораблю “Баден”, флагманскому кораблю Флота открытого моря, чтобы повести за собой его команду.

И тут наступает первый из пяти критических моментов этого дня:

Между капитаном корабля и представителями митингующих разгорелась словесная дуэль. Команда “Бадена”, построенная на верхней палубе, должна стать призом для победителя. Если бы капитан оказался более красноречивым оратором, то наши представители отправились бы восвояси. Но и смертельно бледный офицер, и представители матросов вели себя довольно вяло. В результате к нам присоединилась примерно треть экипажа.

Толпа медленно движется вперед. Конкретной цели у демонстрантов нет. Их шествием никто не руководит. Штумпф и другие берутся за свои музыкальные инструменты. Звуки старых военных маршей подхлестывают толпу, и она ускоряет шаг по набережной; вместе с тем музыка привлекает к ним других людей.

Следующий критический момент возникает на Петерштрассе. Улица перекрыта взводом из сорока вооруженных солдат под командованием лейтенанта. Но солдаты не собираются пускать в ход оружие, вместо этого они переходят на сторону демонстрантов. “Довольно комично выглядел лейтенант, который вдруг понял, что остался в полном одиночестве”. А толпа течет все дальше, движимая скорее коллективным инстинктом, чем четкой идеей.

У больших запертых ворот какой-то пожилой майор, вытащив пистолет, пытается остановить людскую массу. Третий критический момент. Но выход найден. Ворота просто сносят с петель. Майора разоружают. Кто-то пытается сорвать с него погоны, после чего офицера поглощает людской поток. Штумпфу жаль старого человека, “мужественно исполнявшего свой долг”.

Около десяти тысяч человек собралось на большом учебном плацу, где множество ораторов вскоре займет импровизированную трибуну. В их речах призывы к спокойствию и порядку сменяются “просто нелепыми требованиями”, и тем не менее толпа продолжает рукоплескать. Штумпф убежден, что в такой атмосфере любая идея будет встречена с одобрением.

Затем в толпе опять начинается движение. Горожане наблюдают за происходящим из-за плотно закрытых окон. Проходящих мимо женщин встречают “грубыми комментариями и свистом”. Над этим морем голов и плеч развевается красный флаг, сделанный из покрашенной простыни. Они минуют Тайхбрюкке и выходят к дивизии миноносцев. Четвертый критический момент. Матросы на миноносцах им, конечно, аплодируют, но не сходят на берег, чтобы примкнуть к демонстрантам. Они тут же объясняют: “Мы сейчас обедаем”. Ну разумеется, обедают. Многие начинают говорить о еде. “В нервной и беспорядочной спешке мы двинулись дальше”.

Финальный критический момент наступает перед штабом военно-морской базы. Результаты переговоров с местным старшим начальником адмиралом Крозигком оглашаются публично.

Наступает полная тишина, когда какой-то человек забирается на статую перед зданием штаба. Адмирал Крозигк уступил по всем пунктам. “Требования приняты!” Всеобщее ликование. Аплодисменты. Речь идет об увеличении пайков, об отпусках, о создании особых комитетов по контролю над военными трибуналами, о послаблениях в дисциплине[301], об освобождении всех арестованных в начале мятежа. Раздаются возгласы: “Долой кайзера Вильгельма!” Оратор не обращает на них внимания. Рабочий-судостроитель, “с типичным лицом уголовника”, как о нем пишет Штумпф[302], выходит вперед и требует создания “республики советов”. Ему аплодируют. Первый оратор призывает всех вернуться на свои корабли. Дружный смех.

Потом демонстранты рассеиваются в разные стороны.

“Все исчезли в ближайших кухнях”.

211.

Среда, 13 ноября 1918 года

Пал Келемен демобилизован и возвращается в Будапешт

Сумерки. Колеса стучат по рельсам. Поездка на поезде продолжается. Она началась несколько дней назад, когда штаб и последние солдаты дивизии поздно ночью, при свете карманных фонариков, погрузились на поезд в Арлоне. С тех пор они все едут, неровно, рывками, с непонятными остановками. Через Бельгию. Через Францию. Через Германию. Через Австрию. Офицеры едут отдельно, далеко впереди, в особом пассажирском вагоне, а солдаты и вооружение — в обычных товарных.

В Германии с ними обращались как с “прокаженными”. Как и в последние дни на Западном фронте, так и теперь немецкие власти хотели любой ценой отделаться от этих мятежных, стремящихся домой венгерских солдат, боясь, как бы они не заразили своими настроениями все еще боеспособные части немецкой армии. Во время поездки дисциплина, которая и раньше-то хромала, упала до нуля. Прежде всего, под влиянием алкоголя. Большинство солдат в поезде были изрядно пьяны, хохотали, веселились и вели себя агрессивно. То и дело звучали выстрелы. Это солдаты, по пьянке или от радости, палили из винтовок в воздух.

При въезде на территорию Австрии поезд был остановлен представителями немецких властей, которые потребовали от солдат сдать все оружие, чтобы оно не попало в руки австрийских революционеров, поджидавших поезд с той стороны границы. Тут могло случиться непредвиденное, ибо пьяные, упрямые солдаты наотрез отказались сдать оружие. Но обстановка разрядилась после того, как немцы удовлетворились тем, что забрали себе лошадей, полевые кухни и прочее. (Так что когда они пересекли границу и их встретили “небритые, плохо одетые, агрессивные гражданские лица с повязками на руках”, то последним было нечем поживиться: они забрали лишь пишущую машинку дивизионного штаба.)

В Австрии настроение стало более оживленным и одновременно более угрожающим. На каждой станции одни солдаты покидали поезд, как правило, протрезвевшими, зато другие садились в него, обычно пьяные. В последние сутки много стреляли. Воровство и угрозы сделались совершенно откровенными. В поездке до Будапешта Келемена сопровождали его денщик Фери, конюх Ласи и один из ординарцев, Бенке; все они защищали его и даже спрятали его багаж в угольном отсеке паровоза.

Темнеет. За окнами проносятся огни. Сзади, из товарных вагонов, доносятся радостные возгласы и выстрелы. Поезд останавливается на очередной станции. Среди солдат нарастает напряжение. В открытые двери вагонов они посылают один оружейный залп за другим. Несколько солдат столпилось около полупустого офицерского вагона: они кричат, грозят кулаками, требуют денег на выпивку. Раздаются выстрелы. Окна разбиты, осколки стекла сыплются на пол. Прежде чем случается что-то серьезное, поезд снова трогается, и крикуны рассаживаются по вагонам.

По обе стороны от изрешеченных пулями вагонов появляются дома. Это пригороды Будапешта. Поезд делает короткую остановку на полустанке в Ракосе. Уже полночь. Келемен со своими тремя спутниками пользуются возможностью и спрыгивают с поезда. Но чувство облегчения от того, что он вернулся в родной город, эфемерно; один железнодорожник предупреждает их о царящем хаосе: люди, называющие себя революционерами, бродят по улицам, грабят магазины, срывают с возвращающихся офицеров знаки различия, медали, отбирают у них вещи.

“Удрученный”, тщательно спрятав свои военные знаки различия под шинелью, Келемен покинул полустанок и отправился в путь по тихим, пустынным, темным улицам, на поиски хоть какого-то транспорта. Ему так хотелось взять с собой домой вещи: седло, огнестрельное оружие, шпагу и прочее — все то, что было с ним с 1914 года. Спустя час он наконец сумел остановить извозчика, направлявшегося в конюшню.

Засунув багаж под сиденье, Келемен и его спутники поехали в город. В четыре часа утра они добрались до родительского дома Келемена. Он позвонил у ворот. Никакого ответа. Позвонил снова. Опять ничего. Наконец показался привратник. Он осторожно, боязливо крался через темный внутренний дворик. Келемен окликнул его по имени и скинул с себя шинель, чтобы показать свои знаки различия. Привратник “восторженно” поприветствовал маленькую компанию и открыл тяжелую решетчатую дверь, пропустив внутрь Келемена и остальных. На грузовом лифте они поднялись на кухню. Не желая будить родителей, Келемен лег спать в гардеробной.

Эпилог

И вот наступил конец.

Для Лауры де Турчинович война закончилась в тот момент, когда пароход перевез ее с тремя детьми через Атлантику, из Роттердама в Нью-Йорк. И даже если это долгое путешествие позволяло ей понемногу прийти в себя и вернуться к мирной жизни, встреча с большим городом оказалась ошеломляющей. Плотный людской поток, текущий по тротуарам, утомлял ее, а высотные, широкие нью-йоркские здания пугали ее: ей все время казалось, что вот-вот из-за них вылетит самолет и сбросит бомбу. Но больше всего ее раздражало, что лишь немногие из тех, кого она встречала, беспокоились о происходящем в Европе: “Я просто не выношу их равнодушия”. Она еще не знала, что никогда больше не вернется в Польшу и не увидит своего мужа Станислава.

Эльфрида Кур находилась там же, где четыре года назад ее застало начало войны, — в Шнайдемюле. По крайней мере, одно в точности напоминало былое: перед редакцией газеты толпился народ, и события сменяли друг друга так же стремительно, как и в 1914 году, поэтому последние новости писали от руки, синим карандашом, на газетной бумаге. Но в отличие от обстановки четырехлетней давности, хаоса стало больше, а единства — меньше. Эльфрида видит безутешно рыдающего мальчика: он сказал что-то не так, и кто-то в толпе отвесил ему оплеуху. Крики “ура” раздаются реже, зато разгорались ожесточенные дискуссии. Солдаты расхаживали по улицам и распевали песни. У лейтенанта, который начал кричать на них, сбили с головы фуражку. Побледнев, он пошел выуживать ее из канавы. Какие-то штатские обозвали солдат предателями. Эльфрида побежала домой. Вскоре к ней в дверь позвонили. Это был друг ее брата, Андровски; упав на стул, он выдохнул: “Войне конец! Да здравствует война!” Потом пришел брат. У него не было фуражки и ремня, форма вся истрепалась, пуговицы оторваны, погоны тоже. Лицо выдавало шок и растерянность. Андровски принялся смеяться над его видом, и брат, немного поколебавшись, наконец заулыбался.

Для Владимира Литтауэра война закончилась зимним днем в Петрограде, куда он приехал после того, как ревком сместил его с должности командира эскадрона. У него оставалась лишь небольшая горстка друзей еще довоенных лет. Тяжелее всего ему было расставаться со своим конем по кличке Москаль. В Петрограде он отыскал специальный военный комитет, который занимался проверкой годности к воинской службе офицеров, получивших ранения. Цель Литтауэра была проста: “придать законный вид моему дезертирству”. Ему вдруг вспомнилось, что однажды, когда он еще проходил учебу, он повредил коленку. “Доктора обследовали мою ногу, и через несколько минут я держал в руках свидетельство об освобождении от военной службы”. Политическая обстановка была нестабильной, будущее представлялось туманным. Он жил у отца на Миллионной улице, возле Зимнего дворца, в просторной, комфортабельной, прекрасно обставленной квартире. Они испытывали нехватку еды. Обычной уличной картиной стали демонстрации и очереди за хлебом. Литтауэру было не по себе, когда он перестал носить военную форму. Словно новая гражданская одежда ему не годилась.

Для Павла фон Гериха война закончилась его прыжком через траншею. Он упал так неудачно, что снова повредил себе больное колено. И тут же воспользовался случаем, чтобы покинуть фронт и никогда больше туда не возвращаться: “С радостью и облегчением я оставил полк и отправился в полевой госпиталь, а оттуда уже поехал в Петербург. Благополучно добравшись до города, я подал прошение об отставке и начал собираться домой в Финляндию”. Страну, где он вырос, охватили волнения. Велись разговоры о том, что Финляндия может обрести независимость. Говорили еще и о том, что там, наверное, начнется гражданская война. В таком случае он примет в ней участие. На стороне белых.

Рихард Штумпф все еще находился в Вильгельмсхафене. Первоначальное безумие завершилось в итоге истерикой. Прошел слух, что их предали, что к ним направляются верные старому режиму войска: “На улицах творилось какое-то сумасшествие. Вооруженные люди сновали взад-вперед; можно было увидеть даже женщин, тащивших ящики с боеприпасами. Какое безумие! Такого ли конца все ожидали? Разве после пяти лет жестоких боев мы должны теперь повернуть оружие против собственных же граждан?” Записывая эти строки в дневник, он внезапно услышал ликующие крики, возгласы, вой сирен, выстрелы из личного огнестрельного оружия и из пушек. В вечернем небе вспыхнула красно-зелено-белая палитра от ракетниц. И он подумал: “Немного достоинства им бы не повредило”.

Андрей Лобанов-Ростовский находился в учебном лагере в Сабль-д’Олон, на берегу Атлантического океана. Он и его взбунтовавшаяся рота так и не отправились на фронт; они томились в долгом, изнурительном ожидании в тылу как резерв, а потом в их рядах вспыхнула испанка. Он сам провалялся в бреду и лихорадке, а когда поправился, то узнал, что больше уже не командир роты, чему в глубине души только порадовался. В то время он был безответно влюблен в молодую русскую девушку, жившую в Ницце. Изнывая от всеобщего безделья, он продолжал поглощать книги по истории, которые еще больше убедили его в том, что власть большевиков продлится недолго. Даже если он, как и многие другие, считал, что война подходит к концу, ему было трудно представить себе жизнь без военной формы. “Моя личность полностью поглощена великим целым. Думаю, это нормальная реакция на военный менталитет, подчинившая себе миллионы воевавших мужчин”. Его русские друзья-офицеры поговаривали о том, как бы примкнуть к белым, чтобы участвовать в гражданской войне, на пороге которой оказалась Россия. Лобанов-Ростовский не знал, что ему делать[303]. В это утро они, как обычно, тренировались — учились метать ручные гранаты, и вдруг перед ними появился французский офицер и взволнованно сообщил: “Прекратить все учения. Подписано перемирие”. В городе начался “буйный карнавал”: люди обнимали друг друга, танцевали прямо на улицах. Празднование продолжалось до поздней ночи.

Для Флоренс Фармборо война закончилась в тот момент, когда корабль с беженцами на борту, где была и она сама, покинул порт Владивостока. Корабль показался ей плавучим дворцом. Они поднялись на борт под звуки музыки, а когда она вошла в свою каюту, ей показалось, что она видит сон: белые простыни, белые полотенца, белые занавески[304]. Потом она стояла на палубе и смотрела, как эта страна, под названием “Россия”, “которую я так горячо любила и которой так преданно служила”, медленно-медленно исчезает из виду, превратившись под конец в светло-серую полоску на горизонте. К тому же над морем сгустился синеватый туман, и она больше ничего не могла рассмотреть. Тогда она спустилась к себе в каюту и оставалась там все время, скрывая от других, что у нее морская болезнь.

Семья Крестена Андресена долго еще надеялась, что их сын находится в плену у англичан или, может, застрял в каком-нибудь отдаленном лагере для интернированных, к примеру в Африке. Но они больше о нем не слышали, и их поиски остались безрезультатными[305].

Мишель Корде находился не в Париже, как обычно, а в маленьком сельском городке. Как и многие другие, он уже несколько недель назад понял, что конец близок. Но отношение людей, которых он встречал, менялось до последней минуты. Царила всеобщая радость победы, многие улыбались. Но какая-то часть настаивала на том, что нельзя успокаиваться на достигнутом, что надо заставить Германию пережить то, что вынесла Франция: надо оккупировать ее. Другие не смели надеяться на лучшее: они слишком разочаровались. Еще какая-то часть твердо держалась пропагандистского клише, что “мир” — безобразное слово, и выжидали. Популярным стало недоверчивое “Кто бы мог себе это представить еще четыре месяца назад?”. Он видел, как итальянские солдаты возвращались домой, сияя от радости, ибо для них война закончилась. Этим утром, в семь часов, местный штаб армии получил радиосообщение о том, что подписано перемирие. Зазвонили колокола, на улицах танцевали солдаты, держа в руках флаги и букеты цветов. К обеду передали, что кайзер Вильгельм бежал в Голландию.

Уильям Генри Докинз был похоронен на закате того же дня, когда он погиб, на импровизированном кладбище к югу от Анзак-Ков. Там он покоится до сих пор, всего в двадцати метрах от берега моря[306].

София Бочарская гуляла по холодной, заснеженной Москве вместе со своими фронтовыми друзьями. Большой город производил мрачное, гнетущее впечатление, он был и в буквальном смысле темным: во многих окнах не горел свет, а по причине нехватки газа на улицах светил только каждый второй фонарь. Магазины заперты на засовы, стены их нередко испещрены пулевыми отверстиями. Улицы города практически безлюдны. Мимо проехал грузовик с вооруженными людьми: это большевики. Она видит, как на тротуаре двое мужчин в изношенной военной форме сгребают снег, по их сорванным погонам она догадывается, что перед ней бывшие офицеры. Она с друзьями проходит мимо старика, подозревая, что он тоже лишь недавно стал деклассированным элементом: "человек с обликом ученого, он стоял и продавал газеты с такой деликатной вежливостью, что никто его даже не замечал”. Они свернули на заснеженную боковую улицу. Прямо на них двигалась группа солдат. Бочарская и остальные насторожились, заметив, что те тащили с собой пулемет. Когда обе группы поравнялись друг с другом, Бочарская внезапно узнала одного из солдат, Алексиса. Такая радостная, короткая встреча. Эти солдаты сами себя демобилизовали. У них кончилась еда, поезда больше не ходили. И они решили прихватить с собой в деревню пулемет, “для надежности”. Она сказала ему: “Наступили мрачные времена”. Он откликнулся: “Запахло кровью”.

Рене Арно все еще находился на фронте, сидя в воронке от снаряда, которая служила временным штабом батальона. Его вдруг поразило, что у него ведь день рождения — 25 лет! — а он и не вспомнил об этом. В потемках появился майор, заявив, что сменит Арно, так как того отправляют в командировку за линию фронта. Арно рассказывает:

И тут я понял, что война для меня закончена, что я справился. Я вдруг избавился от жуткого страха, который угнетал меня все эти три с половиной года. Меня больше не будет преследовать призрак смерти, который заставляет содрогаться стариков.

И он показал своему преемнику все окрестности, не тревожась по такому случаю о пулеметном огне, о рвущихся снарядах, ибо “я был счастлив, и на сердце у меня было легко; мне казалось, что я неуязвим”.

Рафаэль де Ногалес находился на пароходе, который держал курс на Босфор. Повсюду он видел флаги, вражеские флаги: итальянские, французские, британские. Он догадывался, что большинство этих флагов развевалось над домами, принадлежавшими “армянам, грекам и левантийцам”[307]. Вечером он попал на праздник, который устроили дамы-гречанки в честь перемирия. Поползли слухи. Многие лидеры младотурок бежали из города на немецком миноносце. В Анталии готовился военный мятеж, в знак протеста против “вмешательства держав-победительниц во внутренние дела Турции”, и, как добавляет де Ногалес, это вмешательство “продолжится и будет способствовать серьезным вооруженным конфликтам, до тех пор пока союзники будут делить между собой Сирию, Палестину, Аравию и Месопотамию на мандаты и протектораты”. Через неделю он прибыл в военное министерство и подал прошение об отставке. На этот раз оно было удовлетворено, причем безоговорочно.

Харви Кушинг все еще лежал в госпитале в Прие. В этот день его денщик пришел к нему с зеркальцем для бритья и щеточкой для ногтей, а также принес с собой его мундир, чтобы нашить на него новые знаки различия. Именно в этот день Кушинг получил звание полковника. Некоторое время он с нескрываемым изумлением изучал победные реляции в газетах — подумать только, все произошло так быстро! — и с помощью иголок и нитки обозначил на карте продвижение союзнических армий. В половине пятого пополудни он отпраздновал перемирие в своей комнате вместе с хозяйкой дома, больничным священником и коллегой-врачом. Но особого ликования они не испытывали. Сидя перед горящим камином, они пили чай и беседовали о религии и о будущем.

Ангус Бьюкенен находился в полевом госпитале в Нарунйу. Около недели назад он вместе с остальными стрелками из 25-го Королевского полка фузилеров взял под командование южноафриканское пехотное соединение. Солдаты просто впали в апатию от чудовищной жары. Ряды солдат и носильщиков редели день ото дня. Одним из таких больных и изнуренных стал Бьюкенен. Еще пару дней он боролся за то, чтобы остаться в строю, несмотря на лихорадку, и ценой невероятных усилий являлся на утреннее построение. Но в конце концов сломался и был отправлен в госпиталь: “Я был совершенно разбит и безнадежно истощен”. Врачи опасались за его жизнь. Он лежал в хижине и ждал, когда его эвакуируют, — сперва в Линди, затем дальше, кораблем, в Дар-эс-Салам. Война для Ангуса Бьюкенена была закончена. К нему вошел человек в форме. Это был О’Грейди, командовавший войсками на участке, где раньше сражался Бьюкенен. Он сказал больному несколько дружеских, ободряющих слов, посетовав, что все идет так плохо. И потом, когда он ушел, рассказывает Бьюкенен, “я закрыл лицо руками, лежа в этой полутемной низенькой хижине, и разрыдался как девчонка”.

Олива Кинг находилась в Салониках, куда она только что вернулась из Англии. (Причина, по которой она отправилась в Англию, состояла в том, что ей необходимо было получить несколько официальных разрешений для того, чтобы осуществить свой следующий большой проект: создание сети маркитантских лавок для удовлетворения нужд возвращающихся сербских беженцев и солдат.) Поездка в Англию вызвала в ней смешанные чувства. Сперва она ощутила там свое одиночество и захотела поскорее вернуться назад, но мало-помалу мысль о Салониках начала вызывать тоску. Тем не менее она все же вернулась и почувствовала себя до странности счастливой. Ее часть давно уже была на севере, преследуя по пятам разгромленную болгарскую армию. (На исходе войны все эти солдаты в Салониках наконец-то получили возможность совершить что-то стоящее, и в сентябре вынудили Болгарию капитулировать. Вслед за этим вскоре пала Османская империя, и цепная реакция завершилась на Австро-Венгрии.) Обе машины Оливы Кинг исчезли вместе с наступавшими. Ее деревянную хибарку передвинули и опустошили: все вещи были тщательно упакованы и увезены ее сербскими товарищами. Перед поездкой в освобожденный Белград Кинг перетряхнула все, что было накоплено за эти годы. Большую часть она назвала “хламом”. Например, выбросила целый сундук со старой одеждой и кипы газет и информационных бюллетеней. Все это больше ей не нужно.

Для Эдуарда Мосли война закончилась тогда, когда он очутился на борту корабля, перевозившего его из константинопольского плена на свободу, в Смирну. “Все вокруг взбудоражено и суматошно, — записывает он в своем дневнике. — Каждая секунда плена казалась мне длиной в сто лет. Теперь я спокоен и занят психологическим осмыслением того, какой же фантастический конец пришел моему вечному заточению”. На борту корабля находились и другие, недавно освобожденные, военнопленные. Он делил каюту с человеком, который служил артиллеристом в Эль-Куте и притворился сумасшедшим, чтобы его отпустили. Когда корабль отошел от берега, уже стемнело. Контуры города растаяли в ночи. Сперва исчезли из виду мягкие очертания высоких мечетей, потом — острые иглы минаретов. Мосли спустился к себе в каюту и сидел там вместе со своим товарищем, покуривая и прислушиваясь к плеску волн. Когда они вновь поднялись на палубу, город уже скрылся за горизонтом. Был заметен лишь слабый отблеск далекого света: “Там остался Константинополь, вечный город, прекрасный и ужасный”. Никто из них не произнес ни слова.

Паоло Монелли находился на вокзале Зигмундсхерберга, в Северо-Восточной Австрии. Он и другие итальянские военнопленные давно уже обрели свободу, одолев своих сбитых с толку, деморализованных охранников, применяя то аргументы, то силу. Все было перевернуло вверх дном. Некоторые из его товарищей рванули в город, напились там, стали приставать к женщинам, а другие начали планировать грандиозный рейд на Вену. Итальянские солдаты, вооруженные австрийскими винтовками, патрулировали вокзал, помогая восстанавливать порядок. Воинские эшелоны, набитые венгерскими солдатами, пролетали мимо на всех парах; иногда вспыхивала перестрелка. Австрийские телефонисты работали в обычном режиме. В это утро Монелли и несколько бывших военнопленных слушали австрийского офицера, известного своим дружелюбием, который переводил им условия перемирия, фразу за фразой. Монелли чувствовал величайшее облегчение от того, что он наконец на свободе и что закончилась война, но его не покидала горькая скорбь. “Это будет нашим злополучным наследством, нашим славным наследством, — во всяком случае, нашим окончательным и бесповоротным наследством: мы навеки прикованы к своей памяти”.

Заключительные строки

10 ноября нас посетил пастор лазарета и устроил маленькую беседу с нами. Теперь мы узнали все.

Я тоже присутствовал при этой беседе, хотя находился в страшно возбужденном состоянии. Почтенный старик весь дрожал, когда он говорил нам, что дом Гогенцоллернов должен был сложить с себя корону, что отечество наше стало “республикой” и что теперь нам остается только молить Всевышнего, чтобы он ниспослал благословение на все эти перемены и чтобы он на будущие времена не оставил наш народ. В конце речи он счел своей обязанностью — по-видимому, это была его внутренняя потребность, которую он не в силах был превозмочь, — сказать хоть несколько слов о заслугах императорского дома в Пруссии, Померании, да и во всей Германии. Тут он не смог удержаться и тихо заплакал. В маленькой аудитории воцарилась глубокая тишина. Все были страшно огорчены и тронуты. Плакали, думается мне, все до единого человека. Оправившись, почтенный пастор продолжал. Теперь он должен нам сообщить, что войну мы вынуждены кончать, что мы потерпели окончательное поражение, что отечество наше вынуждено сдаться на милость победителей, что результат перемирия целиком будет зависеть от великодушия наших бывших противников, что мир не может быть иным, как очень тяжелым, и что, стало быть, и после заключения мира дорогому отечеству придется пройти через ряд самых тяжких испытаний. Тут я не выдержал. Я не мог оставаться в зале собрания ни одной минуты больше. В глазах опять потемнело, и я только ощупью смог пробраться в спальню и бросился на постель. Голова горела в огне. Я зарылся с головою в подушки и одеяла. […]

За этим последовали ужасные дни и еще более тяжелые ночи. Мне стало ясно, что все потеряно. Возлагать какие бы то ни было надежды на милость победителя могли только круглые дураки или преступники и лжецы. В течение всех этих ночей меня охватывала все большая ненависть к виновникам случившегося […]

Я пришел к окончательному выводу, что должен заняться политикой.

Адольф Гитлер, “Майн кампф”, 1925

Фотодокументы

1914–1918

Мобилизация гужевого транспорта в русскую армию. Санкт-Петербург, 31 июля 1914.

“Война — дело рук русских, это все знают; немецкая армия проводит мобилизацию, чтобы ответить русским, которые готовят нападение, как всем известно”.

Русские военнопленные на Ужокском перевале. Карпаты, весна 1915.

“Блуждания по карпатским ущельям и перевалам утомляли монотонностью и отсутствием конкретных результатов”.

Отправка в тыл русских военнопленных, захваченных в мае — июне 1915.

“В конце концов приходит приказ: немедленно отходить, бросить снаряжение и раненых. Как бросить раненых? Да, бросить раненых! “Быстрее! Быстрее! Немцы вот-вот войдут в город!”.

Австрийская кавалерия переправляется через Вислу в Праге, предместье Варшавы. 5 или 6 августа 1915.

“Из штаба доносят, что неприятель форсировал Вислу в нескольких местах, но беспокойства они нашим войскам пока не причиняли, разве что вблизи расположений были замечены вражеские конные патрули”.

Немецкие позиции на озере Нарочь. Июнь 1916.

“Все уже давно наслышаны о грядущем русском наступлении, и в этом как раз заключается проблема. Ведь если о планах известно даже кашеварам, то существует вероятность того, что информация достигла ушей немцев тоже”.

Русские войска на улицах Варшавы. Начало августа 1915.

“Все бегут в одном направлении — на северо-восток. На машинах Бочарская вместе с остальными смогли быстро преодолеть на первый взгляд бесконечную вереницу телег и повозок, запряженных лошадьми”.

Демонстрация на Таврической площади. Санкт-Петербург, март 1917.

“Оказавшись в большом зале, Бочарская отмечает, как многое здесь изменилось. Именно в этом великолепном Екатерининском зале Таврического дворца проходила церемония проводов ее госпиталя, и медики, исполненные рвения, решимости и надежд, отправились в 1914 году на фронт”.

Вид города Шнайдемюль, где росла Эльфрида Кур. 1917.

“Эльфрида снова идет на вокзал. Она ищет свою лучшую подругу, Дору Хэнш, родители которой владеют маленьким ресторанчиком в здании вокзала”.

Красная площадь. Москва, октябрь 1917.

“Не прошло и двух месяцев с ее последнего посещения Москвы, но город с тех пор заметно изменился. Темные улицы патрулировали самодовольные, разнузданные солдаты; на рукавах у них были красные повязки”.

Немецкие войска в Минске. 1918.

“Город стал для нее настоящим откровением, он сиял белым и розовым — цветами, которые они успели позабыть, месяцами видя вокруг одни оттенки коричневого: земля под ногами, дорога, военная форма”.

Поезд с возвращающимися на родину австровенгерскими войсками остановился в Будапеште. Ноябрь 1918.

“По обе стороны от изрешеченных пулями вагонов появляются дома. Это пригороды Будапешта. Поезд делает короткую остановку на полустанке в Ракосе”.

Альпийские стрелки в своей стихии. 1915.

“Как опытный скалолаз, он смог вступить в ряды Alpini, альпийских стрелков, элиты итальянской пехоты. В июне его отправили в Беллуно”.

Австро-венгерский полевой госпиталь в районе горы Монте-Ортигара. 1915.

“Почти четырнадцать дней они смотрели, как батальон за батальоном отправляются на вершину Ортигары, и всякий раз могли наблюдать за исходом: сперва несли носилки с ранеными и вели мулов, нагруженных телами убитых, затем — через пару часов или пару дней — мимо маршировали те, кто уцелел”.

Чима-Ундичи. 1916.

“Батальон альпийских стрелков, в котором служит и Паоло Монелли, вот уже несколько дней находится на Монте-Чима. Их то и дело обстреливает вражеская артиллерия. Что происходит?”

Монте-Кауриоль. 1916.

“К тому времени они уже побывали на многих ужасных горах, но, судя по всему, эта оказалась самой ужасной. Около месяца назад они штурмом взяли Монте-Кауриоль, что стало большим успехом”.

Колонна снабжения австро-венгров неподалеку от Санта-Лючии. Октябрь 1917.

“Окопы вынесли далеко вперед, они смотрят на конус высоты Санта-Лючия на Изонцо. Равнина, выжженная равнина разделяет позиции итальянцев и укрепления австрийцев”.

Австро-венгерские егеря в Альпах. 1915.

“Прилив холода, сердце дрогнуло. Первый выстрел на войне — это предупреждение: механизм запущен и неумолимо тащит тебя за собой. Ты внутри механизма. И тебе из него не выбраться”.

Итальянские военнопленные под охраной своих победителей. Удине, октябрь 1917.

“Монелли не получает ни газет, ни сводок, он витает в облаках неведения, питаясь слухами, сумбурными, противоречивыми, порой фантастическими. Вроде того, что немцы заняли Удине. Или что 200 тысяч итальянцев сдались в плен”.

Война дошла до Африки. 1914.

“Около десяти тысяч вооруженных людей ищут друг друга на территории, соответствующей Западной Европе, только при отсутствии коммуникаций. Самое трудное — не победить врага, а добраться до него. Для любого перемещения нужно множество носильщиков”.

Корпус легкого крейсера “Кёнигсберг” в дельте реки Руфиджи. Лето 1915.

“Он видел облака дыма от вражеской артиллерии: 105-миллиметровые пушки, которые находчивые немцы, с их талантом импровизации, сняли с легкого крейсера “Кёнигсберг”.

Туземные солдаты немецких стрелковых частей в бою где-то в Восточной Африке.

“Командиры небольших групп — немцы, со всеми привычными атрибутами колонизаторов: одетые в светлую военную форму, тропический пробковый шлем, и с начальственным видом, тогда как их солдаты — из местного населения, аскари: у них то же образование и оружие, и доверяют им так же, как белым солдатам ”.

Река Пангани в Восточной Африке.

“Немецкие части, за которыми они охотились по бушам, джунглям и болотам, через реки и горы, в саванне, похоже, меньше зависели от климата и болезней, и это неудивительно, — ведь в этих частях служили черные, а они были привычны к местным условиям и, кроме того, хорошо знали местность, с завидной легкостью перемещались по ней и умели добывать себе пищу ”

Туземный батальон Королевского Африканского стрелкового полка King’s African Rifles на параде в Линди. Сентябрь 1916.

“Туземные батальоны из Нигерии, Ганы, Кении и Вест-Индии оставили оборонять позиции под проливным дождем”.

Туземный пулеметный расчет в составе немецких частей в Восточной Африке.

“Отступив из долины Мозамбика, немцы засели на горе Тандамути. Здесь с середины июня наступления чередовались с контрнаступлениями”.

Службы снабжения, раненые и желающие искупаться смешались в Бухте Анзак. 1915.

“Тем не менее Докинз вместе с другими высадились не там, где нужно, почти в километре к северу от места назначения. Что в своем роде стало удачей, ибо османская оборона здесь была чрезвычайно слабой. Объяснялось это тем, что местность была очень каменистой и турки посчитали невероятным, чтобы союзники высадились именно здесь”.

На южной оконечности Галлиполи. 1915.

“Только в двух местах союзникам удалось создать настоящие плацдармы. В самом низу, на южной оконечности полуострова, и здесь, в западной части Галлиполи, возле Габа-Тепе”.

Пленные сербские солдаты идут сдавать свое оружие. Черногория, февраль 1915.

“И сейчас разбитое сербское войско было вынуждено отступать, а кроме того, над ним нависла угроза окружения. Отступали не только военные: огромные массы гражданского населения бежали вслед за ними на юг”.

Австро-венгерские войска в Сербии. Октябрь-ноябрь 1915.

“Вторгаясь в Сербию, Центральные державы действовали согласно строго намеченному плану, что воспринималось с одобрением, по крайней мере, местным общественным мнением. В прошлом году австро-венгерская армия трижды вторгалась в соседнюю страну и трижды получала отпор”.

Немецкий аэроплан вылетает на боевое задание, местное население глазеет на это. Македония, 1915.

“Настоящие сражения разворачиваются только в Македонии: британские солдаты окрестили эти места Muckedonia, по причине грязи и слякоти”.

Британский военный лагерь под Салониками. Апрель 1916.

“Восточная армия Сарреля все еще стояла в Салониках, вопреки греческому нейтралитету и подтверждая тот факт, что побеждать можно и малыми силами”.

Салоники сразу после большого пожара. Август 1917.

“Годы западной оккупации и, как следствие, приток войск почти со всех концов света только подчеркнули городские контрасты и дух космополитизма”.

Панорама Эль-Кута.

“Британский корпус прервал отступление на юг и остановился в городке Эль-Кут. Здесь собирались подождать подкрепления или, скорее, помощи, ибо вот уже две недели корпус находился в кольце четырех османских дивизий”.

Артобстрел, Палестинский фронт.

“Почти месяц назад отгремело первое сражение под Газой, вызвав хаос и большие потери, — причем обе воюющие стороны сперва думали, что проиграли, — однако оно закончилось победой турок, поскольку британцы, отчасти из-за нехватки воды, оставили завоеванные территории”.

Оборонительные сооружения в Эрзуруме. 1916.

“Время от времени слышится далекий гул русской артиллерии. Этот гул эхом отдается между гор, и сверху, с Арарата, иногда сходят лавины”.

Иерусалим капитулировал и приветствует победителей. 1 декабря 1917.

“В ноябре прошлого года пала Газа, в декабре — Иерусалим: в первом случае речь шла о крупном военном поражении, во втором — о политической катастрофе и утрате престижа”.

Газа в руинах. После падения города, ноябрь 1917.

“Повсюду царила мертвая тишина. Прямо посреди улиц, меж обугленных стропил, разбитых повозок, штабелями громоздились сотни человеческих тел, сгоревшие и растерзанные останки людей и животных”.

Тяжелогруженые британские паромы на реке Тигр. 1916.

“Противоборствующие стороны держали на Тигре небольшие флотилии с тяжелым оружием, чтобы обеспечить себе безопасное снабжение. Ведь для обеих армий река, навигацию по которой в этом году существенно осложнила засуха, была артерией жизни”.

Панорама Бурсы.

“В Бурсе содержались в плену высокопоставленные британские генералы, и Мосли смог некоторое время пользоваться их привилегиями, такими как отличное питание, относительно свежие газеты, свобода передвижения”.

Взорванный мост у Вилле-Котре. Сентябрь 1914.

“Доехав в этот день наконец до места назначения, он услышал, что полк стоит под Вилле-Котре. Последний отрезок пути он преодолел на фургоне мясника”.

Дредноут “Гельголанд”, место службы Рихарда Штумпфа.

“В это осеннее утро уже в четыре часа протрубили подъем. Экипаж корабля вскочил и полдня лихорадочно работал”.

Лес “Убежище” в октябре 1914.

“Немцы организовали взрыв огромной мощи в расположении британцев под Цилебеком, в лесу, прозванном солдатами “Убежище”, Sanctuary Wood, после чего безмерный, заполненный трупами кратер, возникший на месте взрыва, отошел немцам”.

Форт Дуамон под Верденом во время мощного обстрела. 1 апреля 1916.

“Он опускается на землю, уронив голову на колени. ‘Я нахожусь на поле сражения под Верденом, но вряд ли сознаю этот факт’”.

Улица в Ленсе.

“Снаряды со свистом проносятся там и сям. Один из них попадает в дом, прямо перед Андресеном, и тот видит, как большая часть крыши взлетает на воздух, метров на десять”.

Панорама Киля, на заднем плане — военный порт. 1914.

“К вечеру они прибывают в Киль. Штумпф отмечает про себя, что со светомаскировкой дела обстоят уже не так строго, как раньше”.

Колонна бельгийских пехотинцев на пляже Де Панне. 17 октября 1916.

“Он находился на той изрезанной окопами полоске бельгийской земли, которая избежала оккупации и протянулась от Ньивпорта у побережья Ла-Манша до Мессин у французской границы”.

Британские водоносы под Зоннебеке. Август 1917.

“На дороге к Зоннебеке теснились перемазанные глиной канадские солдаты с грузовиками, пушками и мулами, нагруженными боеприпасами”.

Перонн. Конец марта 1918.

“Сейчас он едет на поезде в Перонн, где его, надо надеяться, встретит кто-нибудь из батальонных. Он так замерз, что его трясет, у него жар, а оттого мерзкие горячечные сны”.

Матросы собираются на демонстрацию в Вильгельмсхафене. Начало ноября 1918.

“В честь сегодняшнего дня он облачился в парадную форму. А потом пошел вместе с остальными на демонстрацию. Поведение офицеров говорит о том, что матросы вполне могут победить”.

Сцена на пляже в Булони. Май 1918.

“После обеда Кушинг вернулся в большую виллу на берегу, где он теперь жил. В открытое окно врывался теплый весенний воздух. Он смотрел на Ла-Манш”.

Источники и литература

Agajev, М: Roman med kokain. Sthlm, 1999

Akcam, T: A Shameful Act — The Armenian Genocide and the Question of Turkish Responsibility. New York, 2006

Anderson, R: The Forgotten Front — The East African Campaign 1914–1918. London, 2004

Andresen, K: Kresten breve. Udgivne af Hans Moder. Kobenhavn, 1919

Angstrom, T: Kriget i luften. Med skildringar av flygare i falt. Sthlm, 1915

Anonym: Instruction for the Training of Divisions for Offensive Action. Washington, 1917

Anonym: Instruction provisoire pour les unites de mitrailleuses d’infanterie. Nancy, 1920

Anonym: Manual of the Chief of Platoon of Infantry. U.o., 1918

Anonym: Notes on the Construction and Equipment of Trenches. Washington, 1917

Anonym: British Trench Warfare 1917–1918. A Reference Manual. London u.a.

Arnaud, A: La Guerre 1914–1918. Tragedie-Bouffe. Paris, 1964

Barbusse, H: Elden. En halvtropps dagbok. Bd I–II. Sthlm, 1917

Bertin, F: 14–18. La grande guerre. Armes, uniformes, materiels. Rennes, 2006

Bloxham, D: The Great Game of Genocide. Imperialism, Nationalism and the Destruction of the Ottoman Armenians. Oxford, 2005

Botcharsky, S & Pier, F: The Kinsmen Know How To Die. New York, 1931

Bouveng, G: Dagbok fran ostfronten. Sthlm, 1928

Bradley, Carolyn G: Western World Costume. An Outline History. New York. 1954

Bruce, A: The Last Crusade. The Palestine Campaign in the First World War. London, 2003

Buchanan, A: Three Years of War in East Africa. London u.a.

Buffetaut, Y: Atlas de la Premiere Guerre mondiale. 1914–1918. La chute des empires europeens. Paris, 2005

Buffetaut, Y: The 1917 Spring Offensives. Arras, Vimy, Le Chemin des Dames. Paris, 1997

Buffetaut, Y: Verdun. Guide historique & touristique. Langres, 2002

Carlswärd, Tage: Operationerna på tyska östfronten 1914. Sthlm, 1931.

Christiernsson, N: Med Mackensen till Przemysl. Sthlm, 1915

Corday, Michel: The Paris Front. An Unpublished Diary 1914–1918. New York, 1934

Cox, I: “The larks still singing”, Times Literary Supplement, 13 November 1998

Cron, H: Geschichte des Deutschen Heeres im Weltkriege 1914–1918. Berlin, 1937

Curti, P: Artillerie in der Abwehr. Kriegsgeschichtlich erlautert. Frauenfeld, 1940

Cushing, H: From a Surgeon’s Journal 1915–1918. Toronto, 1936

Dadrian, V N: The History of the Armenian Genocide. Ethnic Conflict from the Balkans to Anatolia to the Caucasus. New York, 2003

Davenport-Hines, R: Sex, Death and Punishment. Attitudes to Sex and Sexuality in Britain since the Renaissance. Glasgow, 1991

Davenport-Hines, R: The Persuit of Oblivion. A Social History of Drugs. London, 2002

Dawkins, W H: /brev och dagbok / I Ingle, J: From Duntroon to the Dardanelles. Canberra, 1995

Defente, D (red.): Le Chemin des Dames 1914–1918. Paris, 2003

Delaporte, S: Les Gueules casses. Les blesses de la face de la Grande Guerre. Paris, 1996

Erickson, E J: Ordered to Die. A History of the Ottoman Army in the First World War. London, 2001

Farmborough, F: Nurse at the Russian Front. A Diary 1914-18. London, 1977

Ferguson, N: The Pity of War. London, 1999

Ferro, M: The Great War 1914–1918. London, 1973

Fewster, К (red.): Gallipoli Correspondent.The Frontline Diary of С. E. W. Bean. Sydney, 1983

Figes, O: A Peoples Tragedy. The Russian Revolution 1891–1924. London, 1997

Fitzsimons, B: The Big Guns. Artillery 1914–1918. London, 1973

Flex, W: Die russische Fruhjahrsoffensive 1916. (Der grose Krieg in Einzeldarstellungen. Heft 31). Oldenburg, 1919

Fox, Edward Lyell: Behind the Scenes in Warring Germany. New York, 1915

Gately, Iain: La Diva Nicotina. The Story of How Tobacco Seduced the World. New York, 2001

General de M*** (pseud.): Slaget vid Verdun. Sthlm, 1916

Generalstabens krigshistoriska avdelning: Nagra erfarenheter fran falttaget i Rumanien 1916–1917. Sthlm, 1924

Generalstabens utbildningsavdelning: Fran falttaget i Serbien augusti 1914. En strategisk-taktisk studie. Sthlm, 1935

Gierow, К R: 1914–1918 in memoriam. Sthlm, 1939

Gilbert, M: First World War. London, 1994

Gleichen, Е (red.): Chronology of the Great War 1914–1918. London, 1988

Gourko, B: Minnen och intryck fran kriget och revolutionen I Ryssland 1914–1917. Sthlm, 1919

Griffith, P: Battle Tactics of the Western Front. The British Army’s Art of Attack 1916-18. London, 1994

Gudmundsson, В I: Stormtroop Tactics. Innovation in the German Army 1914–1918. London, 1995

Gueno, J-P & Laplume, Y (red.): Paroles de Poilus. Lettres et carnets du front 1914–1918. Paris, 1998

Haichen, M (red.): Helden der Kolonien. Der Weltkrieg in unseren Schutzgebieten. Berlin, 1938

Harries, M & S: Soldiers of the Sun. The Rise and Fall of the Imperial Japanese Army. New York, 1991

Hedin, S: Kriget med Ryssland. Minnen fran fronten i oster mars — augusti 1915. Sthlm, 1915

Hedin, S: Bagdad, Babylon, Ninive. Sthlm, 1917

Heyman, Н: Frankrike i krig. Sthlm, 1916

Hirschfeld, G, Krumreich, G & Renz, I: Enzyklopadie Erster Weltkrieg. Paderborn, 2003

Hirschfeld, M & Gaspar, A: Sittengeschichte des Ersten Weltkrieges. Hanau, 1929

Hobsbaum, Eric : Age of Extremes — The Short Twentieth Century. London, 1994

Holmes, R: Firing Line. London, 1987

Holmgren, A: Krigserfarenheter. Sarskilt fran fyra osterrikisk-ungerska fronter. Sthlm, 1919

Holzer, A: Das Lächeln der Hänker — Der unbekannte Krieg gegen die Zivilbevälkerung 1914–1918. Darmstadt, 2008

Horne, J & Kramer, A: German Atrocities 1914. A History of Denial. Yale, 2001

Johann, E (red): Innenansicht eines Krieges. Deutsche Dokumente 1914–1918. Frankfurt a.M., 1969

Johansson, K: K.J. sjalv. Sthlm, 1952

Johnston, M A В & Yearsley, К D: 450 Miles to Freedom. The Adventures of Eight British Officers in their Escape from the Turks. London, 1922

Junger, E (red.): Das Anlitz des Weltkrieges. Fronterlebnisse deutscher Soldaten. Berlin, 1930

Junger, E: In Stahlgewittern. Stuttgart, 1992

Kearsey, A: A Summary of the Strategy and Tactics of the Egypt and Palestine Campaign with Details of the 1917-18 Operations illustrating the Principles of War. U.o. U.a.

Keegan, J: The First World War. London, 1998

Kelemen, P: Hussar’s Picture Book. From the Diary of a Hungarian Cavalry Officer in World War I. Bloomington, 1972

King, O: One Woman at War. Letters of Olive King 1915–1920. Melbourne, 1986

Kisch, E E: Bland pyramider och generaler. Sthlm, 1977

Klavora, V: Schritte im Nebel. Die Isonzofront. Karfreit / Kobarid. Tolmein /Tolmin 1915-1917. Ljubjana, 1995

Koerner, P (red.): Der Erste Weltkrieg in Wort und Bild. Bd I–V. Munchen, 1968

Коlata, G: Spanska sjukan. Berattelsen от den stora influensaepidemin 1918 och jakten pa det virus som skapade den. Sthlm, 2000

Laffin, J: Combat Surgeons. London, 1970

Lefebvre, J-H: Verdun. La plus grande bataille de I’Histoire racontee par les survivants. Fleury-devant-Douaumont U.a.

Lettow-Vorbeck, P von: Meine Erinnerungen aus Ostafrika. Leipzig, 1920

Liman von Sanders, O: Five Years in Turkey. London, 2005

Littauer, Vladimir: Russian Husar. London, 1965

Ljunggren, J: Kanslornas krig. Forsta varldskriget och den tyska bildningselitens androgyna manlighet. Sthlm, 2004

Lobanov-Rostovsky, A: The Grinding Mill. Reminiscences of War and Revolution in Russia. 1913–1920. New York, 1935

Liulevicius, Vejas Gabriel: War Land on the Eastern Front— Culture, National Identity, and German Occupation in World War I. Cambridge, 2000

Ludendorff, E: Mina minnen fran kriget 1914–1918. Sthlm, 1919

Malmberg, H: Infanteriets stridsmedel och krigsorganisation under och efter varldskriget. Sthlm, 1921

Manning, F: Her Privates We. London, 1943

Maren, N G: Skuggor och dagrar fran varldskriget. Minnen och stamningar fran en studieresa mot ostfronten. Sept. 1915. Uppsala, 1916

Marlow, J (red): Women and the Great War. London, 1998

McDonald, L: Somme. London, 1985

McDonald, L: The Roses of No Man’s Land. London, 1980

McMoran Wilson, С (Lord Moran): Modets anatomi. Sthlm, 1958

Messenger, C: Trench Fighting 1914-18. New York, 1972

Meyer, G: Der Durchbruch am Narew. Juli — August 1915. (Der grose Krieg in Einzeldarstellungen. Heft 27/28). Oldenburg, 1919

Mihaly Jo [pseud, for Elfriede Kuhr]: …da gibt’s ein Wiedersehen! Kriegstagebuch eines Madchens 1914–1918. Stuttgart, 1982

Miller, H W: The Paris Gun. London, 1930

Moberly, F J: The Campaign in Mesopotamia 1914–1918. Bd I–II. (Official History of the War). London, 1923

Mollo, A: Army Uniforms of World War I. European and United States Armies and Aviation Services. New York, 1978

Monelli, P: Le scarpe al sole. Cronaca di gaie e tristi avventure di alpini di muli e di vino. Milano, 2008

Morris, J: The German Air Raids on Great Britain 1914–1918. London, u.a.

Mousley, E O: The Secrets of a Kuttite. An Authentic Story of Kut. Adventures in Captivity and Stamboul Intrigue. London, 1921

Munson, K: Stridsflygplan 1914-19. Sthlm, 1970

Musil, R: Dianes 1899–1914. New York, 1998

Neiberg, М S: Fighting the Great War. A Global History. London, 2005

Neumann, P: Luftschiffe. (Volksbucher der Technik). Leipzig u.a.

Nogales, R de: Four Years Beneath the Crescent. London, 2003

Nordensvan, С O: Varldskriget 1914–1918. Sthlm, 1922

Ousby, I: Vagen till Verdun. Frankrike och det Forsta varldskriget. Sthlm, 2002

Percin, A: Le massacre de notre infantene, 1914–1918. Paris, 1921

Pitreich, M von: Lemberg 1914. Sthlm, 1929

Rachamimov, A: POWs and the Great War. Captivity on the Eastern Front. Oxford, 2002

Razac, O: Histoire politique du barbele. La prairie, la tranchee, le camp. Paris, 2000

Reichsarchiv: Der Durchbruch am Isonzo. Teil 1. Die Schlacht von Tolmein und Flitsch. (Schlachten des Weltkrieges. Bd 12a). Berlin, 1928

Reichsarchiv: Der Kampf um die Dardanellen 1915. (Schlachten des Weltkrieges. Bd 16). Berlin, 1927

Reichsarchiv: Die Tragödie von Verdun 1916. Teil III und IV Die Zermurbungsschlacht. (Schlachten des Weltkrieges. Bd 15). Berlin, 1929

Reichsarchiv: Flandern 1917. (Schlachten des Weltkrieges. Bd 27). Berlin, 1928

Reichsarchiv: Gorlice. (Schlachten des Weltkrieges. Bd 30). Berlin, 1930

Reichsarchiv: Herbstschlacht in Macedonien Cernabogen 1916. (Schlachten des Weltkrieges. Bd 5). Berlin, 1928

Reichsarchiv: Ildirim. Deutsche Streiter auf heiligem Boden. (Schlachten des Weltkrieges. Bd 4). Berlin, 1928

Reiss, R A: Report Upon the Atrocities Committed by the Austro-Hungarian Army During the First Invasion of Serbia. London, 1916

Roberts, N: Whores in History. Prostitution in Western Society. London, 1992

Rochat, G: “Les soldats fusilles en Italie” i 14–18. Le Magazin de la Grande Guerre, nr 29

Rommel, E: Infanteri greift an. Erlebnis und Erfahrung. Potsdam, 1941

Saunders, A: Dominating the Enemy. The War in the Trenches 1914–1918. Phenix Mill, 2000

Schaumann, W: Vom Ortler bis zur Adria. Die Südwest-front 1915–1918 in Bildern. Wien, 1993

Schaumann: G & W: Unterwegs zwischen Save und Soca. Auf den Spuren der Isonzofront 1915–1917. Klagenfurt, 2002

Schreiner, G A: The Iron Ration. Three Years in Warring Central Europe. New York, 1918

Schwarte, M (red.): Kriegslehren in Beispiehlen aus dem eltkrieg. Berlin, 1925

Sibley, J R: Tanganyikan guerrilla. East Africa Campaign 1914-18. London, 1971

Simčić, M: Die Schlachten am Isonzo. 888 Tage Krieg im Karst. Graz, 2003

Slowe, P & Woods, R: Fields of Death. Battle Scenes of the First World War. London, 1990

Sonderhaus, L: Franz Conrad von Hotzendorf. Architekt der Apokalypse. Wien, 2003

Stone, N: The Eastern Front 1914–1917. London, 1998

Stone, N: World War One. A Short History. London, 2007

Strachan, H: The First World War. Volume 1. To Arms. Oxford, 2001

Struck, E: Im Fesselballon. Berlin, 1918

Stumpf, R: Warum die Flotte zerbrach. Kriegstagebuch eines christlichen Arbeiters. Berlin, 1927

Taylor, A J P: Varldskriget 1914–1918. Sthlm, 1967

Tarnowski, A: The Last Mazurka — A Tale of War, Passion and Loss. London, 2007

Transfeldt: Dienstunterricht fur den Infanteristen des Deutsches Heeres. Berlin, 1916

Turbergue, J-P (red): Les 300 Jours de Verdun. Paris, 2006

Turczynowicz, Laura de Gozdawa: When the Prussians came to Poland. New York, 1916

Tylden-Wright, David: Anatole France. London, 1967

Von Gerich, P: Sju månader i fält med ryska armén 1914–1915. Av en ryska officer av finsk börd. Sthlm, 1917

Von Gerich, P: Tre år i fält — Minnen och intryck från världskriget. Återtåget. Hfors, 1918

Von Gerich, P: Tre år i fält — Minnen och intryck från världskriget. Revolutionen. Hfors, 1918

Wattrang, K: Det operativa elementet i världskriget. Sthlm, 1924

Weintraub, Stanley: Silent Night — The Remarkable 1914 Christmas Truce. NY, 2001

Westerlund, L: Polle — Ryssen som blev faktisk befälhavare. Generallöjtnanten Paul von Gerich 1873–1951. Del 1. Hfors, 1997

Westerlund, L: Polle — Den vinner som står ut tve minuter längre på slagfältet. Generallöjtnanten Paul von Gerich 1873–1951. Del 2. Hfors, 1997

Willers, U: Tysklands sammanbrott 1918. Sthlm, 1944

Willet, С & Cunnington, P: The History of Underclothes. London, 1951

Williams, J F: Corporal Hitler and the Great War 1914–1918. The List Regiment. New York, 2005

Wilson, Т: The Myriad Faces of War. Britain and the Great War. 1914–1918. Oxford, 1988

Winter, D: Death’s Men. Soldiers of the Great War. London, 1979

Winter, J, Parker, G & Habeck, M. R. (red.): The Great War and the Twentieth Century. Yale, 2000

Wirsen, E af: Minnen af fred och krig. Sthlm, 1942

Witkopf, P (red.): Kriegsbnefe gefallener Studenter. München, 1928

Указатель

Ссылки даются не на номера страниц, а на номера глав.

Аборты 120

Азиаго, плато 106, 122, 123, 175

Алкоголь 103, 112, 118, 131, 211

Андресен, Крестен 15, 23, 25, 40, 54, 76, 92, 99, 104, 113, 121

Анкара 137, 165

Антисемитизм 9, 15, 45, 100, 141, 147

Арлон 203, 209, 211

Армяне 1915, 47, 56, 80, 91, 137, 165, Эпилог

Арно, Рене 37, 70, 107, 108, 109, 115, 159, 195, 196

Аррас 54, 132, 149

Артиллерия 3, 10, 12, 20, 21, 25, 35, 37, 41, 45, 47, 40, 53, 59, 61, 69, 71, 75, 79, 81, 85, 87, 107, 109, 121, 122, 123, 138, 154, 169, 180, 189, 193, 196, 198, 203, 206, 207, 208

Артуа 66, 70

Астория (гостиница в Петрограде) 143

Аэростаты 109, 164, 170

Багдад 28, 77, 85, 91, 111, 136

Балканская война 1912–1913, 47

Баррес, Морис (французский журналист) 107

Беженцы 7, 16, 20, 47, 61, 118, 192

Белград 9, 1915, 72, 78, 1918

Белло (лес) 208

Берлин 2, 4, 5, 6, 17, 68, 120, 130, 138, 1918, 183, 206

Беспорядки, забастовки, мятежи 46, 47, 55, 91, 99, 101, 109, 120, 140, 142, 143, 149, 155, 159, 161, 173, 177, 179, 180, 182, 183, 184, 191, 209, 210, 211

Бетман-Гольвег, Теобальд фон (немецкий политик) 135, 167

Бертран, Луи (французский писатель) 198

Болезни 42, 43, 63, 97, 100, 108, 118, 120, 133, 137, 165, 177, 185, 203

Бочарская, София 35, 53, 61, 98, 134, 147

Брест-Литовск (мирный договор) 64, 177, 1918, 183, 191

Бриан, Аристид (французский политик) 24, 32

Брусилов, Алексей (русский военный) 1916, 112, 119, 123, 162

Брусиловский прорыв 1916, 112, 119, 123, 162

Будапешт 7, 42, 126, 183, 209, 211

Бурса 190, 199

Бурская война 44

Бьюкенен, Ангус 44, 63, 83, 97, 105, 108, 114, 122, 129, 132, 133, 151, 154

Ван 47

Варшава 1914, 9, 1915, 35, 39, 61, 64

Вена 48, 72, 77, 1918, 183

Венерические заболевания 118, 120

Верден 1916, 99, 107, 109, 115, 135

Вивиани, Рене (французский политик) 155

Виктория, озеро 63

Вильгельм II 4, 81, 99, 135, 152, 210

Вильгельмсхафен 30, 94, 138, 183, 210

Вильсон, Вудро (американский политик) 135

Вими, хребет 70, 76

Владивосток 192

Военная форма, одежда, мода 2, 3, 7, 15, 20, 22, 23, 27, 30, 32, 34, 36, 41, 43, 44, 48, 49, 53, 63, 70, 71, 73, 109, 118, 123, 124, 130, 131, 137, 139, 148, 172, 177, 189, 200, 203

Военнопленные 8, 12, 17, 49, 52, 68, 111, 137, 139, 148, 161, 162, 165, 192, 203

Вооружение 62, 94, 116, 211

Вооружение флота 210

Времяпрепровождение 28, 46, 103, 144, 187, 127, 132, 134, 136, 137, 141, 159, 164, 178, 180, 193, 199, 201, 205, 208

Вши 70

Газа 146, 188, 1917

Газовая атака и противогазы 92, 110, 127, 134, 156, 157, 208

Галлипольский полуостров 1915, 28, 46, 50, 188

Галиция 1914, 7, 9, 13, 18, 1915, 48, 57, 100, 162

Гевгелия 74, 78

Гельголанд (немецкий корабль) 5, 14, 30, 73, 94, 130, 138, 152, 183

Герих, Павел фон 4, 13, 36, 59, 84, 119, 125, 144

Гёте, И. В. фон 32, 88

Гиймон 121

Гинденбург, Пауль фон (немецкий военный) 39, 99

Гитлер, Адольф 157

Голод 16, 20, 41, 48, 74, 111, 116, 120, 138, 142, 156, 179, 192, 201

Гольц, Кольмар фон дер (немецкий военный) 91, 123

Горлице 48, 52, 107

Гранатомет 161, 170, 178

Гранаты 16, 20, 21, 25, 32, 35, 43, 47, 50, 55, 59, 61, 70, 87, 108, 113, 119, 134, 139, 157, 161, 170, 178, 198, 208

Данте 82, 158

Дар-эс-Салам 129

Дезертиры 15, 44, 116, 162, 175

Дельна, Мари (французская оперная певица) 159

Дисциплина 22, 29, 45, 46, 47, 73, 105, 117, 152, 160, 179, 203, 210, 211

Днестр 122, 162

Докинз, Уильям Генри 22, 28, 33, 37, 50, 96

Дос Пассос, Джон (американский писатель) 198

Евреи 7, 20, 34, 45, 91, 100, 116, 122, 141, 147, 162, 177, 188

Еда 3, 22, 25, 28, 42, 45, 49, 64, 68, 73, 77, 84, 100, 102, 108, 111, 156, 201, 202, 208

Железные дороги 2, 9, 17, 19, 25, 61, 62, 89, 91, 93, 111, 123, 124, 129, 137, 160, 176, 192, 211

Женщины-солдаты 117, 162

Жорес, Жан (убитый французский политик) 24

Жоффр, Жозеф (французский военный) 70

Запахи 7, 19, 22, 35, 37, 42, 45, 48, 53, 61, 63, 85, 97, 107, 108, 118, 121, 122, 125, 127, 138, 176, 201, 208

Звук 2, 3, 12, 13, 16, 21, 30, 35, 39, 40, 41, 45, 47, 48, 53, 54, 55, 58, 60, 65, 67, 70, 82, 83, 85, 87, 91, 94, 95, 97, 101, 107, 117, 119, 123, 133, 148, 154, 160, 176, 187, 193, 204, 206, 208, 210

Знамена 5, 16

Зивани 154, 160, 161

Зоннебеке 170

Зубы 30, 43, 50, 71, 136, 158, 185, 203

Игры 13, 46, 200

Иерусалим 116, 1917, 149, 188

Иммельман, Макс (немецкий летчик) 113

Инвалиды 123, 169, 194

Инфляция 32, 99, 140

Иордан 188

Ипр 1917, 164, 168, 170, 171, 174, 189

Испанка 203

Кавказ 1914, 11, 1915, 41, 46, 55

Кавалерия 6, 10, 16, 18, 22, 29, 38, 46, 62, 69, 70, 90, 91, 98, 103, 110, 146, 148, 149, 196

Казни 15, 72, 100, 116, 149, 155, 160

Каир 28, 46

Каммингс, Э. Э. (американский поэт) 198

Кардуччи, Джозуэ (итальянский поэт) 157

Карпаты 18, 1915, 34, 42, 48, 122, 123, 126

Каспийское море 191

Кастамону 137, 165

Капоретто 1917, 172, 179

Каттаро 93, 183

Келемен, Пал 7, 18, 21, 42, 52, 72, 75, 86, 89, 93, 126, 148, 172, 179, 180, 186, 203, 209, 211

Кемаль, Мустафа (турецкий военный) 47

Килиманджаро 97

Кинг, Олива 51, 74, 78, 90, 117, 139, 163, 185, 197

Кинотеатры и фильмы 28, 46, 135, 163

Кисаки 129, 132

Клаузевиц, Карл фон (немецкий военный писатель) 123

Клемансо, Жорж (французский политик) 117

Кока-Кола 134

Кокосовые острова 22

Колониальные войска 139, 179

Колючая проволока 37, 48, 59, 62, 80, 87, 110, 125, 127, 136, 161, 170, 175, 189, 201

Комеди-Франсэз 187

Константинополь 41, 77, 91, 165, 188, 190, 207

Конвой 22, 28, 111, 146, 148, 150, 151, 161

Корде, Мишель 20, 24, 27, 32, 58, 66, 88, 118, 124, 128, 135, 155, 167, 169, 182, 187, 193, 200

Коронель 22, 30

Корфу 86, 117, 185

Косметика 20, 185

Крессенштейн, Фридрих Кресс фон (немецкий военный) 146, 149

Крым 128

Крысы 53, 106

Ктесифон 77, 91

Кур, Эльфрида 2, 17, 26, 31, 60, 67, 102, 120, 141, 156, 166, 176, 184, 202, 204, 206

Курды 47

Курение 20, 66, 85, 130, 170

Кушинг, Харви 43, 150, 161, 164, 168, 170, 174, 183, 189, 192, 194, 198, 208

Ла-Манш 43, 189

Лангемарк 23

Лемберг 1914, 7, 9, 18, 19, 52, 55, 57, 64

Лемнос 46, 50

Леттов-Форбек, Пауль фон (немецкий военный) 63, 108, 133, 151, 161

Лиль 200

Лиман фон Сандерс, Отто (немецкий военный) 50, 188

Линди 151, 154

Линейные корабли 94

Литтауэр, Владимир 3, 10, 29, 38, 69, 80, 103, 110, 131, 142

Лобанов-Ростовский, Андрей 9, 16, 39, 61, 62, 123, 143, 145, 177, 191

Логистика 91

Ломжа 36, 39

Лондон 24, 28, 40, 44, 77, 149, 159, 161, 165, 185, 187, 194

Лоос 70

Лоти, Пьер (французский писатель) 32

Лошади 10, 11, 16, 18, 20, 29, 31, 35, 38, 41, 42, 157

Лузитания (американский пассажирский корабль) 150, 202

Людендорф, Эрих (немецкий военный) 16, 210

Маас 25, 70, 193

Маккри, Джон (канадский врач и поэт) 183

“Максим” (ресторан в Париже) 118

Марна 30, 195, 200, 202

Марокко 33

Мартовская революция 143

Мбуюни 105

Мгета, река 132

Меньшинства 15

Метц 187, 203

Мирные инициативы 1916, 135, 167

Мобилизация 1914, 2, 4, 7, 17, 24

Могилы 41, 65, 66, 109, 112, 122, 164, 180, 183, 201

Мозамбик 132, 154, 161

Мокотов 9

Момбаса 63

Монастир 139

Монелли, Паоло 82, 98, 106, 127, 136, 153, 157, 158, 160, 171, 175, 178, 179, 201

Монте-Кауриоль 126, 127, 129

Монте-Тондарекар 175

Монтиньи 92, 99, 104

Морская стратегия 46, 166

Москва 11, 34, 48, 87, 140, 144, 173, 181, 192, Эпилог

Мосли, Эдуард 77, 79, 80, 85, 91, 95, 96, 100, 101, 111, 137, 149, 165, 190, 199, 207

Мосул 111

Наказания 31, 73, 109, 144, 193

Наркотики 46, 194

Нарочь, озеро. Наступление Эверта 98, 100, 123

Насилие 47

Несториане 56

Нефть 48, 77, 79

Нёв-Шапель (битва) 1915, 70

Николай II 84, 143

Ногалес, Рафаэль де 41, 47, 56, 91, 116, 146, 149, 188, Эпилог

Носороги 83

Нью-Йорк 8, 19, 45, 71, 159, Эпилог

Нуайон 25, 54, 159

Нуреддин (османский военный) 91

Образование 41, 51, 63, 66, 124

Общественные работы 24

Одесса 181

Окопы 21, 25, 28, 29, 35, 36, 37, 41, 43, 48, 50, 53, 59, 61, 62, 70, 76, 79, 85, 87, 88, 92, 95, 103, 106, 107, 109, 110, 119, 121, 123, 125, 126, 131, 134, 141, 148, 149, 154, 156, 159, 162, 164, 168, 170, 173, 174, 175

Опатов (битва) 16

Орлеан 43, 193

Ортигара 157, 158, 160

Освещение 2, 18, 20, 22

Отпуск 80, 87, 88, 99, 118, 124, 126, 128, 145, 177, 195, 197, 203, 210

Палестина 116, 1917, 146, 1918, 188, Эпилог

Панаротта 82

Пангани, река 108, 129

Панч (английский журнал) 183

Париж 1914, 7, 9, 20, 22, 24, 27, 32, 43, 47, 58, 66, 109, 118, 124, 155, 159, 169, 174, 182, 187, 189, 191, 193, 195, 198, 200

Партизанская война 86, 129, 133

Пасхендале 1917, 174

Пение и музыка 2, 4, 5, 7, 8, 13, 17, 23, 27, 28, 35, 40, 51, 54, 60, 80, 87, 93, 98, 117, 120, 134, 137, 141, 147, 159, 176, 180, 206, 210,

Перевязочный материал 8

Перемышль 18, 1915

Перрон 2, 4, 7, 20, 44, 45, 68, 88, 93, 167

Петроград 35, 48, 59, 69, 71, 80, 119, 125, 1917, 140, 143, 147, 173

Пиджин 163

План Шлиффена 9

Плимут 44

Презервативы 118

Преступность 31, 99, 135, 187

Прие 208

Принцип, Гаврило (сербский террорист) 33

Прически 117, 120

Подлодки и подводная война 1915, 1917, 30, 74, 130, 138, 150, 161

Попрошайки 155

Почта 20, 22, 23, 28, 33, 35, 41, 51, 77, 114, 142, 177, 197, 209

Почтовые голуби 157

Призыв в армию 184, 202

Прожекторы 48, 54, 123, 187

Пропаганда 5, 12, 20, 45, 107, 124, 135, 152, 159, 175, 203, 207, 210, Эпилог

Прослушивание телефонов 193

Проституция 27, 100, 118, 155, 187

Прут 162

Пулеметы 16, 25, 35, 37, 38, 47, 53, 61, 65, 81, 82, 85, 87, 107, 109, 119, 132, 133, 136, 143, 146, 148, 154, 157, 161, 168, 175, 180, 207, Эпилог

Пуанкаре, Раймон (французский политик) 58, 128

Пчелы 154

Пьяве 173, 174, 179

Ранения лица 102, Эпилог

Раны, увечья 11, 15, 20, 21, 36, 38, 100, 112, 149, 161, 164, 167, 208

Разграбление 19, 20, 25, 56, 112, 143, 161

Расточительство 40, 170

Рас аль-Айн 111, 136

Распутин 140

Реймс 198, 208

Религия 122, 144, Эпилог

Риторика 5, 15, 58, 109, 155, 159

Родзянко, Михаил (русский политик) 147

Роммель, Эрвин (немецкий военный) 172

Руфиджи, река 108, 132, 133

Ручные гранаты 35, 43, 47, 70, 87, 108, 109, 113, 208, Эпилог

Сайкс — Пико, договор 122

Самолет “Гота” 187, 198

Самоубийства 64

Сан 55

Сандомир 16

Санкчери-Вуд, (лес “Убежище”) 164

Сараево (покушение) 1914, 5, 75, 86

Саррель, Морис (французский военный) 74, 78, 117, 185

Секс 118, 120, 174, 201

Селус, Фредерик Кортни (британский путешественник) 44, 132, 133

Семба, Марсель (французский политик) 24

Сигнальные ракеты 37, 48, 54, 76, 109, 125, 187

Симулянты 43

Синайская пустыня 33

Скагеррак 1916, 130, 138, 152

Скапа-Флоу 94

Смэтс, Ян (южноафриканский военный) 133, 151

Снайперы 34, 37, 47, 79, 85, 87, 133

Снег 18, 21, 25, 26, 34, 36, 38, 41, 45, 73, 76, 80 82, 84, 86, 91, 100, 106, 131, 134, 136, 137, 139, 140, 142, 143, 153, 171, 175, 177, 179

Собаки 12, 41

Сомма 37, 1916, 113, 121

Спасательные жилеты 115, 150

Cредства массовой информации 135

Сувениры 32, 43, 85, 99

Таваннский туннель 124

Таврские горы 137

Тактика инфильтрации 179

Тальяменто 172, 175

Тандамути 161

Танганьика, озеро 63, 97

Танки 124, 149, 156, 170, 196

Танненберг 1914, 17

Таунсхэнд, Чарльз (британский военный) 79, 91

Тигр 1915, 77, 91, 95, 102, 111

Тихоокеанский флот Германии 5, 22, 31

Тронский лес 121

Троцкий, Лев (русский революционер) 183

Труп 35, 38, 41, 42, 47, 48, 50, 56, 71, 77, 85, 109, 111, 121, 122, 123, 127, 139, 149, 150, 157, 161, 187, 204

Турчинович, Лаура де 1, 8, 12, 19, 45, 49, 57, 64, 68

Тьомон 109, 115

Фармборо, Флоренс 11, 34, 48, 55, 66, 71, 81, 87, 100, 109, 112, 118, 122, 128, 140, 156, 162, 170, 173, 181, 192, Эпилог

Фейдо, Жорж (французский драматург) 118

Фламенг, Франсуа (французский художник) 118

Фленсбург 15, 25

Фотографирование 29, 185

Франс, Анатоль (французский писатель) 20, 167, 187, 198

Фронт на реке Изонцо 1915, 1916, 106, 1917, 171, 172, 175, 203

Фронт в Салониках 1915, 74, 90, 117, 139, 163, 177, 185, 191, 197, Эпилог

Халиль-паша 91, 111

Хедин, Свен (шведский путешественник) 111

Хемингуэй, Эрнест (американский писатель) 172

Цензура 124, 135, 164, 189, 193, 209

Циндао 1914, 5, 22

Цеппелины 24, 90, 119, 187

Черное море 73, 137, 165

Черный рынок 99

Черчилль, Уинстон С. (британский политик) 45, 194

Шампань (провинция) 66, 70, 156, 159

Шато-Тьерри 196, 203

Швеция 109

Шемен-де-Дам 1917, 156, 195

Шлемы пилотов 180

Шок от взрыва 208

Шпее, Максимилиан фон 22

Шпионаж 2, 41, 182

Штумпф, Рихард 5, 14, 30, 73, 94, 130, 138, 152, 183, 210, Эпилог

Эль-Кут 1915, 77, 79, 81, 1916, 85, 91, 96, 101, 102, 111, 1917, 141, 165, Эпилог

Эрзац 202

Эстонье, Эдуар (французский писатель) 198

Юнгер, Эрнст (немецкий писатель) 121

Яффа 188

Примечания

1

Перевод с немецкого Е. Суриц.

2

Перевод с немецкого Г. Кагана.

3

Это совершенно верно. Месяц не успеет закончиться, а две русские армии уже будут находиться на немецкой территории.

4

“Спокоен будь, край отчий наш/ Твёрд и надёжен страж, на Рейне страж!” — примерно так звучит песня в вольном переводе с немецкого. “Стража на Рейне” с середины XIX века была неофициальным гимном Германии.

5

“Дома, дома мы увидимся опять!”

6

Так, например, офицер не имел права жениться без одобрения не только командира полка, но и всех своих товарищей по оружию. Это одобрение было не так-то легко получить, и многие из его сослуживцев все еще оставались холостяками. Ясно, что они посещали бордели или делили какую-нибудь благовоспитанную, элегантную даму своего же круга, которая формально не являлась проституткой.

7

Много позже Литтауэр узнал, что наступление являлось на самом деле разведкой боем и что они не собирались оставаться на немецкой территории. Главными целями операции были городская почта и телеграф, где перехватили все сообщения, представлявшие интерес для военных.

8

Начальник дивизии Василий Гурко пытался впоследствии оправдать свои действия тем, что поджоги устраивали сами немцы, что это были условные сигналы, но Литтауэр самолично видел, как русские войска поджигали дома. Возможно, этот приказ искажался, даже намеренно, и это подтверждает исполнение другого, сходного приказа того же времени, а именно: позволялось открывать огонь по немецким подросткам на велосипедах, которые шпионили для вражеской армии. На практике приказ быстро превратился в мандат на то, чтобы хладнокровно расстреливать всех немцев на велосипедах. Многие русские офицеры были возмущены и протестовали против приказа, но неясно, был ли этот приказ пересмотрен или отозван.

9

Это не являлось для него преимуществом, тем более в его собственной престижной лейб-гвардии, где офицерами становились только дворяне и где служба была прежде всего социальной функцией, манерой одеваться, а более глубокие познания в воинском деле рассматривались как вещь бесполезная, не сказать — подозрительная. (К тому же жалованье было столь скудным, что предполагалось немалое личное состояние.) От офицера лейб-гвардии требовалось умение держаться и изящно сидеть в седле, а большую часть своего времени проводить на балах, за карточным столом, в любовных интрижках, на дуэлях, за бутылкой вина. На гражданских они взирали с безграничным высокомерием. Как показал Ларс Вестерлунд в своем солидном труде, успехи Павла фон Гериха на военном поприще были весьма посредственными.

10

Циндао находится на полуострове у побережья провинции Шаньдун. Немецкое наследие ощущается здесь только в производстве лучшего во всем Китае пива. Город был передан Германии в конце XIX века в качестве компенсации за убийство нескольких немецких миссионеров. Имперские амбиции Японии в Азии уже привели к войне как с Россией, так и с Китаем, и японцы лелеяли дальнейшие экспансионистские планы, пусть и под прикрытием союза с Великобританией 1902 года. С середины августа, то есть за неделю до объявленного ультиматума, японские войска были готовы атаковать Циндао.

11

Спущенный на воду в Киле в 1909 году, этот корабль стал воплощением предвоенной гонки вооружений. Он являлся прямым ответом на британский линейный корабль “Дредноут”, по тем временам крупнейший и самый мощный во всем мире. Британский корабль, со своими паровыми турбинами, броней и тяжелым вооружением, представлял собой целую эпоху и в одну ночь сделал все остальные корабли устаревшими, а флотских стратегов всего мира заставил усомниться в своих бюджетных возможностях. Вооружение “Гельголанда” было того же класса, что и на “Дредноуте”, а толщина брони у него даже была больше. (Это было связано с тем, что немецкие линейные корабли имели иной охват в сравнении с британскими, и потому часть того, что было сэкономлено на угольном грузе, могло вместо этого использоваться для защиты.) Со своими двенадцатью 305-миллиметровыми орудиями главного калибра корабль был самым современным из всего германского океанского флота: на него и на его трех сестер — “Восточную Фрисландию”, “Тюрингию”, “Ольденбург” — возлагали большие надежды немецкое общество, адмиралы, их собственные экипажи и кайзер Вильгельм. Все знали, что дорогостоящий (и дурацкий) Флот открытого моря был одним из любимых детищ кайзера. Его строительство накануне войны и столкнуло лбами Германию и Великобританию.

12

“Каждый выстрел — один русский, каждый удар штыка — один француз, каждый пинок — один англичанин”. В те дни к стишку добавили еще одну строку: “Jeder Klaps ein Japs” — “Одним махом — одного японца”. Было придумано множество подобных нехитрых стишков.

13

О моя Германия, какой сильной ты должна быть,

какой здравой в самой своей глубине,

когда один, не смея напасть, ищет помощи у шести других.

Германия, сердце твое должно исполниться чести,

Чистотой сиять должна твоя правота,

Чтобы могущественный из лицемеров невзлюбил тебя

и чтобы британцы побледнели от ярости.

14

Убей дьявола и возьми с высоты небес

семь победных венков человечества,

семь солнц вечной славы.

15

Русская армия в предшествующие годы провела серьезную модернизацию и во многих отношениях опередила остальных, к примеру, в использовании аэропланов, дирижаблей и броневиков. Но ее служба связи оставалась слабой и неопытной. Имелось так мало телефонов, что командующий армией Самсонов был вынужден носить с собой свой собственный, и это означало, что связь прерывалась, как только он перемещался. Целыми днями не поступали приказы и сведения. Конечно, на уровне армии и корпуса имелось беспроволочное радио, но оно использовалось не всегда, а когда его все-таки использовали, то нередко передавали важные приказы еп clair, даже не зашифровывая их. Этим немедленно воспользовалась немецкая радиоразведка в Кёнигсберге, которой, кстати, руководил доцент классической филологии.

16

Действительно, фронты русской армии были в то время самостоятельными единицами, со своими собственными резервами, поездами, обеспечением и целями, поэтому невозможно вообразить себе внезапную переброску ресурсов, по крайней мере до тех пор, пока русские генералы не перестанут ревниво следить за строгим разграничением сфер своих полномочий.

17

Нечто вроде военного инженера, задачей которого было строительство укреплений, а также минирование и разминирование дорог.

18

При этом голословно утверждали: расправа свершилась потому, что пожар служил немцам сигналом о присутствии в городке русских войск.

19

Причина понятна. Армии передвигались согласно тщательно разработанному и невероятно сложному графику, где одной из предпосылок этих сложнейших расчетов сотен тысяч отправлений и прибытий была скорость движения, принципиально неизменная и по необходимости малая. Некоторые утверждали, что во время движения поезда можно было успеть нарвать цветов у железнодорожной насыпи, но это кажется преувеличением. Хотя наверняка кто-то пытался и нарвать цветов тоже.

20

В то время Россия, в рамках масштабной программы военной модернизации, проводила обустройство и железных дорог. Прежде всего строительство железных дорог в русской Польше сильно напугало германский Генштаб. Чем быстрее можно собрать армию и выдвинуть ее против врага, тем больше шансов на победу. Это аксиома. Немецкий план Шлиффена — который в общем-то и планом не являлся, а был простой памятной запиской от 1905 года, фиксировавшей положение дел после разгрома России Японией, — основывался на том, что русские не успеют перейти к действиям, прежде чем будут побеждены французы. И важным фактором в этих прогнозах были железные дороги. Еще в 1910 году русская армия могла использовать всего 250 составов для проведения мобилизации, — для сравнения можно упомянуть транспортную сеть в районе Кельна: 700 поездов на тот же период времени. Русская программа модернизации предполагала увеличение количества составов и перенесение их разгрузки ближе к немецкой границе.

21

Подсчитано, что из 150 тысяч человек его армии погибло только около 10 тысяч, а личная судьба Самсонова долго оставалась неизвестной, но, скорее всего, он покончил с собой.

22

Дивизия Литтауэра должна была примкнуть к новой 10-й армии, прикрывавшей левый фланг армии Ренненкампфа, после того как 2-я армия Самсонова перестала существовать; однако немцы оказались проворнее. Они уже направлялись к пресловутому левому флангу, через труднопроходимые места вокруг Мазурских озер, через перешеек у Видминнена. В самом конце этого левого фланга стоит эскадрон Литтауэра, так что можно сказать, что он занимает левый фланг левого фланга Ренненкампфа.

23

Это могло произойти 21 сентября или, может, 19-го.

24

Его имя — Иероним Тарновский, и он женился буквально накануне войны. Фон Герих пишет, что Тарновский, который был офицером австро-венгерской кавалерии, погиб, но в действительности он выжил.

25

Обитатели дворца смогли вернуться только через год, в сентябре. Они нашли свой дом совершенно разоренным, даже двери были сняты с петель. Помимо бесчисленных отметин от пулеметных очередей, на фасаде дворца остались десять пробоин от снарядов. Близлежащий лес был сожжен дотла, а в парке оказалось несколько массовых захоронений, и когда их в декабре разрыли, то нашли там тела 3600 русских и австро-венгерских солдат.

26

Ее имя — Ванда Тарновская, и в этот момент она находилась в Вене, будучи беженкой, куда она была эвакуирована из Кракова.

27

После того как корабль освободится от лишнего веса, его осадка станет на полметра меньше.

28

Следует также упомянуть, что были и такие меньшинства, которые фактически одобряли войну, видя в преданной службе способ завоевать к себе уважение. Так повели себя многие евреи, особенно те, кто был наиболее ассимилирован в Германии и России, с большим успехом в первой стране и меньшим — во второй, потому что немецкий антисемитизм был гораздо слабее русского (и французского). В немецких газетах рассказывалось о евреях Германии, которые в начале войны с большими трудностями вернулись из Палестины домой, чтобы записаться добровольцами на фронт.

29

Герцогства Шлезвиг, Гольштейн и Лауэнбург, как известно, отошли к Пруссии после датско-германской войны 1864 года (более известной в нашей стране как “последний вздох скандинавизма”). Уже тогда там проживала большая группа немецкоговорящего населения.

30

Как и истерические поиски шпионов и предателей, угасла и эта истерия, тем более что на самом-то деле датскоговорящие подданные, вроде Андресена, безропотно встали под знамена своей страны. Арестованные, в том числе и его отец, были выпущены на свободу. Занимательное и меткое, основанное на личном опыте, изображение этой истерии и шпиономании, царившей в Германии в августе 1914 года, можно найти в эссе Клары Юхансон “Военнопленные”.

31

Фирма “Гинденбург и Людендорф”, в частности, сумела еще раз совершить подобную стратегическую рокировку с железнодорожными составами, о чем русское командование и мечтать не могло: немцы мгновенно перебросили свои силы из безопасного района (Восточная Пруссия) в терпящий поражение (Южная Польша). Но речь не шла о новом Танненберге. Обе воюющие стороны осуществляли свои передвижения несколько хаотично, либо не находя противника, либо не подозревая, где он. И сейчас просто-напросто случилось так, что обе стороны наткнулись друг на друга в окрестностях Опатова, немцы — в роли активно атакующих, а русские — пассивно отступающих. Эта битва не будет иметь большого значения в ходе войны. А обе стороны впоследствии будут описывать это событие как успех.

32

В начале войны картечная граната во всех армиях без исключения была самым распространенным типом снаряда полевой артиллерии. Типичный пример вооружения, придуманного в тиши кабинетов. Каждая картечная граната содержала сотню свинцовых пуль, разлетающихся после взрыва небольшого порохового заряда на дне гранаты; это действовало наподобие выстрела из огромного дробовика. В результате снаряд посредством специальной дистанционной трубки взрывался в воздухе прямо перед намеченной целью, — операция весьма непростая! Хлопок прямо над головой означал, что пули пролетели мимо. Кроме того, было важно, чтобы цель находилась над землей; по этой причине данный тип орудия практически утратил свое значение с появлением окопов, в которых прятались сражающиеся. Черный порох вызывал белые и чуть повернутые вниз облака взрыва, характерные для картечи.

33

Кур указывает дату 11 октября, но это, судя по всему, ошибка: описываемые события произошли 10 октября, а кроме того, немецкие дети не ходили в школу по воскресеньям.

34

В то время с военнопленными на Восточном фронте, как показал Алон Рахамимов, обращались намного лучше, чем во Вторую мировую войну, когда воюющие стороны оказывались виновными в многочисленных преступлениях и систематически плохом обращении с захваченными в плен. В период Первой мировой войны отношение к ним было достаточно гуманным, и около 90 процентов пленных смогли вернуться после войны домой. (Хуже всего приходилось немецким и австро-венгерским военнопленным в русских лагерях, по причине тифа и нехватки еды.)

35

До сих пор никто не знает точное число погибших, но речь идет о примерно 400 тысячах человек. И это меньше чем за один месяц. Историк Норман Стоун пишет: “Определилась модель войны: мертвая точка на западе, почти перманентный австро-венгерский кризис на востоке”.

36

Имеется в виду граница между Галицией и Венгрией.

37

Дата условна. Дневники Корде 1914–1918 годов весьма своеобразны: записи велись в хронологическом порядке, но не всегда понятно, где начинается следующая дата. Его посещение семьи в Сент-Амане датировалось между 22 и 26 октября; так как он по будням был занят на службе, логичнее предположить, что поездка датировалась выходными днями, 24–25 октября.

38

Псевдоним “Корде” возник по той причине, что его семья состояла в родстве с Шарлоттой Корде, женщиной, убившей в 1793 году революционера Марата, и это деяние было запечатлено для потомков Давидом. Любопытно, что убежденный республиканец Мишель Корде взял себе имя контрреволюционно настроенной Шарлотты Корде, это указывает на известную долю тщеславия или же просто стремление облагородить свое прошлое.

39

НМАТ — это сокращение His Majesty's Australian Transport (австралийский Его Величества транспорт).

40

Когда уходит следующий поезд на Париж? (фр.)

41

Первые выстрелы в войне между Германией и Великобританией прозвучали именно в Австралии, в порту Сиднея, 4 августа, когда немецкое торговое судно попыталось ускользнуть, но было остановлено предупредительными выстрелами.

42

Это была знаменитая Тихоокеанская эскадра Максимилиана фон Шпее, которая направлялась на восток, сея вокруг панику и разрушения. Эскадра уже достигла западного побережья Южной Америки, возле Чили, и 1 ноября одержала у мыса Коронель победу над британской флотилией. Англичане выслали туда подкрепление, чтобы отомстить за Коронель и любой ценой остановить фон Шпее.

43

Подготовка новых учителей в Австралии напоминала обучение подмастерьев, когда новоиспеченные кандидаты — “младшие учителя” (“Junior Teachers”) — преподавали в классе под руководством учителя-наставника.

44

К тому времени крейсер потопил 17 торговых судов, имя его было овеяно романтической дымкой, поскольку капитан 2-го ранга — Fregattenkapitän — Карл фон Мюллер отличался коварством, но также и гуманностью. Он всегда брал на борт экипаж потопленного им корабля, хорошо обходился с людьми и спешил высадить их на берег. Это рыцарское поведение вполне соответствовало тем ожиданиям, которые питали большинство людей насчет войны.

45

Солдатский юмор окрестил палатку, которую носил с собой каждый солдат, “гробом героя”, так как в нее часто заворачивали погибших, прежде чем предать их земле.

46

Что-то вроде мармелада, сделанного из смеси яблок и апельсинов.

47

Популярный роман датского писателя Кристиана Винтера (1796–1876).

48

Не совсем ясно, что это такое.

49

Позже у Андресена действительно появился маленький датский флажок, который вместе с романом Винтера воплощал для него “главные датские ценности”. Таким образом, нельзя сказать, что Андресен не был охвачен националистической лихорадкой, просто эта лихорадка была не немецкой.

50

Тем более что Семба был соратником Жана Жореса, лидера социалистов, который пытался остановить войну посредством всеобщей забастовки и который был убит 31 июля молодым французским националистом. В довершение всего Семба был известен как автор распространенного и широко обсуждавшегося пацифистского воззвания.

51

Андресен описывает эти вещи в точности так же, как и многие другие; действительно, гранатная картечь, как самый распространенный тип артиллерийского снаряда, была неопасна для солдат в окопах.

52

Колючая проволока известного нам типа была изобретена в США для использования в сельском хозяйстве. Она позволила перевести содержание домашнего скота на совершенно новый уровень. В военных целях, как заграждение, проволока была впервые применена во время франко-прусской войны 1870–1871 годов. Известно, что американские войска использовали проволоку для защиты своих лагерей во время испано-американской войны 1898 года. Хотя колючая проволока и упоминается в уставе британской армии еще в 1888 году, воюющие стороны в 1914 году шли в бой без всякой проволоки: все считали, что война будет легкой и закончится быстро. И когда начали рыть первые окопы, осенью 1914 года, то в лучшем случае ставили импровизированные заграждения и проволоку для них заимствовали в близлежащих селах. (Колючая проволока была чем-то непривычным, и об этом свидетельствует даже тот факт, что не существовало самого названия. Некоторые, например, называли ее “проволока с колючками для забора”.) На начальном этапе войны брали какую угодно проволоку, даже без шипов. Кроме того, сами заграждения часто были жиденькими и состояли все лишь из одного-единственного ряда столбов, между которыми натягивались три-четыре проволоки. Но вскоре стали производить специальную колючую проволоку для военных целей. На проволоке для нужд сельского хозяйства имелось обычно семь пар шипов на один метр, тогда как на новой — четырнадцать и более пар на тот же метр. Колючая проволока стала к тому же шире и плотнее. Французский устав 1915 года определял как минимальное заграждение из двух рядов столбов, стоящих на расстоянии трех метров друг от друга, а британский устав 1917 года устанавливал девять метров как минимальную ширину проволочного заграждения. Кроме того, появились различные виды проволочных заграждений, и некоторые были переносными, — испанская конница, кубы, “ежи”, “крыжовник” и “ножевая опора”. В вышеупомянутом британском уставе перечисляются также различные типы устойчивого проволочного заграждения: apron, double apron, fence and apron, trip and loose wire, concertina (Вrun wire), trip and crossed diagonals, rapid double fence, low wire, French rapid wire, high and low wire combination, — только последние имелись в шести различных вариантах. Некоторое время экспериментировали с проволокой под током, но она оказалась непрактичной. Француз Оливье Разак писал, что колючая проволока хотя и не стала символом Первой мировой войны, но тем не менее сыграла важную роль в искусстве, которое стремилось “воплотить уродливое величие разрушительных сил, выпущенных на волю современной войной”.

53

Так сам Андресен описывает эти звуки.

54

То, что принялись заботливо обустраивать свои окопы — можно было найти блиндажи с электрическим освещением, коврами на полу и стенами, обшитыми панелями, — зависело от настроя немецкой армии на западе, ибо она уже готовилась к длительной обороне. Французская же армия по идеологическим причинам не хотела создавать впечатления, что намерена долго сидеть в окопах, и на протяжении всей войны окопы у французов казались импровизированными. Неудивительно, что на востоке австро-венгерская армия тоже успела расположиться со всеми удобствами. Утверждалось, что там были убежища с застекленными окнами, но это звучит уже как оксюморон.

55

Все дело в чинопочитании: а что, если лейтенант встанет и начнет задавать неудобные вопросы самому военному министру?

56

Де-факто Египет находился под контролем Великобритании с 1882 года. В то время британские власти уже подумывали о разделении Османской империи, и это означало бы беспримерную экспансию союзников на Ближнем Востоке. Между прочим, России предложили Константинополь.

57

Этого не произошло.

58

Можно, вслед за Эриком Хобсбаумом, говорить о предвоенном мире, отмеченном локальными, региональными, по большей части далекими войнами, а также о “почти непрерывном материальном, интеллектуальном и моральном прогрессе”. Он, в частности, напоминает, что “погромы в царской России, бросившие вызов общественному мнению и заставившие русских евреев миллионами пересекать Атлантику с 1881 по 1914 год, были бы почти незаметны по сравнению с современными массовыми убийствами: жертвы этих погромов исчислялись десятками, а не сотнями, не говоря уже о миллионах”. (Перевод с английского E. М. Нарышкиной.)

59

Там даже не было колючей проволоки. Только в прошлом месяце в русской армии начали выдавать “стальную проволоку с шипами”, как неуклюже ее тогда называли.

60

Возможно, что покупка свершилась гораздо позже в течение этого года. В записках Литтауэра это не уточняется.

61

Это выглядело многообещающе, тем более что в сентябре немецкая подлодка U-9 менее чем за час потопила три британских крейсера, пусть старых, но тем не менее.

62

Как уже упоминалось, германская Тихоокеанская эскадра неожиданно одержала победу у Коронеля, 1 ноября 1914 года, но впоследствии, 8 декабря, была уничтожена в сражении у Фолклендских островов.

63

В середине декабря 1914 года немецкие крейсеры обстреляли из своих орудий Скарборо, Хартлпул и Уитби. Больше всего пострадал Скарборо, где был разрушен маяк и погибли 19 гражданских лиц.

64

Дивизион является частью экипажа военного корабля.

65

Если сегодня и вспоминают о Лоти, то в связи с тем, что им восхищался Пруст.

66

Следует упомянуть, что в этот день были казнены через повешение трое заговорщиков из тех, кто совершил убийство в Сараево в конце июня прошлого года. Человек, собственноручно убивший эрцгерцога и его супругу, Гаврило Принцип, избежал смертной казни, так как ему было меньше двадцати лет. Принцип сидел теперь в крепости Терезиенштадт, осужденный на 20 лет заключения. Там он останется до 28 апреля 1918 года и умрет от туберкулеза, так и не раскаявшись в содеянном и фанатично веря в свою правоту.

67

Османское наступление на востоке было не единственной угрозой для британского присутствия в Египте. Вплоть до конца 1915 года группировка ваххабитов из Ливии, которая во имя ислама боролась против и французской, и итальянской колониальной экспансии в Северной Африке, атаковала западную границу Египта, причем ваххабитов поддерживали османские соединения; эти атаки удалось остановить немалыми усилиями британских войск. (По поводу заварухи в Северной Африке: до сих пор продолжались беспорядки в Марокко, начавшись в 1912 году, когда здесь был введен французский протекторат.)

68

Старый знакомый по военному колледжу в Дантруне.

69

В его дневнике этого периода часто встречается слово “pontooning”.

70

Это произошло почти за три месяца до применения отравляющих газов на Западном фронте, на Ипре, в апреле 1915 года, которое обычно считается первым (в русской армии прибегали к единственной контрмере — дезинфицировали окопы аммиаком). Но подобная мера была недостаточной, поскольку в морозную погоду газ распространялся вовсе не так, как ожидалось.

71

Рана от удара или от ушиба.

72

Кроме того, страх приводит к тому, что человек слишком сосредоточивается на своих переживаниях. Этот феномен особенно заметен у таких эгоцентричных натур, как Павел фон Герих.

73

В Первую мировую войну красный, зеленый и белый цвета были, можно сказать, ночной иконографией. Все армии использовали эти цвета, и их комбинации означали различные послания. Красный обычно означал: “Враг наступает!”, а зеленый — то, что своя артиллерия не достает противника и надо перенести позиции вперед.

74

Окружение и уничтожение XX корпуса было единственным настоящим успехом для немцев во время их февральского наступления, однако германская пресса тут же раструбила об их победах, не упустив случая ударить в Танненбергский барабан. Конечно же русские понесли большие и даже страшные потери. Вместе с тем потери немцев были также значительными и к тому же почти напрасными.

75

“От века грозного врага не одолеем сами…” — известный гимн Мартина Лютера. (Прим. перев.)

76

Даже турки в это время называли город именно так — Konstantiniye.

77

Конский ремонт — так назывались лошади, которыми заменяли раненых или убитых животных.

78

С начала года австро-венгерская армия потеряла около 800 тысяч человек убитыми и ранеными, но прежде всего скончавшимися от болезней и обморожения. Эти цифры стали известны только после 1918 года. Все государства засекречивают свои потери. Предание гласности количества жертв считается чуть ли не государственной изменой.

79

Словом “ambulance” французы называли в то время военный госпиталь.

80

Кушинг учился в Йельском и Гарвардском университетах и уже в те времена пользовался авторитетом в профессиональных кругах. Как настоящий вундеркинд, он всего лишь в 32-летнем возрасте стал профессором хирургии в Университете Джона Хопкинса. Он — один из ведущих в мире специалистов по головному мозгу.

81

Ему рассказывали, что немцы не берут чернокожих в плен, но он сомневался в истинности этого утверждения.

82

Осколок гранаты или, точнее, кусок гранаты (фр.).

83

“A Hunter’s Wandering in Africa” и “Travel and Adventure in South-East Africa”. Автор стал еще более знаменит, когда он, по примеру многих других путешественников, совершил турне с лекциями о своих приключениях. Он остался в истории первым, кто вместе с известным Сесилем Родсом указал на высокогорное плато в Родезии как на место, пригодное для проживания британцев и для ведения сельского хозяйства. Ирония судьбы заключается в том, что сам он впоследствии испытает на себе все трудности ведения сельского хозяйства в этих местах, — трудности, о которых знает каждый, кто читал африканские романы и новеллы Дорис Лессинг и которые Селус, в своем колониальном рвении, просто недооценил.

84

Командир батальона был и инициатором его формирования, — это полковник Даниэль Патрик Дрисколл, который во время Англо-бурской войны командовал иррегулярным соединением, известным как “Скауты Дрисколла”. Предполагалось, что батальон будет чем-то подобным.

85

Труднопереводимое выражение, ибо у него много значений. Наверное, оно лучше всего отражает сочетание мечты о приключениях и поэтического настроя.

86

Даже знаменитый немецкий фельдмаршал Пауль фон Гинденбург останавливался в этом доме, когда был проездом в Сувалках. Лаура характеризует его и как галантного кавалера, и как эгоистичного обжору. И тот факт, что он был главнокомандующим этим фронтом и потому нес ответственность за все несчастья, делало его отталкивающим в ее глазах.

87

Обвинения в сотрудничестве с немцами также раздували старый русско-польский антисемитизм. Лаура и сама с подозрением относилась ко многим евреям в городе.

88

Зимой наиболее храбрые дети из Сувалок играли в такую игру: бродили по полям за городом и палочкой тыкали в снег, в поисках убитых.

89

Целью этой наспех спланированной и лихой операции было проложить при помощи флота путь сперва через Дарданеллы, затем через Босфор, чтобы доставить военную технику терпящим поражение русским, но еще и помочь им на Кавказе, где грозное османское наступление, впрочем, уже увязло в морозах, снегу и хаосе. Надеялись также вообще вывести Османскую империю из войны. Велись бесконечные дискуссии между так называемыми “западниками” и “восточниками”, в которых первые, в большинстве своем военные, призывали отдать приоритет Западному фронту, тогда как последние, в большинстве политики, хотели вести боевые действия на слабых флангах противника, прежде всего на Балканах и в южном Средиземноморье. Операция в Дарданеллах была во многом затеей молодого, хитроумного и противоречивого Первого лорда Адмиралтейства Великобритании Уинстона С. Черчилля. Еще в 1907 году в британских военно-морских силах изучили этот вопрос и пришли к выводу, что одним наступлением флота нельзя добиться успеха, но упрямые факты не впечатляли авантюрно настроенного Черчилля.

90

Это не лишенное натяжек, но и не совсем ошибочное описание того, что планировалось. Войска потребовались тогда, когда на горьком опыте выяснилось, что корабли союзников не сумеют самостоятельно форсировать Дарданеллы. И сухопутные соединения должны в первую очередь выбить батареи береговой артиллерии, которые доставляли столько хлопот союзническому флоту и которые вели прицельный огонь даже по минным тральщикам, шедшим впереди кораблей.

91

В своем письме Докинз признается в неприязни к египтянам: в частности, он называет их “презренными”.

92

Массовая резня христиан практиковалась и прежде, так что это был давний конфликт между армянами и османскими властями, но в последние десятилетия он углубился. Большая война привела к внезапному, непредвиденному и крайне болезненному обострению. Многих турок охватил страх за свое будущее. Когда власти Константинополя в октябре 1914 года приняли решение встать на сторону Центральных держав, Османская империя только что проиграла еще одну войну (так называемую Балканскую войну 1912–1913 годов, в которой объединенными силами победили Сербия, Греция, Болгария и Румыния). Отдельные части империи населяли в основном христиане. Другие территории — Египет, Ливан — на практике находились под властью западных держав. Продолжится ли теперь эрозия, разъедающая Османскую империю? К старому зелью прибавился новый ингредиент, к тому же фатальный, — современный национализм. У константинопольских властей еще до октября 1914 года родилась идея большого переселения народов с целью создать этнически гомогенное государство или во всяком случае очистить главные провинции империи от немусульманской “заразы”. Среди все более притесняемых национальных меньшинств, в том числе и армян, национализм порождал мечты о сепаратизме, надежду на собственное государство.

93

“Поражения” именно во множественном числе: неудачей окончилось не только наступление на Кавказе. Османское вторжение в независимую Персию также завершилось поражением. В военных операциях одержит победу русский корпус, который стоял сейчас в Котур-Тепе.

94

Он передал семерых армян местному чиновнику, который обещал защитить их. Впоследствии де Ногалес узнал, что чиновник в ту же ночь велел задушить пленников.

95

Впоследствии будут использовать еще и несколько пятисотлетних мортир, тоже с большим эффектом, хотя и с таким же риском для артиллеристов.

96

То есть командир 1-й австралийской дивизии Уильям Бриджес, которого хорошо знал Докинз, когда тот был начальником военного колледжа в Дантруне.

97

Османская пехота, оборонявшая в эти дни Галлиполи, сражалась храбро, но уступала в численности противнику, была плохо вооружена и использовалась как пушечное мясо. Этот факт известен по пресловутому высказыванию тогдашнего командира 19-й османской дивизии, знаменитого подполковника Мустафы Кемаля. Когда он в критический момент, именно в тот день под Арибурну, повел в бой свой полк, оставшийся почти без боеприпасов, чтобы остановить опасный прорыв АНЗАКа (Australian and New Zealand Army Corps — Австралийского и новозеландского армейского корпуса), он крикнул солдатам: “Я не ожидаю, что вы победите, я приказываю вам умереть”. Это соединение, 57-й полк, было полностью уничтожено. Q.E.D.

98

Система окопов на Восточном фронте была не такой основательной и разветвленной, как на Западном, прежде всего потому, что линия фронта на востоке была более подвижной. И расстояние между противниками, которое на западе составляло пару сотен метров, а нередко и того меньше, на Восточном фронте равнялось одному-двум километрам или еще больше.

99

В этих местах почти столько же военных кладбищ, сколько во Фландрии, и это заметит сегодня каждый, кто проедет на машине по дороге 977 из Тарнова в Горлице. Но в противоположность Фландрии, многие из здешних кладбищ находятся в печальном запустении: может, это и выглядит романтично, но чаще производит гнетущее впечатление. На этих кладбищах похоронены солдаты самых разных армий.

100

Такое название получил Санкт-Петербург после начала войны, ибо старое имя звучало слишком по-немецки. Кстати, стало обычным делом в то время менять немецкие фамилии на русские.

101

Литтауэру, как и многим другим, трудно привыкнуть к новому названию.

102

Существовала особая диалектика между грязью и подчинением на востоке. Чистоплотность была одной из добродетелей, которую неустанно проповедовали немецкие оккупанты, и в их глазах она служила доказательством их собственного превосходства. Как показал Веяс Габриэль Люлевициус, порабощенные, зная о страхе немцев перед инфекцией, тоже могли использовать это в своих целях, чтобы избежать некоторых наказаний и контроля.

103

Находясь в Египте, Докинз много раз посещает зубного врача, но, очевидно, не все его проблемы с зубами были решены, 10 мая он вновь обращается к врачу на берегу по поводу зубной боли.

104

Сегодня это место известно под названием Анзак Ков.

105

В этом нет ничего удивительного: обстрел Галлиполи флотом противника, который не прекращался все предыдущие месяцы, привел к тому, что османские генералы, под командованием немца Лимана фон Сандерса, послали туда подкрепление, какое только смогли собрать.

106

Если бы это был обычный фугасный снаряд, то Докинз выжил бы, тогда как его присевшие на корточки солдаты были бы ранены или убиты. Пули из картечных гранат летят длинным конусом прямо вперед, а из фугасных — в разные стороны. Поэтому можно остаться невредимым, если фугасный снаряд детонирует всего в нескольких метрах и если, конечно, человек не находится в зоне его полета. А если еще добавить к этому относительную неразвитость металлургии того времени, вследствие чего фугасные снаряды иногда разлетались на несколько крупных фрагментов, то становится понятным, почему можно было выжить, находясь в непосредственной близости от места взрыва. Согласно теории, именно подобная ситуация чисто физиологически могла породить феномен шока от взрыва: считалось, что вакуум повреждал мозг.

107

Скорее всего, Оливу привлекли в эту организацию не идеи гендерной политики, а простые практические соображения: первая медсанчасть, в которую она поступила на службу, почти немедленно прекратила свое существование после того, как без предупреждения была высажена в Бельгии. Олива и две другие женщины-шоферы были арестованы по подозрению в шпионаже. Тот факт, что миссис Харли, одна из руководителей Госпиталя шотландских женщин, которая в этот день ехала вместе с Оливой в машине, являлась сестрой сэра Джона Френча, командира Британского экспедиционного корпуса, конечно же помог организации и функционированию госпиталя.

108

После войны она будет вести во Львов. Сегодня она ведет во Львив.

109

Термин зависит не только от того, что звуки от обстрела этого типа сливались в один барабанный бой, но еще и от того, что взрывы по чистой случайности иногда звучали действительно ритмично.

110

Под Болимовом в январе того года. Под Ипром в апреле использовался смертельный хлор. Облако хлора имеет зеленоватый цвет.

111

Производителем был IG Farben, где использовались побочные продукты после процесса окрашивания в текстильной промышленности. Вследствие отравления газами в легких скапливается жидкость, и тяжело пострадавшие просто задыхаются, будто тонут в собственном теле.

112

На фронте многое выдавали бесплатно, к примеру мыло, тогда как находящиеся в госпиталях должны были покупать его за свои деньги. Что было нелегко, так как денежное довольствие было скудным, а цены в тех магазинах, которые были открыты, непомерно высоки. В своих письмах домой в июне Андресен не только с радостью констатирует, что выжил в этом пекле, но и молит о материальной поддержке.

113

В таком категорическом запрете отступать нет ничего нового; Верховное командование повторяло это не раз после прорыва 2 мая. Но это было непродуктивно, так как вынуждало 3-ю армию, находившуюся в сложном положении, оборонять совершенно ненужные позиции, что только увеличивало и без того большие потери.

114

В середине мая противник прорывался в нескольких местах через Сан, причем так же неистово, как и под Горлице; но, похоже, этот прорыв был остановлен.

115

Флоренс Фармборо не знает, выполняли ли казаки приказ или грабили деревню по собственному почину. Скорее всего, таков был приказ. Русская армия снова начала отступать и применяла свою старую тактику — тактику выжженной земли. С собой пытались забрать как можно больше ресурсов, в том числе домашний скот, и вместе с тем разрушали все, что приходилось оставить, невзирая на то, что местное население тем самым обрекалось на голод и лишения. Как раз тогда русские находились на территории, принадлежавшей Австро-Венгрии, и поэтому увели с собой мужчин призывного возраста; подобная практика имела место и раньше, хотя и нерегулярно, в связи с наступлением в немецкой Восточной Пруссии в 1914 году. (Тогда отступающие русские увели с собой более десяти тысяч немцев — мужчин, женщин и детей.) Планомерное разграбление и сожжение не прекращались и после пересечения русской границы, принося колоссальные страдания собственному гражданскому населению, для которого война, разумеется, не стала более популярной.

116

Де Ногалес называет несторианами сирийцев.

117

В декабре она навестила Станислава и переехала бы к нему вместе со всей семьей, если бы правила не запрещали провозить детей на оккупированные территории.

118

Итальянская армия, вступив в войну, не оправдала надежд. Прежде всего, чересчур оптимистичное наступление итальянцев было сразу же остановлено в скалистых горах, окаймляющих границу, — похоже, само их существование стало сюрпризом для наиболее тупоголовых из итальянских генералов. Кроме того, итальянское наступление вызвало новую мобилизацию славянского населения Австро-Венгрии: оно увидело перед собой цель, за которую можно и жизнь отдать, в отличие от войны с Россией и Сербией.

119

“Так предначертано Богом, что любящие в конце концов должны разлучиться”.

120

Заправленный горючим дирижабль мог пролететь более двух тысяч километров и чисто теоретически мог продержаться в воздухе несколько суток. Специально оснащенные дирижабли могли облететь почти пол земного шара.

121

Масштаб африканских расстояний можно представить себе по следующему факту: воинская часть Бьюкенена на корабле покинула Плимут в Англии, за пять дней доплыла до Африки, а потом еще двадцать дней плыла вдоль африканского побережья, прежде чем добралась до места назначения — Момбасы в британской Восточной Африке.

122

Примером подобных опасений может служить небольшая гражданская война между бурами в Южной Африке, начавшаяся в августе 1914 года: местное правительство решило встать на сторону англичан, несмотря на то, что война с Великобританией окончилась всего 12 лет назад, тогда как воинственное меньшинство, напротив, жаждало реванша и объединилось с Германией. Этот внутренний конфликт закончился в феврале 1915 года, когда были побеждены последние мятежники, симпатизировавшие немцам.

123

Теперь это Вильнюс, столица Литвы, как всем известно.

124

В то время многие офицеры уже перестали носить сабли, которые были совершенно бесполезными, а кроме того, враг мог определить на расстоянии, кто именно офицер.

125

“Огонь! Огонь!” (нем.)

126

Но вовсе не поэтому артиллерию и высшее командование всегда держали позади. В своих описаниях очевидцы Первой мировой войны приводят примеры, когда солдаты погибали или получали ранения от собственных снарядов. Генерал французской армии Александр Персен утверждал в своей книге, вышедшей в 1921 году, “Le massacre de notre infanterie, 1914–1918”, что примерно 75 тысяч французских солдат погибли во время войны по вине собственной же артиллерии.

127

Часть офицеров различных армий по-прежнему жила согласно традиции, по которой считалось ниже собственного достоинства убивать самим, и трость, как и для гражданских, была в то время важным статусным символом, способом демонстрации того, что ее владелец не занимается ручным трудом и не пачкает свои руки. Вместе с тем трость являлась, если процитировать знаменитого Торстейна Веблена, “оружием, удовлетворявшим насущную потребность варвара. Обращение с этим средством обороны было удобным для каждого, кто приходил в ярость”.

128

В Артуа французы потеряли более 100 тысяч человек, а англичане — около 26 тысяч, между тем как успехи были ничтожны: отвоевана пара километров, не более. Первая атака англичан, 9 мая под Нёв-Шапелем, полностью провалилась, при этом немедленно сослались на плохую артиллерийскую подготовку — всего 40 минут, причем обстрел производился только из легких орудий и был слабым из-за нехватки фугасных снарядов. По этой причине в Великобритании начался так называемый снарядный скандал, который вылился не только в громогласные требования отставки правительства Асквита, но и привел к радикальным преобразованиям в производстве боеприпасов, да и всей оборонной промышленности в целом. Британская общественность пробудилась к активным действиям только после этого кризиса, осознав, сколько же усилий требуется для того, чтобы выиграть войну.

129

Все эти приготовления не могли исключить тот факт, что немцы почти повсюду удерживали высоты и возвышенности. Это зависело от того, что линия Западного фронта застыла как раз там, где немцы решили остановить свое отступление (или свое выдвижение вперед). Разумеется, они остановились как раз на тех территориях, которые им были выгодны. Это обстоятельство давало немцам определенные преимущества; например, во Фландрии, где высоко стоят грунтовые воды, немцы сумели еще и основательно окопаться, и окопы их были гораздо глубже, чем у союзников, которые находились в низменностях. Все это доставляло союзникам немало хлопот.

130

Иллюзия, которую следует рассматривать не как результат крайней скудости воображения, а скорее как следствие прежнего опыта. Последней по времени войной в Европе являлась франко-прусская война 1870–1871 годов. И она длилась недолго. Что показывает, сколь обманчивы могут быть исторические параллели.

131

По статистике, свыше 13 процентов всех боевых ранений составляли ранения головы, и из них около 57 процентов оказывались смертельными. Таким образом, ранения головы становились все более обычными, по сравнению с прошлыми войнами. Солдаты много времени проводили в окопах, а это значит, что именно голова становилась удобной мишенью для врага. Обычай коротко стричь волосы укоренился в Первую мировую, но не потому, как часто считают, что короткая стрижка помогала справиться со вшами, а потому, что легче и быстрее можно было обрабатывать и лечить раны.

132

К концу войны 15 процентов сербского населения погибнет во время этих странствий. Ни один другой народ не претерпел столько страданий в 1914–1918 годах, как сербский.

133

Армии Германии и Австро-Венгрии придерживались собственных правил в отношении всех, кого можно назвать гайдуками, вольными стрелками, франтирёрами и прочими вооруженными людьми, стреляющими из засады и не носящими военной формы. Этот привлекательный образ окрашен колониальным и историческим колоритом и воспринимается как нецивилизованное проявление, ибо в цивилизованной войне сражаются только люди в форме, а гражданские не должны вмешиваться; если же они вмешаются, то должны быть наказаны жесточайшим образом, — такое карается смертью. Эта суровая линия поведения, которая в теории прикрывалась якобы заботой о гуманизме, да еще подкрепленная лживыми слухами о жестоком обращении с собственными солдатами, на самом деле привела к тому, что обе вышеупомянутые армии оказались виновными в чудовищных массовых убийствах гражданского населения, какие когда-либо видела Европа за последнее столетие. Хуже всего обстояло дело в начале войны в 1914 году, когда в Бельгии свыше тысячи гражданских — мужчины, женщины и дети — были уничтожены немецкими войсками в наказание якобы за партизанские акции, а также в Сербии, где австро-венгерские войска (в особенности венгры) часто просто впадали в бешенство и уничтожали всех на своем пути. Истерия августа 1914 года несколько поутихла, однако обе армии продолжали придерживаться своей жесткой линии против всех, кто пытался воевать, не будучи солдатом регулярной армии. Партизан надо вешать.

134

Намек на мятеж на русском броненосце “Потемкин” в 1905 году. Но здесь Штумпфу изменяет память. Как всем известно, “Потемкин” относился к Черноморскому, а не к Балтийскому флоту.

135

Случилось следующее: к концу сентября пришла сперва новость о мобилизации в Болгарии. Это был явный знак того, что страна после долгих колебаний и закулисных интриг приняла наконец сторону Центральных держав. Подобное обстоятельство вызвало страх у греков и заставило их собрать свою маленькую армию и даже пригласить союзников, в результате чего корпус Сарреля высадился в городе, который называется Салоники. Буквально на следующий день пришла новость о том, что болгары напали на своих старых врагов-сербов и заняли южные области страны, в то время как немцы и австрийцы оккупировали север, что сопровождалось рассказами о прохладном, даже грозном приеме союзнического корпуса, так как теперь премьер-министр, пригласивший тот самый корпус, был смещен с должности королем, симпатизировавшим немцам, вследствие чего Греция изменила свою политическую позицию и вновь стала нейтральной. (Совершить высадку в Салониках было, по словам А.Дж. П. Тейлора, “действием столь же дерзким, как и немецкое вторжение в Бельгию”.) Вслед за этим протрубили, правда недолго, победные фанфары, и было сообщено, что корпус Сарреля продвигается к северу, вдоль железнодорожной ветки Салоники — Белград. Недолгими эти победные звуки оказались потому, что вскоре последовало вполне ожидаемое известие о том, что сербы в конце концов сдались и остатки их армии находятся теперь где-то в заснеженных албанских горах, по пути на юг.

136

Генералы враждующих сторон ненавидели это явление. Следует отметить, что подобного рода соглашения напрочь отвергались некоторыми воинскими соединениями, как, например, гвардейцами, а также представителями некоторых национальностей, вроде венгров и сербов.

137

В то время стратегическая ценность нефти определялась не столько тем, что она служила сырьем для производства бензина для самолетов и автомобилей, — их было тогда еще мало, — а тем, что из нее делали горючее для британского флота. Британскому Адмиралтейству стало ясно, что у нефти есть ряд преимуществ по сравнению с углем, и не в последнюю очередь потому, что ее гораздо проще было загружать.

138

Тогда Мосли не знал, что никогда не увидит своих вещей снова.

139

На следующий день началась эвакуация англо-французских войск с Галлипольского полуострова, и величайшая в современной истории военная победа Османской империи стала свершившимся фактом.

140

Короче говоря, 1914 год еще не стал тем самым, роковым “тысяча девятьсот четырнадцатым”.

141

Это длинная узкая сигара, очень популярная в то время, в том числе среди белых в тропических странах. Считалось, что она защищает от многих тропических болезней (табак в ней, как правило, более светлый). Следует упомянуть, что главный конкурент сигары, сигарета, получила широкое распространение именно в Первую мировую войну. И сигара, и сигарета — как и их промежуточная форма, cheroot, — имели большое преимущество перед трубкой, ибо руки курильщика оставались свободными.

142

Снайпер часто подчинялся высокому начальству. Это был способ поддерживать боеготовность на каком-либо участке фронта, где затишье могло спровоцировать упадок духа у солдат и братание с врагами.

143

Всего несколько недель назад у более чем 400 тысяч солдат отсутствовало личное оружие.

144

Кроме того, в это время никто серьезно не подсчитывал потери; немаловажной причиной тому было известное неумение русской армии вести достоверную статистику своих потерь, и этот печальный недостаток затем унаследовала Красная армия.

145

Осведомленные люди знали также, что союзники — Великобритания, Франция, Италия и Россия — приняли решение о начале в 1916 году одновременных наступательных операций, дабы помешать Центральным державам, используя транспортные преимущества своего местоположения, перебрасывать резервы в места, где сложилась критическая ситуация.

146

Кинг употребляет английское слово dagos, и она имеет в виду жителей Средиземноморья, а именно греков и итальянцев. Можно было бы написать “черномазые”, но в таком случае Олива Кинг выглядела бы более предвзятой, чем на самом деле. Ее позиция не отличалась от общепринятой среди англичан того времени.

147

К тому же он понимал — или опасался того, — что его остановят, если он попытается поехать на запад, в Константинополь.

148

Одной из первых же мер, принятых Халилем, стала перегруппировка турецких войск, которые должны были воспрепятствовать британским силам прийти на помощь своему корпусу в Эль-Куте. Но перегруппировка оказалась совершенно непродуманной. Она обнажила один фланг турецкой обороны, и британцы, тотчас заметив это, воспользовались ошибкой и атаковали этот участок фронта. Так началась битва при Ханне, 13 января, в результате которой британцы могли бы одержать победу, если бы не их бездарно проведенная разведка.

149

Халиль был дядей Энвера-паши, одного из ведущих младотурок, воинствующего националиста, в то время как Османская империя вступила в войну на стороне Германии, который теперь управлял страной как настоящий военный диктатор. Маневр Халиля увенчается успехом. Честь победы достанется ему. Чтобы подчеркнуть это, он даже прибавит к своему имени “Кут”. Умрет он только в 1957 году, восхваляемый как военный герой.

150

Циркулировали и неподтвержденные слухи о том, что его отравили турецкие офицеры.

151

Немецкий армейский корпус, которому в 1871 году было необходимо 357 повозок, в 1914 году требовал для себя уже 1168, то есть потребность в транспорте возросла почти на 225 процентов. В повозки были впряжены лошади, а их надо было кормить, и требовался еще транспорт для подвоза корма. Лошадь съедает по весу примерно в десять раз больше человека — значит, нужно еще больше повозок, еще больше лошадей и так далее. Расчеты того времени показывают, что на одну лошадь приходится три солдата. Около восьми миллионов лошадей погибли в этой войне, то есть в процентном соотношении среди них было гораздо больше потерь, чем среди людей.

152

Этот патентованный препарат, изобретенный британским военным врачом в Индии и копируемый конкурентами, был предназначен для лечения холеры и действовал как болеутоляющее. Хлородин был очень популярен в то время, однако он вызывал сильную зависимость и при передозировке мог оказаться смертельным. Изначальная микстура постепенно менялась. Каннабис убрали, содержание опиатов снизили. К великому сожалению адептов этого препарата, хлородин — наглядный пример того, что период конца XIX — начала XX века, несомненно, был самым либеральным в истории по отношению к наркотикам, даже если его не рассматривали подобным образом.

153

Труднопереводимая игра слов: “siege” значит “осада”, тогда как “dug-out” — это вырытое убежище, или землянка.

154

Каттаро было итальянским названием этого места. Сегодня оно называется “Котор” и находится в Черногории. Фьюме тоже итальянское название, сегодня этот город называется “Риека” и находится в Хорватии. Там можно купаться. Следует отметить, что формально Фьюме был не австрийской, а венгерской территорией, причем начиная с XVIII века, и обладал частичной независимостью, так называемой corpus separatum.

155

Причину столпотворения отчасти следует искать в странностях, составлявших самую основу Австро-Венгрии и ее главную слабость. Многие части империи имели свою собственную сеть железных дорог, в плане техническом и таможенном. Независимо от того, перевозился ли груз или живые люди, необходимо было производить вторичную погрузку, как только пересекали границы разных сетей. Что касается Босански-Брода, то ширина колеи в этом месте, в Боснии, была иной по сравнению с самой Австрией.

156

Военные имели право посылать письма домой бесплатно, особой полевой почтой, а их адресаты отвечали им без почтовой оплаты, используя специальные почтовые марки или почтовые открытки. Небольшие бандероли тоже пересылались бесплатно.

157

Главным предлогом была радиостанция в Дуале; ее мощный коротковолновый передатчик якобы мог быть использован для координации действий мелких морских соединений немцев. Но в действительности речь шла конечно же о собственном колониальном господстве.

158

Около двух месяцев назад остававшееся в колонии немецкое население перебралось в испанский анклав Рио-Муни и там было интернировано. Именно в этот день, 4 марта 1916 года, Камерун был официально разделен между французами и немцами, после того как капитулировал последний немецкий форпост Мора.

159

“Дорогая Родина, будь спокойна, твой флот спит в порту”. Строки распевались на мотив припева из “Die Wacht am Rhein”.

160

Эта деятельность была, разумеется, опасной. Всего четыре дня назад, 29 февраля 1916 года, в Северном море затонул другой рейдер — “Грейф”. У британцев тоже имелись подобные суда, называемые Q-Ships, — небольшие, с тщательно замаскированным оружием на борту, они заманивали немецкие подлодки в засаду.

161

Ударные силы состояли в основном из войск Южной Африки, которая после некоторых колебаний решила встать на сторону Британской империи.

162

(Как правило, мысль о будущей выгоде побудила еще одну страну вступить в конфликт на чьей-то стороне. Война в Африке, как и на Ближнем Востоке, не более чем продолжение империалистического спора о территориях, начатого европейскими державами в середине XIX века.) Многие солдаты, которые шли сейчас плечом к плечу с англичанами, были к тому же воинственными бурами: меньше десятилетия назад они являлись злейшими врагами британцев. Руководил операцией тоже старый бур, легендарный Ян Смэтс. Война порождает немыслимые альянсы. 1 За время кампании вторая большая колонна, похоже, потеряла пять тысяч из семи тысяч своих мулов.

163

Пробить брешь в заграждении оказалось делом нелегким. По расчетам русских, требовалось свыше 25 тысяч снарядов малого калибра, чтобы пробить действительно требуемое отверстие в мощном заграждении. В снабжение же входили не только еда и боеприпасы. Вот пример того, что требовалось по медицинской части: один немецкий армейский корпус использовал ежемесячно в среднем 50 кубических метров гипса и 50 километров липкого пластыря.

164

Британская блокада привела к парадоксальному результату: она вынудила германское государство ужесточить контроль за расходованием ресурсов и перевести свою экономику на военные рельсы, так что последняя оказалась гораздо эффективнее британской.

165

Феномен тяжелых ранений лица существовал во всех воюющих странах, и часто такие раненые, в основном добровольно, изолировались в закрытых госпиталях, где они пребывали до конца жизни. Во Франции 9900 людей с изуродованными на фронте лицами объединились после войны в особый ветеранский союз.

166

Кроули почти сразу же после взятия в плен казнили. Он был удостоен Креста Виктории посмертно.

167

“Ад”, песнь XXIV: “И, встав, кругом обводит взгляд застылый, Еще в себя от муки не придя…”. (Пер. М. Лозинского — прим. перев.) Монелли, как уже говорилось, всегда носил с собой томик Данте.

168

Монелли продолжает (и это его утверждение автор может подтвердить, исходя из личного опыта): “Корреспондент, посетивший окопы, ничего не знает об этом [о войне]; офицер Генштаба, объявившийся тут, чтобы обеспечить себе медаль наравне с нами, тоже не знает о войне. Ведь они, проголодавшись, или устав, или посчитав, что выполнили свою работу, достают часы и говорят: “Уже поздно. Мне пора идти”.

169

Из 330 пехотных полков французской армии 259 участвовали в боях под Верденом.

170

Такую догадку высказывал писатель Ян Осби.

171

Для того, кто, может быть, надумает посетить поле боя, стоит рассказать, что высота 321 — это вершина горного хребта, который тянется от горы, где теперь стоит мемориальный оссуарий; это место можно найти, если пройти примерно 400 метров на северо-запад от парковки, вдоль так называемой Ле-Шемен-де-л’Этуаль. Наденьте толстые ботинки и не дотрагивайтесь до неразорвавшихся снарядов.

172

Позднее была предпринята попытка использовать цеппелины, которые доставляли некоторые важные грузы, например с медикаментами, из Европы к немецким войскам, оказавшимся в изоляции.

173

Арно иронически употребляет слово в кавычках: “descendu”.

174

Некоторых убило собственной же артиллерией. Обе воюющие стороны под Верденом несли потери по причине разрыва своих же собственных снарядов. Иногда по чистой ошибке, из-за неточного обстрела и тому подобного, а иногда от того, что стволы орудий изнашивались от слишком частого ведения огня. С обычной пушкой это случалось после примерно восьми тысяч залпов.

175

Следует отметить, что материал этих официальных сводок, который, разумеется, активно использовался в тогдашних трудах (к примеру, в “Верденском сражении”, написанном под псевдонимом “генерал де М***» и опубликованном в Швеции еще в 1916 году), до сих пор вызывает интерес у историков. Объемистый французский труд “300 дней Вердена”, вышедший в 2006 году к 80-летней годовщине сражения, обязан своим успехом именно использованию фронтовых сводок.

176

Ощущался недостаток личного состава, что может показаться неправдоподобным, учитывая огромную численность населения в России. Это отчасти объяснялось последствиями довоенной системы воинской повинности, с ее множеством исключений, оговорок и лазеек, позволявших уклониться от службы в армии, если только захотеть. А отчасти не хватало офицеров и в особенности унтер-офицеров, которые могли бы обучать новые кадры. По грубым подсчетам, население России в три раза превосходило население Германии, однако Германия, благодаря своей более эффективной системе воинской повинности, смогла поставить под ружье больше солдат, чем Россия.

177

Из них около трех тысяч были белые британцы, а остальные — индусы.

178

Гражданские лица, работавшие в Эль-Куте на британцев, — к примеру, в качестве переводчиков, — были повешены, в некоторых случаях после пыток.

179

Вместе с тем с высшими офицерскими чинами британской армии, во главе с генералом Таунсхэндом, обращались очень хорошо. (Мосли язвительно отмечает, что последнему оказывались прямо-таки королевские почести.) Примерно в это же время шведский путешественник Свен Хедин присутствовал на весьма примечательном обеде у Халиль-паши. Почетным гостем там являлся Таунсхэнд, с которым Хедин был знаком еще до войны. Хедин рассказывал, что англичанин “мужественно принял свою участь. За обедом даже царило веселье. Это было настоящее братание. Халиль-паша наполнил бокалы и провозгласил тост в честь своего почетного гостя, пожелав ему счастливого будущего. Английский генерал в свою очередь чокнулся с ним и поблагодарил за гостеприимство, оказанное ему в Багдаде. После обеда Таунсхэнд отправился домой в автомобиле Халиль-паши”.

180

В японской армии во время Второй мировой войны использовалась следующая шкала для определения того, сколько может протянуть голодный человек: “Может стоять на ногах — будет жить еще 30 дней. Может сидеть — будет жить 20 дней. Может мочиться лежа — осталось ему 3 дня. Не может говорить — осталось 2 дня. Не может больше моргать — умрет на рассвете”.

181

Попытка остановить наступающие русские дивизии сперва была предпринята у Днестра, а когда она провалилась, — то возле Прута. Австро-венгерские позиции на реке Прут были сметены десять дней назад, и 9-я армия смогла взять Черновицы и вторгнуться в австрийскую Буковину.

182

С начала Брусиловского наступления 4 июня русские взяли в плен почти 200 тысяч человек и захватили около 700 артиллерийских орудий. Австро-венгерская оборона в Галиции практически была прорвана, и после этого сокрушительного поражения австро-венгерская армия уже никогда не оправится.

183

Неутолимая жажда у всех раненых была вызвана кровопотерей.

184

Так обычно обращались к сестрам милосердия — “сестрица”.

185

Многие из них относились к трудовым батальонам: они носили форму, но не имели оружия и в основном использовались для ремонта дорог и рытья окопов.

186

Как и первая попытка, эта вторая тоже окажется неудачной.

187

На вопрос о том, что там делает Восточная армия, французский премьер-министр Клемансо якобы прошипел: “Копает! Дайте им прославиться во Франции и в Европе как “садовник из Салоник”. Следует также упомянуть, что Саррель будет гораздо активнее вмешиваться в греческую политику, чем вести боевые действия с Германией по ту сторону границы.

188

Смесь лимонного сока и содовой. Другие популярные в эту войну коктейли — “Sidecar” с коньяком и почти забытый сегодня, но очень вкусный “75”, с джином, названный так в честь пушки.

189

В австро-венгерской армии наказывали солдат, которые не пользовались презервативами и заражались венерическими болезнями. Предпринимались попытки снизить уровень заболеваемости старым испытанным способом — контролем за проститутками. После того как в августе 1915 года немцы заняли Варшаву, они в первую очередь начали регистрировать и контролировать женщин, “занимавшихся развратом”.

190

Та же причина крылась в отталкивающей торговле мокротой от туберкулезных больных.

191

Скорее всего, в них попала та цилиндрическая часть гранаты, в которой находится картечь и которая приводит к взрыву, выбрасывая картечные пули в небо.

192

Например, тогдашний командующий английской армией лорд Робертс считал, что война — единственное лекарство от “массового загнивания людей в наших крупных промышленных городах”. Можно вспомнить и радужные надежды Томаса Манна в 1914 году, что война сделает немецкую культуру “свободнее и лучше”. Есть и другие подобные мнения о войне как о надежде, обещании и освобождении, см. Ljunggren 2004.

193

Интересно сравнить это с тем фактом, что солдаты, которые не выдерживали испытаний на фронте, часто считались “истеричными”, их поведение истолковывалось как “женоподобное”.

194

Так, в немецком журнале за июнь 1915 года была опубликована история владельца кинотеатра, который как-то вечером в антракте выступил перед публикой с предупреждением о том, что сюда пожаловал один военный, для того чтобы застукать свою жену с любовником, пришедших в кино. Во избежание скандала владелец кинотеатра призвал парочку покинуть зал и показал им на неприметный запасной выход, находившийся справа. В полутьме туда немедленно ринулись 320 пар из числа зрителей.

195

Да, завод и тип самолета пишется через “s”.

196

Бипланы, совершившие вынужденную посадку или упавшие на землю, не были исключением в этих краях и даже в черте города. Обычным делом стали и катастрофы; это знала даже Эльфрида. Каждую неделю она видела, как похоронные процессии тянутся либо на военное кладбище в лесу, либо на вокзал, где гробы погружались на поезд.

197

Цитируя Фредерика Мэннинга: “Судорожно избежав смерти, человек инстинктивно отдается любви как акту, как бы восстанавливая целостность жизни”.

198

В дневнике написано “mit von der Partie”.

199

Скудная цветовая гамма тоже не соответствовала довоенным ожиданиям воинствующих эстетов: война оказалась серой не только своими буднями, но и по колориту.

200

Тот факт, что британцы планировали наступление на Сомме, вовсе не зависел от стратегического значения этого места (оно было ничтожным); дело в том, что именно там британская линия фронта должна была сомкнуться с французской, и наступление собирались провести совместными усилиями. Линия немецкой обороны пролегала там, где теперь находится британское кладбище Гиймона (Road Cemetery), сразу же за восстановленной деревней.

201

В этом нет ничего удивительного, так как траншея, в отличие от окопа, не предназначена для ведения боя — по ней только перемещаются.

202

У пехоты были с собой принадлежности, которые позволяли корректировщикам огня, далеко позади, видеть, где она находится. В частности, в этот день британские пехотинцы несли на спине маленькие косые кусочки листового железа, начищенного до блеска. Предполагалось, что они будут блестеть на солнце и таким образом указывать местонахождение солдат. Кроме того, у наступавших имелось множество сигнальных факелов. Однако проблема заключалась в том, что 8 августа было облачным днем. И когда к туману прибавились клубы дыма и пыли от рвущихся снарядов, стало практически невозможно разглядеть, что там происходит с наступающими.

203

Артиллерийский огонь немцев, как правило, был более смертельным, чем огонь противника; в противоположность британскому или французскому, он не служил тщетной попытке разрушить вражеские укрепления; вместо этого он использовался прежде всего для уничтожения войск, идущих в атаку, и затем, когда уже начиналось наступление, как заградительный огонь на ничейной земле. Анри Барбюс в своем знаменитом романе “Огонь” изображает, что значит наступать, продвигаясь сквозь стену огня.

204

Здесь, в это время и на этом месте, один из забытых ныне участников войны, можно сказать, встречается с одним из самых известных. 24 августа лейтенант Эрнст Юнгер и его 73-й фузилерный полк находятся как раз под деревней Гиймон. Он описал эти события в блестящих военных мемуарах “In Stahlgewittem” (“В стальном штурме”). К прибытию Юнгера деревня была совершенно разрушена: “Только белое пятно на поле, изрытом воронками от снарядов, отмечало собой то место, где стояли уничтоженные в прах меловые дома”. Повсюду проникал запах разложения, жужжали тучи жирных мух. Обычно хладнокровный, Юнгер потрясен увиденным: “Изрытое снарядами поле боя представляло собой ужасное зрелище. Еще живые солдаты лежали вперемежку с погибшими. Расчищая окопы, мы заметили, что люди слоями лежат друг на друге. Огонь косил одну роту за другой, они пытались выстоять, тесно прижавшись друг к другу, а потом трупы их оказались погребенными под толщей земли, взрываемой снарядами, тогда как на это же место заступала следующая смена”.

205

Четыре дня назад итальянская армия, ценой неимоверных усилий и гигантских потерь, наконец-то заняла австрийский город Герц на реке Изонцо и переименовала его в Горицу. Так он называется и сегодня.

206

Это слабое и нестабильное государство, еще до 1914 года служившее разменной монетой для русского и британского империализма, было разделено на зоны интересов. Начало войны только ухудшило положение. Буквально через несколько месяцев британские войска оккупировали узловой пункт на персидском побережье, имевший важное значение для добычи нефти, и Германия немедленно отреагировала на это, активизировав свою пропаганду и деятельность агентов в этом районе. И когда персидская жандармерия, под руководством инструкторов, шведских офицеров, в ноябре прошлого года оказалась под контролем немцев, русские войска тотчас же вторглись в страну. И русская дивизия вскоре уже стояла в Тегеране.

207

Офицера Перси Сайкса не следует путать с политиком Марком Сайксом, который несколько ранее, в том же году, заключил секретное соглашение с французским дипломатом Франсуа Жорж-Пико (договор Сайкса — Пико), по которому соответствующие страны договаривались после войны совершить раздел Османской империи и передать большую часть ее территории под прямой контроль России, Великобритании и Франции. Среди прочего, Месопотамия должна была достаться англичанам, Ливан французам, а Армения — русским. A War to end all Wars, разумеется. Результатом этого соглашения стало, как всем, к сожалению, известно, — если заимствовать название книги Дэвида Фромкина, — A Peace to end all Peace.

208

На самом деле это не так. Вступление Румынии в войну скорее стало обузой для союзников, в особенности для России, которая была вынуждена посылать свои войска на юг, в дорогостоящей и бесполезной попытке помочь новоиспеченному союзнику. Румынская армия оказалась внушительной только на бумаге. Она стяжала славу в двух Балканских войнах 1912–1913 годов, но, как показала практика, славу незаслуженную. Румынским солдатам не хватало оружия, или же оно было устаревшим. Большинство было одето в разноцветную форму образца XIX века. Командный состав отличался слабостью, неопытностью и подчас занимался не тем, чем нужно. Один из первых указов в румынской армии после мобилизации гласил: только офицеры в чине выше майора имеют право применять светомаскировочные меры на поле боя. Вступление Португалии в войну в марте этого года тоже не означало усиления рядов союзников.

209

Эта операция, так же как и британское наступление на Сомме, была начата в ответ на призывы о помощи со стороны осажденных союзников. Французов теснили под Верденом, итальянцев выдавливали с плато Азиаго. И когда Брусилов внял мольбам своего командования и предложил начать всеобщее наступление при минимальных резервах, нашлись коллеги, которые скептически покачали головой. Этот план — чистое безумие. Всем ясно, что наступление должно быть подкреплено массивным численным превосходством в живой силе, контролем над воздушным пространством, миллионами снарядов и тому подобное.

210

Сражения были, собственно говоря, не столько дуэлью между окопавшейся пехотой и пулеметами противника и войсками и артиллерией атакующих, сколько между резервами оборонявшихся, быстро перебрасываемыми по железной дороге в нужное место, и медлительным штурмовым авангардом, с плетущейся в хвосте артиллерией, которую так тяжело было везти по земле, сплошь изрытой снарядами.

211

Помогло и то, что Брусилов атаковал австро-венгерскую армию, отличавшуюся “прямо-таки испано-габсбургским равнодушием и некомпетентностью” (если процитировать Нормана Стоуна). К тому же сеть железных дорог здесь была менее разветвленной, а количество войск — значительно меньше, чем на Западном фронте. (Что частично объясняет, почему война на Восточном фронте велась гораздо более мобильно.) Многие дивизии Центральных держав большую часть времени провели в поездах, перебрасываемые некомпетентными командирами из одного уязвимого места в другое; Лобанов-Ростовский испытал эти перемещения на себе во время прошлогоднего февральского наступления. Кроме того, многие германские или австро-венгерские части прибывали сюда измотанные и изрядно поредевшие в верденской мясорубке или после тяжелых боев на плато Азиаго.

212

В той мере, в которой вообще может быть названо ребяческим то, что несет с собой смерть.

213

Несколько примеров того времени. Публикация статьи под названием “Мы не побеждены” приостанавливается, точно так же изымается и фрагмент из другой статьи о том, что в войне уже погибло около пятисот тысяч французов. Пресекаются любые намеки на то, что союзники выигрывают на затягивании войны, что в Румынии умерло огромное количество маленьких детей. Запрещены любые дискуссии о зондировании немцами вопроса о мире. Можно цитировать только крайне националистические и экстремистские германские газеты, чтобы продемонстрировать, что таковы взгляды всех немцев. Из официальной британской кинохроники о сражении на Сомме, показанном во Франции, были вырезаны некоторые сцены, в том числе самая известная: солдаты поднимаются из окопов, и один из них падает назад, сраженный пулей. (Следует отметить, что эта сцена, скорее всего, была постановочной.)

214

Дата несколько неточная. Возможно, это было днем раньше.

215

Деньги их не интересуют. У них и так предостаточно обесцененных немецких бумажных банкнот.

216

Бьюкенен, вероятно, имеет в виду военные будни, а может быть, окружающую природу. Именно этот его текст содержит неясности. Скорее всего, он писал это во время лихорадки.

217

Как показал Айан Гейтли, в предвоенной Европе росло число ограничений на курение табака, но война нарушила эту положительную тенденцию. В 1914–1918 годах выкуривалось огромное количество табака, и он даже входил в солдатский паек. Британские солдаты в 1914 году получали около пятидесяти граммов табака в неделю, в то время как их немецкие противники — две сигареты или сигары в день. (На британском флоте количество выдаваемого табака было вдвое больше, чем в армии. И если дело обстояло так же на немецких кораблях, то можно понять страдания Штумпфа.) Табак стал неотъемлемым атрибутом посылок от благотворительных организаций и родственников. Совокупность факторов обусловила популярность курения, свидетельство чему — постоянные сетования на нехватку табака и восхваления его на страницах французской солдатской газеты “Ля Байоннетт”. Легкий наркотический эффект от курения плюс тот факт, что курильщику было чем занять себя в сложной ситуации, явно снижали степень нервозности у многих. Для командования было немаловажно, что курение притупляло чувство голода. Наконец, табачный дым помогал заглушить трупный запах; случалось, что в воинских частях, сидевших в окопах, заваленных гниющими трупами, табак выдавался сверх положенного.

218

Именно U-53 совершила переход к берегам США и побывала в порту Род-Айленда. США пока еще нейтральны. Подлодка должна была эскортировать гигантскую океанскую транспортную подлодку “Бремен”, посланную в США за стратегическим сырьем. Но когда “Бремен” пропал в Атлантическом океане, U-53 ничего не оставалось, как повернуть назад. По пути домой она торпедировала пять судов. Немецкий флот располагал семью гигантскими транспортами типа “Бремена”, предназначенными для перевозки важных грузов. Во время войны Германия сознавала важность и эффективность подводного флота, а потому конструировала и строила целый ряд различных типов подлодок, помимо обычных субмарин-охотников, — в том числе UB-лодки, небольшие корабли для несения береговой службы, а также UC-лодки, тоже небольшие корабли, предназначенные для постановки минных заграждений.

219

Офицерам также давалась возможность взять десятидневный отпуск и съездить домой.

220

Продажа водки населению была запрещена властями в 1914 году.

221

Не указывается ясно, что это происходит вечером, но время понятно из контекста.

222

По свидетельству другого очевидца, это был тамаринд.

223

Кокаин имел широкое распространение в Европе как раз в начале XX века, и во многих местах его можно было купить открыто, без рецепта и прочих сложностей. (Качество его тоже было хорошим, так как кокаин производился в промышленных масштабах различными фармацевтическими гигантами, вроде “Мерка”.) Кокаин был доступен в виде жидкости для инъекций и в виде сосательных таблеток. Его активные ингредиенты можно было также найти в таких напитках, как вино, чай и газировка (во всяком, случае до 1902 года, когда “Кока-Кола” изъяла кокаин из своего знаменитого напитка, отчасти под влиянием расистской пропаганды, утверждавшей, что этот напиток побуждает чернокожих мужчин к сексуальным домогательствам по отношению к белым женщинам). В канун Первой мировой войны проблемы с употреблением кокаина стали столь очевидными, что в большинстве стран были введены ограничения на его продажу: например, стали требовать рецепт, выписанный врачом. Тем не менее во время войны кокаин стал наркотиком, одобренным общественным мнением. В Париже его можно было купить относительно свободно в кафе, и рассказывали, что в туалете одного лондонского ночного клуба в 1916 году каждый день набиралось целых два ведра пустых пакетиков из-под кокаина. Английские власти были особенно обеспокоены наркоманией в среде проституток и солдат. (Тот факт, что производство кокаина в то время было сосредоточено почти исключительно на германских предприятиях, рассматривалось как отягчающее обстоятельство. Считалось, что за употреблением кокаина стояли козни немцев.) В мае 1916 года верхушка британской армии ввела новые, более жесткие ограничения для военных, желающих приобрести кокаин (а также морфий, опиум, коноплю и ряд других популярных наркотиков). Произведение художественной литературы, описывающее наркоманию в царской России, — это “Роман с кокаином” автора под псевдонимом М. Агеев, который явно опирался на свой собственный опыт.

224

Сегодня это известно как “русская рулетка”.

225

Выступив с предложением о мире (кстати, один из неиспользованных шансов во время войны), Бетман-Гольвег имел в виду, что Германии не выиграть войну на собственных условиях, хотя позиции страны были явно сильнее после победы над Румынией и после провала британского наступления на Сомме. Что, кстати, было воспринято как отчаянная попытка воспрепятствовать настойчивому стремлению германских ястребов к ведению неограниченной подводной войны. Германский канцлер и многие другие опасались, что это вовлечет в военный конфликт США. Однако предложение Бетман-Гольвега по своему характеру являлось расплывчатым и неопределенным: в нем не было сформулировано никаких условий, не давалось никаких обещаний, как, например, позволить Бельгии выйти из войны, сохранив свою целостность. Это было уже не первое мирное предложение немцев. Первая попытка относилась еще к 1915 году и касалась России. Но Париж и Лондон могли предложить русским гораздо больше Берлина, — они предлагали Константинополь! — так что предложение мира в Петрограде было встречено молчанием.

226

В Германии многие влиятельные и уважаемые люди считали, что компромиссы исключены и что Бельгия, само собой разумеется, должна оставаться немецкой. Они же рассматривали как должное и германскую колониальную экспансию.

227

Из солдат, попавших в плен после капитуляции Эль-Кута, 70 процентов умерли, и эта смертность соответствовала уровню худших нацистских и советских трудовых лагерей.

228

Исторический курьез: оказалось, что на суше эти якобы бесполезные пушки прекрасно проявили себя в роли зенитных орудий, и на их основе было затем сконструировано самое грозное оружие Второй мировой войны — 88-миллиметровое немецкое зенитное орудие.

229

Убийство само по себе ничего не изменило, оно лишь, кажется, привело к тому, что та ненависть и резкая критика, которые раньше были направлены на загадочного фаворита императрицы, теперь были непосредственно адресованы царской семье.

230

То, что именно полк Литтауэра получил этот приказ, не было случайностью и не объяснялось географическими причинами. Сумские гусары считались одним из самых надежных воинских соединений, и они еще во время подавления революции 1905 года прославились своей лояльностью к царю. (В стане проигравших многие питали враждебные чувства именно к гусарам. Когда Литтауэр еще до войны оказывался в окружении гражданских лиц, он всегда носил с собой оружие. Следует упомянуть о том, что многие товарищи Литтауэра, офицеры полка, вскоре будут убиты во время революции или гражданской войны.)

231

Протест был вызван массовым недовольством, но произошло это именно 8 марта, отчасти по метеорологическим причинам. В первые мартовские дни резко похолодало, а 8 марта потеплело, так что многие смогли выйти на демонстрацию.

232

Как показал Орландо Фиджес, мирный характер мартовской революции, о котором многие говорили, оказался всего лишь мифом. В действительности же во время беспорядков было убито больше людей, чем во время знаменитого и рокового большевистского переворота в октябре того же года.

233

Как показал Ларс Вестерлунд, совершенно очевидно, что острая нехватка опытных офицеров снова привела к тому, что фон Герих, официально признанный негодным к фронтовой службе, получил этот высокий пост.

234

Высохшее русло реки.

235

Расчеты того времени показали, что сорок товарных составов ежемесячно могли обеспечить дивизию в 16 тысяч пехотинцев, тогда как для обеспечения того же числа кавалеристов требовалось в четыре раза больше составов. Другим недостатком конницы было то, что ее широкие, длинные колонны мгновенно закупоривали важные дороги.

236

Иссиня-серое (нем.).

237

Лейтенант или обер-лейтенант погибал на войне гораздо чаще, чем простой солдат. Подсчеты показывают, что младшие офицеры несли потери в шесть раз больше, чем другие чины.

238

Цифра сильно преувеличена. Военными трибуналами, созданными после мятежей, было осуждено, согласно некоторым данным, около 23 тысяч человек, из них казнили свыше пятисот. При этом полагались на силу примера, и в конце концов оказалось, что расстреляли менее пятидесяти мятежников, в основном на глазах их товарищей. Рассказы о том, что целые воинские части выводились на ничейную землю и там уничтожались собственной же артиллерией, следует считать вымыслом.

239

Этим названием вначале пытались отгородиться от внимания любопытствующих и направить их по ложному пути. Проект, разумеется, был засекречен, и непосвященным объясняли, что речь идет о больших машинах, предназначенных для перевозки воды для войск, water tanks (по-английски Tanks — это бак, цистерна).

240

В немецкой армии их называли “синими точками”. Вражеские линии окопов были отмечены на картах цифрами синего цвета.

241

Просто-напросто не существовало никакой эффективной техники. Имелись радиоаппараты для беспроводной связи, но они были громоздкими, тяжелыми и ненадежными. Проволочная телефонная связь работала хорошо, при наличии постоянной сети, до тех пор, пока бои не становились слишком интенсивными. В противном случае проволока быстро рвалась. Провода начинали зарывать в землю, на метровую глубину, и по возможности закладывать их в трубы, но подобную основательность можно было себе позволить, если на фронте воцарялось затишье. Все армии использовали различные типы оптической сигнализации (осветительные ракеты, гелиографы, лампы, семафоры, флажки), но все это зависело от того, чего как раз недоставало в разгар боев, а именно хорошей видимости. Другой возможностью была передача приказов и донесений физическим лицом. Все воюющие стороны экспериментировали со служебными собаками, но дело ухудшалось, если усиливался обстрел. Как и лошади, собаки теряли ориентацию от ожесточенного артобстрела. Все стороны использовали и почтовых голубей: только в одной немецкой армии их было около трехсот тысяч. И в некотором роде они представляли собой наиболее надежное средство связи. Согласно подсчетам, девять из десяти посланных голубей долетали до места назначения. Бывало, что почтовых голубей даже награждали или каким-либо образом отмечали. Так произошло с последним голубем, который был послан из окруженного форта Во под Верденом во время боев в июне 1916 года. Голубь долетел до места, но раны его оказались смертельными. В память о нем на форте установили табличку. Или знаменитый голубь Cher Ami (Милый друг), который во время боев в Аргонском лесу в октябре 1918 года, несмотря на пулю в груди и оторванную лапку, сумел доставить донесение от окруженной американской части. Голубь был награжден Военным крестом. (Ныне его чучело находится в Смитсоновском музее в Вашингтоне.) Если же ничего другого не оставалось, то посылали людей, связных, обычно парами, — в надежде, что хоть один из них дойдет до места назначения. Всем понятно, что это было очень опасным занятием. (Адольф Гитлер часто становился связным и был дважды награжден за службу, что позволило ему составить себе ясное, хотя отчасти и ограниченное представление о военных делах, и что впоследствии он использовал, для того чтобы перещеголять разных генералов, опыт которых по большей части определялся штабными абстракциями.)

242

Вперед, сыны Отчизны, настал день славы! (фр.)

243

В пятидесяти четырех дивизиях вспыхнули мятежи, и большие участки Западного фронта оказались без защиты. (То, что немецкая армия никак не приняла во внимание и не использовала это широкое движение, должно, наверное, рассматриваться как величайший промах разведки в Первой мировой войне. В особенности если учесть тот факт, что очень искусно использовались и поддерживались русские большевики, с целью подрыва участия России в войне.) Некоторые мятежники требовали мира, немедленно, другие грозили походом на Париж, в то время как основная часть просто-напросто отказывалась идти в наступление и вместо этого предъявляла списки с самыми элементарными требованиями по поводу питания, лечения, отпусков. Часто эти требования удовлетворялись, смертная казнь применялась редко.

244

К оружию, сограждане! Стройтесь, батальоны! Вперед, вперед! (фр.)

245

Во время войны в итальянской армии было казнено более тысячи солдат, и это гораздо больше, чем в британской армии (361). Уже не говоря о германской (48). Свыше 15 тысяч итальянских солдат были приговорены к пожизненному заключению за нарушение воинской дисциплины, и многие из них еще долго отбывали свой срок после окончания войны; некоторые сидели вплоть до 1945 года. Начальник итальянского Генерального штаба Кадорна настаивал на “железной дисциплине”.

246

Число потерь на море резко возросло. В январе 1917 года немецкие подлодки потопили 35 судов общим весом 109 954 дедвейт; в апреле эта цифра составляла уже 155 судов общим весом в 516 394 тонны. Но теперь количество стало уменьшаться, прежде всего благодаря введению системы конвоя, а также более активному минированию. Авиация тоже научилась топить подлодки. Пример зимы 1917 года — австро-венгерский самолет в Адриатическом море потопил французскую подлодку “Фуко” (столь говорящее имя для выпускников университетов) и затем завершил свой подвиг спасением всего ее экипажа из 29 человек.

247

Многие солдаты ненавидели гранатометы и минометы, снаряды которых, в противоположность обычным артиллерийским снарядам, неслышно описывали свою траекторию полета в воздухе. Поэтому они приземлялись совершенно неожиданно. Однако летели они медленно, и их нередко можно было обнаружить.

248

В среде образованных африканцев бытовало мнение, что война приведет к падению колониализма.

249

GSW = Gun Shot Wound = огнестрельное ранение.

250

Сегодня более известное как наступление Керенского, по имени возглавлявшего в те дни Временное правительство премьер-министра.

251

Проблема состояла не только в том, что импорт был приостановлен британской морской блокадой. С прошлого года действовал государственный запрет на ввоз экзотических продуктов питания, таких как мандарины, изюм, ананасы, имбирь и ваниль.

252

И подобная реакция, по его мнению, не была безосновательной. В письме к другому знакомому Франс писал: “Да, война причинила ужасные страдания; дело в том, что все, кто не сошел с ума, стали идиотами”.

253

Две первые инициативы оказались несостоятельными: американская — потому что США вступили в войну, а немецкая — после того, как ее автор, Бетман-Гольвег, проиграл борьбу с ястребами в Берлине и ушел в отставку. В июле этого года большинство в немецком рейхстаге 212 голосами против 126 проголосовало за резолюцию с требованием мира без всяких территориальных притязаний и компенсаций, что прямо противоречило амбициям тех, кто оказался у власти в Германии — военного командования во главе с фирмой “Гинденбург и Людендорф”. Это означало, что так называемый гражданский мир 1914 года был аннулирован, а позиции Бетман-Гольвега, как своего рода противовес, пошатнулись.

254

Это место стало называться Капоретто после войны, когда оно отошло к Италии; а в 1917 году оно было частью австрийской территории, и этот маленький городок назывался тогда Карфрайт. Название наступления тоже несколько ошибочно. Настоящее наступление развернулось к северу от Капоретто/Карфрайта. Теперь этот идиллический городок находится в Словении, называется Кобарид, и в нем имеется маленький, но чудесный музей сражения.

255

Новая тактика была впервые продемонстрирована этими штурмовыми группами в начале сентября, когда немцы без особых усилий прорвали русский фронт под Ригой и обратили всю русскую 12-ю армию в бегство на север. Затем в том же месяце, во Франции, немецким частям, благодаря их новой тактике (см. примечание 259), удалось отбить британское танковое наступление под Камбре.

256

Итальянское поражение при Капоретто изобразил Эрнест Хемингуэй в романе “Прощай, оружие!”, хотя он, при всех литературных достоинствах, не является достоверной информацией. Хемингуэй прибыл в Италию через год после сражения и никогда не был на месте событий. Большую часть своей книги он написал летом 1928 года дома, в Канзас-Сити, используя карты и сведения из различных исторических источников. Другое описание, не столь прославленное, принадлежит известной личности — Эрвину Роммелю, автору книги “Пехота атакует”. Очень подробно, в стиле кубизма, со множеством деталей при помощи картографического материала он описывает бои, в которых сам участвовал, будучи молодым лейтенантом. За сражение при Капоретто он был награжден высшей прусской наградой — орденом Pour le Mérite.

257

Когда военные из США подчинились вдобавок и строгому алкогольному запрету, это еще больше укрепило образ американцев как глупых пуритан.

258

Бдительный читатель конечно же спросит, как можно составить себе картину сражения в этот день по его дневнику. Ответ прост: помимо прочего материала, в предисловии к четвертому изданию книги Монелли о войне (написанной в апреле 1928 года) в деталях описывается все то, что произошло.

259

Тактика инфильтрации в общих чертах означала, что нападающие части атакуют не длинным фронтом, с целью прорвать вражескую линию; вместо этого небольшие мобильные группы пытаются использовать слабые места противника, обходя при этом хорошо укрепленные позиции. Эти мобильные группы проникают как можно глубже в тыл врага, добираясь до его артиллерии, которая без опорных пунктов на передовой просто гибнет.

260

Неудивительно. В 1918 году австро-венгерские ПВО должны были произвести в среднем 3 тысячи выстрелов, чтобы сбить самолет, и это считалось очень хорошим результатом.

261

Большая доля ответственности за провал лежит на русских большевиках. Начиная с 9 января русскую делегацию возглавлял Троцкий, и он придерживался продуманной и прозрачной тактики переговоров. Его стратегия по отношению к Центральным державам формулировалась с типичной для него софистикой: “Ни войны, ни мира”. Неудивительно, что этот лозунг просто приводил в бешенство немецких военных на переговорах. Следует упомянуть, что именно в эти дни началась гражданская война в недавно обретшей независимость Финляндии. “Белые” и “красные” финны сражались друг против друга, и эта война становилась продолжением большой войны. Отчасти потому, что именно большая война сделала возможным обретение независимости. А отчасти оттого, что немцы впоследствии оказали финнам важную поддержку, встав на сторону белых, тогда как русские части помогали красным.

262

К сожалению, не подтверждаются часто повторяемые сведения о том, что он написал стихотворение за двадцать минут, в мае 1915 года, сидя сзади в маленькой санитарной машине, потрясенный похоронами своего друга, и что он сперва выбросил стихотворение, но его коллега схватил смятую в комок бумажку.

263

Во Фландрии вновь маки расцвели

Среди крестов, что встали ряд за рядом

В том самом месте, где мы полегли.

Вновь жаворонки песни завели,

Едва слышны сквозь грохот канонады.

264

Мы пали. Но недавно жили мы.

Встречали и закаты, и рассветы.

Любимы были и любили мы,

Пока не полегли на поле этом

Во Фландрии.

Мы ненависть к врагам вам завещаем,

Из ослабевших рук примите факел,

Держите крепче, выше поднимая!

Пока нас помнят, расцветают маки.

(Пер. Надежды Радченко.)

265

Конь МакКри.

266

Иными словами, кратчайший путь. На деле отрезок пути мог быть вдвое длиннее.

267

Известные британцам под названием “Wong-Wongs”, по причине характерного нестройного звука, издаваемого этими двойными моторами.

268

За всю войну было убито около 2600 гражданских лиц при авианалетах союзнической авиации на Германию, в то время как при немецких бомбардировках Великобритании насчитывалось 1736 убитых и раненых.

269

Цеппелины потерпели фиаско в ноябре 1916 года, когда большая эскадрилья ночью летела к Лондону и какой-то гений додумался до того, что предложил подобраться к городу неслышно, с выключенными моторами. Мощный ветер подхватил цеппелины и пронес их над половиной Европы. А один воздушный корабль долетел аж до Алжира.

270

Лондон был тогда лишь одной из целей, и количество убитых включало в себя также тех, кто погиб в других местах.

271

Заметный рост германского влияния в Османской империи в предвоенные годы заставлял русских нервничать, разрабатывать военные планы, и даже послужил причиной того, что в России началась масштабная военная программа модернизации, что, в свою очередь, встревожило немецкий Генеральный штаб, заставив его задуматься об альтернативе войны. И так далее.

272

Это никоим образом не означает, что он обладал безграничной властью. Например, его попытки воспрепятствовать геноциду армян игнорировались.

273

За исключением Таунсхэнда, который отбывал плен со всеми удобствами на специально ему выделенной вилле, расположенной на одном из Принцевых островов под Константинополем.

274

Экспансионистский диктат. Россия уступала следующие территории: Украину, Белоруссию, Финляндию, Прибалтику, Польшу и Крым; большинство из них становились независимыми государствами — сателлитами Германии. Затем Османская империя забирала себе Кавказ. Кроме того, Россия обязывалась поставить победителям, или, скорее, победителю (власти Австро-Венгрии и Болгарии были раздосадованы и озлоблены тем, что плоды победы достались исключительно Германии), огромное количество нефти и зерна, а также множество важной военной техники: локомотивы, артиллерийские орудия, боеприпасы. Согласно подсчетам, Россия (или, скорее, новорожденная большевистская совдепия) потеряла таким образом 34 процента своего населения, 32 процента пахотных земель, 54 процента своих промышленных предприятий и 89 процентов угольных шахт. Немецкие войска вошли в Грузию, с целью добраться до нефти. Опьяненные победой, немецкие генералы были одержимы безумными идеями о переброске немецких подлодок в Каспийское море и о возможности захвата Индии.

275

Благодаря очень длинному стволу орудия, выпущенные из него снаряды могли долетать до стратосферы, где сопротивление воздуха гораздо ниже, а это означало, что траектория полета удлинялась. Сила выстрела была такой мощной, что при выпуске каждого нового снаряда фактический калибр ствола несколько увеличивался. Вследствие этого каждый отдельный снаряд должен был быть тяжелее предыдущего и, соответственно, заряд должен был постоянно увеличиваться. Затем, после примерно 20 выстрелов, ствол необходимо было сменить. Его калибр увеличивался с начальных 21 см до 24 см. Конструирование этого орудия требовало уйму времени и денег, и в основном оно бездействовало.

276

Наказание было гораздо более суровым в случае, если обвиняемый носил военную форму: тогда дело передавалось в военный трибунал.

277

То, что жертв артобстрела было немного, можно отчасти объяснить тем, что немецкие конструкторы, в целях снижения веса снаряда, делали взрывной заряд очень маленьким. Бывалые солдаты, слыша взрывы, думали, что это снаряд калибра 77 мм. Как бы то ни было, Париж подвергался обстрелам 44 раза в период с 23 марта по 9 августа: на город упало 367 снарядов, и было убито 250 человек.

278

К тому же кузина бывшего первого лорда Адмиралтейства Уинстона С. Черчилля.

279

Непрерывные хаотичные перемещения по железной дороге вдоль линии фронта станут через пару месяцев уделом и немецких солдат. Настанет их очередь мотаться туда-обратно в попытках предвосхитить вражеские атаки. Было подсчитано, что примерно одна треть германской армии в разные периоды сидела в тихоходных поездах, колесивших по французской и бельгийской территории.

280

В довершение всего офицерский корпус кавалерии являлся чем-то вроде заповедника из французской аристократии, что заставляло ненавидеть кавалеристов еще больше.

281

Сегодня об Эстонье если и вспоминают, то в связи с тем, что он в 1904 году пустил в обращение слово “телекоммуникации”. Он имел инженерное образование и служил во французском почтовом и телеграфном ведомстве.

282

Нет, это не поэт Э. Э. Каммингс, который некоторое время был шофером санитарной машины во Франции (вместе со своим другом Джоном Дос Пассосом), а потом вернулся в США, отсидев более трех месяцев во французском лагере для интернированных, по обвинению в шпионаже (читай: в пацифизме).

283

Это ужасно! (фр.)

284

Олимпос — это греческое название Кесиса. Это написано еще в то время, когда в этой части Турции проживало внушительное греческое меньшинство. Война, которая изгонит их оттуда, начнется через несколько лет.

285

Однажды я сел под деревом у дороги, Унылой, пыльной дороги, исхоженной пленниками, Склонив голову, я в сердце своем горячо восставал против окриков стражи. И вот мои усталые глаза сомкнулись при виде “чужих земель”, Простиравшихся передо мною вплоть до небес. Короткий отдых от всех этих долгих лет, Побуждающий меня забыть плен и увидеть сокровенное. И я увидел Олимпос, возвышающийся к небу, весь в шрамах от ушедших эпох. Гора возвышалась над временами, отмеченная перстом Божиим по воле неба: Люди должны следовать своим путем и быть послушным времени, И слезы сделают наш взгляд острее.

286

Мосли выражает это намного лучше в оригинале, в виде непереводимой игры слов: “Plots and plans and pots and pans”.

287

Это касается и их охранников. Нехватка еды в Австро-Венгрии была повсеместной в это время, главным образом из-за анархии и недостатка транспортных средств.

288

Смертность среди женщин тоже выросла. В 1916 году она увеличилась на 11,5 процента, в 1917-м — на 30,4 процента по сравнению с довоенным периодом. Смертность среди стариков на 33 процента выше, чем в 1914 году. Согласно подсчетам, около 762 тысяч немцев из гражданского населения умерли во время войны от недоедания или болезней. В Вене средний вес девятилетних детей снизился с 30 кг до 22,8 кг. В этом же городе потреблялось теперь всего 70 тысяч литров молока в день, в сравнении с довоенным уровнем — 900 тысяч литров. Закрывались многие заведения для душевнобольных и престарелых, так как большинство их обитателей умирали от голода. К этому можно добавить уровень рождаемости, который снизился почти наполовину.

289

Точное выражение: “Es kracht im Gebälk”.

290

После бесчисленных немецких спасательных операций на Востоке, на Балканах и в Италии с начала 1915 года.

291

Рука акушера, рука в кропильнице, рука, сжатая в кулак (фр.).

292

Мамины уменьшительно-ласкательные имена для своих детей.

293

Сержи, сегодня крупный город, находится западнее Реймса, около дороги Е50, и всего в двух километрах от него находится второе по величине американское военное кладбище времен Первой мировой войны (6012 погибших). Кладбище утопает в зелени и расположено как раз на линии фронта, которая пролегала здесь в июле и августе 1918 года. “Река” по-прежнему не шире ручейка.

294

Они подверглись газовой атаке ипритом, который легко проникал сквозь одежду, даже через подметки ботинок, добираясь до кожи. (Достаточно просто дотронуться до предмета, лежавшего на зараженной ипритом земле, чтобы получить отравление, и точно так же достаточно было просто вдохнуть запах, исходящий от зараженной одежды.) Сперва не было заметно никаких признаков. Потом, часа через два, на коже возникали покраснения, а через восемь-девять часов эти участки распухали. Примерно через сутки на распухших местах образовывались маленькие волдыри, постепенно разраставшиеся в открытую рану. Раны с трудом поддавались лечению, но тяжелее всего от отравления газом страдали глаза и дыхательные пути. В худшем случае раны вызывали заражение крови и приводили к смертельному исходу, но в общем и целом отравленные газом поправлялись после шестинедельного пребывания в госпитале.

295

Полк, который удерживал позиции справа.

296

Б. употребляет выражение “potato masher band grenades”, так как они по виду напоминали мялку для картофеля.

297

Б. говорит о “bolo knife”, предмете, который своей длиной и назначением очень похож на мачете. Главное отличие состояло, скорее всего, в лезвии ножа.

298

На практике эта операция напоминала самоубийство, придуманное на свой страх и риск весьма посредственными морскими офицерами, которые на исходе войны захотели спасти “честь” флота. Их идиотский план спровоцировал мятеж среди матросов, ставший, по иронии истории, началом революции в Германии.

299

Еще в начале войны можно было найти немцев, которые ожидали, что она закончится уничтожением Бельгии и аннексией обширных территорий Франции и России.

300

Если процитировать Фредерика Мэннинга.

301

Среди прочего, при разговоре с офицером теперь требовалось называть его звание только один раз в начале, а не в конце каждого предложения, как раньше.

302

Штумпф употребляет здесь труднопереводимое выражение “wahrhaft klassisches Apachengesicht”.

303

Изучая историю, он пришел к выводу о том, что вооруженная интервенция в России со стороны ряда держав Антанты вовсе не является удачной идеей. Великобритания, Франция, США, Япония и прочие участники не имели никакого плана. Изначально интервенция затевалась вовсе не для того, чтобы оказать поддержку белым, а ради того, чтобы удержать великую страну на востоке от выхода из войны. Фактически к этому их подталкивали большевики. Лобанов-Ростовский считает, что народная поддержка белых была слишком слабой.

304

Следует упомянуть, что первым же попутчиком, которого она встретила на борту, оказалась Мария Бочкарева, женщина-офицер, организовавшая женские батальоны в русской армии и преследуемая ныне большевиками. Женские батальоны до последнего оставались лояльными к правительству Керенского, и некоторые солдаты Марии Бочкаревой находились в Зимнем дворце, когда его штурмовали.

305

Один Кристиан Андресен, объявленный пропавшим 10 августа 1916 года, похоронен на немецком военном кладбище Вервик-Сюд (блок 4, могила 140). Это может быть Крестен, но вовсе не обязательно он. Кладбище расположено у бельгийской границы, ближе к Ипру, чем к Сомме, и трудно понять, почему тело Крестена могло оказаться так далеко на севере. Есть два возможных объяснения. Первое: останки оказались там в связи с многочисленными перемещениями захоронений, которые происходили во Франции после войны: маленькие кладбища закрывались, и останки перевозились в большие места захоронений. (Этим же объясняется и то, что на многих кладбищах можно найти братские могилы. Просто-напросто разрывали целые кладбища, где павшие покоились каждый в своей отдельной могиле, и свозили все кости без всяких церемоний в общую яму. Обычное дело.) Второе объяснение связано с первым, а именно: тело было перевезено туда во время вышеупомянутых перемещений, но покоилось оно прежде на одном из кладбищ для военнопленных на территории союзников, они действительно имелись в этих местах. Тогда, вероятно, судьба Крестена сложилась так: его взяли в плен 8 августа 1916 года, перевезли на север, где он вскоре и умер. Возможно, он был тяжело ранен, это могло бы объяснить, почему его нет в списках военнопленных.

306

Кладбище называется Beach Cemetery и находится, как было сказано, к югу от Анзак-Ков, прямо у дороги между Келией и Сувлой. Могила номер 3, участок 1, ряд Н. С этого места можно бросить камешек в Эгейское море.

307

Так у де Ногалеса выглядит синоним слова “евреи”.

Content

Петер Энглунд
Первая мировая в 211 эпизодах

К читателю

Действующие лица

1914

1915

1916

1917

1918

Эпилог

Фотодокументы 1914–1918

Источники и литература

Указатель

Примечания