Алексей Макеев

Отложенное самоубийство

Глава 1

Воображение — это то, что стремится стать реальностью.

Андре Бретон

Первое октября. Понедельник. Сон

Тихо. И очень холодно. Тяжелая непрозрачная темнота заполняет всю мою реальность без остатка. Какая-то ненормальная, преувеличенная темнота. Воздуха в ней совсем нет. Вместо воздуха бесстрастный и бесконечный мрак. Я хрипло дышу этим мраком. С натугой вдыхаю его и с трудом выдыхаю. Холодно.

Постепенно темнота чуть редеет, в углу спальни сгущается большое бесформенное пятно — черное и блестящее, как строительная смола, которую мы жевали в советском детстве вместо жвачки. Это пугающее меня пятно медленно трансформируется в более осмысленные очертания.

Ни черта не видя, я тем не менее каким-то шестым чувством понимаю, что в углу стоят дети. Трое. Они неподвижно стоят и смотрят на меня из темноты. Холодно. И тихо.

Один из детей — наш Лукас. Я почему-то это точно знаю. Лукас держит за руки мальчика и девочку одного с ним возраста. Почему они здесь, в этом мраке? Странная мысль появляется у меня в голове: «Может быть, они все уже умерли?» Не может быть! Мальчик и девочка — не знаю, а Лукас спит в соседней комнате. И вдруг могильная тишина умирает. Детский смех серебряным колокольчиком трепыхается во тьме. Все громче и громче. Растет — от тихого, нежного пиано до резкого, пронизывающего форте. Мне становится страшно. Смех безжалостными саморезами ввинчивается в уши. Сердце сжимается в крошечный комочек материи. В тот момент, когда моя голова уже больше не может вместить ужасный смех и готова взорваться, как газовый баллон, я наконец понимаю, что вся эта жуть происходит во сне. Ну, все, хватит с меня этих кошмаров!

Я решительно просыпаюсь и тут же вздрагиваю. На тумбочке, в изголовье постели, пронзительно трезвонит толстый круглый будильник. Истеричка! В спальне — собачий холод. Марина вчера вечером, перед сном, выключила батарею. Немецкая экономия на отоплении. Не зима же! Октябрь. Резкий, порывистый, мокрый.

Я обитаю в маленьком баварском городке. Мы его называем Наш Городок. Городок как городок. На высоком берегу Майна гордо торчит квадратный старинный замок, обвитый с трех сторон виноградниками. С четвертой стороны — каменный лабиринт узких улочек. Когда-то в замке собирались уверенные в себе феодалы и разные прочие средневековые рыцари. Рекой лилось вино, жарились целиком быки, плелись коварные заговоры. В глубоком подвале томились несчастные пленники в ожидании выкупа. На головы пленников с потолка капала ледяная влага. По грубым камням стен прыгали багровые отсветы горящих факелов. Романтика! Хотя семьи кормить тоже надо было. Но все это дела давно минувших дней. История. Сейчас в замке библиотека и картинная галерея. В подвале — гараж. Потомки кровожадных рыцарей теперь сидят в конторах, бюро, офисах туристических компаний, водят автобусы. Широко улыбаются и в дверях пропускают тебя вперед. Итог социального прогресса.

Возле замка выросли, как грибы вокруг пня, домики. В основном двух— и трехэтажные. В одном таком домике на втором этаже живу я. Мой адрес, если кому интересно: Песталоцциштрассе, один. Живу с женой Мариной, казахстанской немкой, и двумя ее сыновьями от предыдущих браков: Сашей, двадцати четырех лет, и десятилетним Лукасом. Благодаря браку с Мариной я и оказался в Нашем Городке. Взял и утонул в голубых объятиях ее глаз. Ну, и заодно переместился с Урала в Баварию. В Байрон, на местном диалекте. Оказался в другом пространстве и времени. В иной событийности. Теперь уже два года в Германии. Срок достаточный, чтобы начать понимать, что о тебе говорят соседи. И — чтобы заработать инсульт, умереть, воскреснуть и быть выписанным из клиники лишь для того, чтобы нырнуть в бездонную мучительную депрессию.

Между прочим, я — писатель. Не между прочим, конечно, а в основном. К сожалению, писатель, находящийся в перманентном творческом застое. «Писарь лысый», — говаривала про таких писателей моя бабушка. Веду выцветшую жизнь. Серые будни, и я в них. Конечно, хотелось бы разразиться книгой, каким-нибудь захватывающим триллером про семью с фамильными тайнами, про династию банкиров и политиков, но… Вместо рывка к славе и деньгам я решил рвануть в противоположную сторону. За грань, отделяющую живое от неживого. Туда, где всегда темно и тихо. Говоря грамотно и понятно: «Свести счеты с жизнью». Депрессия же. Сроку я себе отмерил всего ничего: месяц. Начиная с этой минуты. И вот воображаемые песочные часы перевернуты. Время потекло тонкой безостановочной струйкой. Последний месяц моего непосредственного существования на этой посредственной планете. И возраст, подходящий для внезапного красивого ухода: пятьдесят три года. Наверное, до этого было еще рано умирать, но сейчас, мне кажется, в самый раз. А зачем жить? Все равно никак не могу поймать смысл своей реальности. Дожил до пятидесяти трех, и хватит. Умру.

Жена, конечно, не знает о моем решении. У нее своих проблем выше крыши. Подозрение на образование раковых клеток в организме. Тоже — не «айс». Маринино постоянное откашливание и оглушительное чихание меня гнетет, есть в этом что-то тревожное. Марина ездит по врачам, сдает анализы, проходит процедуры. В ограниченных масштабах Нашего Городка, оказывается, функционирует множество врачей. Пока всех местных айболитов и айболиток объедешь… В общем, ей скучать некогда.

Я смотрю на будильник. Будильник смотрит на меня. Девять часов утра. Марины рядом уже нет. Куда-то унеслась. Деловарка. Лукас должен быть в школе, Саша на работе. Запах грибов с кухни и влажной зелени с улицы. Ночью был дождь. Балконная дверь распахнута настежь. Птицы нежно высвистывают свои мелодии, будто рассказывают, как они провели ночь. Из церкви за окном волнами доносятся песнопения, стройные, возвышенно-печальные. Хотя церковь громоздится рядом с нашим домом, я в ней ни разу не был. Как говорится: «Это синагога, в которую я не хожу. У каждого еврея есть синагога, в которую он не ходит». Я, помимо воли, прислушиваюсь к хору. Духовно-предуховно. Вон, даже птицы почтительно притихли.

Встаю, лениво одеваюсь. Носки, спортивные штаны, футболка. Футболка валяется под кроватью, как сдохшая собака. Поднимаю в спальне рольставни. Это обязательная процедура, неотъемлемый аксессуар немецкого бытия. Практически каждое окошко Германии оборудовано этой штукой. Вечер заканчивается опусканием рольставен, а утро начинается с их подъема. Как ритуал с флагом на военном корабле. Вниз-вверх. Потом салют свинцовому небу, и в сортир.

Кухня встречает завтраком. В тефлоновой сковородке под крышкой прячется яичница с помидорами. На тарелке высится горка поджаристых хлебцев. Масленка, сахарница и пачка молока на столе придают натюрморту законченность. Кофе я завариваю сам. Спешить мне некуда. Таким образом мое время растягивается как тугой резиновый эспандер. В июне случился инсульт: «Скорая помощь», срочная операция, просверленная в двух местах голова, почти месяц в клинике. И вот уже три месяца дома. Самостоятельно еле хожу, с трудом сохраняя равновесие. С усилием концентрирую внимание на предмете. Говорю на трех разных языках с одинаковыми запинками и заиканием. Но считается, что я жив.

Не спеша пережевываю яичницу. Слабенький солнечный свет, как через плотный абажур, тускло освещает кухню. Осеннее солнце скупится на протуберанцы. После еды — таблетки. Врач в клинике пообещал, что эти таблетки я буду вынужден принимать до конца жизни. Ага. Так вот оно какое — счастье!

Я включаю радиоприемник, висящий над столом. «Антенне Байерн». Слоган: «Мы любим Баварию, мы любим музыку!» Веселенький «быдлопоп» вперемежку с информацией о дорожных пробках. Краткий курс деградации. Откройте как можно больше ваши рты и улыбнитесь!

Скоро придет из школы Лукас. Мальчик-с-пальчиком. Умен не по годам. Лукасу уже десять лет, а ума, как у пятилетнего. Может, я несправедлив? Ведь сам Лукас выглядит вполне счастливым. Пока для счастья ему хватает мамы, конструктора «ЛЕГО» и двух еженедельных евро по пятницам. Карманные деньги. Лукас плохо говорит по-русски, зато отлично болтает на диалекте. У него есть друг Джейсон — мелкий писклявый жихарка в очках. С Джейсоном Лукас и проводит большую часть времени — когда не с мамой и не в школе. Носятся вдвоем по улице или ползают среди игрушек по ковру у нас в зале.

Саша возвращается с работы после пяти. Он — полная противоположность младшему брату, серьезный, основательный, неторопливый. Высокий, изможденный, как узник концлагеря. Много курит, мало пьет, еще меньше ест. Саша работает механиком, неплохо зарабатывает и своей жизнью тоже в целом доволен.

В общем, я окружен удовлетворенными, светлыми людьми. Один я на этом празднике жизни недовольно морщу нос. Депрессия? Инсульт превратил мою жизнь в бесформенный ком. Еще полгода назад я был полон оптимизма и планов на будущее, а сейчас от всего этого осталась только кучка серого пепла. Легонько дунь, и разлетится по углам. Не соберешь.

Скорее по привычке, чем по потребности, я усаживаюсь перед монитором компьютера и включаю его. Открываю давно задуманную книгу, начатую еще до инсульта. С тех пор не прибавилось ни строчки. Даже названия еще не придумал. Ну, здравствуй, борозда! Я — старый конь! Тупо смотрю в экран. В голове не мозг, а твердый вакуум. Оказывается, мне нечего сказать читателям. Или просто не хочется? Так и проходит день за днем. В бесполезном сидении перед монитором. Вместо чернозема идей, сюжетов, образов поливаю бесплодный песок пустыни, не способный ничего родить. Литературное бессилие. Хотя, возможно, оно лучше литературного кретинизма. Чем выдавать на-гора сотни тысяч шлака, может быть, честнее затихнуть? Лежать и не жужжать? Да, тут поневоле станешь угрюмым.

Вспоминается давешний сон. Странная темнота, странные дети, странный смех. Странный сон. К чему бы это? Да ни к чему! Не хочу про это думать. Человеку с дважды просверленной головой все по барабану! Уйду весь в себя и просижу целый месяц, разглядывая в окно смурной октябрь. А потом — по-английски… Не прощаясь…

В прихожей шандарахнула дверь. Это Лукас явился из школы. Пацан вихрем проносится мимо меня в детскую. По дороге успевает кинуть мне традиционное: «Халло, Вадим!» — и скрывается за углом. Я открываю рот, но напрасно. Не успел. Мальчишки уже нет. Быстрый, как заводной заяц. Из-за скорости Лукас, наверное, увидел только мои размытые очертания. Вторая космическая. Двадцать первый век. Времени посидеть и поглазеть на экран монитора нет ни у кого. Кроме меня. Поплотнее стискиваю губы и сосредоточиваюсь на тексте. Но разве дадут! Звонит телефон.

Это Катя — сестра жены. Женщина, порабощенная своим котом. У этого кота даже нет нормального кошачьего имени. Он откликается только на «Иди, жри!». Маленький, серенький «Иди, жри!» заменяет Кате семью. По человеческому счету «Иди, жри!» уже перевалило за седьмой десяток. Кот, окаменевший от старости. Оказывается, коты тоже страдают артрозами и артритами. Кто бы мог подумать! «Иди, жри!» постоянно болеет. То хвост отваливается, то шерсть клочками.

— Что делаешь? — символически интересуется Катя.

Я что-то мямлю в ответ.

— Я тоже, — загадочно произносит Катя. — А где Марина?

— Марина уехала по делам, — туманно отвечаю я. На самом деле я понятия не имею, где моя жена и когда она вернется. Марина уходит и приходит когда ей вздумается, не ставя меня в известность. Так она привыкла за годы одиночества. Я с этим не борюсь. А смысл? Через месяц полоса ее одиночества продлится и упрется в бесконечность. Вот и не нужно на этом заострять внимание.

Катя молчит. Видимо, ждет от меня инициативы в разговоре. Я ее и проявляю:

— Как ты, как кот?

— Я-то в порядке, а вот мой «сынок» что-то болеет, чихает. Даже не знаю, что с ним делать, — жалуется Катя.

Знакомая песня.

— Может, у него аллергия? Бывает у кошек аллергия на людей?

Катя смеется.

Наш разговор разрушают колокола соседской церкви. Они добросовестно барабанят подряд раз сто. Из-за них мне ничего не слышно в телефонной трубке. Когда набат наконец-то утихает, вместо Кати в телефоне уже тянется бесконечный гудок. Я коротко стучу пальцами по столу. На моем тайном языке это означает: «Ну, и ладно!»

— Я на улицу! — кидает Лукас, пробегая мимо меня к выходу. Он переоделся и жует «гуммибэрхен». Маленькие такие конфетки в форме медвежат, по вкусу напоминающие сладкую автопокрышку. «Гуммибэрхен» заменяют Лукасу завтрак, обед и ужин. Если, конечно, мама не заставит поесть супа, картошки, колбасы, сыра, масла, хлеба и тому подобной несъедобной дребедени. Ну, есть же конфеты?! Зачем портить себе желудок? С точки зрения Лукаса — взрослые очень странные существа.

— А уроки? — успеваю я спросить мальчишку. Марина попросила меня проверять уроки сына.

— Сегодня не задали!

Стандартный ответ. Лукасу никогда не задают домашних заданий. По крайней мере, он в этом твердо уверен. Хотя классный руководитель опровергает. Кто-то из них двоих ошибается. Но кто?

А вот и жена. Марина втискивается в дверь, нагруженная распухшими пакетами.

— Привет! — бросает она мне, отдуваясь.

Я «срываюсь» с места и со скоростью окоченевшего трупа ползу жене навстречу. Идти так же трудно, как плыть через застывший жир. На пороге кухни я все-таки перехватываю Марину. Со вздохом облегчения она отдает мне пакеты. Теперь можно переодеться, упасть на диван и вытянуть ноги. Муж, то есть я, позаботится обо всем дальнейшем.

Я разгружаю пакеты. Мясо в пластиковых контейнерах, филе красной рыбы на подложках, хлеб, колбасы, сырные наборы, молотый кофе, коробочки конфет (Эх, Лукас-то проворонил!), печенье, два десятка яиц, консервированные бобы, сетки с картофелем, луком… Обычной российской семье хватит на неделю, но здесь живут по-другому. Что не съестся за день-два, будет выброшено в помойный бак. Еда дешевая, даже бесплатная для многих (о халявном «хавчике» позже), поэтому никто крошки со стола в рот не отправляет.

— А где Лукас? — кричит из спальни Марина, переодеваясь. Женщина-мать! Первым делом беспокоится о ребенке.

— Наверное, с Джейсоном гуляет, — успокаиваю я женщину-мать, раскладывая продукты по местам. «Два таракана».

— Да, чуть не забыл. Катя тебя спрашивала, — информирую я жену о звонке из владений императора «Иди, жри!».

Марина, одетая в застиранную домашнюю кацавейку, выходит из спальни и берет телефон.

— Катя? Привет, это Марина. Звонила?..

Я не прислушиваюсь к разговору сестер. После оптимизации продуктов в кухне опять сижу за компьютером. Смотрю на свое отражение в мониторе, как в зеркало. Короткая стрижка. Шрамов почти не видно. Особенно мне — шрамы ведь сверху и на затылке. Седые волосы, мешки под глазами, помятая кожа. В общем, ничего достойного внимания. Постарел, и уже не тот. Вполне октябрьское лицо. За плечами моего двойника в мониторе ничего не видно. Там уже начинается Ничто. Мое лицо смотрит на меня моими глазами из Ничего. Смотрит внимательно, с вопросом: «Ну, как ты там, брат? Зачем ты там?»

Зачем? Сам не знаю. Мои попытки привести свой внутренний личный хаос в соответствие с общемировым ни к чему не приводят. Будущее вообще превратилось в прозрачную паутину. Три месяца назад дунуло посильнее, и только обрывки остались болтаться. Досадно. Хорошо хоть, недолго существовать. Один месяц. И он уже идет. Завтра вечером будет два дня.

Звонят колокола.

За два года жизни на Песталоцциштрассе я привык к их постоянному присутствию. Часто вообще не замечаю. А часто именно колокола возвращают меня в эту реальность. Звук поющей бронзы. Долгий, звонкий, иногда надоедливый. Каждые пятнадцать минут. Только ночью колокола умолкают. Наверное, тоже спят.

— Катя просит нас завтра отвезти кота к ветеринару. На укол, — сообщает мне Марина, кладя трубку телефона на место.

— Она наконец решила его усыпить? — неосторожно спрашиваю я, думая о своем.

— Ты что! — сердится Марина. — Не говори глупостей! Для Кати кот — самое близкое существо на свете. Она на его лечение денег больше истратила, чем я на тебя!

— Даже не сомневаюсь, — горько соглашаюсь я.

— Так ты поедешь со мной? — обрывает мои страдания Марина. Она вообще такая — решительная и грубоватая. Любит покомандовать. Колкая, как моток колючей проволоки.

— Поеду, — киваю я. Лучше плохо ехать, чем хорошо сидеть.

— Значит, договорились, — завершает разговор Марина. — Завтра утром заберем кота, потом съездим к ветеринару, потом привезем кота обратно. Самой Кати не будет. У нее термин к зубному.

Термин! Магическое слово, открывающее в Германии все двери. Если у тебя есть термин, то ты вхож повсюду. Как Терминатор.

Марина принимается греметь посудой на кухне, а я тем временем включаю телевизор. Хватит бесцельно убивать время у «компа»! Буду убивать его другим способом. Переключаю каналы. Немецкие, русские…

Клик! Новости. Мир бурлит, клокочет и булькает, словно обезумевшая от жары смола в котлах Преисподней. Поток событий не замирает ни на секунду. Крайне жестокий, смертельный поток. В мире, состоящем из экстремистов и их жертв. Взрыв на марафоне в Бостоне, взрыв на заводе минеральных удобрений в Техасе, угроза ядерной войны с Северной Кореей и Ираном, бои против исламских фундаменталистов в Африке и на Ближнем Востоке. День саке в Японии. Жертв еще больше, чем в Бостоне. Горячо?

Клик! Немного остынем на экономике. Сгорбленные спины крестьян на рисовых полях. За сутулыми крестьянами из густых зарослей презрительно наблюдают обезьяны. Еще бы! Эти игры не для них. В зарослях полно бананов, но дурных не имеется. Труд сделал из обезьяны усталую обезьяну.

Клик! За экономикой следует шоу-бизнес — сексуальный эквивалент насилия. С экрана меня растлевают полуголые певицы. Интеллект, как у пивных пробок. Отстой.

Клик! Штатовский киновысер про Древнюю Грецию. Боги, богини и прочие герои в белых простынях. Лавровый лист, оливки, козий сыр. Но начинают напрягать древние греки-негры. Геракл с улыбкой дяди Тома. Гомер со сказками дядюшки Римуса. «Да, Бвана Зевс. Хорошо, Бвана Зевс. Слушаюсь, Бвана Зевс. Вау!» Черный юмор. Кажется, что уже сошел с ума.

Клик! Темный экран. Все, что можно сделать, чтобы сохранить психику, — выключить. Иначе эта «пурга» будет идти круглосуточно. Времена, когда телепередачи заканчивались белым шумом, давно миновали. Жесть.

— Дорогой, ты не забыл, что у тебя завтра термин у фрау Половинкин? — неожиданно спрашивает меня из кухни Марина.

Я вздрагиваю. Точно. Завтра с восьми до девяти мой домашний врач фрау Половинкин возьмет у меня кровь на анализ. После клиники я нахожусь под ее контролем. Регулярно сдаю кровь. Сначала каждую неделю, теперь каждый месяц. Как раз завтра срок. Термин!

— Конечно, не забыл, дорогая, — вру я. — Ты меня отвезешь?

— А куда я денусь? — вздыхает Марина, выглядывая из кухни. — Кушать будешь?

Марина теперь мой личный шофер. Срок моего российского водительского удостоверения недавно истек, а немецкие права я получить не успел — инсульт. Поэтому Марина возит меня к врачу и всюду, куда необходимо. Машина у нас на семью одна — старенький синий «Форд». Саша на нем ездит на работу, а когда «Форд» нужен нам, жена утром сама отвозит сына и забирает после работы. Завтра так и придется сделать.

Саши еще нет, Лукас дышит свежим воздухом на улице, поэтому обедаем мы с женой вдвоем. Я ем шпецли с мясной подливкой. Наполняю живот жирами, белками и углеводами. Шпецли, кто не знает, — это такие макаронные изделия, типа толстой, круглой, короткой лапши. Широко распространенные в Баварии. Ничего, есть можно, особенно с мясной подливкой. «Антенне Байерн» над головой берет на себя культурный досуг обедающих. Кэти Перри, Шакира, Пинк, пробки на автобанах, Авриль Лавинь, Мэрайа Кэри, Анастейша, пробки на автобанах.

— Тебе кофе или чай? — спрашивает Марина, протягивая руку к электрическому чайнику.

— Кофе.

После инсульта вкус у меня кардинально изменился. Вообще многое изменилось, в том числе и вкус. Например, больше не могу пить чай, который пил всю жизнь. Чай превратился в какую-то маслянистую жидкость с отвратительным привкусом. Теперь — только кофе.

Марина заваривает себе пакетик черного чая, а мне насыпает в кружку ложку растворимого «Нескафе» и заливает ее кипятком. Я бросаю в кофе две таблетки заменителя сахара. Тоже вынужденно. Если употреблять сахар, начинается раздражение на коже. Избыток углеводов в организме. Тут избыток, там недостаток. А в среднем — сгодится. Главное — сохраняется баланс. Баланс — это жизнь. Если баланс нарушится и гирька весов резко сместится в сторону — смерть организма. Отправишься из Яви в Навь. А там ничего интересного. Тамошний мир состоит из серой пелены. Я видел.

После обеда я снова усаживаюсь за стол к компьютеру. Похоже, шпецли что-то инициируют. Опять открываю начатую бесконечно давно книгу без названия. Рассеянно смотрю в сторону окна. Марина на кухне звенит посудой. Убирает ее в моечную машину, в шпюльку. Вдруг меня обдает ледяной волной. Возле окна стоят две маленькие фигурки в белых саванах. Мальчик и девочка. Дети держатся за руки. Лиц не разглядеть, потому что мешают складки материи, падающие на них. Дети стоят молча. Только саваны легко колышутся на холодном сквозняке.

Этот ужас длится какое-то безумное мгновение, потом кошмарное видение исчезает. Бодрый звон колоколов за окном стирает его из моей реальности. С бешено бьющимся сердцем я смотрю, вытаращив глаза, на молочно-белую штору. Это ее изгибы и шевеление запутали мое воображение. Явь и Навь. Отсюда туда и обратно. Я усмехаюсь непослушными губами. Смех смехом, а спина-то мокрая! Привидится же такое!

Частые удары колоколов уступили крикам горластых турок. Я отправляюсь в спальню, чтобы посмотреть на улицу. Четверо крепких небритых мужиков грузят чей-то нехитрый скарб в грузовичок. Кто-то из соседнего дома надумал переезжать. Я не смог заставить себя подойти к окну в зале. А вдруг из-за шторы высунется маленькая ручка, и ледяная ладошка требовательно сожмет мою руку? Дурь, конечно, мистика, но страх-то совершенно реальный. Никому не пожелаю таких видений. И снов. Только сейчас сообразил, что утренний сон был на ту же тему.

Пока смотрел в окно, снаружи заморосило. Унылый осенний дождик. Солнце трусливо прячется за мутной тучей. Октябрь в Баварии.

Меняю вонючую от пота футболку на свежую. В кухне трудолюбиво гудит шпюлька-посудомойка. А где Марина? Где моя колючая девочка? Оказывается, жена ушла на улицу. Понесла хоронить в контейнере пластиковый пакет с биоотходами. Теперь короткий панегирик: «Разделение мусора делается в целях избежания смешения разных типов мусора и загрязнения окружающей среды. Данный процесс позволяет подарить отходам «вторую жизнь», в большинстве случаев благодаря вторичному его использованию и переработке. Разделение мусора помогает предотвратить разложение мусора, его гниение и горение на свалках. Следовательно, уменьшается вредное влияние на окружающую среду». Такая вот здесь экоконцепция. Поэтому в кухне всегда наготове одно ведро для био, другое для пластика, третье для бумаги. Да еще на балконе скучает мешок для остального мусора. Подход, наверное, верный, хотя и хлопотный.

Когда поток времени сливается с вечерними сумерками, я все еще сижу перед компьютером. Красный квадратик со словом «почта» информирует, что для меня есть сообщение. Кто бы это мог быть? Опять реклама? Или кто-то из родни вспомнил? Захожу в почту. Действительно, сообщение. От aloiskalt@live.de. Алоис Кальт? Не знаю такого адреса. Уже интересно. Открываю письмо. Ожидаемо написано по-немецки.

«Уважаемый герр Росс, прошу Вас оказать мне честь и встретиться со мной в ближайшее воскресенье, седьмого октября, в четыре часа пополудни по вопросу, представляющему взаимный интерес».

Далее следует адрес: небольшая деревушка у черта на куличках. Километров за сто. Бывшая Великая Германская империя — страна небольшая, поэтому «чертовы кулички» начинаются сразу за порогом. В общем, далеко, но не Сибирь, конечно. Сообщение заканчивается неизменной немецкой вежливостью: «С уважением» и подписью: «Алоис Кальт».

Бумм-бумм-бумм! За окном опять звонят колокола.

Глава 2

Это еще что за чудо-юдо — Алоис Кальт? Совершенно незнакомое, ничего мне не говорящее имя. Звоночек не звонит. Я выстукиваю имя на клавиатуре. Посмотрим, что знает Интернет. Оказывается, он кое-что знает. Вот, например, Алоис Кальт — австрийский народный поэт. Уже давно умер. И писем никому не пишет. Гораздо интереснее другой Алоис Кальт. Читаю прошлогоднюю статью из газеты «Майн Курир»:

«Последний месяц в Германии не утихают страсти вокруг суда, который рассматривает возможность перевода под домашний арест «Баварского монстра» — самого страшного преступника в истории страны. Педофил и серийный убийца Алоис Кальт, отсидев в тюрьме двадцать лет, попросил заменить пожизненное заключение домашним арестом. По законам нашей страны такое возможно, ведь за все время пребывания в тюрьме Кальт ни разу не получал замечания. Однако немецкое общество категорически против снисхождения к монстру. Более того, в прессе в очередной раз завязалась дискуссия относительно возвращения смертной казни в исключительных случаях.

Четвертого февраля, когда состоялось первое слушание по делу Кальта, полиции пришлось предпринять беспрецедентные меры безопасности. Мало того что самого маньяка по дороге из тюрьмы в суд охраняли сто шестьдесят полицейских, а на голове у него была каска, так еще и маршрут держался в строжайшем секрете. И не зря: у здания суда прошла демонстрация противников перевода Кальта под домашний арест. И кто знает, на что могла решиться разъяренная толпа.

В Германии прекрасно помнят, с какими осложнениями много лет назад проходил переезд из тюрьмы в монастырь сообщницы Кальта, его супруги Беа Кальт. Пресса бушевала несколько дней. А стены монастыря, согласившегося принять убийцу маленьких детей, еще долго осаждали возмущенные обыватели. Впрочем, Беа Кальт прожила в монастыре менее года и скончалась от рака. Это произошло в тысяча девятьсот девяносто втором году.

Эксперты считают, что освобождение не состоится. Но на всякий случай родственники жертв маньяка подали жалобу в Европейский суд по правам человека. Адвокаты семей погибших даже считают, что немецкий закон должен быть пересмотрен в сторону лишения особо опасных преступников возможности даже просить о досрочном освобождении или снисхождении.

Беа Кальт и ее супруг Алоис Кальт были арестованы в тысяча девятьсот девяносто первом году. Суд признал «Баварского монстра» виновным в похищении, изнасиловании и убийстве в общей сложности тридцати детей, младшему из которых было пять лет. Тела двоих из них, близнецов Ханса и Гретель Райнер, не найдены до сих пор. Маньяк отказался показать место их захоронения. Кальт был приговорен к пожизненному заключению. Сейчас ему шестьдесят четыре года. Бывшая школьная учительница Беа Кальт была приговорена к тридцати годам лишения свободы как сообщница. Она помогала мужу охотиться на детей и скрывала его от полиции. Так как Алоис Кальт взял всю вину на себя, суд счел возможным приговорить Беа Кальт к заключению не в тюрьме, а в монастыре. Кальты поженились в семьдесят первом году, а развелись в девяносто втором, уже находясь в заключении. У них, кстати, был собственный ребенок.

Свое решение касательно просьбы Алоиса Кальта о переводе под домашний арест суд должен огласить сегодня, в понедельник».

Короче, этот Алоис Кальт — ушлепок и негодяй. И что ему от меня надо? Тоже мне — интрига дня!

В этой душной компании он свой: американец Джеффри Дамер (убил, расчленил, частично съел семнадцать юношей и мужчин), немцы: Карл-Хайнц Задроцински, он же Юрген Барч («всего-навсего» четыре жертвы, пятая спаслась), Петер Кюртен — «Дюссельдорфский душитель» (шестьдесят девять убийств), Бруно Людке — правда, после войны появились сомнения в его виновности (от пятидесяти одной до восьмидесяти пяти женщин!), Фриц Хаарман — «Ганноверский вампир» (от двадцати четырех до двадцати семи мальчиков). Россияне и украинцы: Андрей Чикатило (пятьдесят два убийства), битцевский маньяк Александр Пичушкин (сорок восемь убийств), Сергей Головкин — маньяк по прозвищу «Фишер» (одиннадцать убитых, расчлененных и частично съеденных мальчиков), Анатолий Оноприенко — «Украинский зверь» (пятьдесят две жертвы). Неустановленные серийные убийцы: начиная еще с Джека Потрошителя и заканчивая сегодняшними «Зодиаком», «Гонолульским душителем», «Дровосеком» из Нового Орлеана, «Кливлендским мясником», «Магистральным фантомом» и «Чикагским отравителем». Да-а… Что-то эти уроды сейчас поделывают? Все еще идут к успеху?

Куда уж тут тягаться с этими порождениями Преисподней выдуманным голливудским персонажам: Синей Бороде, Фредди Крюгеру, Ганнибалу Лектеру, Норману Бейтсу, Майклу Майерсу, Декстеру Моргану, кукольному Чаки, сказочному Джокеру, «Кожаному лицу», «Призрачному лицу», «Календарному человеку», «Высокому человеку»… Рядом с реальными чудовищами самые амбициозные киношные злодеи меркнут, как свечные огарки в глубокой пещере.

Я ищу в Интернете дополнительные сведения о Кальте и нахожу. «Баварского монстра» упоминают на многих сайтах. Среди маньяков, серийных убийц и тому подобных омерзительных персонажей он застолбил себе достойное место. Набираю в браузере «Баварский монстр» и узнаю еще несколько подробностей его гнусной биографии. Кальт родился в тысяча девятьсот сорок седьмом. Получил медицинское образование. Женился в тысяча девятьсот семьдесят первом на Беа, в девичестве Дево, в следующем году у них родился сын, и так далее, и тому подобное.

Есть и список его жертв. Читаю:

…Неизвестная, около пятнадцати лет. Была убита молотком, изнасилована и ограблена.

Инга М., двенадцать лет. Была изнасилована, ограблена и убита ударами по голове. Обнаружена недалеко от лесной дороги семнадцатого июня тысяча девятьсот семьдесят седьмого года.

Эрика Х., шесть лет. Была изнасилована и убита булыжником. Обнаружена в подлеске у проселочной дороги третьего сентября тысяча девятьсот семьдесят седьмого года.

Неизвестный, десять-двенадцать лет. Тяжелое повреждение черепа и глубокая резаная рана горла. Был сброшен на дно девятиметрового колодца возле железнодорожной станции. Обнаружен двадцать второго августа тысяча девятьсот семьдесят восьмого года.

Стина Х., восемь лет. Была обнаружена в лесу десятого ноября тысяча девятьсот семьдесят восьмого года.

Криста Ш., девять лет. Была убита ударами по голове подковой. Обнаружена в ноябре тысяча девятьсот семьдесят восьмого года, спустя месяц после исчезновения.

Мартин И., двенадцать лет. Был убит ударами тупым предметом по голове. Обнаружен первого января тысяча девятьсот семьдесят девятого года.

Фридель Ш., шестнадцать лет. Смерть от тяжелого повреждения черепа, сделанного железным прутом, и изнасилование. Была найдена в лесу под штабелем дров в феврале тысяча девятьсот семьдесят девятого года.

Неизвестная девочка. В начале марта тысяча девятьсот семьдесят девятого года был найден ее череп…

Кровавый список кажется бесконечным. И все эти мерзости Кальт совершил один. Следствие посчитало, что жена маньяка непосредственно в убийствах не участвовала.

До суда Алоиса Кальта содержали в железной клетке, его руки и ноги были скованы цепями, не позволявшими ему двигаться более чем на два метра. Меня это не удивляет. Пока шло следствие, Кальта изучали известные немецкие врачи. Адвокаты «Баварского монстра» утверждали, что Кальт невменяем, но врачи доказали обратное. «Отличная работа!» — сказал бы я этим врачам. Судя по описанию содеянного Кальтом, доказать, что автор этого ужаса вменяем, было, наверное, нелегко.

Я бреду на кухню, чтобы налить себе кофе. Без кофе жизнь «Баварского монстра» впитывается плохо. Марина ушла в подвал, развешивать выстиранное. Ну, и ладно. Сам справлюсь. С чашкой возвращаюсь в зал. Опять занимаю свою частицу суровой реальности.

Сижу в кресле, пью ароматный горячий кофе. Вот это жизнь! Никогда не понимал маньяков. Бегать по промозглому лесу, жуя чужую письку, и вопить от радости, как это делал Чикатило? Сомнительное удовольствие. И как-то не эстетично.

Отрываюсь на время от тошнотворных подробностей маньячных будней ради смежной темы. Смертная казнь как таковая. Как же так случилось, что убийца тридцати детей давным-давно не ныряет в адской кипящей сере, а дожил до шестидесяти пяти лет и пишет мне письма?

Хорошо, что умные люди придумали Интернет! Теперь, не вставая из-за стола, я узнаю много нового про такой специфический аспект человеческой деятельности, как смертная казнь. Оказывается, в средневековых лилипутских германских королевствах традиционно отсекали голову мечом. Но применяли и другие интересные способы. Например, ведьм сжигали, за супружескую измену мужчин четвертовали, а женщин топили. А что делали с ведьмами, изменявшими мужьям? Огонь, вода и медные трубы? Охотно также использовали колесование, погребение заживо, посадку на кол и тому подобные изощрения. Причем протестанты в своем рвении ничуть не уступали католикам. Бесноватый Адольф ввел смертную казнь через повешение и гильотину. В Вермахте применялся расстрел, а в концентрационных лагерях — газовые камеры. В общем, выбор смерти был довольно широк.

После войны уже самих нацистских главарей повесили и на том угомонились. В Западной Германии и Западном Берлине смертную казнь отменили в тысяча девятьсот сорок девятом году, а в Восточной — в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом. Перестали раздавать билеты на «корабль мертвых». Немецкие коммунисты до шестьдесят шестого года экономно рубили головы своим врагам на гильотине, а впоследствии решили пострелять. Теперь статья сто вторая Основного закона Германии гласит, что смертная казнь в Германии отменена и «Баварский монстр» может невозбранно приглашать меня в гости.

И все-таки. Надо признать, что это странное письмо от странного человека нарушило мертвую тишину моих беспробудней. Для чего Кальт хочет со мной встретиться? Откуда вообще он меня знает?

Рядышком со мной устраивается Марина. Желтый круг света от ночника в темном зале. Телевизор мягко мурлычет что-то лирическое. Поздневечерний интим. Лукас уже спит. Напрыгался за день, кенгуреныш. Саши дома нет. После работы он ушел к другу. Друг, тоже Саша, живет по соседству. Парни часто проводят вечера вместе. Пьют пиво и говорят о чем-то своем. Оба Саши — бывшие одноклассники, окончили местную школу. Теперь в ней учится Лукас. Пока наш Саша на работе, второй Саша целыми днями сидит дома у компьютера — играет в сложные игры-стратегии. После окончания школы оба вместе пошли учиться на механиков, но нашего Сашу взяли, а его друга нет. Так он и остался за бортом германского процветания. Безуспешно потыкался туда-сюда и застрял в кресле перед «компом». Слава богу, папа-мама кормят.

Марина за моим плечом зевает так, как будто орет изо всех сил с выключенным звуком. Устала, солнышко. Вволю назевавшись, жена начинает негромко рассказывать, как прошел ее день. Она сегодня ездила к врачу, сдала анализы. Если анализы окажутся негативными — операция. Будут резать. «И не тянуть!» — сказал ей доктор Ольшевски.

Это еще не все плохие новости. Утром, пока я спал, Марина поговорила со своей старшей сестрой Наташей. В свое время Наташа не поехала со всем их кланом в Германию, осталась с семьей в Казахстане. Год назад у нее обнаружили рак печени. Наташа перенесла уже две операции, но метастазы появляются снова и снова. Сегодня утром она попросила Марину приехать в Казахстан, попрощаться. Очевидно, что дело совсем плохо.

— И что ты решила? — спрашиваю я жену.

— Что тут решать? Нужно ехать, — пожимает плечами Марина.

— Когда?

— В ближайшее время. Завтра закажу билеты на самолет до Астаны.

— А дети?

— Возьму обоих с собой. Саша сегодня переговорил на работе. Ему дают две недели в счет отпуска. У Лукаса все равно скоро начинаются каникулы. От класса не отстанет.

Марина обнимает меня, утыкается носом мне в шею и тихо шепчет на ухо:

— Придется тебе пожить одному. Сможешь?

— Не сомневайся, — храбро отвечаю я. — На сколько дней ты летишь к сестре?

— На месяц. Сестру поддержать и ребятам мою родину показать. Да и кое-каких подруг надо навестить.

Я чувствую себя гусеницей в коконе страха. Страх за Марину. Страх за Наташу. Сестры катятся к гибели. Весь мой мир катится к гибели. Хотя все мы, рано или поздно, станем удобрением. Подобная философия меня совсем не успокаивает.

— Как твоя литература? — меняет тему Марина.

Я вздыхаю.

— Никак. Мои молитвы об успехе наверх не проходят.

Хочу рассказать жене о приглашении «Баварского монстра», но звонок в дверь затыкает мне рот. У Саши есть ключи. Кого это еще принесло? Мы, не сговариваясь, укоризненно смотрим на часы. В Баварии не принято ходить в гости так поздно.

Марина открывает дверь. Из зала мне видно, что на пороге скособочилась одна из двух наших соседок — старенькая фрау Краус. Фрау Краус приехала в Наш Городок после войны из Чехии. Судетская немка. Сейчас ей уже за девяносто.

Соседка подслеповато щурится, стараясь углядеть в темноте хозяев. Она одета в затрапезный домашний халатик. Руки трясутся. От старческой немощи.

— Что случилось, фрау Краус? — участливо спрашивает старушку Марина, включая в прихожей свет.

Та невнятно бормочет беззубым ртом, беспомощно прижимая руки к груди:

— Я прошу прощения, но мне плохо. Очень плохо. У меня нет родных, все уже умерли. Мне больше не к кому обратиться. Не могли бы вы мне помочь?

Фрау Краус всхлипывает, и Марина ласково обнимает старушку за плечики:

— Может быть, вызвать «Скорую помощь»?

Соседка трясет головой, словно вытряхивает воду из уха.

— Нет-нет, не беспокойтесь. Я уже приняла лекарство. Не могли бы вы просто посидеть со мной, пока лекарство не начнет действовать? Если это уместно… Я была бы очень благодарна…

Марина вопросительно смотрит на меня. Я киваю. Жена успокаивает старушку:

— Ну, разумеется, фрау Краус. Я побуду рядом с вами. Пойдемте.

Обе женщины выходят. Я остаюсь в круге света один. Почти полночь.

В Германии есть такая традиция — на Рождество дарить соседям по дому бутылочку шампанского, сладости… Ну, все дела. Если соседей не оказывается дома — оставляют подарок под дверью. Мы обычно посылаем Лукаса. Он очень любит это дело, потому что обе бабульки — наши соседки — всегда ему дают по пять евро. Через эти подарки я и познакомился с фрау Краус и фрау Хунгер. Фрау Хунгер тоже старушка — божий одуванчик. Ровесница фрау Краус и Октябрьской революции.

Но я отвлекся. Так что там у нас такое со смертной казнью? Читаю в Интернете статьи. Споры о необходимости и бесполезности смертной казни могут продолжаться вечно. Сторонники и противники, мне кажется, никогда не договорятся между собой. Суровые сторонники в основном делают упор на устрашающем эффекте смерти, да и вообще предлагают не умничать и вернуть правосудие к принципу «око за око, зуб за зуб». Мол, украл курицу — отрубить руку. Украл вторую — отрубить негодяю вторую руку, и так сокращать негодяя, пока он совсем не исчезнет с лица земли. И все засияет!

Сердобольные противники применения смертной казни твердят о том, что право человеческого существа на жизнь универсально и не может быть никем ограничено. Один из их важнейших доводов — сбои в системе правосудия в виде ошибочно вынесенных приговоров, часто на основании лжесвидетельств. Такие сбои хотя и довольно редки, все же происходят регулярно. Ведь самый опытный и проницательный судья — не Бог, а всего лишь усталый человек с кучей болезней и забот. Он может с должной добросовестностью выносить решение только на основании доказательств, данных и установленных фактов. Что произошло на самом деле, знают только преступник и его жертва. Практика наглядно показывает, что судьи иногда совершают ошибки. И, если в результате такой ошибки человек будет приговорен к тюремному сроку, такой приговор еще можно отменить, невинно осужденного выпустить на свободу и выплатить ему компенсацию за нанесенный ущерб. Но если кого-то казнят за преступление, которое он не совершал, исправить последствия такого приговора будет уже невозможно.

На мой взгляд, сама идея убийства во имя справедливости дурно пахнет. Во многих странах, особенно с богоравными вождями во главе, однажды введенная смертная казнь начинала применяться все шире и приводила к таким страшным последствиям, к каким никогда бы не привела ее отмена. Но не буду тыкать палкой, где.

Читая статьи, я узнаю, что, оказывается, скоро, а именно десятого октября, будет отмечаться Всемирный день борьбы против смертной казни. Все прогрессивное человечество должно присоединиться. Короче говоря, смертная казнь несовместима с уважением прав человека. Одна лишь казнь невиновных — уже достаточное основание для ее отмены во всем мире. Кроме того, существование смертной казни не препятствует совершению преступлений, о чем наглядно свидетельствует нездоровая деятельность всяких «душителей», «дровосеков» и «мясников». В общем, Евросоюз борется за полную отмену смертной казни и флаг ему в руки. Я — «за», даже несмотря на существование «Баварского монстра» в ста километрах от меня. Государство не должно убивать своих человеков. Жестокость только порождает жестокость и умножает ее.

За окном напоследок устало бренькают колокола. Прощаются с нами до утра. Уже ночь. Сижу один-одинешенек в комнате. Углы тонут в темноте. Только свет ночника очерчивает вокруг меня спасительный круг. Свет защищает меня от тьмы и ее чудовищ. От мальчика и девочки в белых саванах, например. Круг, аутентичный тому, который охранял глупого бурсака Хому Брута в «Вие» Гоголя от приставаний ведьмы.

Я здесь чужеродное тело. Фундаментально одинок. Весь мой хвост прошлого остался там, в России. Длинный-предлинный извилистый хвост. Родители, брат, сын (не хочу, чтобы мой ДНК умер вместе со мной). Друзья и знакомые. Работа, коллеги. Женщины… Я, как застигнутая врасплох ящерица, сбросил хвост и юркнул под соседний валун. От бывшей жены, правда, далеко сбежать не удалось. Виолетта тоже здесь. Под тем же самым валуном. Наверное, спит сейчас в одной постели с новеньким немецким мужем. В тихом городке, в соседней федеральной земле, где-то под Штуттгартом. От Нашего Городка далеко. Далеко по германскому счету, конечно. На машине часа три езды по автобану. Край света…

Щелкает замок входной двери. Это Саша. Куртка в мокрых пятнах. От нее тянет влажной махрой. Ясно. На улице дождь.

— А где мама?

— Пошла к фрау Краус. Бабке стало плохо, и она попросила с ней посидеть.

— Понятно. Тогда спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Саша уходит к себе. Ему завтра на работу. Он встает в пять утра, потому что смена начинается в шесть. В Германии многие начинают работу очень рано. Зато и заканчивают после обеда. Но приходится рано ложиться спать. В восемь вечера на улицах уже никого нет. Плюс-минус, плюс-минус. В среднем — сгодится. Баланс.

Я барабаню пальцами по столу. На моем тайном языке это означает: «Пора спать, чудик». В голову все равно ничто умное не стучится. Можно выключать ненужный компьютер. В темное стекло с шумом плещет вода. Дождь совсем разошелся.

Марины все еще нет. Караулит за стенкой нестабильное самочувствие фрау Краус. Я лежу в темноте и рассматриваю потолок. Припарковал себя на постели. Напротив широкой супружеской кровати стоит старинный шкаф с зеркалами на дверцах. Могучий, во всю стену, из мореного дуба. Как он сюда попал, остается загадкой. Шкаф уже здесь стоял, когда Марина въезжала в эту квартиру. Он гораздо больше окна и двери в спальне. Как же он здесь очутился? Может быть, его воздвигли сразу вместе с домом? Или вырастили прямо в спальне, как дерево? Кстати, Марина в этом шкафу нашла пыльную бутылку шампанского образца тысяча девятьсот тридцать шестого года. Какой-то фашист спрятал, чтобы отпраздновать захват мира. Или забыл.

На потолке сложный лабиринт из разводов плесени. Шиммель. Немецкая общенациональная трагедия. Если в Англии принято говорить о погоде, то в Германии принято говорить о плесени. Любая светская беседа неизбежно переходит на эту животрепещущую тему. «А у вас в доме есть шиммель? А как вы с ним боретесь? А мне недавно порекомендовали прекрасное средство от шиммеля». Ну, и так далее. И все бесполезно. Зло побеждает. Влажный климат плюс отсутствие нормальной вентиляции в жилищах.

Детские призраки больше меня не беспокоят. Вот уже начал засыпать. Но! Маринка! Холодная, как лягушка, с разгону впечатывается в кровать рядом со мной.

— Фрау Краус стало лучше, и она задремала, — сообщает жена, начиная гладить мое тело ледяными руками. Соскучилась, видите ли! Марина вообще мерзлячка. Маринка-льдинка! Даже летом ей зябко. Зяблик, ёклмн! А уж в октябре она — совсем сосулька. В смысле, такая же холодная.

После инсульта я в постели совсем не ас, но нужная для женщин функция у меня восстановилась вполне. Так что я уверенно отвечаю на ласки жены добротной эрекцией. Чем могу — помогу. Марина требовательно тянет меня на себя. Я и не сопротивляюсь. Не забыть бы про прелюдию. Последние посторонние мысли: «Не поеду я к Кальту. Рвотогонная жизнь этого ублюдка нисколько меня не заинтересовала. И не забыть бы про прелюдию!»

Глава 3

После развратной ночи под аккомпанемент дождя испытываем на сытность баварский завтрак, состоящий из бутербродов с колбасой и сыром плюс чашка горячего крепкого кофе (для Марины — еще печенюшки). Саша уже на работе. Лукас еще в школе. А мы с Мариной садимся в «Форд» и под бодрящий звон колоколов едем к Кате за котом. Дождя, для разнообразия, нет. Катя в это утро должна быть у зубного врача, но у Марины есть ключ от квартиры сестры. Кот живет недалеко от нас — минут семь езды по безлюдным улицам. В Германии вообще пустынные улицы. В крупных городах автомобили идут один за другим по проезжей части, а тротуары свободны. В Нашем Городке и машины редки. Как объясняет этот феномен брат Марины Федя: «Все мужики на работе вкалывают, а их бабы на авто катаются по магазинам! Вот и некому по тротуарам бродить!» А на мой вкус, без людей гораздо лучше.

Кот спокойно спит в корзине. Оставлен на хозяйстве. Видно, что он не собирался никуда ехать. И вообще не ожидал от нас такой подлости. Марина хватает этот сгусток старости в руки и, сюсюкая с ним, как с «бэбиком» (иди сюда, мой сладкий сахар!), тащит его к машине. Я для тренировки ног плетусь следом. Облезлый старикашка недоверчиво смотрит на мою жену, но пока не орет. Любовь без доверия, как цветок без запаха!

«Халло! — Халло!»

Праксис ветеринара просторен, модернист и пахнет освежителем «Океанский бриз». Нас встречают собачьи улыбки с плакатов дог-клуба и похожая на колли рыжая девушка за стойкой. Все вокруг стерильно белое. Других посетителей нет.

После короткой процедуры завоевывания котовьего доверия (девушка легонько погладила нашего старпера за ушком) несем «Иди, жри!» в процедурную. Марина передает кота ветсестре. В помещении появляется врач со шприцем в руках. Кот, заподозрив неладное, пробно веньгает. Мол, внимание! Кот в опасности!

Не обращая внимания на реакцию пациента, врач делает быстрый укол в вену на передней лапке. А может быть, и не в вену. Как уж они там ее находят, я не знаю. Кот тощий, весь высохший, как русалка в пустыне. Но специалистам виднее. После процедуры врач дает нам несколько рекомендаций, которые я почти не понимаю. Ясно только, что нужно следить за кошачьей температурой и давлением крови. Не позволять «Иди, жри!» лишку жрать и подольше гулять с ним на воздухе. Хорошо хоть, что по утрам ему не нужно читать свежие газеты!

«Чюсс! — Чюсс!»

Распрощавшись с ветеринаром, едем обратно. Кот вольготно развалился на заднем сиденье с заклеенной лапкой. Отращивает аппетит. Проезжаем автозаправку «Ажип» возле Катиного дома.

— Давай заедем, заправимся?

— Давай.

Марина постоянно следит за ценами на бензин. В Германии они скачут, как подростки на батуте. Кувыркаются туда-сюда в течение недели. Это в России цены неизменно падают вверх. Стабильность. А здесь все следят за игрой цифирок — мониторят. Ловят понижение и заправляют своих железных лошадей, когда дешевле. Марина с Сашей не исключение.

Заправок, кстати, немного. Прошлой весной я, Марина и Лукас ездили к своим друзьям в Швебиш-Гмюнд. Сразу, с дороги, заправиться поленились — отложили это дело на потом. Тем более что Оля — наша тамошняя подруга — сказала, что ближайшая заправочная станция начинает работать с шести утра, и мы перед дорогой домой сможем досыта накормить свой «Форд». Заронила надежду. Мы легкомысленно выбросили из головы эту заботу. И совершенно напрасно.

Когда в воскресенье в шесть утра мы радостно подъехали к заправке, она оказалась закрыта. Из окна доносился громкий рок. Кроме жизнерадостной музыки, других признаков жизни заправка не подавала. Мы подождали чуток и, прочитав на дверях, что бензин начнут наливать только с восьми часов, решили больше не ждать, а ехать дальше в сторону Нашего Городка. Ничего страшного. Купим топливо на следующей заправочной станции. Тронулись. Тогда я еще не был мизантропом с просверленной головой. Меня укреплял неубывающий оптимизм. Марина надеялась на меня, а Лукас спал на заднем сиденье, сипя, как велосипедный насос.

На всем стокилометровом пути оказались лишь две заправки. Закрытые, естественно. Так мы добрались до Аалена — последнего города перед выездом на автобан. Стрелка, показывающая уровень бензина в баке, давно уже лежала, как павший воин. На автобан в таком состоянии выезжать было категорически страшно.

Аален мы абсолютно, тотально не знали. Увидев наконец еще одну закрытую заправку, Марина остановила на ней машину, и я отправил себя узнавать, когда начнут продавать бензин. К нашему отчаянию, большой красочно-веселенький плакат объявлял, что заправка по выходным дням вообще не работает! Теперь только в понедельник. Что называется — приплыли! Стакан бензина в баке. Совершенно безлюдный город. Восемь утра! Да еще в воскресенье! Да еще в Германии!

Но у меня, оказывается, очень большой ангел-хранитель, как сказал хирург после операции, когда мое сознание вышло из сумрака. Ангел-хранитель, видимо, увидел наши заморочки и решил помочь. Пока я с отчаянием разглядывал беспощадное объявление, он принял облик пожилого чернокожего ааленца и неторопливо прошагал мимо меня в направлении закусочной «Макдоналдс». Я услышал, как в закусочной заскрипели двери.

— А давай спросим его, где в Аалене заправка, которая работает по выходным? — предложила мне Марина.

И хотя я считал, что нам уже ничто не поможет, мы, оставив спящего Лукаса сторожить машину, отправились в «Макдоналдс». А что было делать? Ну, хоть сосиску в тесте с горя съесть.

Негр возился с коробками у входа. Наводил порядок. Я спросил его по-немецки, где здесь можно заправить машину. Он улыбнулся и охотно мне ответил. Зря он так. Я недоуменно посмотрел на Марину, Марина недоуменно посмотрела на меня. Все ясно, но ни слова непонятно. Возможно, швабский диалект. Совершенно непостижимый для нас — баварцев. Я спросил то же самое еще раз. Негр улыбнулся и снова ответил. Точно так же. Я посмотрел на Марину. Марина посмотрела на меня. Ноль целых, шиш десятых. Негр понял, что мы приезжие или тупые, улыбнулся и еще раз повторил свою фразу. Потом еще, и еще, и еще…. Стоп! То есть хальт! Марина поняла!

Мы поблагодарили настойчивого, как отбойный молоток, негра и вернулись к «Форду». Остальное было уже делом техники. Пара правильных поворотов, и вот мы на заправке. И она работает! Все! Бензин добросовестно журчит в бак. Через несколько минут выезжаем на автобан и птицей-тройкой летим домой. Я, Марина и Лукас. После этого случая мы дали себе слово заправляться сразу, как только появится такая необходимость.

Но все это случилось прошлой весной. А сегодня, налив под горлышко дешевого бензина, заворачиваем во двор к Кате. Проезжаем мимо таблички с угрожающей надписью: «Доступ во двор под свою ответственность!» Не пугайте — пуганые, вся жизнь «под свою ответственность». Останавливаемся у подъезда. Выгружаем кота. Кати все еще нет. Марина наливает животине свежей водички, раскладывает по тарелочкам консервы трех сортов: говядина, курочка, рыбка. «Иди, жри! Анорексятина старая!»

Накормили, отклеили с лапки пластырь, уложили в корзину. Кот устало прикрыл глаза. Утомился, перенервничал. На цыпочках выходим на лестничную клетку, осторожно прикрываем дверь, облегченно вздыхаем. Уфф!..

Только избавились от кота — на очереди следующая забота. Теперь едем к фрау Половинкин — нашему семейному врачу. Время истекать кровью.

И вот маленькая улочка в центре Нашего Городка. У дверей подъезда скромная вывеска «Мухаммед и Половинкин. Врачи общей практики». Партнер и коллега нашей русской фрау арабский герр Мухаммед. Невысокий, живой, темненький. Тезка пророка удивительно похож на американского актера Дэвида Сюше, играющего знаменитого сыщика Эркюля Пуаро в безграничном сериале по произведениям Агаты Кристи. Только без усов.

Я в одиночестве поднимаю себя на второй этаж. Для тренировки ног — по лестнице. Хотя больше упражняются руки — подтягиваюсь, цепляясь за перила. Марина остается ждать меня в машине. Так дешевле. Стоянка возле праксиса запрещена. Здесь часто прогуливаются служащие муниципалитета с пачкой штрафных квитанций. Увидят пустую машину и засунут под дворник уведомление о том, что ты теперь должен заплатить пятнадцать евро. А если водитель на месте, просто попросят освободить территорию. Такое правило.

«Халло! — Халло!»

В праксисе сегодня аншлаг. Свободных стульев в комнате ожидания нет. И все — русаки, к фрау Половинкин. Хмуро разглядывают друг друга и цветные немецкие журналы, ненужной горой рассыпанные по столику в центре комнаты. Еще есть ближневосточная чета с массой курчавых ребятишек. Эти к Мухаммеду. Орава непредсказуемых арабчат возится у окна. Там оборудован уголок для детского сумбура с игрушками, фломастерами и альбомами для рисования. Толстая мамаша арабчат, накрытая темным плотным платком, настороженно сверкает черными очами. Маленький, тщедушный муж рядом с ней гордо оглядывает свой табор и с вызовом посматривает на русаков. Вот, мол, настрогал. А вам слабо?

К счастью, медсестра с ходу приглашает меня в кабинет фрау Половинкин. По дороге натыкаюсь на Мухаммеда. Он проскакивает мимо меня, но потом, узнав, возвращается и приветственно жмет мне руку. Улыбается, говорит что-то вроде: чирим-бирим! Он вообще душевный мужик.

У Половинкиной в кабинете царит сугубо деловая атмосфера. Сама фрау доктор уже приготовила умный приборчик для анализа крови и нетерпеливо вертит в руках иголку. Ей ассистирует немолодая белобрысая медсестра. Кровопотерю мне организуют моментально. Я не успеваю ойкнуть, как Половинкина прокалывает мой средний палец и выжимает толстую алую каплю. Капля шлепается на прозрачную пластинку, торчащую из умного приборчика. Брызги. Половинкина лечит мой раненый палец узкой полоской пластыря. Пока доктор возится со мной, приборчик анализирует то, что ему от меня досталось.

— Кровь в норме, — ободряет врач. — Того, что мы с вами хотели, мы добились.

— Что дальше? — спрашиваю я фрау Половинкин, рассеянно разглядывая широкую задницу белобрысой медсестры, которая, нагнувшись, достает какие-то вещества с нижней полки стеллажа. Задница как задница. Ничего особенного.

— Продолжайте принимать те таблетки, которые я вам назначила, и через месяц опять ко мне, проверим кровь. Сейчас я выпишу вам рецепты. Будете пить по полтаблетки каждого препарата два раза в день, после еды.

Я молча киваю. Я уже не оперирую такими категориями, как «через месяц». Через месяц я буду далеко отсюда. Возможно, в параллельном Нашем Городке, в параллельном мире, у параллельной фрау Половинкин. Может быть, моя замерзшая в Яви душа согреется в Нави?

«Чюсс! — Чюсс!»

— Теперь куда? — спрашиваю застывшую в октябрьском предобеде супругу. Впрочем, Марине вечно холодно. Сейчас-то ничего удивительного. Печка в машине выключена. Сиденье жжет льдом даже через джинсы. К тому же начинается долгий осенний дождь. Плюс шесть, пасмурно, ветрено. Для пессимистов, декадентов и прочих «пьеро» прямо праздник какой-то!

— Едем на фенишки!

Марина заводит «Форд», и мы вливаемся в жидкий поток транспорта. Медленно течем вместе с потоком к железнодорожному вокзалу. Зона тридцать! Хотя в городах Германии разрешено движение автотранспорта до пятидесяти километров в час, но на каждом шагу, опровергая это правило, натыканы знаки — тридцать. Вот и плетутся друг за другом мощные «Порше», «Мерседесы» и «Ауди». Ждут, когда можно будет на автобане показать, на что они способны. Какой же не немец не любит быстрой езды!

В Нашем Городке вокзал — отправная точка всех странствий. На поезде в любую сторону мира: Франция, Швейцария, Австрия, Чехия… Все автобусные маршруты также начинаются отсюда. Вокзал в Нашем Городке — это и Киев, до которого язык доведет, и Рим, в который ведут все дороги. В районе вокзала находятся большие магазины, главпочтамт, врачи, похоронное бюро, отели, рестораны и другие полезные заведения. Там же, в середине квадратика жилых домов, прячутся и фенишки (я же обещал рассказать про халявный «хавчик»!). Для тех, кто не из Нашего Городка, объясняю: фенишки — это магазин, скорее пункт раздачи продуктов питания и одежды малоимущим. Типа, бледный луч коммунистического вчера. На первом этаже — продукты, на втором — одежда и обувь. Товар тот же самый, что и в обычных магазинах, только срок годности у продуктов истекает через один-два дня. Поэтому купили — съели, что не съели — выбросили.

Я спрашивал у Марины: «Почему фенишки? Что означает это загадочное слово?» Жена только пожала плечами. «Не знаю. Все говорят, и я говорю». Не надо думать, что фенишки доступны всем желающим. Отнюдь. Вот если твой доход ниже определенного уровня, ты получаешь пластиковую карточку — билет в рай, и становишься в шеренгу избранных. Остальные должны вкалывать. Марина не работает — болеет, получает пособие от АРГ — еще одна таинственная организация. Не знаю, что значит эта аббревиатура, как переводится на русский язык. Знаю только, что в конце каждого месяца из АРГ перечисляют на счет Марины деньги на всю семью. На меня, Лукаса и саму Марину. На это и живем. И, конечно, фенишки. Три раза в неделю имеем право.

На этот раз остаюсь мерзнуть в машине я. Жена прижала «Форд» к тротуару, велела мне одному не баловаться и, набрав полные руки пустых пакетов, исчезла. Удачной охоты! Сижу, смотрю, не балуюсь. Один же. Мимо «Форда» медленно проезжает черный, сверкающий от дождевой воды «Мерседес». Мое внимание останавливает забавная наклейка сзади, чуть выше бампера. Перечеркнутая жирной красной чертой надпись «Freistaat Bayern» и ниже «Republik Bayern». Еще один баварский патриот, выступающий за создание независимой Баварской республики.

Водитель «мерса» тоже ищет место для парковки. Со скукой разглядываю дорогое авто. А что? Мне нравится. В следующей жизни обязательно куплю себе «Мерседес». А через жизнь — «Порше». Тоже супер-пупер. Здесь «Мерседес» называют «Машиной для пенсионеров». Он же вообще не ломается. Бытует такая легенда — вышел на пенсию, купил новый «мерс», и не ты сдашь его когда-нибудь на свалку, а он тебя. Период дожития у «Мерседеса» дольше, чем у человека.

Пока я лениво перекатываю в голове эти мысли, водитель «мерса» находит свободное место впереди меня и останавливается. Но не выходит. Ну и правильно, незачем мокнуть под дождем.

Маневры «мерса» выглядят совершенно безобидно, и тогда еще меня не настораживают. А вскоре и Марина возвращается. Обе руки у нее заняты располневшими на фенишках пакетами. Я предупредительно открываю жене заднюю дверцу.

— Что, замерзла, как сучка? — произношу я дежурную фразу, заготовленную самой Мариной для такой погоды.

— Не подсказывай мне! — недовольно бурчит жена, устраивая на заднем сиденье тяжелые пакеты.

— Я что-то пропустил? По какому поводу злишься? Скажи, будем злиться вместе.

Марина занимает водительское место и через силу мне улыбается:

— Проклятый дождь! Вся прическа сломалась. Я прямо не знаю…

Я поджимаю губы. Ох уж эти женщины…

Домой едем по залакированным дождем улицам. На автобусных остановках колготятся стайки школьников. Много темных лиц. Турки, африканцы, арабы, албанцы… Школьники ржут, как кони. Анекдоты, приколы — разминают затекшие на уроках мозги. Прыгают друг на друга. Пихаются. Мустанги. Их дикая энергия пугает робко стареющих на лавочках под навесами немецких пенсионеров. А куда деваться? У одних возраст угасания, у других — угорания.

По пути заехали в бюро путешествий. Марина сбегала, заказала авиабилеты до Астаны себе и детям. Загранпаспорта у всех троих есть. В Германии с этим просто. Отдал заявление в городскую администрацию, и через две недели по почте получаешь уведомление. Иди, забирай свой новенький загранпаспорт. Тем более что, как бывшие граждане Казахстана, Марина и ее дети имеют право на визу без приглашения от Наташи. Марина на днях сгоняет во Франкфурт, в казахстанское консульство — отсюда двадцать минут по автобану, — получит визы, и вперед. В край бескрайних степей.

Ну, вот мы и дома. Турне по Нашему Городку завершено. Круг замкнулся там же, откуда мы начали его проводить. На Песталоцциштрассе, один.

Пойти поесть, что ли? Ударить аппетитом по беляшам? Марина принесла с фенишек пакет с готовыми, достаточно разогреть их в микроволновке. Сегодняшние поездки под дождем вызвали во мне кратковременную тягу к жизни. А жизнь — это еда. Или наоборот? Еда — это жизнь? В общем, неважно. Лучше жри и помалкивай!

Пока я раздумывал, посылать ли себя на кухню, хлопнула входная дверь и мимо меня из школы пробежал Лукас.

— Халло, мама! Халло, Вадим!

— Халло, Лукас!

«Эх, опять не успел!» Лукас, как самокат, укатился в детскую. Там его заждалась игровая приставка. Лукас нормальную еду не ест. В его системе ценностей нормальная еда на предпоследнем месте. На последнем — домашние уроки. Для возмещения энергетических затрат Лукасу достаточно пакета картофельных чипсов или ведерка попкорна. Современный ребенок.

А может, принять тяжелое решение? Вместо обеда покемарить перед компьютером? Выбор невелик: компьютер или толчок для размышлений. Хотя что там делать на толчке в туалете, если не поесть, а только размышлять насухую?

Звон колоколов напоминает, что поток времени не замедляется. Марина на кухне распределяет продукты с фенишек. Сегодня добыча состоит из клубники, винограда, черники, сыра, колбасы, сосисок, пака с молоком, хлеба, упаковки профитролей с кремом, коробки конфет, пачки печенья, беляшей… Продолжение следует.

Лукас крутится у мамки под ногами. Ему вообще присуща тяга к контролированию окружающей среды. Лукас постоянно спрашивает нас о том, кто приходил, кто звонил, куда мы идем, что мы собираемся делать. Пытается держать весь свой мирок под контролем, но, увы… Даже у Александра Македонского, Чингисхана, Наполеона, Гитлера и Сталина не хватило на это сил. Тем более у Лукаса. Он еще маленький.

Выбираю для себя более тернистый жизненный путь и сажусь к «компу». Проверяю почту. Ничего важного. Тогда вернемся к нашим маньякам. Снова перечитываю сообщение Алоиса Кальта.

«Уважаемый господин Росс, прошу Вас оказать мне честь и…» и так далее. Может, это другой Кальт? Не серийный убийца? Почему я решил, что именно маньяк захотел со мной встретиться? Мало ли в Германии Алоисов Кальтов? Не все же они маньяки?

Я снова рыскаю в Интернете. Другого Алоиса Кальта нет. Зато натыкаюсь на классификацию серийных убийц. Есть и такая. Читаю.

«Классификация серийных убийц. Необходимо отличать многоэпизодные убийства от серийных. Многие криминалистические школы рассматривают многоэпизодные убийства в качестве серийных, если только они были совершены по сексуальным мотивам. Серийные убийцы классифицируются по методу совершения и по мотиву.

По методу совершения: организованные и дезорганизованные. Организованные серийные убийцы, или расчетливые, имеют четкий план действий по выслеживанию и убийству жертвы. Если происходит неудача, организованные серийные убийцы способны отложить выполнение своего плана. Таким образом, они могут держать свои желания под контролем. Такие убийцы стараются скрыть улики и труп, имеют средний или выше среднего интеллект, хорошо адаптированы в обществе, но имеют глубокие расстройства личности.

Дезорганизованные, или импульсивные, убийцы — это, как правило, люди с наличием тяжелого психического заболевания или слабоумные. Такие убийцы не выслеживают специально свои жертвы. Убивают первых попавшихся. Не стараются скрыть улики и труп, социально не адаптированы, часто безработные или занимающиеся трудом, не требующим высокой квалификации.

По мотиву. Каннибалы — совершают убийства с целью употребления тела жертвы в пищу. Охотники за властью — утверждают свое превосходство над жертвой, стремятся компенсировать ощущение собственной неполноценности. Сластолюбцы — убивают ради сексуального удовлетворения. Миссионеры — считают себя мстителями, судьями или санитарами, очищающими человечество от проституток, гомосексуалистов, людей другой расы и тому подобной «грязи». Визионеры — убийцы с клиническим бредом и галлюцинациями. Обычно с «голосами», приказывающими убивать. Параноидальные шизофреники.

Однако серийных убийц редко можно однозначно отнести только к одному типу. Как правило, они сочетают в себе несколько мотивов. Исследования показывают, что серийный убийца формируется с раннего возраста. Садистские наклонности появляются уже в раннем детстве. Ученые выяснили, что жестокость обусловлена не только воспитанием в семье, но и генетической предрасположенностью. У личностей с неустойчивой психикой агрессивность увеличивается весной и осенью. Таким образом, серийные убийцы активизируют свою деятельность сезонно».

Фу, гадство! Чаю, что ли, выпить? Горячего, сладкого, крепкого. В граненом стакане с подстаканником. Как в детстве. А оно, детство, вообще было? Конечно, было! Откуда тогда в памяти, даже не в памяти, а где-то в подсознании, там, куда самому не залезть, середина шестидесятых? Детский садик, летняя дача за городом, просторные лесные поляны, белая панамка, короткие штанишки на лямках, обязательный сачок для ловли бабочек, творожная запеканка по утрам, хлеб с вареньем к чаю, запах дощатых сортиров… Мама и папа в родительский день — такие огромные, веселые, молодые. Бессмертные… «Вадинька, беги к нам!» Господи, как же давно это было! Кажется, действительно солнце тогда было жарче, а трава зеленее. Неужели я уже старый? Глупый, неуклюжий и неуместный в мире Лукаса. В пластмассовом мире чипсов, компьютеров, сотовых телефонов, силиконовых грудей. Искусственная замша, искусственный мех, кожзаменитель… Люди в кожзаменителе вместо кожи. Чтобы ничего не чувствовать. Не промокать от чужих слез. А мне куда идти? Где тогда мой мир? Спрятан в доме для престарелых?

Дурацкая влага в глазах. Почему? Депрессия? После инсульта я стал такой чувствительный! Мне бы кожзаменитель…

Колокола возвращают меня в Наш Городок, за компьютер. Дверь — хлоп-хлоп, это Саша вернулся с работы. Приехал на автобусе. Длинный, тощий, усталый. Тяжела ты, доля немецкого механика. Он запирается в ванной. Смывать трудовой пот. Марина готовит ужин. Лукас, лежа на пузе в детской, играет в приставку. Земля вращается. Галактика расширяется. Все заняты делом, один я не при делах. Хорошо еще, что больше никаких детей в саванах. Глюки прекратились. То есть я тогда так думал. Не знал, что веселье только начинается.

После ужина — прогулка. Вечерний променад. Врачи рекомендуют. Полезно для восстановления клеток мозга. Даже несмотря на мелкий навязчивый дождь. Но без фанатизма. Я гуляю через день, по вечерам, вокруг своего дома. Когда уже стемнеет, чтобы меня не было видно. Я стесняюсь. Понимаю, что со стороны выгляжу, как перебравший лишнего забулдыга, возвращающийся домой из кнайпы. Если кто не знает, кнайпа — это пивная.

До инсульта мне хватало двух минут, чтобы обойти дом. Теперь необходимо не менее десяти, а то и пятнадцати. Смотря по самочувствию и настроению. Иногда делаю второй круг, иногда третий. Сила воли плюс характер. Или если под другим углом зрения: года идут, а дурь на месте. Потом карабкаюсь к себе на второй этаж по лестнице. Самая сложная часть прогулки.

После десяти вечера в Нашем Городке прекрасно. Спускаюсь со второго этажа по лестнице вниз, выхожу на улицу, и я — в этом тихом «прекрасно». Грустный дождик, запах зелени, тишина, безлюдье. Красота отсутствия человеческих отношений — вокруг никого. Из прозрачной темноты выступают очертания сказочных домиков: остроконечные башенки, резные карнизы, овалы входов, чугунные решетки оград. Магнолии, акации, платаны. Розы, пионы, сирень. Вокруг полно флоры, а из фауны только я сам.

Но я ошибаюсь. Оказывается, я не один. На вечерней безлюдной Песталоцциштрассе, кроме меня, есть еще человек — водитель черного «Мерседеса» с наклейкой «Republik Bayern». Я недоуменно наблюдаю, как «Мерседес» плавно отъезжает от моего дома и бесшумно, как сахар в кофе, растворяется во мраке.

Глава 4

Я все ловлю на лету. Я — человек с просверленным черепом, но не мозгами. Понимаю, что такое совпадение невозможно. Вокруг нас закипает какая-то нездоровая движуха. Один и тот же беспонтовый «Мерседес» с дурацкой наклейкой вчера днем у фенишек и вечером у нашего дома. За нами следят! Они везде! Но кто «они»? И за кем следят? За мной, Мариной, Сашей? Или за всеми сразу? Хотя на фенишках Саши с нами не было, в это время он на производстве крепил мощь рейха. Лукаса я сразу отметаю. Не дорос еще! Может, следят за мной? Любопытно, кому это вдруг стал интересен такой социофоб и затворник? Которому и жить-то осталось всего ничего! Впрочем, об этом никто не знает. И тем не менее!

Пока я недоумеваю и возмущаюсь про себя, Саша сноровисто крутит руль нашего «Форда», следуя изгибам улиц, ведущим в Ведьмин лес. Ничего страшного не случилось. Марина просто послала нас к лесному источнику за водой. Это тоже одна из характерных особенностей жизни в Нашем Городке. Вода в Германии — не «айс». Плотность населения высокая. Количество городов и городков (деревень, считается, нет!) на квадратный сантиметр территории огромно. Но большой жажды нет. Вода используется в одном населенном пункте, потом очищается и перегоняется по трубам в следующий. Там опять используется, очищается и перегоняется дальше. В общем, пьем профильтрованные отходы жизнедеятельности соседей. Лично жителей Нашего Городка поддерживает существование пары природных источников в Ведьмином лесу. Деревянная табличка затейливыми буквами оповещает, что это самая чистая вода в Северной Баварии. Якобы еще в каком-то лохматом году местные крестьяне охлаждали в этой воде бутылки с виноградным вином и поили овец. В смысле, водой, а не вином. Теперь вымерших овец сменили потомки тех самых крестьян. Многие жители Нашего Городка регулярно ездят к источникам и набирают воду. Ее пьют, на ней готовят. Мы тоже.

Наш Городок со всех сторон окружают невысокие холмы, окутанные зеленью. Часть этой зелени называется Ведьминым лесом. Это настоящий волшебный лес. Как из сказок братьев Гримм. Он весь зарос вегетативной жизнью. Толстые ели с манией величия, непролазные кусты, липкая паутина, как ветхие паруса, надувается между стволов, подозрительные компании поганок толпятся у трухлявых пней. Тайга! Но тайга с немецким акцентом. Просвещенно благоустроенная дорожками, посыпанными песком, с шлагбаумами и указателями, чтобы не заблудиться. Если по дорожке, ведущей к источнику, пройти дальше, то через двадцать минут тайга расти заканчивает и появляется Соседний Городок. Он еще меньше Нашего, но тоже пыжится и важничает: указатели на входе сообщают, что в Соседнем Городке есть своя ратуша, церковная община, просторная площадка для проведения народных праздников и пожарная команда. Все как у взрослых! И не забывайте выключать свет, когда уходите!

Останавливаем машину на стоянке, достаем из багажника четыре пластиковые канистры, тележку на колесиках и шагаем по дорожке к бывшему овечьему водопою. В кронах высоченных деревьев чирикают птахи. Воздух в лесу другой. Его начинаешь ощущать как прозрачный объект материальной природы. Легкие до отказа наполняет запах сырой хвои, гнилого дерева, мокрой земли. Дождя пока нет, но собирается. Вместо солнца в небе одеялом висят серые облака. Прохладно. Невнятный какой-то день.

Я подвижен, как замороженный труп. Толку от меня в лесу, конечно, мало, но для самореализации все-таки поехал. Навстречу то и дело попадаются велосипедисты, собаководы со своими любимцами, ходоки с лыжными палками в руках. Странная норвежская придумка — кататься без лыж, но с палками — прижилась в Германии. Может быть, вскоре начнут играть в хоккей с клюшками, но без коньков и шайбы?

«Халло! — Халло! Грюсс готт! — Грюсс готт! Морген! — Морген!»

Каждый встречный-поперечный считает своим долгом поздороваться с тобой. Мы отвечаем. Нам пока не трудно. Канистры же пустые.

Вода источника забрана в трубу, недалеко выступающую из квадратного камня. Под нее удобно ставить емкости. Для этого под трубой уложен еще один гладкий камень. Все продумано. Наполняем по очереди канистры, накладываем их на тележку, и Саша, кряхтя от натуги, тянет тяжелую поклажу к нашему «Форду». Я иду следом, стараясь не забывать, где верх, где низ, где право, где лево. Балансирую. Главное — сохранять баланс! Баланс — это жизнь. Если баланс нарушится и гирька резко сместится… Впрочем, я это уже говорил.

Съездили, привезли воду. Черного «Мерседеса» я не заметил. Наш Саша уходит к другому Саше, сегодня у нашего Саши выходной. Лукас вместо школы бьет баклуши на улице на пару с очкастым Джейсоном. В стране праздник — День единства Германии. Марина сидит на диване, изучает рекламу в газетах и рекламные каталоги. Она это делает постоянно. Потом мы едем по магазинам и покупаем все, что угодно, по сниженным ценам. Очень выгодно. Экономия греет душу и не дает кошельку опустеть до самого дна.

— Звонил Федя. Приглашает к себе на дачу, на гриль, — говорит Марина, откладывая в сторону кипу яркой макулатуры (Федя — это младший брат Марины и заодно владелец небольшого сада на окраине Нашего Городка. Жена — Дженнифер, дочь — Ванесса).

— Когда?

— В пятницу. Я посмотрела в «компе» прогноз погоды на уик-энд. Будет сухо, до плюс двенадцати тепла. Поедем?

— Поехали. Посидим, мясо погрилим. Пожрем, водки выпьем. Заодно и тебе с детьми устроим отвальную. Вы же в субботу улетаете?

Сажаю себя в кресло перед компьютером. Погулял, теперь пора за работу. Вон и колокола за окном как-то особенно трудолюбиво колошматятся. Нужно собрать себя в кучу, сконцентрироваться на безымянной книге. Время же еще есть. Месяц без двух дней. Хочется оставить что-то после. Что-то значительное, увлекательное. Чтобы мои произведения не читали на ночь вместо снотворного. Или в туалете.

Про подозрительный «Мерседес» я решил жене не говорить. Сам еще наверняка ничего не знаю. А вот про письмо Алоиса Кальта рассказал. Сказал и про то, что Алоис Кальт может оказаться тем самым «Баварским монстром», которым в Нашем Городке пугают детей.

— Ну, так съезди и узнай! — практично подходит к вопросу Марина. — Человек же приглашает. Значит, какое-то важное дело.

— А как я доберусь до этого Алоиса Кальта? Сто километров! Кто меня отвезет?

Марина задумывается.

— Федя с Дженнифер точно не смогут, можно и не спрашивать. По воскресеньям у Ванессы тренировки в бассейне, Дженнифер ее отвозит, а потом забирает обратно. У Кати — кот. — Вдруг жена оживляется: — Есть идея! Почему бы тебе не позвонить Эрнестасу? Вот кто может тебя свозить!

Я скептически смотрю на жену. Барабаню пальцами по подлокотнику кресла. На моем тайном языке это означает: «Срочно нужен Хоттабыч!»

С Эрнестасом я познакомился в прошлом году, когда начал посещать курсы немецкого языка для иностранцев. Во имя лучшей интеграции в Наш Городок. Такое правило. Из таинственного АРГ пришло направление на курсы, а из далекого (целых два часа на машине!) Вюрцбурга — извещение об оплате моих занятий из бюджета. Деваться мне было некуда — у них все схвачено, все оплачено, и я пошагал. В буквальном смысле пошагал — курсы находились в двадцати минутах ходьбы от Песталоцциштрассе. Три коротких автобусных остановки туда и две в обратную сторону. Автобусом я не пользовался — ходил пешком.

Группа состояла более чем наполовину из африканцев, какими-то тайными носорожьими тропами пробравшихся в центр Европы. Правда, был еще белый американец — бывший пилот вертолета, женившийся на местной красавице. Турок, две польки, югослав, афганец, пара русаков и Эрнестас. Молодой парень из Литвы, лет двадцати, складный, симпатичный, невысокий, жилистый. Типичная литовская внешность, будто срисованная с героев фильмов Жалакявичуса.

Эрнестас, с абсолютным пренебрежением к уличной температуре, на курсы всегда приезжал в шортах по колено. Он вырос где-то под Каунасом, окончил среднюю школу и поехал за длинным евро в Испанию. Гастер. Собирал апельсины, виноград, оливки под жарким солнцем Андалусии. Через четыре года оказался в Германии — узнал, что заработки здесь раза в три выше, чем на родине Дон Кихота. В Германии Эрнестас женился на своей соотечественнице. Сольвейг родила ему дочку-инвалида. Такая вот пока вышла несуразная жизнь.

После первого занятия, когда я шел домой, Эрнестас подъехал к тротуару на старом гремящем «Опеле» с литовскими номерами и рукой поманил меня к машине. Я подошел, он предложил подвезти. Нам оказалось в одну сторону, и я согласился. По дороге мы разговорились. За несколько минут нашей короткой поездки Эрнестас успел кое-что рассказать о себе. Почему-то я вызвал симпатию и доверие у этого парня. С первого дня так и повелось. На занятиях Эрнестас теперь всегда садился впереди меня, рядом со скромным молчаливым эфиопом Хайлу и весь урок крутился, спрашивая у меня значение непонятных слов и списывая задания. А после — подвозил до Песталоцциштрассе.

Он первым навестил меня после инсульта. Посидели у нас в кухне, попили кофе, поговорили. В Эрнестасе всегда чувствовалась какая-то балтийская грусть. Пробивалась через природную смешливость, как вода родника сквозь камень в Ведьмином лесу. Возможно, после своей маленькой деревенской Литвы он чувствовал себя одиноким и потерянным в этом огромном европейском доме.

О Литве я практически ничего не знаю. Никогда там не был. Все мои знания об этой стране исчерпываются повестью древнего Проспера Мериме «Локис», забытым фильмом «Никто не хотел умирать» с молодыми Адомайтисом и Банионисом да именем великого литовского поэта Чюрлёниса, которого я не читал. Да! И еще литовской водкой «Стумбрас». Водка и Чюрлёнис. Чюрлёнис и водка. Для меня вся история Литвы — скучная дорога в дюнах. Просто еще одна невыросшая великая нация. Уж, прости меня, Эрнестас.

А может, Марина права? Метафизический поток времени зачем-то скрестил наши пути здесь, в Нашем Городке. Возможно, только лишь для того, чтобы в воскресенье Эрнестас свозил меня к Алоису Кальту? Беру свой сотовый телефон. Звоню.

— Халло, Эрнестас!

— О, халло, Вадим! Как здоровье?

— Норма. Уже съедаю полную тарелку пельменей. Ты можешь меня свозить в воскресенье в одно незнакомое место?

— Далеко?

— Сотня километров туда, сотня оттуда.

— Извини, Вадим, не смогу. Машина не потянет. Я в выходные собираюсь с ней повозиться, а то скоро совсем встанет.

Я не огорчаюсь. Ну, нет так нет. Нашим легче. Не нужно пилить в такую даль (по немецким меркам). Собираюсь тактично закончить разговор, но голос Эрнестаса продолжает жужжать в трубке:

— Слушай, я тут подумал. Тебя может выручить моя сестра, Лана. Она обожает гонять по автобанам. Хочешь, я попрошу ее тебе помочь?

Я мнусь. Не люблю напрягать чужих людей, да еще по неважным поводам. Марина тоже выжидающе смотрит на меня. А, ладно! Все равно в воскресенье я буду бездельничать дома один. Чем тупо сидеть за «компом»…

— Хочешь.

— Тогда я ей сейчас позвоню и дам твой номер. Она перезвонит. О’кей?

— О’кей. И спасибо.

— Не за что! Жалко, что я не смогу с тобой поехать.

Эрнестас выключился.

— Договорился? — спрашивает Марина, опять разворачивая каталог.

— Пока не уверен. Водитель должен перезвонить, — равнодушно отвечаю я жене. Мне неинтересно. А зря. Просто тогда я еще жил спокойно и не знал, что такое Лана!

Через несколько минут моя размеренная семейная жизнь трагически обрывается. Руинируется. Только пока я этого не осознаю. Телефон натягивает нервы, словно тревожная сирена пожарной машины. Предупреждает: беда рядом! Беду зовут Лана.

— Халлёхен! — слышится в трубке кошачий голос.

Нет, конечно, я понимаю, что это слово произнесла незнакомая женщина среднего возраста, но похотливая кошка среднего возраста сказала бы точно таким же голосом, если бы Бог наградил ее способностью говорить.

— Лана?

— Да, — соглашается кошка, — это я. Когда и куда едем?

Я объясняю.

— Окей! В два я за вами заеду. Чюссхен! — и кошка исчезает в сотовой пустоте.

— Кто звонил? — тут же интересуется чумазый Лукас, появляясь в зале.

Нашего младшенького по пятам сопровождает тщедушный Джейсон. Друг тоже перемазан с головы до ног. Выглядит, как дух грязи, только очки блестят льдинками. Дети хотят есть.

— Все в ванную! — включает воспитание Марина. — Хорошенько умойтесь, а ты, Лукас, переоденься в чистое. Потом — марш на кухню!

— Да, мама!

Оба друга с адским шумом закрываются в ванной. Унитаз там тоже есть, поэтому они надолго.

Между тем возвращается Саша. Он устраивается на диване и включает телевизор. Сегодня идет немецкая шоу-лотерея, финал.

— Смотри, Вадим, — говорит мне Лукас, снова попадая в зал. — Я выгляжу как настоящий русский!

Почему как русский?! Дитя одето в камуфлированные шорты ниже колен и красную футболку с крупными белыми буквами «СССР».

— А я тогда как кто выгляжу? — недоумеваю я.

— Ты — как немец!

Очищенный от грязи, бледненький Джейсон противненько хихикает, не понимая ни слова из нашего разговора. Мы же по-русски. А сам-то, сам! Мелкий, зубы вперед, коленки торчат в стороны, как локти. Человек, воспитанный попкорном. Но это моя субъективная оценка. Для собственных родителей Джейсон, конечно, мил, как плюшевый зайка.

Дети шустро занимают места за столом. Марина от души накладывает им полные тарелки. Равиоли с овощами. С мясным фаршем вкуснее, но таких уже нет.

— Давайте, мужики, не зевайте! — подбадривает она маленьких едоков.

Лукас для аппетита врубает на полную мощность радио над столом. Господи, как было тихо! Неумолимый «быдлопоп» и пробки на дорогах. Саша включает телевизор погромче, чтобы лучше слышать, о чем стрекочет ведущий шоу-лотереи. В ванной начинает надрывно гудеть стиральная машина, вращая барабан с перепачканной одеждой Лукаса. И, наконец, церковные колокола властно накрывают начавшееся сражение звуков своим ровным гулким звоном. Ад и Израиль! Преисподняя разверзается и без остатка поглощает мое намерение написать шедевр!

Четверг пролетел стремительно и невзрачно. Ну, бесполезно просидел я у компьютера битый час, не выдавив из себя ни строчки. Ну, ожившая фрау Краус принесла конвертик с деньгами — благодарность за нашу о ней заботу (как Марина ни отнекивалась, пришлось взять). Ну, прогулялся я с трудом вечером вокруг дома — посмотрел, как мерцают звезды в темном небе. Ну, колокола молотили каждые пятнадцать минут, как ненормальные. И все. Никаких кошмарных призраков, никаких непонятных черных «Мерседесов». Рольставни поднять! Рольставни опустить! Четверг остался за спиной, во вчерашнем прошлом.

Потом наступает завтра. Пятница, утро. Пока Лукас ловит знания в школе, а Саша применяет знания на работе, мы с Мариной едем за продуктами в «Кауфланд». Нужно закупиться для гриль-парти у Феди, на дальнюю дорогу самой Марине с детьми и подарками казахстанским родственникам, конечно.

Пятница, как день, оказывается куда интереснее четверга. Пока я выбираюсь из «Форда» на просторной стоянке перед «Кауфландом», знакомый черный «Мерседес» осторожно заезжает следом и причаливает в самом дальнем углу. Из него никто не выходит. Вот удод!

Разозлившись на удода, я ковыляю в сторону надоевшего авто, не обращая внимания на удивление Марины. Напрасно. Как только я делаю несколько неуверенных шагов в ту сторону, «Мерседес» плавно трогается и скользит к выезду со стоянки. Стекла тонированные, расстояние метров пятьдесят. Кто сидит в машине, не видно. Но наклейка про мечту о Баварской республике точно есть.

Проводив глазами нашего преследователя, я возвращаюсь к жене.

— Куда это ты отправился? — раздражается любимая супруга.

— Показалось, что знакомого увидел, — уклончиво бормочу я.

Придумано плохо. Знакомых у меня в Нашем Городке почти нет. А кто есть, того Марина знает, но недостаточно времени и желания сочинять достоверную ложь. Ладно, забыли.

В торговом центре малолюдно. В кондиционированной прохладе огромного зала редкие покупатели катают перед собой проволочные тележки. Ищут, что подешевле. Стеллажи, стеллажи… Молочный отдел, мясной, кондитерка, заморозка, минеральная вода, алкоголь… Тридцать пять тысяч стеллажей! Полки, заполненные чуть более чем полностью красотой человеческих и природных творений. Яркие баночки, бутылочки, коробочки, пакеты… Овощи, фрукты. Экзотические фрукты — ароматный намек на цветастые тропики. На торцах полок ценники — сеятели сомнений. Марина зорко высматривает ценники красного цвета — на уцененные товары.

Постепенно наша тележка наполняется. Мясо и сосиски для жарки, хлебные багеты с наполнителем из масла с травами, бананы… Это для гриля у Феди.

— Что вы на даче будете пить? — спрашивает Марина, разглядывая ряды винных бутылок.

— Катя употребляет только коньяк, Дженнифер только вино, Саша — пиво, Федя пьет все, — пожимаю я плечами.

— А ты что хочешь?

— Начну с коньяка, а там как мазь покатит! — отважно заявляю я. Пьяница из меня вообще-то не очень настоящий.

Берем две бутылки «Шантре». Коньяк хороший и недорогой. Мягкий и душистый. Любимая Катина марка. Марина пить не будет — за рулем. Ну, разве что рюмочку в самом начале буйства.

Пристраиваемся в конец очереди к кассе. Очередь двигается быстро. Проворная кассирша-немка с короткой стрижкой, похожая на некрасивого блондина, приветствует нас неожиданным американским:

— Хай! — И, увидев наши удивленные лица, хохочет: — Простите, заработалась…

Мы прощаем. Кассирша выбивает чек, отсчитывает Марине сдачу и расстается с нами уже традиционным немецким:

— Чюсс!

— Чюсс! — отвечает Марина

— Тогда уж «гуд-бай»! — улыбаюсь я веселой девчонке.

Кассирша снова смеется. Веселушка.

В четыре часа мы всем семейством плюс Катя с котом заруливаем на полупустую стоянку перед садовым товариществом. Сегодня Сашу отпустили с работы пораньше. Рабочая неделя закончилась — уик-энд начался. Ура-ура! Кто — на футбол, кто — в кнайпу, а мы — на Федину дачу. Грилить.

Над однообразными садовыми домиками там и сям гордо реют флаги: американские, итальянские, хорватские. Русских флагов не видно, хотя русаки составляют значительный процент садоводов. Не привыкли они на ветру демонстрировать свой патриотизм.

На веранде Федя уже раскочегаривает камин. Рядом ждут своей очереди в печь сухие деревянные чурки, угольные шарики для гриля. Дженнифер пропалывает грядки в пристроенной сбоку домика теплице. Экологически чистые продукты: редиска, огурцы, помидоры. Миллиард витаминов. Лукас и девятилетняя Ванесса сразу убегают на игровую площадку для детей. Там есть качели, карусель, песок. Чего им скучать со взрослыми? Проголодаются — прибегут на запах жареного мяса.

«Халло! — Халло! Халло! — Халло!»

На обе стороны. Это соседи. Слева русаки — бывшие москвичи, тощий Гена и толстая Люся, справа поляки. Как зовут поляков, я не знаю. Федя жмет нам руки и сразу находит всем работу. Женщины выкладывают мясо, сосиски, багеты, бананы на решетку. Решетку — в камин. Мужчины ставят посреди веранды стол, раскладывают подушки на пластиковые стулья. Кот лежит в корзине и контролирует процесс. Дождя нет, но не жарко. Над садами парят облака — словно вырезаны из белой бумаги и наклеены на синее небо.

Сижу на легком белом стуле. Не мешаю. Теплый ветерок. На солнышке даже припекает. Аппетитно пахнет жареным мясом. Эх, хорошо в стране баварской жить! Соседи-поляки уже поели и сейчас вдвоем лежат на лежаках, задрав ноги выше головы. Следят остановившимися глазами, как флюгер в виде колеса всех цветов радуги плавно вращается. Медитируют на флюгер. Гены и Люси на участке больше не видно — ушли в домик. У них, кстати, самый ухоженный участок: маленький бассейн, выложенный декоративным камнем, аккуратно подстриженная лужайка, кукольные домики-скворечники, дорожки из плитки, яркие цветочные клумбы… Образцово-показательный сад.

— Ну, все! Давайте садиться! — потирает руки Федя. Он вообще-то не Федя — Фридрих Шернер. Просто в том казахстанском селе, где он родился и вырос, в соседнем доме жила семья по фамилии Фридрих. Чтобы не путать этих самых Фридрихов с Федей, его все стали называть Федей. И он привык. Теперь Фридрихом его называют только в официальных случаях. Официальный Фридрих. Ему не идет. Федя — он и в Африке Федя! Даже Шернер.

Пока Марина и Катя накрывают стол, я от нечего делать заглядываю в теплицу к Дженнифер.

— Халло!

— Халло!

Дженнифер закончила прополку и стягивает желтые клеенчатые перчатки, чтобы пожать мне руку. Застенчиво улыбается. Она вообще такая. Несмотря на свои весомые тридцать пять, все еще скромная и негромкая. Папина дочка. Ее отец, насколько я знаю, решает кроссворды в доме для престарелых. Всю жизнь он держал какой-то маленький бизнес. Заработал достаточно: большой дом в Нашем Городке, этот сад. Когда пришла пора уходить на покой, отец Дженнифер не стал чахнуть над златом, а по-простецки продал бизнес, все нажитое оставил единственной дочери и поселился в комфортабельном доме для престарелых. Меню, как в ресторане, никакой поп-музыки, парк, розы, пруд с лебедями. Мать Дженнифер давно умерла.

— Как дела, как папа?

— Все нормально, — кивает Дженнифер. — Мы с Федей работаем. Несса в третьем классе. Учится хорошо, занимается плаванием. В воскресенье повезу ее в бассейн. Отца навещаем раз в месяц. Регулярно. Он чувствует себя неплохо. Гуляет, играет в шахматы с другими старичками. Дружит с одной бабушкой.

— О’кей, я рад.

Ясно. Жизнь не хуже и не лучше любой другой.

Дженнифер обводит рукой грядки и хмурится:

— Никак не пойму, почему одна грядка дает в два раза больше помидоров, чем другие. Вроде обрабатываю их одинаково, а урожай разный. И постоянно так. Уже много лет.

— Ну, причин может быть множество, — делаю я умное лицо. — Разная земля, солнце падает иначе, подкормка…

— Эй, где вы там? Вадим! Дженни! Идите за стол!

Все, кроме меня и Дженнифер, уже за столом: Федя, Марина, Катя, Саша. Саша на разливе. Кому вино, кому коньяк, кому пиво. Кот в своей корзине сосредоточенно занимается толстым ломтем мяса. Ему первый кусок. Королевская десятина. Следом за повелителем «Иди, жри!» мы тоже пробуем горячее, хорошо прожаренное мясо. Полусырое мясо с кровью никто из нас не любит. Мы же не коты.

Выпили по первой, за Маринино путешествие, чтобы количество посадок равнялось количеству взлетов. Саша наливает по второй. Пьем. Федя рассказывает, как прошлым летом крыл шифером крышу домика. Продолжил крышу и сделал навес над верандой, но превысил установленную норму. Соседские поляки только посмеялись: «Делай, мы никому не скажем. У нас самих крыша больше положенного». А вот наша русачка Люся не поленилась сообщить в правление садоводства. Пришла строгая комиссия с рулеткой, сделала замеры и выдала Феде предписание — лишнюю часть навеса убрать. Иначе неподъемный штраф. Пришлось ему тогда повозиться.

Только закончил свой грустный рассказ — Люся! Толстуха легка на помине. Отправила своего приторного Гену домой, а сама — к нам. С дозой домашнего салата в обмен на гриль.

Составляем вместе два стула. Дженнифер, не вредничая, накладывает Люсе полную тарелку мяса и сосисок. Саша в самую большую рюмку наливает коньяк. С горкой. Люся может и не такую порцию осилить. Люси же очень много. Женщина в теле. В теле бегемота примерно. Баланс между живым весом и здравым смыслом безнадежно нарушен. Люся заполняет собой все окружающее пространство так, что никому другому места уже не остается. Если ее пустить в Китай, то, как мне кажется, китайцы встали бы друг на друга и выключили солнце, чтобы больше никогда не видеть большую Люсю. Не понимаю я Гену. С помощью какого вуду она смогла его очаровать? Видимо, в тот злосчастный момент у него началось кислородное голодание мозга. Видения, типа, мусульманского рая. Стройная гурия Люся в прозрачных шальварах, с кувшином шербета. Впрочем, это мое субъективное мнение. О вкусах спорят.

Люся неловко ерзает на двух стульях, опрокидывает в себя коньяк и со смаком принимается за мясо. Дженнифер озабоченно смотрит на Люсину тарелку. Угощения может оказаться маловато.

Тем временем Люся, зажевав «Шантре» огромным куском говядины, переходит к интеллигентному разговору.

— Блиндерский поезд! — кричит она, заставляя всех вздрогнуть от неожиданности. — Завтра же в Германии праздник — День урожая. Работать нельзя, шуметь нельзя, ничего нельзя!

— Что поделаешь, — кротко замечает Федя. — Октябрь здесь вообще такой месяц — праздничный. Приходится приспосабливаться. Значит, завтра будем отдыхать.

— А помните, как в Казахстане все праздники, дни рождения по-немецки отмечали? — обращается Люся к казахстанцам. — Зато в Германии стали все даты отмечать по-русски. На «грюсс готт!» отвечаем «Воистину воскрес!». От, блиндерский поезд!

Казахстанцы хохочут. Люся поворачивается ко мне и персонально заявляет:

— Все равно, Вадим, нас из Германии теперь палкой не выгонишь! Я хоть и критикую конструктивно, но Германии благодарна за то, что она нас приняла. Наша родина Казахстан, но наш дом теперь здесь — в Байроне.

— Как ваши мальчики? — спрашивает толстуху Дженнифер, подкладывая ей на тарелку еще мяса.

— Оба сына служат в Бундесвере. На контракте, — объясняет Люся мне и Марине с Катей. И по-немецки Дженнифер: — Наши мальчики сейчас в Афганистане. Воюют вместе с американцами. Слава богу, пока все тьфу-тьфу-тьфу! — стучит она по дереву.

Выпиваем за наших сыновей, которые выполняют свой солдатский долг далеко от Баварии.

— А что у тебя с рукой? — обращает внимание Федя на синяки и ссадины, покрывающие Люсину правую руку, исцарапанную от плеча до запястья.

— А, фигня-война! Упала вместе с велосипедом. Это с моим-то весом! Шлепнулась, как говно! — пренебрежительно взмахивает этой рукой Люся.

Да, тонкая ирония и искрометный юмор ей, похоже, незнакомы. «Упала с велосипеда, как говно!»

За кустами, огораживающими территорию садоводства, раздается громкий протяжный сигнал. Катин кот встревоженно выглядывает из корзины. Но это не к нему. Я вопросительно смотрю на Федю.

— Мороженое привезли. Сюда, в сады, каждый день в определенный час приползает какая-то калоша с мороженым. Можно себе и детям набрать. Сейчас Несса с Лукасом махом прилетят.

И точно. Через полсекунды на веранде возникают наши чумазики. Из их русско-немецкого гвалта можно различить только: «айс, айс!» и «мама, дай денег!».

Мамаши выдают своим настырным отпрыскам по евро, и Лукас с Ванессой убегают.

— А как дела у твоей дочери? — опять интересуется Федя у Люси.

Полное лицо соседки принимает печальное выражение.

— У Сабинки-то? С пузом ходит. Уже год с негром живет. Нашла же себе радость! Блиндерский поезд! И спрашивает меня: «Мама, а ты будешь мою чурочку любить?» А куда же я денусь? Внучка ведь, хоть и черненькая. Придется и зятька африканского привечать. — Она замахивает еще «Шантре», с яростью откусывает сразу полсосиски и, смачно жуя, рычит: — Да чтоб он сдох, сволочуга!

Глава 5

Первый разговор с Алоисом Кальтом

Воскресенье. Рано. Вчера Марина с детьми улетела из Франкфурта в Астану. В четверг она съездила в казахстанское консульство за визами и в субботу утром уехала с детьми в аэропорт на такси. Поэтому сегодня я просыпаюсь совсем один в уголке просторной кровати. Колокола настойчиво напоминают, что пора вставать. Сонно смотрю на себя в зеркала могучего шкафа. Из-под одеяла видна небритая физиономия. Доброе утро, небритая физиономия! Рольставни поднять!

За завтраком с музыкальным радиосопровождением напоминаю себе: «В два у меня поездка к Алоису Кальту на женщине с кошачьим голосом. На Лане». Звучит, конечно, двусмысленно. Но я не виноват. Виноват богатый русский язык. Хочешь точнее выразить смутную мысль, а часто получается пошлость. И почему «завтрак»? Он же сегодня. Значит — «сегодник»!

Заканчиваю скромный «сегодник», изначально состоявший из яичницы с колбасой. Вполне нордично. Теперь от него остались только крошки. С чашкой кофе в руках подхожу к окну. Никаких черных «Мерседесов». По крайней мере, отсюда не видно.

Формирую в уме план до обеда: не забыть провести сеансы связи с отцом, братом и Мариной. Нужно узнать, как она долетела. Что там с Наташей? И какая у них погода? Потом обед — точно по расписанию и без особых выкрутасов — перцы, фаршированные мясным фаршем, и сметана. Марина наворотила для меня целую кастрюлю. Хватит надолго. После обеда у меня Алоис Кальт. Визит к старому маньяку. И зачем он мне нужен? Хороший маньяк — мертвый маньяк. Но это мое субъективное мнение. Вечером, если останется время, прогуляться в Ведьмин лес, поискать место для своей смерти.

Перед отъездом Марина надавала мне множество заданий. В том числе и вывезти мусор «на шрот». Старые электробатарейки, цветочные горшки с отколотыми краями, сломанные рамки для фотографий, облезлые дамские сумочки, прошлогодний школьный ранец Лукаса и тому подобная фигня. Фигню нужно цивильно отвезти на перерабатывающее предприятие. В ресайклингхоф. Но русаки говорят короче и проще: «на шрот». «Шрот» находится на окраине Нашего Городка, поэтому необходимо договориться с Федей или Дженнифер. Но это не срочно. Не пылает и не горит. Время у меня есть — целых три недели.

Еще мне нужно купить в аптеке таблетки. По свежему рецепту от фрау Половинкин. Это совсем несложно — аптека рядом с домом. В Нашем Городке все аптеки называются романтично и красиво: «Ангельская», «Лебединая»… Есть даже «Львиная». Только аптека по соседству почему-то названа по фамилии хозяина «Ратс Апотеке». По-английски «ратс» означает «крысиная». Когда я смотрю на ее витрины, мне всегда чудятся там внутри за прилавком огромные крысы. Серые, в белых халатиках, с кокетливыми шапочками на головах. Очень компетентные и услужливые. Говорящие человеческим языком. С длинными голыми крысиными хвостами. Забавно, не правда ли? Но, брр…

Сижу за компьютером. На кухне пещерно воет Фил Коллинз. Не знаю, кого куда, а меня творчество этого британского певца зовет в спелеологию. Так и представляю себе, как я, наоравшись, подобно Коллинзу, под сводами огромной пещеры погружаюсь, иссякнув, во мрак бездонного подземного озера. Все ниже, ниже, ниже… В спасительное безмолвие.

Между прочим, через месяц очередная годовщина октября. Седьмое ноября. Октябрь в ноябре. Абракадабра, но очень по-русски. Как и старый Новый год. Раньше было: торжественный голос чеканит: «Да здравствует Великая Октябрьская социалистическая революция!» Счастливый советский народ: «Уряяя!!!» Транспаранты, флажки, кумач, воздушные шары… Дома накрытый стол: селедка под шубой, оливье, сервелат, горячие пельмешки, ледяная водочка. А сейчас… Большая Люся чавкает жареное мясо под «Шантре». Эх, люди!

Вижу-вижу! Брат зашел. Моего младшего брата зовут Агафон. Это странное слово я выбрал для него сам — родители попросили придумать имя новорожденному братику. У меня тогда в детском саду был друг Агафон. Мы с ним ходили в одну группу. Крепко дружили и иногда дрались. Я и брата так же назвал, чтобы не заморачиваться. Наверное, погорячился. Ведь действительно, как корабль назовешь, так он и поплывет. Странное имя вызвало к жизни странную судьбу. Брат до сих пор живет с родителями (после смерти мамы — с отцом). В свои сорок семь лет все еще не женат, детей нет. Агафон плохо учился в школе, плохо учился в университете. Вообще везде прилежно, но плохо учился. Теперь он преподаватель этого же «универа», аспирант и в настоящее время плохо пишет диссертацию по экономике. Должен быстро придумать, как спасти мировую экономику от кризиса. Странно, что именно вечный троечник Агафон — последняя надежда человечества.

Я делаю видеозвонок брату. На экране монитора появляется Агафон. Как всегда дома — в майке-алкашке, худой, нечесаный, небритый. А ведь преподаватель вуза! Улыбается. Машет.

— Привет!

— Привет! Как дела? Как паппа мио?

— Все по-старому, — пожимает голыми плечами Агафон. — Папа убежал на прогревание. Ходит сейчас три раза в неделю в какой-то корейский медицинский салон. На бесплатные процедуры. Кореянится с корейцами. Говорит, что после их прогревания чувствует себя лучше. Как ты? Пишешь что-нибудь? Что-нибудь про маньяков?

«И этот туда же! Скоро мне маньяки совсем прохода не дадут!»

— Давай-давай пиши, попугай народ, — подбадривает брат. — Или народ попугай? Как лучше?

— Почему это наш народ попугай? — удивляюсь я. — Лучше ты быстрее говнякай свой «диссер», а я примажусь. Кандидата наук — пополам.

— У нас примазанные не предусмотрены!

— Плохо, — огорчаюсь я. — Тогда это неправильные кандидаты наук.

Агафон смеется и предлагает:

— Придется тебе меня приписывать к своим книгам.

— Мои книги могут не выдержать такой нагрузки. Хотя я тебя такого и опишу в «Моих встречах с ужасным».

— Мои встречи с ужасным?!

— Нет, мои. Книга будет называться «Мои встречи с ужасным. Монстры и другие». Вот ты и будешь в «других».

— А я чем ужасен? — с любопытством спрашивает Агафон.

— Ты будешь ужасным российским преподом, которым и являешься.

— Ну, я еще не такой ужасный, у нас полным-полно тех, кто гораздо хуже, — не соглашается брат.

Я миролюбиво предлагаю:

— Давай побережем нервы читателей, остановимся на тебе.

— Просто ты других не знаешь, — опять смеется Агафон.

— И слава богу!

— Да ты и меня, как препода, не знаешь.

— А зачем мне знать? Я же писатель, а не фотограф. Придумаю что-нибудь…

Следующая на связи Марина. Пасмурная. Глаза заплаканные.

— Как ты, солнышко? Как добрались?

— Долетели нормально. В Астане нас встретил муж Наташи. Она совсем плохая. Боли, вода в легких — не успевают откачивать.

Она начинает всхлипывать, а я вздыхаю. Слов у меня нет. Откуда тут слова…

— Как у вас с погодой?

Марина лишь безнадежно машет рукой. Ясно, с погодой тоже все хреново. В Казахстане уже вечер — разница во времени. Я прощаюсь с расстроенной супругой:

— Держитесь там. Наташе привет.

Моя жизнь идет по сформированному утром плану. Следующий пункт плана — обед. Фаршированный перец не дает преждевременно загнуться от голода. Ем, потом пью кофе. Наелся, теперь можно спокойно жить дальше. После обеда достаю из шкафа — бывшего хранилища фашистского шампанского — одежду: синие джинсы, черную футболку. Переодеваюсь, помогая сам себе. Осталось накинуть сверху осеннюю куртку, и одет вполне по-октябрьски. Лана еще не приехала, а я уже готов. Нетерпеливо поглядываю на свой толстый будильник. Стрелки как нарисованные — даже не шевелятся. Барабаню пальцами по столу. На моем тайном языке это означает: «???»

Для сравнения перевожу взгляд с будильника на продвинутые часы, висящие на стене в зале. Там стрелки вытеснены цифрами. Оцифрованное время. Правда, у меня закрадывается подозрение, что цифры меняются, а время стоит на месте. Говорят, сейчас можно все оцифровать: знания, любовь, душу. А вот интересно, можно ли оцифровать «пофиг»?

Все эти дурацкие мысли, конечно, игра мозгов на балалайке. От скуки, в ожидании Ланы. Сходить в комнату смеха, что ли? Вроде созрел.

Когда я выхожу из туалета, мой мобильник нервно бьется спиной о стол. В трубке знакомое протяжное мяуканье:

— Я здесь. Выходите.

Выхожу.

Возле церкви стоит темно-серый кроссовер «Ниссан Кашкай». Стекло водительской дверцы приспущено, и там белеет женское лицо. Легко машу рукой, давая понять лицу, что я — это я. Обхожу машину и сажусь рядом с водителем.

Лана дружелюбно смотрит. Ждет каких-то моих слов. Она — высокая, насколько я могу судить сидя, стройная брюнетка. Не Дюймовочка. Ничего общего с Эрнестасом. Никакой прибалтийской бесцветности. Совсем наоборот! Тонкий аромат парфюма. Пухлые улыбчивые губы. Прямой аккуратный нос. Густые волосы средней длины, уложенные в изящную прическу. На пальцах несколько массивных витых перстней. Глаза… Глаза? Не глаза, а прямо Фестский диск какой-то! Два диска. Прочитать в этих загадочных озерах ничего нельзя. Они постоянно меняют свой цвет и выражение. Как картинки в детском калейдоскопе. То так, то этак, то вот так. В зависимости от солнечного освещения, наклона земной оси и настроения хозяйки озер. С такими глазами только в карты на деньги играть. Причем на большие деньги.

— Халлёхен!

Опять этот низкий чувственный голос! Леди-кошка. Испорченная, похотливая, развратная. Но одновременно изысканная, независимая, влекущая.

Не дождавшись от меня адекватной реакции, Лана с легким любопытством спрашивает:

— Вас как-то зовут? Эрнестас назвал мне только фамилию.

Отвечаю не своим, каким-то заскорузлым голосом:

— Зовите меня просто Вадим. — Спасительные колокола выводят меня из ступора, поэтому я добавляю более уверенно: — Едем?

— Едем, просто Вадим! — мягко смеется Лана, и «Кашкай» резко срывается с места. Стремительно попетляв в слаломе каменных улочек Нашего Городка, мы пулей вылетаем на автобан. Лана уверенно ведет свой дерзкий аппарат. Холеные руки свободно лежат на кожаном рулевом колесе. На полных губах играет самоуверенная улыбка.

За бортом начинается негаданный дождь. Вот и верь после этого метеопрогнозам! На выходные обещали без осадков. Лана включает щетки. Щетки-работяги начинают со стуком елозить по ветровому стеклу. В пику им дождь усиливается. Справа и слева тянутся небольшие поля. Между вспаханными участками дыбятся островки деревьев. Вдалеке от дороги сквозь пелену дождя просматриваются добротные крестьянские усадьбы. Широкие надежные дома с крутыми крышами. Весь окрест блестит от влаги. Скользкий мокрый мир.

Привыкнув к скорости, замечаю, что Лана обгоняет всех так, как будто это не автомобили, а гужевые повозки. Вот, казалось бы, только появились впереди рубиновые стоп-сигналы какого-то автомобиля, как наш «Кашкай» уже проносится мимо него, поливая фонтаном мелких капель. Раз-два-три! Грязно надругались и потеряли неспешный автомобиль где-то сзади. Три секунды, и он уже невидим за кисейным занавесом ливня.

— А вы лихо водите машину, — пробую я предавший меня недавно голос. Теперь он звучит устойчивее.

— Просто люблю рулить, — коротко улыбается мне Лана.

Эту фразу понять можно по-разному.

— Вот прицепился! — вдруг недовольно цедит мой водитель.

— Кто?

— «Мерседес». Мощная машинка. От самого города не могу от него оторваться.

Я даже не оборачиваюсь — и так знаю, что это черный «Мерседес» с наклейкой.

— Этот попутчик нам совсем не нужен, — говорю только на всякий случай: — Сможете его потерять?

«Кашкай» ощутимо прибавляет в скорости. Теперь это низко летящий маленький самолетик, стремительно рассекающий темное сырое пространство. Непонятный «Мерседес» напрасно пытается удержать прежнюю дистанцию между нами. Вскоре свет его фар тает далеко позади. Аминь.

— Какая интересная, однако, у вас жизнь, Вадим. Гонки по автобанам, преследования…

— Иронизируете?

— Ну, почему же? Констатирую факт.

Дальше я загадочно отмалчиваюсь. Лана время от времени насмешливо поглядывает на меня, но больше вопросов не задает. Тем более что ответов у меня нет. Дождь наконец-то заканчивается. Тучи неохотно расползаются в стороны. Светлеет. Между тем мы, следуя подсказкам навигатора, покидаем автобан и сворачиваем на узкую местную дорогу. Проехав несколько километров, оказываемся на еще более узкой и местной. Дорогу обступают густые хвойные леса. Места здесь глухие, малонаселенные. Скоро, видимо, появится нужная мне деревня. Логово «Баварского монстра».

Так и есть. Дорога внезапно превращается в улицу. Справа и слева чернеют столетние дома. Глазам своим не верю! Мы проезжаем мимо настоящей водяной мельницы. Огромный трухлявый сарай нахохлился над ручьем. Деревянное колесо медленно-медленно вращается. Скрипит. Так оно скрипит тут, пожалуй, уже несколько сот лет. Прямо средневековье какое-то!

Дорога и навигатор выводят «Кашкай» на маленькую деревенскую площадь. Ратуша, церковь, общинный дом. Теперь нам налево. Вот и указанный в электронном письме адрес. Двухэтажное здание, обнесенное каменным забором с острой чугунной решеткой поверху. Здание осторожно прячется в какой-то легкой дымке, оставшейся от прошедшего ливня. Как уродливое лицо злобной ведьмы под вуалью. Но никаких детских черепов, украшающих забор вокруг жуткого жилища людоеда, как можно было бы вообразить, нет. Черепов нет, а вот неизменный черный «Мерседес» есть. Весь перемазанный грязью, но узнать можно. Мирно стоит недалеко от входа. Никого не трогает. Терпеливо поджидает нас. Все-таки каким-то образом на финиш он пришел первым. Значит, знал, куда мы едем, где находится этот финиш. Я о приглашении Кальта никому, кроме Марины и Ланы, не говорил. Мистика какая-то!

Лана останавливает кроссовер у калитки. В эту же минуту «Мерседес» трогается с места и исчезает за ближайшим поворотом. Никакого желания общаться со мной у водителя «мерса» не наблюдается. А может, просто боится, что, настигнув, его начнут «бить по щам»? Зачем тогда он за мной так упорно следит? Волнующе и непонятно.

Я прошу Лану подождать меня в машине. Женщина-кошка согласно кивает, достает из бардачка какую-то пеструю книжонку, цепляет на нос очки в тонкой металлической оправе и погружается в чтение. Криминальное чтиво? Лана в очередной раз меня удивляет. Весьма неожиданная дама. Мне ничего другого не остается, как, стряхнув с себя ее очарование, покинуть нагретый салон «Кашкая».

На улице меня ждет холодный ветер, сырость и запах мокрой зелени. Откуда-то слышно глухое бряканье коровьих колокольчиков. Ну и деревня! Одна водяная мельница чего стоит! Прямо рушишься в прошлое. Подхожу к калитке и нажимаю кнопку звонка. Где-то далеко в доме слышна пронзительная трель. Жду, немного волнуясь. Чуть-чуть потряхивает. А вы как думали? Меня не каждый день приглашает на рандеву серийный убийца. Тридцать трупов! Хотя очень может быть, что мой Кальт — совсем нестрашный «Баварский монстр», а деревенский библиотекарь. Вполне достойный человек. Только вот черный «Мерседес» совсем не вписывается в версию с библиотекарем. Ладно, сейчас узнаю, кто есть ху!

Калитка раздраженно жужжит: «Ну, чего стоишь? Заходи, коли пришел!» Ясно, открывается прямо из дома. Толкнув мокрое дерево, я захожу во двор. Сквозь цветочную лужайку дорожка из плиток ведет к высокому крыльцу. На крыльце стоит мужчина. Смотрит на меня. Ждет.

— Герр Росс? Сервус!

— Сервус! Алоис Кальт?

Мужчина не спорит. Обходимся без рукопожатия. Хозяин провожает меня в кабинет. Устраиваемся в креслах возле многозначительного письменного стола. Осматриваюсь. Стол завален книгами, бумагами, письменными принадлежностями. В книжном шкафу вижу томики: Мураками, «Робинзон Крузо», Библия, Бэда Достопочтенный, Нострадамус. Понятно, читает козел все, что попало. Открытый ноутбук заявляет сомневающимся, что хозяин кабинета идет в ногу со временем.

Итак, Алоис Кальт. Я узнал его, несмотря на возрастные изменения. В Интернете были фото, правда, многолетней давности. Нет, не библиотекарь. Точно. Передо мной Алоис Кальт — серийный убийца и маньяк. Осужден на пожизненное заключение. В старомодных очках. Огромного роста, с толстым животом. Больше похож на сказочного тролля. А вот лицо не запоминается. Совсем. Шрек, не Шрек? Огромная безликая туша. Вы помните лицо бегемота в зоопарке? Я нет, только его брюхо.

— Вы пунктуальны, спасибо.

— На здоровье. Зачем вы меня пригласили?

Я невежлив. Но считаю, что тридцать убитых Кальтом невинных детей дают мне право вести себя с ним невежливо. Даже грубо. По-хамски. Может, я не прав?

Кальт не смотрит мне в глаза, его очки направлены в угол комнаты. Я, напротив, фокусирую свой взгляд на его лице. Кирзовый сапог выглядит лучше. Морщины, морщины… И большие очки с толстыми стеклами.

— Я понимаю ваше ко мне отношение, герр Росс, но… — Кальт замолкает. Может, подбирает слова.

— Зачем вы меня пригласили? — повторяю я свой вопрос.

Наконец-то мой визави отрывает глаза от угла и переводит на меня:

— У меня к вам есть предложение.

Видимо, мое лицо выдает отношение к его предложению, потому что Кальт спешит, пока я не заговорил:

— Пожалуйста, выслушайте меня! Просто уделите мне несколько минут. Я больше ничего не прошу! Потом вы можете встать и уйти!

Так и быть. Пожертвую этому нелюдю пару минут своей жизни. Все равно скоро всей жизни пропадать.

— О’кей, я слушаю вас.

Чудовище собирается с мыслями. Потом начинает нервно говорить:

— Повторюсь, я понимаю ваше ко мне отношение. Ничего другого мне ожидать нельзя. Тем не менее человеку в моей ситуации выбора не остается — только попробовать изменить это отношение. — Кальт смотрит на меня и продолжает уже более спокойно: — Вы можете спросить меня: как? Я отвечу: рассказать о себе правду. Ту правду, которую до сих пор никто не знает. Ни следствие, ни суд, ни родные несчастных жертв.

Я молчу — даю возможность маньяку высказаться. Наверное, этому чудовищу не хватает аудитории для своих монологов.

— Должен признаться, герр Росс, я неизлечимо болен. Я сам врач, и у меня нет никаких иллюзий. Очень скоро я, так сказать, предстану перед Всевышним. Моя супруга уже давно там — ждет меня. Кроме того, я думаю и о своем сыне Генрихе. Каково ему двадцать лет жить с клеймом отродья серийного убийцы?

Мой собеседник громко сглатывает слюну. Спазм? Горло перехватило? Смотрите, какими мы стали чувствительными! Сентиментальный убийца — отвратительное сочетание.

— В чем заключается ваше предложение? — подаю я голос

Кальт говорит, стараясь, чтобы его слова звучали как можно убедительнее:

— Вы ведь писатель, не так ли? Я хотел бы, чтобы вы написали книгу. Я в состоянии заплатить вам любую сумму за эту работу. Это мой единственный шанс не уйти навеки опозоренным и проклятым!

— Книгу о том, как вы убивали детей?

— Правду о том, что тогда случилось со мной, с Беа.

— Правда об этом уже написана, — хмыкаю я. — В архиве суда лежит много томов вашего дела. Там все есть.

Кальт делает отрицательный жест и восклицает:

— Все тома моего дела не содержат ни слова правды! Ни единого слова!

Мне надоедает спор с чокнутым убийцей.

— Послушайте, Кальт! Вы пригласили меня, чтобы заявить, что вы не виноваты? Вам не кажется, что вы немного опоздали? Прошел двадцать один год с тех пор, как вы были пойманы, изобличены и наказаны! Ваша сообщница умерла двадцать лет назад!

— Разумеется, вы мне не верите! Но послушайте, если сейчас вникнуть в мое дело, станет ясно, что я не виновен! Кроме того, существует один человек. Его зовут Харун. Молодой афганский беженец. Был тогда совсем молодым, поэтому, надеюсь, он жив и здоров. Харун мог бы подтвердить, что в ту ночь, когда пропали дети Райнеров, я был у него. Лечил его мать, не помню сейчас ее имя.

— Кальт! Опомнитесь! На вашей совести тридцать, я повторяю, тридцать детских жизней! А вы мне здесь доказываете, что не виноваты, потому что не убили двоих детей из тридцати!

Убийца пытается что-то мне возразить, но я его больше не слушаю, а возмущенно продолжаю:

— Откуда вы про меня вообще узнали? Почему выбрали именно меня?

Кальт, сбитый с мысли, растерянно бормочет:

— Я нашел вас в Интернете. У меня есть возможность… В известных пределах… Под контролем… Вы — человек не местный, вообще не немец. Вас тогда здесь не было. Лицо непредвзятое…

— Ошибаетесь, я — очень предвзятое лицо! — жестко усмехаюсь я. — Хоть и не немец, но в вашем случае очень понимаю предвзятых немцев!

— Тья!.. — Кальт в отчаянии бормочет что-то на диалекте. Я не понимаю, что, да это уже и неважно. Все и так понятно, пора уходить. Лана, наверное, соскучилась.

Подымаюсь с кресла и, не прощаясь, иду к выходу. Провожать меня не надо, я запомнил дорогу. Обратный путь дается тяжелее. Чувствую, что меня качает сильнее обычного. Ясно, разволновался из-за старого психа.

Заметив меня, Лана нетерпеливо ерзает. Криминальное чтиво валяется на заднем сиденье. Полные губы заново накрашены, глаза подведены. Точно, соскучилась.

— Ну, как? Встреча прошла успешно?

— Более чем, — успокаиваю я ее, карабкаясь на свое место.

— Тогда поехали?

— Поехали…

Опять старинная водяная мельница, узкая дорога, хвойные леса, выезд на автобан. Дальше — стремительный полет нашего японского самолетика сквозь сырое пространство. Тучи поредели, и серый заупокойный свет с небес напоминает, что день еще не закончился. Шестой час. Едем молча.

Видимо, меня укачало, и я незаметно для самого себя задремал под ровный шорох шин. Пробуждение было ужасным. Сквозь дрему слышу внезапный удар и сразу за ним отчаянный визг тормозов. Открываю глаза. Посреди дороги в вечернем сумраке стоят две смутные фигурки в белых саванах. Держатся за руки. Чувствую, как рядом со мной Лана отчаянно борется с вышедшим из повиновения кроссовером. Потеряв скорость, машина сворачивает с дороги и медленно скатывается к обрыву, смертельно чернеющему сразу за обочиной. Эта втягивающая в себя чернота все ближе, ближе…

Первая реакция — открыть дверцу и выскочить. Вторая — «Ну, ты, друг, и сволочь! А как же Лана? Ухнет в пропасть?» Вдруг наступает успокоение и пофигизм. И чего я так засуетился? Все равно ведь собирался умирать. Будь что будет! Остаюсь…

Принятое самоубийственное решение включает какие-то неизвестные механизмы в моем мозгу. Вся картинка моментально меняется, как будто мне мгновенно вставили другие глаза. Уже новыми глазами я вижу, что «Кашкай» стоит на дороге. Никуда он не свернул. Перед капотом в темноте лежит что-то большое и светлое.

Лана, включив аварийные огни, выскакивает наружу, подходит к светлой штуке и несколькими пинками выбрасывает ее с проезжей части.

— Что там такое было? — спрашиваю ее, когда мы снова трогаемся в путь.

— Какой-то выхухоль потерял на дороге пустую картонную коробку. А я с разгона на нее налетела. Слышал, как она загрохотала? Я чуть не гикнулась со страху. Мамочка, роди меня обратно! — В запарке Лана даже перешла на «ты». Ну, и ладно. — Слушай, просто Вадим, давай где-нибудь остановимся? Мне просто необходимо выпить кофе. Стресс!

— Согласен. Тебе нужен кофе, а мне в туалет. Не у тебя одной стресс!

Через несколько километров Лана останавливает «Кашкай» на растхофе — специальной стоянке для отдыха водителей. Здесь есть все необходимое для путешественников: заправочная станция, туалет, кафетерий, мусорные контейнеры, лавочки и столики для тех, кто погожим днем захочет съесть свои бутерброды на воздухе возле машины.

Заходим в кафетерий. Тепло, светло, улыбающиеся лица девушек из обслуги: «Что я для вас могу сделать?» Налицо некоторый контраст с мрачной берлогой серийного убийцы. Лана идет брать кофе в автомате, а я ковыляю в туалет. Бросаю мелочь в турникет на входе в это полезное заведение. В ответ получаю приглашение войти и купон, по которому могу приобрести в кафетерии кофе с большой скидкой. Купон сейчас пригодится.

В кабинке пахнет цветами. Туалет оборудован унитазами незнакомой для меня модели. Сплошной хай-тек, ёпрст! Передовые технологии для традиционной физиологии. Провожу рукой над бачком — сиденье унитаза начинает вращаться, равномерно споласкивая внутреннюю поверхность. Упс! От неожиданности я впериваюсь взглядом на умный горшок, словно он заговорил со мной человеческим голосом. Вспоминаю, как Марина рассказывала про такой же унитаз. Впервые увидев, как сиденье завращалось, она попыталась руками удержать его на месте — думала, что сломала чудо-технику. Унитаз оказался сильнее.

После посещения прогрессивного туалета нахожу Лану. Женщина-кошка стоит у столика и рассеянно разглядывает темноту в окне. На столике стынет капучино. Лана действительно высокая. Если поставить на каблуки — даже немного выше меня. А я ведь тоже немаленький — метр девяносто. Ну, или почти. В общем, рост у нее вполне модельный. Ладно. Обмениваю в автомате купон на порцию кофе и пристраиваюсь рядом.

— Можно поздравить? Полегчало? — сексуально растягивает слова Лана. Видимо, полностью пришла в себя после стычки с картонной коробкой.

Я не отвечаю. Сдержанно киваю, и все. Сегодня мой стиль — сильный немногословный мужчина. Пробую кофе. Горячий, гад.

— Не хочешь рассказать, чем ты занимаешься? — вдруг говорит Лана, посмотрев мне прямо в глаза.

И я, тоже вдруг, выкладываю ей всю историю с Кальтом. Она слушает, не перебивая. Только когда я умолкаю и снова берусь за кофе, задает вопрос:

— А откуда появился «Мерседес»?

— Понятия не имею. Кто-то ездит за мной, а зачем, почему — не понимаю.

— И что ты со всем этим собираешься делать?

— Не знаю.

Не говорить же ей, что мне самому через три недели капут. Жизни, как в советской пехоте, — на полторы атаки. В конце концов, должны у меня быть какие-то свои маленькие тайны или нет?

Через час дома под прощальный звон колоколов в изнеможении укладываю себя спать. Между прочим, Лана умчалась, обещав позвонить. Мелочь, а приятно. Включаю на ночь отопление, чтобы утром не проснуться в холодильнике. Вот и еще один день пролетел. Ах черт, чуть не забыл!

Рольставни опустить!

Глава 6

Вот и наступает очередной понедельник. Новый будень. Или новая будня? Интересно, есть у этого слова единственное число или нет? А у меня в ходу один и тот же утренний ритуал: торжественное поднятие рольставен, аскетичный «сегодник» на кухне под мумифицированных «Битлс» и свежайшие пробки на дорогах. Кружок колбасы рядом с яичком. Minimum minimorum. После еды — сонное созерцание компьютера.

Традиционное разглядывание себя в мониторе прерывает видеозвонок Марины. Казахстан на проводе. Жена скорбно смотрит на меня из монитора. Глаза красные, как лазерный прицел. За ее плечом — Лукас, тоже не выглядит солнечным зайчиком. Саши вообще не видно. Ясно, что у Наташи дела дрянь.

— Как ты там, звездочка?

Марина пытается улыбнуться, но не получается.

— Ничего утешительного. Наташа совсем никуда. Каждый день колем ей обезболивающее. Она страшно исхудала. Скоро конец.

Я вздыхаю. Молчу. А что тут скажешь?

— Ты съездил к Кальту?

— Да, вчера. Сестра Эрнестаса помогла.

— И кто это? «Баварский монстр»?

— Собственной персоной. Всеми забытая отвратительная глыбина старого мяса во всеми забытой отвратительной старой деревне.

— Что он от тебя хотел?

— Просил, чтобы я написал книгу про него. Боится, что человечество о нем забудет.

— А ты что?

— Тактично отказался. Мое мнение: чем быстрее его забудут, тем лучше.

Марина кивает. Убийцы из прошлого ее мало интересуют. Переходит к более злободневному:

— Ты в аптеку сходил, дорогой?

— Нет еще, — жалко оправдываюсь я. — Да и когда? У меня же не было времени!

Жена недовольно смотрит на меня:

— Оторви задницу от кресла и сходи сегодня же! Аптека рядом! Тебе же нельзя без лекарств! Половинкина четко сказала: принимать ежедневно!

Я много раз киваю. Как хлопнутый по затылку китайский болванчик.

— Ладно-ладно-ладно! Только не ворчи. Обещаю уже сегодня сходить в аптеку.

— А письма отправил?

— Обещаю сегодня сходить на почту.

Марина начинает пускать гневные пузыри:

— Ты прямо как маленький! Стоит оставить ненадолго одного, и все — жизнь остановилась! Ледниковый период! Ничего нужного не сделал — одни маньяки на уме!

Это несправедливо. Она же сама посылала меня к Кальту!

— Сегодня все сделаю. Я обещаю! Ну, Мариночка! Ну, хватит уже меня пилить.

Занукал. Самому противно.

Жена умолкает. Оттуда, из Казахстана, слышны стоны, вскрики, причитания. Я спрашиваю, хотя знаю ответ:

— Это кто, Наташа?

— Да, боли усиливаются. Даже лекарства уже не помогают. Не знаю, что делать… — Марина начинает всхлипывать и трет глаза.

На душе муторно. Траурные колокола за окном намекают, что пора заканчивать тяжелый разговор.

— Ладно, пока-пока! Держитесь.

А что я еще могу? Только посоветовать держаться. Не сдаваться, несмотря ни на что. Не сдаваться до последней черты. И даже за чертой все равно не сдаваться.

Марина слабо улыбается. Делает движение губами, как будто целует меня через четыре тысячи километров. Я повторяю ее движение и отключаюсь.

Погано. И так погано, и этак погано. И ничего нельзя сделать. Только сочувствовать мучениям близкого человека. Бедная Наташа! Все-таки, чем так страдать, лучше уж как у меня — внезапно оторвавшийся тромб заткнул артерию в мозге, и привет! Уже проходишь кастинг у ворот рая.

Атеисты на краю жизни предлагают включать позитивное мышление. Не умру, мол, и все! И с этим убеждением умирают. Верующие люди в таких случаях советуют молиться Богу. Не знаю, может быть, Он и помогает. Но если Бог такой милосердный, тогда кто автор ада?

Задумавшись, неосторожно включаю телевизор. Российский канал. Самый правдивый и объективный. Животрепещущие новости. Торнадо нанес удар по Соединенным Штатам. Президент объявил Оклахому зоной стихийного бедствия и направил туда спасателей федеральных служб. Так им и надо! Это все за Саддама Хусейна, Бен Ладена и Мухомора Каддафи! Каких людей загубили! Взрыв в Махачкале. Четверо доблестных стражей порядка погибли, но будут награждены посмертно. Орденами, с закруткой на спине. Какая прекрасная карьера для воинов! Отравители российских туристов некачественным алкоголем в Турции приговорены к девяноста годам тюремного заключения. Каждый. Интересно, какая в Турции средняя продолжительность жизни? В России введена уголовная ответственность за оскорбление чувств верующих. А когда будет за оскорбление чувств неверующих? Азербайджан уличил «Евровидение» в краже голосов у российского исполнителя. Никто и не сомневается, что все конкурсы сплошное «кидалово». У США заканчиваются деньги. Значит, скоро будут просить свои доллары у России обратно.

И прочая подобная белиберда. Опять про козни врагов и скорую гибель остального мира. Можно подумать, что Россия находится на другой планете. Хотя, наверное, так оно и есть. Ментально.

Я не признаюсь себе, но на самом деле жду звонка Ланы. И дожидаюсь. Сотовый телефон громко сообщает мне, что леди-кошка желает поговорить.

— Халло!

— Халлёхен!

И молчит. Я снова:

— Привет!

— Привет!

И опять молчит. Вот кошка хитрая!

— Ладно, сдаюсь. Считай, что ты меня переприветила.

Смеется. Незримо, но звучно.

— Как поживаешь?

В ответ низкое, мягкое, певучее:

— Как девочка! С шоколадкой в руке! А ты как себя чувствуешь?

— Как статуя с острова Пасхи. Такой же высокий и неподвижный.

Лана снова смеется и кокетливо спрашивает:

— А ты не хочешь меня куда-нибудь пригласить?

— Куда? — глупо говорю я.

Нет, вообще-то тупость для меня не регулярна, но, общаясь с Ланой, я постоянно теряюсь. Она на меня вредно действует.

— У нас недавно открылся новый восточный ресторан. Хотелось бы посмотреть. Ты не против вместе пообедать?

— Мне пока трудно ходить и не на чем ездить…

— Это вопрос решаемый, — перебивает Лана. — Я и увезу, и привезу. В двенадцать? Не рано для обеда?

— Зато в самый раз для ланча, — поспешно отвечаю я. Как дурак боюсь, что она передумает!

— Тогда договорились. В полдень я у тебя. Как всегда, возле церкви. Чюссхен!

Как всегда? Ничего себе! У нас с ней уже есть общая история?

— Чюсс!

Конец связи. Ладно, о’кей. Ресторан так ресторан. Вместо фаршированных перцев поем акульего мяса. Тоже вариант.

Смотрю на часы. На продвинутые, с цифрами. Ого! Кошка Лана на своем «зверьмобиле» прилетит через час. До ее прилета обязательно нужно сходить на почту и в аптеку, а то Марина меня загрызет.

Еще раз бреюсь, одеваюсь, обуваюсь. Костюм, галстук в тон рубашке, туфли. Все сам, все сам! А совсем недавно — только с помощью Марины. Она мне кроссовки надевала, а я руками за стену держался, чтобы не упасть. В общем, прогресс налицо. Через год буду как огурчик! Но не в смысле зеленый и в пупырышках.

Осенняя погода дает добро на нашу свиданку. Дождя почти нет — так, какая-то несерьезная капель. Отдаю на почте толстому бородатому приемщику несколько конвертов. Все по Германии. Чюсс!

Теперь в крысиную аптеку за лекарствами. Дома таблетки на исходе, пора пополнить запас. Захожу. «Халло! — Халло!» Внутри никаких грызунов. За стойкой две возмутительно здоровые баварочки. Грудь колесом, на щеках горит яркий румянец. У одной баварочки челка выкрашена в фиолетовый цвет, у другой — в зеленый. Легко различать. На полках хаос всяческой химии. В общем, все путем, а моих таблеток-то и нет! Такое недоразумение может случиться даже в Германии. Вот были-были, а перед моим приходом закончились. Однако открытый мною закон вселенского баланса сохраняет свою силу и в аптеке. Здесь закон баланса гласит: если необходимого тебе лекарства нет сейчас — позже тебе его привезут домой.

Да будет так! Заполняю карточку, указываю свой адрес, ставлю желаемое время — сегодняшний вечер. На прощание баварочки мило улыбаются. «Хорошего дня вам! Чюсс! — Взаимно! Чюсс!» Выхожу. Еще одна забота с плеч долой. Марина будет довольна.

Полуденная зона суток. Церковь. Лана нетерпеливо выглядывает из своего «Кашкая». «Ну, ты где уже?!» Сажусь, натыкаюсь на ее ослепительную улыбку и отражаю ее улыбку своей ослепительной. Обменялись улыбками, как джедаи ударами лазерных мечей в «Звездных войнах».

— Ресторан далеко?

— Три километра, — отвечает Лана, выводя машину с парковки у церкви.

В Германии расстояния измеряют в километрах, а в России — в единицах времени. В России на вопрос: «далеко ли это?», обычно отвечают: «полчаса» или «всего час езды». В Германии: «три километра». О чем говорит такая разница? Не знаю, мне не до того. Я смотрю на Лану. Она сегодня великолепна. В темных, слегка вьющихся волосах сияет серебряная заколка, в ушах серьги, на шее колье в одном стиле с заколкой и сережками, на пальцах перстни. Наштукатурена от и до. В темно-сером, как ее «Ниссан», брючном костюме. И сводящий с ума аромат. Легкий, но чудовищно чувственный. Такие духи Лане подходят. Хищница же. Бедные беззащитные мужчины! Что же им делать? Противоядие от Ланы еще не изобретено.

Новый ресторан азиатской кухни полностью занимает большое, отдельно стоящее здание. На фасаде огромные иероглифы, перед фасадом широкое парковочное поле. Автомобилей довольно много. Оставляем «Ниссан» скучать в одиночестве и заходим в ресторан. Весь персонал состоит из японцев. Непроницаемые лица, узенькие глазки, редкозубые улыбки.

На входе нас встречает маленькая метрдотельша, или, по-японски, «сэмпай» — раньше начавший коллега. Она кланяется раз пятьдесят и передает своей подчиненной — «кохаю» — позже начавшему коллеге. «Кохай» тоже избыточно кланяется и усаживает нас за отдельный стол. В зале есть и длинные столы, рассчитанные на большие компании. По соседству с нами за таким столом щебечет компания геев. Привет, петушня! Шестеро нежных молодых людей по-женски закатывают глаза и всплескивают руками. Длинные бакенбарды, ухоженные бородки, узкие тесные джинсы, разноцветные девчачьи кофты… Не геи, а какие-то художественные палитры.

Не обращая внимания на сомнительных соседей, устраиваемся за столом. «Кохай» приносит меню и получает от меня тридцать евро за двоих. На эти деньги можно заказывать все, что есть в меню, и сидеть хоть до закрытия. Спиртное отдельно. Лана просит принести салат из чего-то непонятного, порцию утки по-пекински и чай с жасмином. Я из любопытства заказываю акулье мясо и пиво.

В ожидании еды разговариваем.

— Почему у тебя нет литовского акцента? — спрашиваю я Лану.

— Мы с Эрнестасом неполнородные брат с сестрой. Мой отец — советский полковник, донской казак, служил в Литве. А мама у нас общая — литовка.

— А как ты оказалась в Баварии?

— Вышла замуж за российского немца. Когда Союз крякнул — уехали сюда. У мужа здесь много родных.

— Так ты замужем?

Неприятное открытие. А сам-то!

Лана улыбается своей кошачьей улыбкой:

— Только официально. Мы с мужем давно уже живем раздельно. У него — своя жизнь, у меня — своя.

— Конечно, это не мое дело, но почему так произошло?

Она делает паузу. Нам приносят заказ. Чашки, тарелки, ложки, вилки, салфетки. Принимаемся за еду. Не знаю, как там утка по-пекински, а акулье мясо — полный отстой. Жестковатое и безвкусное. Картон. Выражаю презрение к акулам тем, что пью пиво. Пиво хорошее, немецкое.

Лана не забыла мой вопрос и, когда ее тарелка пустеет, отвечает:

— Ты знаешь, наверное, мы не подходим друг другу. Он — солидный, положительный человек, не склонный к авантюрам и безумствам. Серьезный бизнесмен. А я… Совершенно безбашенная личность! — Она вдруг весело смеется. — В качестве примера… Вспомнила, как я совратила мужа и его лучшего друга.

— Расскажи. — Выпитое пиво делает меня любопытным.

— Ну, это было на Новый год. Мы втроем нажрались до зеленых соплей, и я спровоцировала их на совместный секс. Не только со мной, но и друг с другом. Представляешь? Похоть-то никуда не денешь. Вот и дала инстинктам разгуляться. Я сволочь, да?

Я пожимаю плечами. «Да уж, такая Лана может любого маньяка переманьячить».

Исповедь продолжается:

— Они потом три года не разговаривали. Стеснялись. Муж до сих пор мне простить не может. И расстаться со мной не может. Говорит: «Мне от тебя ничего не нужно, лишь бы знать, что ты рядом». Поэтому живем в одном доме с раздельными входами.

— Ты работаешь?

— Да, исполнительным директором в одной из фирм мужа. Практически я ее создала. Так и работаю. Стараюсь побольше денег угадать с народа.

«Голубые» за соседним столом шумно копошатся. Существа среднего пола съели какую-то подводную гадость и хотят виски. Ну и зря. Позже начавший коллега вызывает раньше начавшего коллегу, а тот, в свою очередь, беспокоит самого терминатороподобного «сэнсэя» — более раннее существо. Реально здоровый «сэнсэй» вежливо объясняет, что виски в ресторане не подают. Геи недовольно кривят губки, но ничего не поделаешь. Такое правило. Вот и отлично. Виски они захотели!

— Теперь расскажи о себе, — просит Лана.

Я рассказываю. Про себя, про Марину, про Наташу. Про Алоиса Кальта было вчера.

— Всегда хотела познакомиться с писателем, — говорит она, омывая мне душу своими озерами. — Я же с детства читаю все подряд. Запоем. У родителей была прекрасная библиотека. И у мужа. — Она мягко касается кончиками пальцев моей щеки. — У тебя очень чувствительное эго, Вадим. Ты романтик, мурзичек. Я это сразу поняла. Почувствовала.

— Почему «мурзичек»?

— Потому что. Ты грустный мурзилка.

От мимолетной ласки Ланиных пальцев мое сердце наполняет горькая сладость. Такой вот парадокс вкуса. Взгляд Ланы, каким она смотрит на меня, непонятен. Калейдоскоп повернулся — новая картинка сложилась. Что она означает? А черт его знает!

— Ты заставляешь меня ощущать себя стареющим ловеласом, — выдаю я очередную глупость.

Лана убирает руку (к сожалению!) и озабоченно смотрит на часы.

— Ты спешишь?

— Я же на работе. Уехала на ланч. — Видя мое расстроенное лицо, улыбается и ласково тянет: — Ну, мууурзичек! Не обижайся.

Я не обижаюсь. Она права.

На Песталоцциштрассе меня встречает звон колоколов, пустая квартира, темный экран компьютера, толстая пачка рекламы в почтовом ящике и фаршированные перцы в кастрюле на плите. Равнодушный поток времени, чуть задержавшись в ресторане, ускоренно продолжает свой бесконечный бег.

Только успел переодеться, звонок в дверь. Открываю. Джейсон — очкастый друг Лукаса. Смотрит на меня снизу вверх и стеснительно улыбается. На самом-то деле он никакой не стеснительный. Во Вселенной Джейсон занимает очень мало места, поэтому, чтобы не потерять даже его, ему приходится маскироваться.

— Халло! Лукас дома?

Объясняю пацану, что Лукас далеко и вернется через месяц.

— Тогда я возьму его велосипед?

Велосипед нашего младшего стоит у подъезда и только мешает проходу. Его нужно бы унести в подвал, где есть помещение для велосипедов жильцов, но мне некогда. И неохота. Пусть берет, пострел.

— Катайся, только не сломай.

Счастливый Джейсон убегает. У него сегодня удачный день. А у меня? Вроде бы тоже неплохой.

Нужно договориться с Федей о вывозе мусора «на шрот». Звоню. Отрываю его от работы. Я знаю, что Федя работает на «брюках». Это еще одно непостижимое для меня наименование, бытующее среди русаков Нашего Городка. От Феди знаю, что работа на «брюках» заключается в сборе вещей, ставших ненужными их владельцам или оставшихся после смерти хозяев. Люди звонят на «брюки» по телефону и заказывают машину. Федя приезжает с коллегой по адресу и грузит ставшее ненужным или бесхозным имущество: мебель, кухонную технику, телевизоры, одежду… Потом эти вещи их фирма распродает или поставляет в пункты товаров для неимущих вроде наших «фенишек». Дарит им вторую жизнь. Или третью, четвертую… Обеспечивает круговорот барахла в природе. Циркуляцию старья.

Бодрый Федин голос заверяет меня, что в воскресенье утром он готов съездить со мной «на шрот», пока Дженнифер не увезла Ванессу в бассейн. Заодно и свой мусор отвезет. Решили вопрос.

Только решили вопрос со «шротом», как пиликает видеозвонок Агафона. Братец из российского далека. Включаю веб-камеру.

— Привет!

— Привет!

Растрепанный Агафон улыбается из прошлого мне в будущее. У него уже ночь. Скоро она накроет и Наш Городок, но пока еще занята — накрывает брата.

— Что нового?

Задумываюсь. Что у меня нового? Рассказать Агафону про Алоиса Кальта и женщину-кошку? Зачем? Брат живет в другом измерении нашего многомерного мира. В его реальности нет маньяков и обворожительных похотливых самок. Она населена многомудрыми пожилыми профессорами и юными пытливыми студентками.

— Новое еще впереди. Как паппа мио?

Агафон тревожно смотрит в сторону. Я знаю, там находится дверь на кухню.

— Папа подозрительно затих на кухне. Сегодня на обед он сварил себе, типа, борщ, ужасное варево в грязной кастрюле.

— Ну, как обычно…

— Ему-то не вредно! — возмущается Агафон — Он наестся борща и несет всякую ересь!

— Может, от этого и несет?

— Да, наверно, — соглашается брат. — Поешь такую гадость и еще не так заговоришь. Ходит к каким-то корейцам на прогревание. Естественно, бесплатно. Это его новая фишка.

— Чем они его прогревают? Салатами?

— Не знаю. Салатами они прочищают нам желудок и карманы. Он чушь какую-то несет все время. Ну, как обычно.

— Все как обычно, — вздыхаю я. — Он в санаторий не собирается?

— Нет, не берут.

Поговорили. Обменялись информацией. Обсудили отца. Теперь наступило время для нашего высокомерия. Мы — взрослые, грамотные, почти здоровые, почти умные. Адекватные. А он — беспомощный, бестолковый, больной старик. Его время прошло. Но я уже понимаю, что наше время тоже пройдет. И наступит черед нам становиться беспомощными, бестолковыми и больными. Циркуляция старья…

Звонят в дверь. Для Джейсона поздновато. Может, велик Лукаса сломал? Открываю.

«Халло! — Халло!»

Нет, это привезли лекарства из аптеки. Я же сам указал время, и сам про них совсем забыл. Расписываюсь в получении. Теперь живем! Марина будет довольна.

«Чюсс! — Чюсс!»

Двери закрываются. Новый звонок. Двери открываются. Все-таки Джейсон сломал велик?

— Халло!

— Халло!

Опять нет. На пороге смущенная девушка цвета какао в форме почтовой службы. В руках коробка. Ясно, посылка для Марины. Я туманно вспоминаю, что перед отъездом жена наказывала оплатить и получить какую-то посылку. Деньги в тумбочке. На всякий случай уточняю:

— Я должен что-то заплатить?

Негритянка смущается еще больше:

— Нет-нет. Все уже оплачено.

Ну, что же. Нашим легче. Может быть, Марина что-то перепутала? Забираю коробку у почтальонши.

— Спасибо, чюсс!

— Чюсс!

Без груза девушка исчезает еще быстрее, чем появилась. Между прочим, цвет какао ей очень к лицу.

Только-только начинается вечерний концерт колоколов за окном, как еще один звонок в дверь отрывает меня от ужина. Да что это такое! Как на вокзале! Джейсон с великом?

Открываю. Опять давешняя почтальонша. Совсем смята от смущения, чуть не плачет.

— Извините, я забыла взять у вас деньги. Это посылка еще не оплачена.

Отдаю деньги. Пора бы мне запомнить, что Марина никогда ничего не путает!

Только колокола закончили бить, опять звонок. На улице уже совсем темно. Это точно не Джейсон!

Открываю дверь. Не бывает такой истории, которую было бы нельзя исчерпать. В подъездных сумерках виновато блестят очки. Джейсон. Все-таки сломал велик.

Глава 7

Дождь зарядил еще с вечера и на всю ночь. Я даже гулять вчера не пошел. В такой ливень! Береженого Бог бережет, а не береженого конвой стережет! Юмор made in Russia. Небеса как прорвало. Холодная вода хлещет и хлещет сверху. В общем-то, где-то даже уютно. Если лежишь в теплой постели и сонно слушаешь ровный шум падающей воды. Как будто заночевал у водопада или у фонтана прикорнул. Главное, не открывать глаза. Лежи и фантазируй себе все, что угодно, на морскую тематику. Океан, шторм, фрегаты, пираты. Сто тысяч чертей и якорь им в задницу!

Но — валяйся не валяйся в постели, а организму нужно питаться. Надо его кормить, хоть он иногда и подводит. Предает меня. Как четыре месяца назад. А, ладно, забыли. Толстый будильник уже свое отзвонил и устал. Теперь обиженно молчит, только стрелками шевелит, как тараканище усищами. Укоряет. Все-все, встаю!

Пока я угрюмо «сегоднякаю» в промерзшей кухне, дождь даже не старается прекратиться. За окном водяной хаос. Да и холодища. Октябрь в Баварии.

Неохотно шевелю мыслями в голове. Нужно обязательно починить велосипед Лукаса. Вчера Джейсон нечаянно угодил передним колесом в какую-то щель на мостовой. Тоже мне, водятел! А еще в очках! Колесо все перекручено, половины спиц нет. Новая забота. Для Лукаса его велосипед по ценности стоит даже выше моего «Порше», который я наметил приобрести через жизнь. Для пацана это будет настоящее горе. Свалилось все сразу: болезнь тетки, поминки велосипеда. Ну, ничего. В воскресенье на «шроте» можно поискать подходящее колесо. Только не забыть бы.

Телефон требовательно напоминает о себе. Уже с утра нет от него покоя! Беру его, прижимаю к уху.

— Мурррр….

Ну конечно, женщина-кошка. Лана уже не скрывает свою природу. Мурлычет прямо в трубку:

— Халлёхен, мурзичек.

— Ты на работе?

— А где же мне быть? — тяжело вздыхает она. — На ней, любимой. Тебе понравился вчерашний ланч?

— Да как тебе сказать… Мое отношение к акулам не изменилось. Злые они, и мясо у них противное.

— А я? — перебивает меня Лана.

— Ты гораздо лучше акул. Ты — кошка на солнышке!

Лана довольно смеется.

— Мы еще увидимся? — зачем-то спрашиваю я. Зря, конечно, спрашиваю. У нее муж с раздельным входом, у меня Марина скоро назад.

— Конечно, мурзичек. Ты зря сомневаешься.

Вот как?!

— Когда?

— Пока не знаю, — тянет своим низким голосом Лана. — Сегодня вряд ли. Много работы. Я позвоню.

— О’кей, — соглашаюсь я. А что мне остается? — Тогда чюсс?

— Мурррр, чюссхен!

Я Лану не осуждаю. Каждый человек — вселенная. В ее вселенной принято поступать именно так. Ведь нет общих критериев, каким должен быть мир? Каждый бьется в своей собственной паутине.

Компьютер приготовил для меня сообщение от Виолетты. Бывшей жены. Моей позавчерашней женщины. Почему я от нее ушел? У каждого человека внутри существует предел терпения. Предел чувств, боли, слез, прощения. Поэтому люди иногда могут долго терпеть. Долго молчать. Долго делать выводы. А потом в один миг взять и уйти. Иногда даже без слов и объяснений. Вот такая штука. Не помню, кто сказал. Я долго терпел. Почти двадцать лет. А потом ушел.

Виолетта интересуется моим здоровьем. Тоже беспокоится. Не дождетесь! Посылаю ей улыбающийся смайлик. Достаточно. Кто не совсем тупой, тот поймет. А Виолетта не тупая.

Наказываю себе на вечер купить картофельного хлеба, кровяной домашней колбасы, пива. Устроить себе чисто немецкий ужин. А на обед фаршированные перцы. Еще полкастрюли осталось, есть где разгуляться. Лукулл пирует у Лукулла!

От суетных забот мира сего меня отвлекает новый телефонный звонок. Я положительно становлюсь очень популярным. Номер высвечивается незнакомый. Это еще кто такой? Очередной заскучавший маньяк?

— Герр Росс?

Каркающий голос в трубке вполне может принадлежать маньяку. Я угадал? Быстренько душу в зародыше неуместную веселость.

— Да, это я. Кто со мной говорит?

— Меня зовут Хеннинг Крюкль. Комиссар криминальной полиции в отставке. Мне нужно с вами поговорить.

— У меня временные трудности с передвижением, герр комиссар. Да и дождь…

— Я в курсе. Я сейчас в машине возле вашего дома. Мы могли бы посидеть где-нибудь и побеседовать.

Я раздумываю над предложением. Не очень долго, секунды три. В Германии не принято отказывать комиссарам криминальной полиции. Даже в отставке. Даже в сильный дождь. Такое правило.

— Хорошо, я сейчас спущусь. Какая у вас машина?

— Черный «Мерседес».

Ясно. Удод на «мерсе» с мечтой о Баварской республике.

Тип с труднопроизносимым именем Хеннинг Крюкль действительно сидит в набившем мне оскомину «Мерседесе». Толстый, гладкий, овальный. Неприятно квадратный рот. Нос крючком. В старых очках вместо левой дужки — веревочка. В теплом пальто и старых, растянутых на коленях джинсах. Экономный, как, впрочем, многие немцы. Похож на располневшего, плохо одетого пингвина. И такого же росточка.

Вежливо жмем друг другу руки, и Крюкль куда-то меня везет. Вскоре узнаю место: турецкое кафе «Кебабхаус Эмирдаг». Много раз проходил и проезжал мимо, но внутрь как-то не пришлось… Вот и побываю.

Посетителей в кафе довольно много. Ливень загнал. В помещении пахнет едой, кофе и табаком. Наверное, кальян. Негромко звучит восточная музыка. Как будто играют задом наперед. Пентатоника. Музыканты меня поймут. Крюкль заказывает нам чай и по аппетитному «кайзердёнеру» — огромному турецкому бутерброду. Жареное мясо, нарезанные овощи, соленья, картофель, уложенные на хлебную лепешку. Не нордично, но вкусно и питательно. Вполне заменит мне сегодня фаршированный перец.

Все так же молча дожидаемся своего заказа. Когда кельнер, молодой турок, оставив на столе чашечки, чайник с чаем и дёнеры, удаляется, Крюкль начинает каркать:

— Не удивляйтесь нашей встрече. После вашего визита к Кальту она неизбежно бы произошла.

Опять Алоис Кальт!

— Сначала объясните мне, зачем вы за мной следили? — перебиваю его я.

— Я и пытаюсь это сделать, а вы мне не даете! — недовольно смотрит на меня Крюкль.

Я покорно умолкаю. Ем питательный дёнер. Запиваю чаем. Слушаю.

— Так вот. Двадцать лет назад я занимался поиском маньяка, который орудовал в Нашем Городке. В конце концов, я вышел на Кальта. Он был арестован, приговорен к пожизненному заключению и провел два десятка лет в тюрьме. Около года назад Кальт был переведен под домашний арест. Когда я узнал, что он попросил разрешения встретиться с вами, я решил познакомиться с вами поближе, и немного поездил за вами, пособирал сведения.

— От кого вы узнали, что Кальт хочет со мной встретиться? Вы же, как я понял, теперь в отставке?

— А, это неважно! Мой сын сейчас работает в полиции, еще остались старые друзья. В общем, у меня есть возможность получать информацию.

— Ну, хорошо, а чем вызван ваш интерес к моей встрече с Кальтом?

Крюкль наклоняется ко мне через стол и понижает свой резкий голос. Сейчас, наверное, скажет что-то важное.

— Я надеюсь, что вы мне поможете разоблачить настоящего убийцу детей Райнеров и найти могилу Ханса и Гретель.

— И на чем основываются столь серьезные надежды? — недоумевающе говорю я.

На этот раз Крюкль откидывается назад, на спинку стула.

— Кальт знает, что ему немного осталось на этом свете. Возможно, он расскажет вам правду о том, что случилось вечером тринадцатого июня тысяча девятьсот девяносто первого года!

— А что тогда случилось? — равнодушно интересуюсь я, наливая себе еще одну чашечку чая.

— Тем вечером бесследно исчезли десятилетние Ханс и Грета Райнер. Пошли гулять в Ведьмин лес и не вернулись. Разыскивая этих детей, мы и вышли на Алоиса Кальта. Кальт сознался, что он убил Ханса и Гретель, но категорически отказался показать место, куда спрятал трупы. Так до сих пор никто и не знает, где они лежат.

— Хорошо, я понял, но вы сказали, что я должен помочь вам разоблачить настоящего убийцу. Значит, Кальт не убивал этих детей?

— Я и тогда считал, и сейчас считаю, что Кальт взял чужую вину на себя, — пренебрежительно морщит лицо Крюкль. — Но меня не хотели слушать. Давили чудовищно, вмешивались в ход расследования. Мое начальство, прокуратура, даже бургомистр! Еще бы! Несколько десятков детей было убито самым зверским образом. Когда задержали Кальта, все пребывали в эйфории, что наконец-то пойман серийный убийца — «Баварский монстр», как его окрестила пресса.

— И что?

— Кальт еще и сознательно подогревал интерес к своей персоне. Начал-то он с признания в убийстве детей Райнеров, а потом постепенно выкладывал подробности все новых и новых убийств детей в нашей округе. Кроме того, еще одним фактом было то, что после его ареста убийства прекратились. Это тоже явилось косвенным доказательством, что «Баварский монстр» сидит за решеткой. Плюс эти вырезки из газет, найденные в его письменном столе!

— Какие вырезки?

— Кальт собирал сообщения прессы о своих подвигах. Очень подробное было досье. С пометками, комментариями. Досье на самого себя. В общем, у суда не было сомнений в его виновности. Он получил пожизненное и сгинул на двадцать лет в тюрьме! — Крюкль кривит свой квадратный рот и добавляет: — Проклятая либеральная Германия! Американцы давно бы уже покнокали эту сладкую парочку!

Не обращая внимания на его кровожадность, задаю вопрос:

— А что теперь?

— А теперь Алоис Кальт хочет, чтобы вы написали правду о том убийстве. Я жду этого уже двадцать один год! — противно усмехается Крюкль.

— А откуда вы вообще знаете, что мне предлагал Кальт?

Крюкль усмехается еще противней.

— Не будьте таким наивным, герр писатель. В доме Кальта все прослушивается и просматривается. Кто же оставит серийного убийцу без постоянного наблюдения? Кальт находится под круглосуточным контролем. На ноге у него надет электронный браслет и так далее…

— Значит, по вашему мнению, Кальт, несмотря на свое признание, не убивал Ханса и Гретель? А кто тогда?

Крюкль опять наклоняется ко мне через стол. К его тонкой нижней губе прилип кусочек мяса от дёнера, придающий ему зловещий вид. Ни дать ни взять мелкий людоед за обедом.

— Беа! Дражайшая супруга Алоиса Кальта! Вот кто, по моему мнению, убийца!

— Вы всерьез утверждаете, что это женщина убила тридцать детей? — хмыкаю я с некоторым сомнением.

— Нет-нет! Что вы! — как ветряная мельница, машет руками Крюкль и, отпив глоток чая, каркает дальше: — На самом деле всех детей, кроме Ханса и Гретель Райнер, убил некто Грубер!

Я удивленно смотрю на бывшего комиссара. Он с триумфом смотрит на меня. Явно любитель дешевых эффектов.

— Да-да! Максимилиан Грубер — конюх. Абсолютно деградировавшая личность. Психопат с видениями. С голосами. Был арестован в тысяча девятьсот девяносто третьем году в Гамбурге, когда Кальт уже сидел. Грубер признался в многочисленных убийствах, в том числе и якобы совершенных Кальтом. Вот там все сходилось. Маньяк использовал в качестве орудий преступлений ножи, кастеты, молотки, топоры, дубинки, даже подковы и арматуру. До переезда на север Грубер долго жил в Нашем Городке. Здесь он и зверствовал, пока не женился на одной женщине родом из Гамбурга. У нее там был дом, и молодожены уехали. Их отъезд совпал с арестом Кальта. Здесь, естественно, убийства прекратились. А в Гамбурге Грубер убивать продолжил, но в девяносто третьем был схвачен с поличным и признался во всех своих убийствах. Заметьте — кроме убийства Ханса и Гретель Райнер! О них он вообще ничего не знал. В том же году Грубер покончил с собой в психиатрической лечебнице. Перекусил себе вены на запястьях.

— Почему же Кальт остался за решеткой?

— Адвокат Кальта подал прошение, но суд отказался пересматривать дело. На Кальте осталось обвинение в убийстве Ханса и Гретель Райнер. Суд посчитал, что двух детских жизней вполне достаточно для пожизненного заключения.

— То есть вы утверждаете, что Кальт не настоящий серийный убийца?

— Да Кальт вообще не убийца! Такой же настоящий, как стеклянный жемчуг. Его жена Беа, вот кто истинный виновник смерти детей!

— Но она же давно умерла!

— Да, и унесла с собой в могилу тайну места захоронения Ханса и Гретель. Но я уверен, что Кальт знает, что случилось тем вечером и где его жена закопала трупы!

Бывший комиссар шумно глотает чай. Разволновался не на шутку. Опустошив чашку, он продолжает:

— Вы поймите, герр Росс, такую вещь. В Нашем Городке мы живем из поколения в поколение. Многие являются родственниками. Да все коренные жители, наверное, кем-нибудь друг другу приходятся. После войны сюда приехали разве что турки да изгнанные из Восточной Европы. А наши предки живут на этой земле уже лет пятьсот, если не больше! Представляете?

Конечно, мне, человеку из страны революционных миграций, такое постоянство трудно представить. У нас-то в России: заселение Поволжья, заселение Урала, заселение Сибири, заселение ГУЛАГа. Народ гурьбой пер то на целину, то на БАМ, то в Москву. А тут пятьсот лет подряд на одном и том же месте! И не соскучились?!

— Меня двадцать лет осаждают родственники пропавших детей. Я молчу уже о родителях Ханса и Гретель! Бернхард и Гудрун Райнер. Бернхард Райнер до сих пор занимает высокий пост в городском самоуправлении. Влиятельный человек, способный причинить много неприятностей своим недоброжелателям.

Крюкль замолкает. Он тяжело дышит. Возраст. Использую его изнеможение и задаю вопрос:

— И что же вы хотите от меня?

Бывший комиссар не спеша достает из кармана пачку сигарет, зажигалку, вопросительно смотрит на меня. «Да ладно, кури уж!»

Он закуривает, со вкусом затягивается, протягивает пачку мне. Я отрицательно качаю головой. Не курю.

— Я хочу, чтобы вы помогли несчастным родителям погибших детей.

— И вам, — в тон ему добавляю я.

— Да, и мне! Если удастся доказать, что именно Беа совершила преступление, представляете, какой разразится скандал?

— А вам-то зачем скандал?

Крюкль яростно машет зажженной сигаретой у меня перед носом. Невольно ставит дымовую завесу между собой и мной. Голубые клубы рассекает злобное карканье:

— Мне не дает покоя мысль, что настоящая убийца ускользнула от правосудия и сейчас тихо покоится на монастырском кладбище!

Нудная турецкая пентатоника и похожий на пингвина бывший комиссар Крюкль начинают действовать мне на нервы.

— Какой вы, однако, мстительный человек, — устало замечаю я.

— Вы что, не любите детей, герр Росс? — обижается Крюкль.

Я вздыхаю. Машинально барабаню пальцами по столу. На моем тайном языке это означает: «Эй, комиссар в отставке, пора по домам, чучело!»

— Вы не правы, герр Крюкль. Я люблю детей, женщин, собак и симпатизирую слабоумным и полицейским.

Похоже, начинаю хамить? Утомившийся Крюкль ставит вопрос ребром:

— Так вы поможете мне? Вы не выглядите человеком с деревяшкой вместо сердца, герр Росс. Подумайте, сколько страданий испытали родители пропавших детей. Двадцать лет страданий!

Ну и что же мне делать? Совершенно необязательно, что Кальт поведает мне какую-то жуткую тайну. «Мир принадлежит оптимистам, пессимисты — всего лишь зрители». Это сказал Франсуа Гизо. Я не знаю, кто такой Франсуа Гизо, но его слова запомнил. Я всего лишь зритель на этом маленьком участке Яви. Недолгий зритель. Сам скоро собираюсь отчалить в Навь.

— Дайте мне время подумать, герр Крюкль. Как вы знаете, я уже был у Кальта и отказал ему. Плохое начало не к доброму концу. Я не уверен, что он не переменил свое решение.

Квадратный рот Крюкля недовольно кривится. Видно, что он очень недоволен моими словами, но ничего не поделаешь — я хмуро смотрю ему прямо в очки. Человек-пингвин неохотно кивает.

— О’кей, герр Росс. Только думайте скорее.

По знаку Крюкля кельнер выкатывает нам счет за посидеть-поговорить. Ого!

Вечером сижу в состоянии плазмы перед компьютером — устал. Крюкль из меня выпил всю кровь. Гнус. Хуже фрау Половинкин. С улицы гремят колокола, а из темной кухни с ними пытается соперничать Фредди Меркюри. Тоже уже покойничек, кстати. Как все-таки научно-технический прогресс перемешал Явь и Навь! Теперь мы слушаем песни мертвецов, видим их улыбки в телевизоре, выслушиваем их мнение. Живые, мертвые — все перепутались между собой. Часто и не знаешь, жив ли этот человек, который смеется с экрана. Может, его давно уже черви съели? И наоборот. Что значит наоборот? Сам-то понял, что сказал?

Вспомнил своих призраков. Интересно, дети с того света просят, чтобы их нашли? Или эти видения означают, что мой личный конец света уже близок? В окно стараюсь не смотреть — вдруг снаружи кто-то прижмет бледное жуткое лицо к темному стеклу? Я же прямо в кресле обделаюсь. Маринка бы точно умерла со страху. Но я-то мужик!

Вздрагиваю от телефонного звонка. Сначала каменею, потом судорожно цепляю мобильник. Это звонит Катя — женщина, у которой кот без имени занимает мысли и наполняет сердце.

— Халло! Как ты там?

Как я здесь?

— Норма! Баня, пойло, девки! Шутю.

— Я звонила тебе днем, ты не ответил. Где мышковал?

— В одном кебаб-сарае. Проблема навязывалась. Так, ничего серьезного.

Катя смеется. Она вообще смешливая, если ситуация не затрагивает интересов кота.

— Проблема отвязалась?

— Надеюсь.

Пообщались. Иногда Кате становится одиноко, даже несмотря на кота. Хочется услышать человеческий голос, а не кошачье мявканье. Редко, но бывает. Тогда Катя звонит мне.

А вот Марина больше не звонит. Видимо, хороших новостей нет, а плохими она делиться со мной не хочет. Агафон тоже пока не появляется в Интернете. Пересекает бурное море знаний. С бестолковым папой на борту.

И Лана не перезвонила. Тогда ладно. Колокола уже со мной попрощались до завтра — спят. Компьютеру тоже пора отдыхать. В черном небе белеет осколок луны.

Рольставни опустить!

Среда, десятое октября. Торжественный подъем рольставен. Смотрю на календарь. Как быстро летит время! Треть жизни, отпущенной мне самим собой, уже пролетела. Скудный завтрак Робинзона Крузо: йогурт, яйца, кофе, Эйс оф Бэйс, пробки на дорогах. Смотрю в окно. Что-то неладно на свете. Земля больше не крутится? Нет, это дождь кончился. Обессилевшее солнце еле светит. Наш Городок распух от излишка влаги. У меня, видимо, тоже повышенная влажность мозга, иначе я бы вчера столько времени не потратил на бредни старого полицая. Герр криминалькомиссар спятил на пенсии от безделья. Все, кроме него, ясновидящего пингвина, ошиблись! Судьи, прокуроры… Система дала сбой. Теперь Крюкль предлагает мне исправить систему. Как же, размечтался!

Пока я мысленно расправляюсь с планами Крюкля, утренний прием пищи заканчивается. Что теперь? На посиделки к «компу»? Однако искать решение не приходится — верещит звонок в дверь. У нас такой нервный звонок — верещащий.

На пороге — незнакомая пожилая пара. Он — крупный, солидный господин в очках и шляпе, она — маленькая седенькая старушка в очках и шляпке.

— Халло!

— Халло!

— Герр Росс? Извините за вторжение, но нам очень нужно с вами поговорить!

Господин нервно мнет в руках полосатый зонтик. Волнуется. С зонтиком, а дождя-то нет!

— С кем имею честь?

— Бернхард Райнер, а это моя жена Гудрун. Вы, наверное, уже слышали о нас?

Еще бы! Все понятно. Это проделки отставного комиссара полиции. Натравил на меня бедных родителей пропавших детей. Наверное, внушил надежду. Вот свинья!

Ничего не поделаешь, приглашаю чету Райнеров в зал. Они садятся рядком на диване. Я занимаю свое рабочее место у стола и вопросительно смотрю на незваных гостей. Бернхард Райнер начинает, поминутно оглядываясь на свою жену:

— Вчера вечером нам позвонил герр Крюкль и рассказал о вашей встрече. Он сообщил, что вы можете узнать, где похоронены наши пропавшие дети Ханси и Гретель. Мы с Гудрун не спали всю ночь. Все обсуждали и обсуждали эту новость. И наконец решили увидеться с вами. Убедить вас помочь нам.

— Герр Крюкль преувеличивает мои возможности, — качаю я головой. — Все зависит не от меня, а от Алоиса Кальта. Захочет он — расскажет, не захочет — я ничего не смогу для вас сделать.

Старушка срывается с места и в волнении хватает меня за руки:

— Но вы ведь попытаетесь узнать? Не правда ли, герр Росс? Вы не представляете, что это для нас значит!

Она падает на колени перед моим креслом. Только без паники! По морщинистым щекам Гудрун бегут слезы. Горькие-горькие ручейки. Горячие, как капельки расплавленного металла. Супруг кряхтя встает с дивана и большим носовым платком утирает лицо жены. Хотя сам тоже подозрительно хлюпает носом. Ну, Крюкль! Ну, пингвин! Удружил! Чувствую себя, как черепаха без панциря. Как выселенное из домика пресмыкающееся. Мягким и беззащитным.

Ковыляю на кухню и как можно быстрее возвращаюсь со стаканом воды. Успокоительное для фрау Гудрун. Пока муж возвращает ослабевшую супругу на диван и хлопочет возле нее, думаю. Может быть, действительно поискать пропавших детей и их убийцу? На что еще можно потратить последний месяц жизни? Только вот боюсь, что Кальт больше не захочет со мной видеться.

Не буду врать — Райнеры меня тронули. Милые бабулька с дедулькой. Потерявшие далеким летним вечером своих детей. Сломанные. Их мир вращался вокруг детей. Дети исчезли, и мир перестал вращаться.

Задаю Райнерам вопросы о Хансе и Гретель. Просто, чтобы отвлечь. Как дети выглядели, какие имели особые приметы?

Райнеры суют мне в руки старые фотографии, захлебываются наперебой: рост, цвет глаз, цвет волос. И особые приметы: шрамик на левой коленке у Ханси, родимое пятно, итальянским сапожком, на плече у Гретель, не хватает двух зубиков у Ханси, трех у Гретель, аллергии, заболевания, вырезанные гланды… Родители все помнят про своих детей. Боятся забыть — а вдруг понадобится? Но вся эта информация напрасна. Истина в том, что пропавшие дети почти никогда не возвращаются. Я знаю статистику: девяносто девять процентов похищенных детей гибнут в первые же сутки. А почти пятьдесят процентов из них — в первый же час. Мельком проглядываю фотографии. Улыбающиеся дети, улыбающиеся родители. Разумеется, сейчас Ханс и Гретель невозвратно мертвы. Прошло двадцать лет. Они давно стали землей. Только две маленькие фигурки из эктоплазмы еще подают мне тихие отчаянные сигналы.

Колокола вдруг звонят и возвращают в реальность. Провожаю уплакавшихся стариков к выходу. Не хочу больше никого видеть, слышать. Слишком тошно. Пока не передумал, выстукиваю на клавиатуре лаконичное сообщение для Кальта. «Ваше предложение все еще в силе?» Отсылаю. Плохое начало не к доброму концу. Но у таких историй и не бывает хорошего начала. Искусственно бодрюсь: может быть, вечером все-таки исполнить фантазию на тему чисто немецкого ужина?

Глава 8

Второй разговор с Алоисом Кальтом

Насвистывая мелодию похоронного марша под унылый аккомпанемент колоколов, собираю себя в гости к псевдоманьяку. Впрочем, это только мнение Крюкля. Сегодня суббота, время после обеда, жиденький дождь. Да еще и тринадцатое число. По-хорошему — сидеть бы дома и выть от тоски, но в среду я послал Кальту сообщение, и он на следующий день оперативно ответил: «Жду вас в субботу, тринадцатого октября, в четыре часа». Ну, что же, я сам напросился.

К Кальту меня опять повезет Лана. В пятницу мы созвонились, и женщина-кошка согласилась. В субботу она свободна и дорогу уже знает. Крюкль пока никак себя не проявлял. Затаился, гаденыш. Ну, что же, попробую узнать у Кальта, кто на самом деле убил Ханса и Гретель Райнер. Вдруг Крюкль ошибается, и это не Беа? Может, убийца до сих пор оскверняет своим присутствием необъятный круг земли? Мало-помалу загадка пропавших детей начинает меня увлекать. Да и призраки не дают отвлечься на сторону. Сознание их не фиксирует, но они где-то здесь. В какой момент они снова появятся?

А может, никакой загадки и нет? И Кальт действительно маньяк и убийца? Пусть даже только Ханса и Гретель? Кому-то этого мало, что ли? Этот Алоис Кальт — как стакан с водой. Для одних стакан наполовину полон, для других наполовину пуст. Но от точки зрения сама вода в нем не меняется. Для кого-то Кальт чудовище, для кого-то невинный узник, а что такое Алоис Кальт на самом деле?

Опять костюм, рубашка, галстук в тон. Как я не люблю дресс-код! Ну почему в тюрьме нужно быть одетым как на Каннском кинофестивале? Пусть даже в домашней тюрьме минимальной строгости, как у Кальта. Какой-то изуверский культ: «К совершенству через галстук!»

Завтра с Федей еду на «шрот». Не забыть поискать колесо для велосипеда Лукаса. Нужно поговорить с Мариной. Поговорить с Агафоном. Если представится возможность, хорошенько отдубасить каркушу Крюкля. Сплошная скука. Серость будней красит в свой понурый цвет будущее. Лишь встреча с Кальтом прерывает монотонность моих планов.

Лана ждет меня в «Кашкае» у церкви. Как всегда! Хи-хи-хи! Она опять красавица. Мини-юбка с кружевом по подолу, темно-синий жакет, серебро вычурных сережек сияет из-под иссиня-черных, как лепестки гиацинта, локонов, витые перстни на пальцах. Туфли на высоком каблуке завершают бесконечно длинные ноги. «Такие бы ноги, да мне на плечи!» — машинально мелькает в голове. Я же все-таки мужчина! От сногсшибательности Ланы у меня стойкая обалделость.

— Халлёхен, мурзичек! Поехали?

— Поехали!

Типа, едем. Как в прошлый раз — бешеные гонки по автобану. Не Лана, а борьба без правил. Благо, ограничения скорости нет. Обгоняем в облаке брызг всех, кто имеет наглость оказаться впереди нас. Бескомпромиссно. Потом знакомая дорога через мокрый лес, знакомая водяная мельница, знакомое средневековье. И вот: добро пожаловать к «Баварскому монстру»!

На этот раз «Мерседеса» Крюкля не видно. Он и так, наверное, знает про мою встречу с Кальтом, зачем зря жечь дорогой бензин? Логично.

Калитка нетерпеливо жужжит в ответ на мой звонок. Дальше все как тогда — цветочная лужайка, дорожка из плиток, высокая туша Кальта на крыльце. Руки не подаю — рано еще.

— Сервус!

— Сервус!

Заходим в кабинет. Садимся. За ту неделю, что мы не виделись, Кальт не успел неузнаваемо измениться. Все такой же старый, дряблый, пузатый, мертвенно-бледный тролль. Он несмело мне улыбается:

— Спасибо, что приняли мое предложение. Вы моя последняя надежда!

Как трогательно. Лишь бы не разрыдался у меня на плече.

— Давайте ближе к делу. Что вы можете мне рассказать такого, чего нет в вашем деле?

— Может быть, кофе? Разговор будет, наверное, долгим, — осторожно предлагает Кальт.

Я отказываюсь. Не хватало еще мне с маньяком кофе распивать! Достаю диктофон и кладу его на стол между нами. Включаю. Теперь Кальту ничего другого не остается, как сцепить пальцы в замок и начать рассказывать:

— Вы, возможно, уже знаете, герр Росс, что все те преступления против детей, в которых меня обвиняли, совершил Максимилиан Грубер. Жуткий тип, бывший конюх. Мизантроп с паранормальными видениями!

Я молча киваю. Мизантроп с паранормальными видениями, говоришь? Так и про меня можно сказать.

— В прессе тогда писали, что, когда гамбургская полиция ворвалась к нему домой, Грубер заканчивал разделывать тело очередной своей жертвы. Ее голова лежала на подоконнике за занавеской, прикрытая простой газетой. А по поводу мяса Грубер заявил, что это — говядина!

Кальт переводит дыхание. Затем продолжает:

— Так вот. Грубер признался во множестве убийств детей и подростков. Показал, где и каким образом он совершал свои злодеяния. У него в доме нашли орудия преступления со следами крови, волос, кожи жертв: ножи, кастеты, молотки, топоры, дубинки, подковы, арматуру… После этого с меня сняли обвинения почти во всех убийствах. Кроме убийства брата и сестры Райнер!

Кальт опять делает томительную паузу. Тяжело и хрипло дышит. Да, видно, что здоровья у старикана нет.

— Грубер отказался признать себя виновным в смерти Ханса и Гретель. Более того, у него оказалось алиби на тот вечер, когда дети пропали. И, таким образом, я остался за решеткой.

— Так вы убили этих детей или нет? — задаю я Кальту прямой вопрос.

Некоторое время он молчит. Собирается с силами. Потом почти шепчет:

— Нет.

— Но знаете, кто это сделал?

— Да, знаю.

— Кто же это?

Ну, давай признавайся. Настал момент истины. Сказал «а», не тяни, говори «бэ»!

— Это моя жена Беа.

Кальт, конечно же, в курсе, что его жилище прослушивается. Может быть, именно поэтому он шепчет, едва шевеля губами. А может, просто нет сил громко назвать имя, которое скрывал двадцать один год.

— Почему вы взяли вину на себя?

Старик не отвечает. Его глаза наполняются слезами. Он начинает вдруг сопеть, борясь со своей слабостью. Отворачивается от меня, достает носовой платок. На время выбывает из настоящего. В кабинете тихо. Тишину нарушают только редкие автомобили, проезжающие мимо дома. Наконец я нарушаю тяжелое молчание:

— Как же вам удалось задурить голову следователям и врачам? Ведь, наверное, была какая-то экспертиза на вашу вменяемость?

— Конечно, была психиатрическая экспертиза, — вытирая платком глаза, кивает головой Кальт, — но я же сам врач. Подготовился. Плел местным светилам, что я в детстве убивал птиц и пил их кровь, как наш немецкий маньяк Кюртен. Поджаривал на плите аквариумных рыбок, как русский Головкин. Вешал кошек, как… Как все они…

— Комиссар Крюкль говорил мне, что у вас нашли какие-то вырезки из газет о жертвах? Они тоже послужили доказательствами вашей вины.

— Вы разговаривали с комиссаром Крюклем? — с удивлением смотрит на меня Кальт. — Я вам должен сказать, что Хеннинг Крюкль — ожиревший злобный гном!

Меня забавляет его реакция. Яда, вложенного в эти слова, хватило бы, чтобы отравить водохранилище.

— Скажите, почему вы так не любите Крюкля? Потому, что он вас посадил?

— Крюкль пытался привлечь к ответственности Беа! Он считал, что виновата моя жена.

— И что? Он был не прав?

— Прав, конечно, но я-то хотел спасти Беа!

Я возвращаю старика назад:

— Так что там с этими вырезками? Откуда вообще они взялись?

— Я специально собирал материал про убийства — собирался писать пьесу, — устало отвечает Кальт. — Я же мечтал быть театральным режиссером, сценаристом, но родители настояли, чтобы я продолжил семейную традицию и стал врачом. После ареста мои альбомы с вырезками обернулись против меня. — Он видит мою непонятную реакцию и добавляет: — У меня было множество вырезок, и не только о преступлениях — вообще обо всем на свете, о любопытных фактах. Просто Крюкль выбрал именно заметки об убийствах детей.

Я повторяю свой вопрос:

— Как же вам все-таки удалось всех одурачить? Никак не могу в это поверить. Пока все, что вы говорите, — только риторика. Доказательств нет.

— Я говорю вам правду, — пожимает плечами Кальт. — В это трудно поверить, но это так. Я создавал свои признания, основываясь на информации, которую получал от самих же полицейских, своих адвокатов, врачей, из газет, отовсюду. Потом придумывал на основе этих сведений сбивчивые описания, с которыми предстал перед судьями.

Я вдруг устал. Устал от этой туши, от этого тусклого кабинета, длинного и узкого, как гроб. Или это мне кажется? Легко постукиваю пальцами себе по колену. На моем тайном языке это означает: «Хватит на сегодня, пора домой!»

Обрюзгший старик, напротив, безостановочно бормочет, все еще пытаясь убедить меня:

— Вам нужно обязательно поговорить с Харуном! Я был у Харуна с Наджией, когда погибли дети Райнеров. Наджия — это мать Харуна. Она вскоре умерла от туберкулеза в Нидерландах. Это я отправил ее туда в Лейден. В клинику Лейденского университета к знакомому врачу. К Густаву Гоншореку. Я помню, что Харун мечтал стать журналистом. Если вы найдете Харуна, он подтвердит мои слова!

Ладно, на сегодня достаточно. Позже созвонимся. Я ухожу.

На прощанье Кальт снова говорит о деньгах. Он не бедняк — оплатит все мои расходы и работу. Я не отказываюсь, но зачем мне его деньги? У гроба карманы конструкцией не предусмотрены.

«Чау! — Чау!»

Снаружи уже смеркается. Оказывается, я просидел у Кальта несколько часов. Естественно, в «Кашкае» меня встречает упреками сердитая кошка:

— Ну ты и хрюня! Совсем про меня забыл!

— Что делала? — проявляю я интерес к чужой судьбе, устраиваясь рядом с Ланой.

— Умерла от скуки и голода! Читала, дремала на заднем сиденье. Видишь, даже прическа упала!

— Извини, — примирительно говорю я. — С маньяками время летит незаметно.

— Кальт рассказал тебе что-нибудь интересное?

— Не знаю…

— У меня есть идея! — перебивает Лана. — Поедем ко мне. Поужинаем чем бог послал, и ты мне все подробно расскажешь. Но на особенные разносолы не рассчитывай, раз ты такой хрюнтик!

Ну, поехали, раз я такой хрюнтик…

Я теперь знаю, где живет женщина-кошка. Далеко от меня — на другом конце Нашего Городка — за Майном, в Даме. Это новая часть города, выстроенная после войны. Ненужно помпезные частные дома с просторными зелеными участками. Здесь живут архитекторы, юристы, врачи. Люди с доходом гораздо выше среднего. Ну и хрен с ними.

Лана глушит кроссовер на площадке возле белого двухэтажного дома с высокой черепичной крышей. Рядом с «Кашкаем» у стены стоит большой жилой автоприцеп-кемпер, или, по-немецки, «вонваген». Справа от нас вход в дом — ступеньки спускаются вниз, к красивой двери с оконцем и блестящей металлической ручкой.

— Это к мужу. Нам налево, — тянет меня за локоть Лана.

Разворачиваюсь. Смотрю. Слева каменная лестница ведет сразу на второй этаж.

— Я занимаю второй этаж и спальню под крышей. У мужа остался первый этаж. В подвале прачечная и сауна — пользуемся по очереди, — информирует меня Лана, пока мы поднимаемся по высокой лестнице.

На правах гостя располагаюсь в гостиной на скользкой коже длинного углового дивана. Лана включает мне телевизор и скрывается в кухне. Пошуршать.

Гостиная говорит о своей хозяйке больше, чем автобиография. Нарядная, с претензией на изыск. Девчачья такая гостиная. Дорогие цветные шторы. Чудовищный телевизор. Колонки кинотеатра в четырех углах. Журнальный столик перед кожаным диваном. Ничего лишнего. Дорогой минимализм. Пестрое скопище безделушек на полке. Длинные глиняные египетские кошки возле телевизора. Ага, кошачья тема присутствует! Черные африканские маски на стене. Напротив бесстрастных масок яркие пятна натюрмортов. Голубые, желтые, розовые, кремовые. Настоящее масло. Судя по подписям в углах картин, подлинники. Фамилии художников мне ни о чем не говорят. Не Шагал и не Пикассо.

Лана в белом кружевном переднике выглядывает из кухни. Миссис Хадсон и Шерлок Холмс…

— Ты не против, мурзичек, если мы поужинаем в гостиной?

Я не против. Лишь бы побыстрее.

Женщина-кошка вносит поднос, уставленный тарелками, и ставит его на журнальный столик. Снимает передник. Выключает телевизор и включает тихую музыку: Боб Экри «Sleep Away».

— Будем вино?

Вино так вино. Почему бы и нет?

Лана приносит темную бутылку, фужеры, штопор. Откупориваю, наливаю до половины.

— Это домашнее сицилийское вино, — объясняет она, хотя я не спрашивал. — Я отдыхала там летом.

— И как?

— Так себе. Море в июле было холодным. Но вино, правда, хорошее.

Я поднимаю свой фужер. Лана следует моему примеру.

— За что пьем?

— За знакомство! — улыбается она хитрой кошачьей улыбкой.

Делаем несколько глотков. Вино терпкое, вяжущее. Не знаю кто как, а я такое люблю. Едим. Мясная нарезка, сыры, салаты… Про фаршированные перцы даже не вспоминаю. Вино слегка ударяет в голову. Клин клином вышибают. Пьем по второму фужеру. Вдруг Лана жалобно бормочет:

— Меня нужно пожалеть — меня избаловали!

— Ты о чем? — вопросительно смотрю на нее. Видимо, вино ударило в голову не только мне.

— Я привыкла к мужскому вниманию. К комплиментам, конфетно-букетной осаде! А ты ко мне относишься так, как будто я не женщина, а всего лишь прокладка между сиденьем и рулем «Ниссана»!

Я удивлен. Вижу — она действительно огорчена. Вот дурочка! Двигаю тело к ней ближе. Лана поворачивает лицо ко мне. Ее пухлые губы обиженно дрожат. Сейчас она похожа на маленькую девочку, у которой забрали любимую куклу. Я теряю себя в тумане из нежности. Или в тумане из ее духов? А может, это я дурак?

Я целую эти обиженные губы. Касаюсь их легко-легко. В ответ получаю настоящий страстный поцелуй. Ланины губы долго и умело ласкают мои, ее горячий язык проникает в мой рот и вызывает во мне любовь к жизни. Мой член твердеет. Лана уже знает об этом — ее рука ласково несколько раз прокатывается по нему. Эта кошка умеет завести мужчину. С ней самый безнадежный импотент почувствует себя половым гигантом.

— Хочешь заняться сексом? — хрипло спрашиваю я.

— Лучше придумай другой вопрос, — лукаво улыбается Лана. — Я не занимаюсь сексом. Я в нем живу.

Кто бы сомневался!

— Наелся? А теперь, десерт, мурзичек. Только для тебя.

Она встает и тянет меня за руку. Подчиняюсь, а что мне делать? Отправляться домой к перцам? Я почему-то уверен, что сегодня дома мне приснится кошмар. Опять призраки полезут из стен. Не могу оставаться один! Лучше уж Варфоломеевская ночь с Ланой.

Спальня на чердаке — просторная светлая комната с бескрайней кроватью в центре. Сексодром. Шкаф для одежды, пара прикроватных тумбочек, книжная этажерка. Пока Лана в душе, опускаю рольставни. Стараюсь это делать как можно тише. В некоторых домах жильцы специально договариваются опускать рольставни одновременно, чтобы их шумом не мешать друг другу. Такое правило. Не знаю, как у них здесь, в Даме. Ну вот. Теперь ритуал соблюден. Только колоколов при этом не слышно. Видимо, отсюда церковь далеко — звон не долетает.

Высокая, совершенно обнаженная фигура появляется в спальне и ныряет ко мне под одеяло. Я чувствую тепло и нежность Ланиного тела. Чувствую ее требовательные руки. Хочу! Хочу!! Хочу!!!

— Я сегодня тебе буду мстить, хрюнтик, за то, что ты заставил меня скучать! Это будет самая мстительная месть! Эротодраматичная и непристойноофигительноразвратная!

Боже! Я рывком сбрасываю одеяло на пол, грубо заставляю Лану встать в коленно-локтевую позу и врываюсь в нее. Африканская страсть — невинное подглядывание за девочками в туалете детского сада по сравнению с тем, что я сейчас испытываю. В этой спальне какой-то сумасшедший разгул похоти. Еще минута, и я больше не могу сдерживаться…

Когда все заканчивается, я с ревом попавшего в ловушку хищного зверя откидываюсь на подушку. В истоме лежу на спине, душистая голова Ланы на моем плече. Еще успеваю услышать мягкое мурлыканье: «Вот оно, бабское счастье. Мурррр…» — и проваливаюсь в чернильную пропасть. Брык, и все!

До утра никаких кошмаров, привидений, исчезнувших детей. Но вытаскивает меня из чернильной пропасти не кто иной, как пропавший человек-пингвин. Тоже мне, потеря потерь! Мобильник греется от его нетерпения. Крюкль непременно хочет знать все подробности моей вчерашней встречи с Алоисом Кальтом. Своим любопытством он временно заменяет Лукаса.

В спальне я один. Слышу шум льющейся воды за стенкой. Лана, видимо, в душе, смывает с себя вчерашние впечатления. Рассказываю Крюклю про свой визит к «Баварскому монстру». Слышу в телефоне возбужденное карканье:

— Значит, Кальт все-таки признался, что это Беа убила Ханса и Гретель? Я же с самого начала знал, что убийца — его стерва!

Никак не пойму злорадной радости Крюкля. Ну, знал, ну, прав, и что? Что уж сейчас-то волноваться? Или человек-пингвин вожделеет почетную грамоту «Лучшему полицаю миллиарда населенных миров»?

— А куда она дела тела?

— Этого Кальт мне не сказал. Надеюсь, что в следующий раз расскажет.

— Мои поздравления, герр Росс! Хорошая работа. Еще немного надавить на старого ублюдка, и трупы детей будут найдены.

— Я думаю, от них сейчас мало что осталось. Прошло двадцать лет.

— Вы правы, но родителям важно наконец-то похоронить своих детей по-христиански. Они смогут оплакивать их, навещать могилки. Это Бавария! Мы все здесь добрые католики. Наверное, знаете, что даже папа римский отсюда родом?

Вот уж не думал, что Крюкль так сентиментален, по его виду этого не скажешь.

— Что вы думаете делать дальше, герр Росс?

— Попытаюсь найти некоего Харуна. Кальт утверждает, что Харун может подтвердить его алиби.

Коротко пересказываю Крюклю слова Кальта о Харуне, Наджие, Густаве Гоншореке.

Крюкль дотошно выспрашивает все детали разговора и напоследок доброжелательно каркает:

— Советую вам для начала позвонить в Лейденский университет. Спросить там про этого врача Гоншорека. Может быть, он знает, где найти Харуна.

— Спасибо, так я и сделаю.

На этом разговор заканчивается. «Чюсс! — Чюсс!»

В спальне появляется Лана. Розовая богиня, завернутая в банное полотенце. Или удовлетворенная кошка?

— Вставай, лежебока! Будем завтракать!

Встаю. Машинально поднимаю рольставни.

Глава 9

Фаршированные перцы закончились. Окончательно и бесповоротно. Роюсь в холодильнике, ищу там обед. Напрасно ищу. Без паники! Если в холодильнике обеда нет, значит, его нужно купить. Логично?

С минуты на минуту за мной заедет Федя. Нам предстоит увлекательная поездка на «шрот». После завтрака Лана доставила меня домой, чмокнула в нос и умчалась. Лана привезла, Федя увезет — передают из рук в руки, как посылку. И не забыть про велосипедное колесо! Я не хочу, чтобы крепкая мужская дружба Лукаса и Джейсона дала трещину.

Пока Феди нет, можно созвониться с Мариной. Узнать, как там Наташа, жива ли еще? Колеблюсь. Конечно, прошедшей ночью были нарушены все мои принципы и идеалы. Но у меня, как у большинства мужчин, сердце состоит из множества отделений. В одно отделение помещаются чувства только к одной женщине. Постепенно сердце заполняется. Сколько еще есть незанятых отделений, я не знаю. Но точно есть. В общем, Марина — это жена Марина, а Лана — это распутная кошка. Они в моем сердце не пересекаются. Это правда, пусть даже женская половина человечества мне не поверит.

Видеозвонок в Казахстан. На этот раз у компьютера собрались все наши: Марина, Саша, Лукас. У них день, ближе к вечеру. Разница во времени с Баварией пять часов.

— Привет! Как дела?

Марина слабо улыбается мне. Лукас с Сашей приветственно машут руками.

— Привет, дорогой! Дела у нас не ахти.

— Как Наташа?

— Радоваться нечему. Пока дышит, вот и все, что можно сказать хорошего. Чаще в беспамятстве, чем в сознании.

— Мне очень жаль.

Марина переводит разговор на другое:

— Как ты? Что у тебя нового?

Коротко рассказываю ей про предложение Крюкля, визит Райнеров, признание Кальта.

— Ты будешь искать могилу детей? — интересуется Марина.

— Сначала нужно доказать, что Кальт действительно никого не убивал. Если он говорит правду, за что тогда его лишают свободы? Потом можно попробовать найти место захоронения Ханса и Гретель. Боюсь только, что это окажется невозможным. Если Беа ему не сказала, то…

С той стороны экрана слышны какие-то жалобные шумы. Там срочно требуется участие Марины. Она поспешно заканчивает разговор и отключается. Я тоже выключаю компьютер. Сейчас приедет Федя.

Некоторое время еще сижу и бессмысленно смотрю в темный монитор. Загадка смерти Ханса и Гретель начала всерьез волновать меня. Встреча с Бернхардом и Гудрун Райнер превратила давно забытое ужасное прошлое в мучительное настоящее. Оказывается, рядом со мной живут люди, которые страдают до сих пор. Для которых не существует срока давности их горя. Может быть, я смогу им помочь? Мое нелепое существование, незаметное, как серый слон у бетонной стены, неожиданно наполняется смыслом. Вот только времени у меня немного. Завтра останется полмесяца до намеченного мной ухода. Значит, нужно сосредоточиться на странном деле «Баварского монстра», маньяка, которого не было.

Звонит Федя. Он подъехал и ждет. С вещами на выход! Нагружаюсь мешком, пакетами, коробками с мусором и, раскачиваясь и оступаясь, ползу по лестнице вниз.

Пейзаж опять состоит из дождя. А что вы хотите — середина октября! Федя сидит в своем белом внедорожнике весь на взводе — красный, возбужденный и злой.

— Что случилось? — спрашиваю родственника, пожимая ему руку.

— Да какая-то турецкая курица на «Ситроене» полчаса назад въехала мне в зад! — взрывается он как торпеда. — «Мерс» взят в кредит. Еще не успели расплатиться, а нам его уже помяли! Хорошо, Дженнифер пока не знает. Будет вой! И откуда эта гопотелка на своей помойке с фаршем взялась на мою голову? Я аккуратно затормозил перед светофором, смотрю в зеркало заднего вида — летит фугас! Только и успел сказать: «Аутч!» Все, приехала, лошара безграмотная!

— И что дальше? Как развивалась трагедия?

Федя резко трогается и, пока мы едем на «шрот», всю дорогу возмущается. Я не перебиваю. Надо же человеку выпустить пар.

— Тут такие движняки начались! Вызвали полицию. Эта подруга отказалась признавать свою вину. Приехали два деятеля. Вот уж действительно: «Как надену портупею, все тупею и тупею!» Турчанка, как только их увидела, так начала с ходу доказывать, что, мол, я сам виноват, слишком резко затормозил!

— А ты?

— А что я? Корректно заметил, что ей не машину, а ишака нужно водить. За веревку.

— А она?

— А она своему адвокату стала названивать. Тоже турку. Сам знаешь, тут же под каждым кустом адвокат! Как в России под каждым кустом партизан! Неизвестно еще, что хуже. Эти адвокаты, дай им волю, повесят тебя на твою веревку и с твоим же мылом!

— И что теперь?

— Да ничего особенного. Наш адвокат через суд получит компенсацию с ее страховой конторы. Ремонт кузова страховка покроет. Эта турчанка тоже ничего не потеряет. В общем, я ее успокоил. «Ладно, — говорю, — фрау. Не бери в голову».

Заезжаем на «шрот». Это целый комплекс зданий, отделенный от Нашего Городка высоким железным забором. Чтобы мусор не разбежался. Минуем пропускной пункт с апатичным толстяком-охранником и попадаем на внутреннюю территорию. Народу немного — несколько легковушек и микроавтобусов выгружают привезенные сокровища. Медленно едем вдоль различных контейнеров: для фарфора и фаянса, для одежды, для электробатареек, для лампочек, для пластика, для металла… Федя время от времени останавливает машину, выбрасывает наши «хурды-мурды» в соответствующую емкость и, привычно матерясь, трогается дальше. Вокруг суетятся работники «шрота» в желтых жилетах. Все, выброс хлама закончили. Осталось поискать колесо для велика.

У выезда со «шрота» останавливаемся, выходим из машины. У ворот притулился небольшой магазинчик, в котором по дешевке продают еще вполне годные вещи. У Феди в магазинчике работает друг — Бажу. По крайней мере, все его так называют. Бажу — бывший полковник югославской армии. Напоминает слегка обтесанную и оживленную каменную глыбу. Глыбу, ошибочно полагающую себя человеком. Вообще-то им детишек хорошо пугать. Бажу в свое время сбежал с горящих Балкан в Германию, получил политическое убежище и работу на «шроте». Так и завис среди отходов.

— Халло!

— Халло!

Бажу, завидев нас, широко улыбается и осторожно пожимает нам руки. Все равно ладонь заныла! Федя, мельком окинув взглядом тесное, заваленное барахлом помещение, спрашивает глыбу:

— Мы ищем колесо для детского велосипеда. Вот такого примерно диаметра, — и показывает руками.

Бажу озабоченно чешет квадратную макушку:

— Сейчас поищем. Идите за мной.

Проходим в подсобку. Там кучей свалены старые велосипеды, рамы без колес, колеса без рам. Настоящие дедушкины друзья — так немцы называют старинные вещи. Проще говоря — всякую рухлядь.

— Выбирайте!

Щедрым королевским жестом Бажу показывает на кучу. Я поднимаю с пола подходящее колесо. Если его очистить от грязи, вполне еще послужит.

— Вот это, Бажу. Сколько с меня?

— Нисколько, брат. Подарок, — качает каменной башкой Бажу.

Вот! Настоящий полковник!

Благодарим, сердечно прощаемся, выходим, садимся, едем.

Дождь на время выключили. Робкое солнышко согревает промокшую насквозь землю. Домой совсем не хочется. Плохое в нашей жизни почему-то происходит чаще, чем хорошее, поэтому нужно пользоваться солнышком, пока греет. По дороге Федя предлагает:

— Слушай, Вадим. Здесь рядом открылся новый винный магазин. У них сегодня презентация. Давай заедем, посмотрим, что у них есть. Может быть, купим себе пару флаконов?

Я согласно киваю.

Федя, немного поплутав в узких каменных улочках, паркуется на площадке перед новеньким одноэтажным зданием. На стоянке свободных мест почти нет. У магазина на ветру хлопают пестрые флаги, большие плакаты заманивают внутрь. Презентация.

В торговом зале народу немного. Гораздо меньше, чем автомобилей на парковке. Наверное, многие, оставив свою машину у магазина, отправились по другим местам. Немецкая смекалка.

Подходим к девушке, бесплатно угощающей всех желающих вином. «Что я для вас могу сделать?» Реклама — двигатель торговли. У девушки на выбор — красное, розовое, белое, сладкое, полусухое, сухое. Пробуем: Федя — сладкое, я — сухое. Потом наоборот. Сухое вино лучше. Берем по бутылке на брата и идем к кассе. Сегодня большие скидки. И так три дня подряд. Потом цена вырастет процентов на тридцать или больше. Кто не успел, тот опоздал! Суровый закон капитализма. И железнодорожных вокзалов.

Снова дома — с велосипедным колесом и бутылкой вина. Под бодрящий звон колоколов меняю колеса. Затащил велосипед на балкон и меняю. Через полчаса велик Лукаса обретает новую жизнь. Колесо, сделавшее «кря», уношу в подвал. Позже отправим на «шрот».

Нужно приступать к поискам Харуна. Как же найти этого афганца? Харун — это имя или фамилия? А может быть, то и другое? Я не силен в афганской ономастике. Воспользуюсь советом Крюкля и позвоню в Лейден. Может, удастся разыскать Густава Гоншорека?

Ищу в Интернете официальный сайт Лейденского университета. Контакты. Есть телефон для прессы и связи с общественностью. Я — общественность? Наверное, да. Звоню. Приветливый женский голос приветствует меня по-голландски. Говорит, как тот негроидный ангел-хранитель в Аалене. Вроде все ясно, но ничего непонятно. Голландский язык я знаю чуть менее, чем никак. С общего согласия переходим на английский. Этот язык я знаю лучше голландского.

Через несколько минут удается установить, что Густав Гоншорек действительно раньше работал в университетском медицинском центре. Теперь он на пенсии, но продолжает плодотворно трудиться в библиотеке. Ему можно туда позвонить. О’кей! Пруха. Гуд-бай!

Продолжаю напрягать Лейден. Звоню в библиотеку университета. В ответ на мою просьбу поговорить с мистером Гоншореком там чувствуется легкое волнение и невероятное желание помочь. Потом долгие поиски пенсионера. Не уснул ли он где-то между полок с книгами? Наконец в трубке невнятно бурчит старческий голос:

— Густав Гоншорек у аппарата!

Бинго!

Перехожу на немецкий язык. После голландского и английского он ласкает уши почти как родной. Краткое изложение истории с Кальтом, потом упоминание Харуна и Наджии.

— Я помню их, — обнадеживает меня Гоншорек. Он пускается в дальнее плавание по океану медицинских терминов. — Наджия умерла от туберкулеза, несмотря на… — следует долгое непонятное перечисление медикаментов и процедур. — Мне очень жаль, но все это было так давно.

— Меня больше интересует Харун. Где бы я мог его найти? — возвращаю Гоншорека в двадцать первый век.

— Насколько я помню, Харун был беженцем из Афганистана. После смерти матери его, наверное, выслали на родину, — разочаровывает меня старик.

Тупик. Все как обычно — сначала обнадежат, потом разочаруют. Жизнь — это не халва!

После пустого разговора с Гоншореком смотрю на монитор компьютера. Он помаргивает. Намекает на что-то. Словно говорит: «А может, и я на что сгожусь?» Хватаюсь за соломинку. Как голодная корова. Поищу следы Харуна в Интернете. Чем черт не шутит, пока Бог спит!

Пользуясь безлюдьем, радио в кухне гремит «You are in army now!». Заводная вещь группы «Status Quo». Машинально подвываю: «о-уо-уо!», пока набираю искомое имя на клавиатуре. Посмотрим. Так, есть Харун — исламский пророк, есть Харун — арабский халиф, есть Харун — турецкий писатель. Харуна — афганского беженца — нет. Значит, Бог не спит?

На турецком писателе компьютер завис. Недовольно смотрю на застывший экран. Техника! Когда захочет, тогда и обманет. А ты ее не обманешь.

Верещащий звонок. Шагаю к двери, старательно сохраняя равновесие. Главное в нашей депрессивной жизни — баланс. Кто это звонит? Джейсон уже сломал велосипед, а больше я никого не жду. Кроме двух маленьких привидений. Эти-то в любой момент могут заглянуть.

Открываю. Смотрю сначала прямо перед собой — никого, потом вниз. Внизу стоит Джейсон номер два и лупоглазо пучится на меня, задрав голову. Еще один закадычный друг Лукаса — Лиан. Семилетний полунемец-полутурок. А может, и еще чего-нибудь «полу». Хотя вроде бы для еще одного «полу» места уже нет. Впрочем, дети не делят друзей на турков, немцев, русских. Это делают за них взрослые.

Объясняю Лиану, что Лукас далеко и приедет через две недели.

— А можно мне взять его велосипед?

Господи боже ты мой! Это я уже проходил. Ободранные руки саднит от гаечных ключей. Щедрость моей натуры очерствела, засохла и скончалась. Да у меня теперь воды для стирки возле моря не допросишься! Нет, но какие все-таки у Лиана умоляющие глазки! Незамутненные. Ладно, забыли. Бери велик, катайся. У Бажу на «шроте» осталось еще много старых колес.

Пока собираю себе комплексный обед из остатков продуктов, в мою просверленную голову западает гениальная идея. Идею зовут Лиза и Себастьян. Пожилые знакомые моей Марины. Я с женой был у них в гостях пару раз. Чинно пили чай, беседовали. Себастьян в Союзе отслужил в армии, получил образование, работал инженером в родном совхозе. Лиза трудилась в сельмаге. Дом — полная чаша, но уехали одними из первых. В Германии уже больше двадцати лет. Их дочь окончила здесь университет, стала биологом, вышла замуж за испанского врача. Теперь живет в Соединенных Штатах. Муж-испанец заключил там контракт на четыре года. Лиза и Себастьян летали к дочери в Штаты понянчиться с маленькой внучкой. После окончания контракта ждут дочь с мужем сюда. Уже купили для них рядом квартиру.

Я вспомнил, как Себастьян однажды за чаем обмолвился, что в начале своей германской жизни работал в здешнем центре для беженцев — «азюльхайме». Кстати, «азюльхайм» в Нашем Городке расположен возле «шрота». Несколько скучных краснокирпичных зданий, обнесенных сетчатым забором. Сегодня с Федей проезжали мимо. Может быть, Себастьян вспомнит Харуна? Придется снова запрягать Лану. Себастьян живет на другой стороне Майна, от Песталоцциштрассе далеко. Самому мне не добраться.

После обеда связываюсь по телефону с женщиной-кошкой. Лана чувственно выпевает в трубку:

— Халлёхен!

— Как дела?

— Мурррр-мяу, мой Повелитель!

— Сможешь меня свозить на неделе за Майн?

— В обмен на ужин? С десертом?

— Ты настаиваешь? По-другому рассчитаться с тобой нельзя?

— А что ты можешь мне предложить?

Я на мгновение задумываюсь.

— Ну, зимой я мог бы подарить тебе Новый год. А что ты хочешь сейчас?

— Песочные часы, а вместо песка чтобы бриллианты сыпались, — мягко смеется Лана.

— У меня таких часов нет. Только настенные ходики с кукушкой. Я — бедный писатель.

Лана почти шепчет — низко, с придыханием:

— Я радуюсь, что ты бедный писатель. Sorry. И грущу, станешь знаменитым — у тебя на меня не останется времени. Ты очень тщеславен, мой Повелитель.

Теперь смеюсь я.

— На мое тщеславие у меня денег нет.

— Это меня немного успокаивает. Парадоксально, но факт. Деньги — это такое субстанциональное препятствие… Значит, десерт?

Я понимаю, что вредное создание получает почти сексуальное удовлетворение от этого разговора. Но мне, как и любому мужчине, хочется быстрой определенности.

— Так мы едем?

— Конечно, мой Повелитель, как скажешь.

Наконец-то!

— Завтра вечером сможешь?

— Сразу после работы я, как всегда, жду тебя возле церкви.

Ну, что же. Лана определила меня в свои Повелители. Кошка всегда сама выбирает себе хозяина. Значит, так тому и быть.

— Тогда до завтра. Жду.

Жалобное мяуканье:

— Ну, хрюнтичек, поговори со мной еще немножко!

Но я неумолим. Повелитель же, ёшкин кот!

— Чюсс!

— Мурррр! Чюссхен!

Договорился. Что делать дальше? Постановляю отправить себя в душ.

Стоя под горячими водяными струями, думаю о том, что мне позарез нужно найти какую-то путеводную нить. Критически важно. Прочную нить, которая приведет меня к забытым могилам Ханса и Гретель. Возможно, тогда меня перестанут пугать призраки в саванах? Надеюсь, что Себастьян окажется этой самой нужной мне путеводной нитью. А если нет… Ну, тогда я даже не знаю!

После душа созваниваюсь с Себастьяном. Надо же предупредить человека, что завтра у него будут гости. Как известно, незваный гость хуже татарина. Или незваный гость лучше татарина? В общем, что так, что этак — татары в пролете. Себастьян не ликует, но и не против. Уже начинает меня ждать. «О’кей, чюсс! — Чюсс!»

Умирающие лучи заходящего солнца прощаются с Нашим Городком. Это не навсегда — только до завтра. Короткая смерть на одну ночь. С судьбой Ханса и Гретель никакого сравнения. Или с моей любовью к Виолетте. Там уж точно — умерла так умерла. А когда-то… Любовь до самопожертвования. Готов был ради Виолетты на все и немного больше. Пока не понял, что я для нее только подходящая среда для удобного существования. Так же, как и наш сын и все остальные окружающие. Паучиха. Прячется в камуфляже из людей.

Снова сижу на своем рабочем месте. Жду Агафона. Надеюсь, что он сегодня зайдет в Интернет. Тогда поговорим. Я привык к его приколам. Он к моим тоже.

Виолетта высасывает неосторожных граждан, как мух, и оставляет после себя только пустые оболочки. Такой у нее недостаток. Интересно, может ли человек отвечать за свои недостатки, если он их не осознает?

Видеозвонок от Агафона. Расплывчатый брат сидит в каком-то красном ореоле. Как в репортаже из ада. Видимо, слабый трафик, искажает цвет и форму. Лишь бы суть не искажал. В России уже глухая ночь.

— Привет, Агафон! Почему не спишь?

— Лихорадочно пишу диссертацию. Сегодня мой научный руководитель Гидерашко вернулся из Москвы. Он был там на защите «диссера» своего аспиранта. Вернулся в шоке и придал мне ускорение.

— И что его там ввергло в шок?

— Гидерашко рассказывал, что на столы поставили дешевую докторскую колбасу и резаные бананы. Все присутствующие дико обжирались этим яством. А на банкете пили водку и закусывали творогом! Даже Гидерашко был поражен такими извращениями.

Видно, что и сам Агафон потрясен московскими обычаями. Он не улыбается и ковыряет шариковой ручкой в носу. С детства такая дурная привычка.

— А ты как? Пишешь что-нибудь про свои встречи с ужасным?

Я в затруднении. В последнее время у меня было много встреч с ужасным, но об этом не написано ни строчки.

— Пока думаю.

— Пиши-пиши! Бери меня в соавторы. Я тебя буду мотивировать! А ты в веках прославишь мое имя.

— По-твоему, все «ништяки» должен получить не писатель, а его брат, — недовольно говорю я. — Это неправильно. Куда я попал? В мир, предназначенный для братьев?

Агафон щедро предлагает:

— Ну, взамен ты можешь попросить меня поставить кому-нибудь зачет.

— У меня нет таких протеже. Видишь, я даже не могу воспользоваться случайным блатом, — отрицательно качаю я головой.

Брат хихикает.

— Как паппа мио? Спит?

Агафон опасливо оглядывается вокруг в своем красноватом аду и отвечает:

— Папа живет на облаке. Сейчас-то отдыхает. Он постоянно ерундит. Все такой же умный.

— Будь осторожен. Закрывай плотнее дверь. В другой комнате он неопасен.

— Папа говорит про разумный тополиный пух, который летит мимо наших окон, а к нам — ни-ни.

— Ты, Агафон, за ним записывай. Пригодится для «диссера», — смеюсь я.

— Он говорит очень неожиданные вещи. Просто парадоксальные.

— Это же интересно!

— Не очень.

Агафон тяжко вздыхает и выдает самое страшное:

— Недавно папа опять сиденье для унитаза обрызгал. Обещал больше так не делать. Но я почему-то ему не верю.

— Не верь. Опять обрызгает, — соглашаюсь я.

Агафон грустно заключает:

— И что же делать с этими бывшими советскими учеными? Разруха в головах — разруха в сортирах.

Глава 10

Над Песталоцциштрассе под жизнеутверждающее звяканье колоколов встает заря нового дня. Это, конечно, слишком поэтично сказано: «заря»! Так, незначительное освещение с небес. Светлые сумерки. И опять включили дождь. Начало третьей недели октября.

Сижу на кухне, «сегоднякаю» чем бог послал. Послал он скромно, но разнообразно: два вареных вкрутую яйца с хлебом-маслом и большой яркий апельсин. Апельсин своим оранжевым существованием опровергает мою уверенность в том, что весь мир состоит из холодной бесцветной Баварии. Есть еще и другие края, где круглый год жарит солнце и на тамошних елках качаются апельсины. Радио над столом бодро рапортует о дорожных пробках. Рапорт ненадолго прерывают Бейонсе, Шакира и Джордж Майкл. Заткнуть бы их всех, но лень привставать и тянуть руку. Пускай достают.

Сегодня встречаюсь с Ланой — едем к Лизе и Себастьяну, поищем алиби Алоиса Кальта. Ханс и Гретель пропали вечером тринадцатого июня тысяча девятьсот девяносто первого года. Себастьян вполне мог в это время работать в «азюльхайме» и знать Харуна. Но если он ничего не знает про афганца, тогда я перехожу в крутое пике. Что делать дальше — непонятно. Еще раз встретиться с Кальтом? А вдруг он все придумывает? Басни дедушки Крылова. Необходимо подтверждение его слов. Если я докажу, что Кальт не мог убить детей Райнеров, тогда все дело «Баварского монстра» вешается на гвоздик в туалете. Короче говоря, если бы да кабы, да во рту росли грибы, был бы не рот, а целый огород! К тому же встает вопрос: что вообще случилось с Хансом и Гретель? Алоис Кальт утверждает, что детей убила его жена. Но почему Беа это сделала? И куда делись тела?

Понедельник ползет, как сытая анаконда по амазонской сельве. Каток времени неторопливо подминает под себя час за часом и прокладывает все дальше дорогу моей судьбы. Колокола добросовестно отмечают пройденные километры жизни. Депрессия помогает мне ничем не интересоваться, а физическая недостаточность — ничего не делать. Скоро обед. С ностальгией вспоминаю фаршированные перцы. Теперь придется что-нибудь придумывать. Хорошо женщинам: захотела поесть — взяла и приготовила!

Звонит одна из теток моей Марины. Эту тетку я не знаю. У Марины целый полк родственников, и все ее генеалогическое древо выучить наизусть сложно. Как «Сказание о полку Игореве». Тетка Алла выспрашивает про поездку Марины с детьми в Казахстан, про здоровье Наташи. Как умею — отвечаю. Я всегда говорю правду, но не всегда всю.

Заканчиваю разговор с любопытной теткой Аллой и бреду на кухню. Не стану я делать никаких блестящих открытий в кулинарии, а тупо сварю себе пельменей. С этим я справлюсь. В морозильнике лежит целый мешок. Пельмени — настоящие русские. Куплены в русском магазине. В Нашем Городке процветают три магазина, торгующие русскими продуктами: икрой, варениками, пельменями, сгущенным молоком, кефиром, конфетами, колбасой, печеньем… Всем на свете. Есть даже портвейн «Три семерки», известный в народе как «Три топора». В русских магазинах есть отделы деликатесов братских народов: польский, румынский, украинский, казахский… Польская водка, румынская брынза, украинское сало, казахстанское казы и многое другое. Как любит приговаривать Яша Бельцман (еще один знакомый): «Вот так мы здесь и мучаемся!»

Я не мучаюсь. Сварил пельмешек, поперчил, добавил в тарелку сметаны, приготовил кофе со сливками. Обед готов. Кушай, дорогой, только не обляпайся!

После еды решаюсь прочитать сказку братьев Гримм «Гензель и Гретель». Беру толстенный фолиант на немецком, укладываю себя на диван и читаю про лесной дом из хлеба с окнами из сахара и крышей из пряников, про ведьму-людоедку, которая ест детей. Страшненькая сказка. Даже задремал, чтобы не бояться.

Лежа на диване, дотянул до пяти часов. Было трудно, но я справился. Удары колоколов напоминают, что пора вставать и включаться в беспокойную жизнь. Костюм, рубашка, галстук в тон. В гостях встречают по одежке, а провожают по заднице. Пинками. Сигнал мобильника зовет меня на улицу. Это Лана. Прислала эсэмэску. Как маленькая: «А Вадик выйдет?» Оглядываю себя в зеркало. Да уж. Наш пострел изрядно постарел! Стих такой.

Леди-кошка сегодня прямо с работы. Мое наблюдение подтверждает ее строгий деловой костюм а-ля бизнесвумен, строгий деловой парфюм и строгий деловой макияж. Сразу видно, что это не какая-то вульгарная помазюка в туалете ночного клуба, а минимум сорок минут работы профессионального стилиста. На заднем сиденье лежит бриф-кейс из дорогой кожи.

После взаимных приветствий Лана сразу сообщает «Кашкаю» бешеную скорость. Она хорошо знает дорогу в ту часть Нашего Городка, где живут Лиза с Себастьяном, сама там живет. Въезжаем на мост через Майн. С высокого моста открывается чудесный вид на замок. Огромное четырехугольное здание, как каменный корабль, величественно плывет на фоне багрового заката. Редкий дождь придает картине немного горечи, как капелька пряности сообщает пикантность редкому блюду.

Пересекаем серо-стальные воды Майна и углубляемся в заречную часть города. Один поворот, второй, третий, четвертый, пятый. Смотрю в окошко на редких прохожих. Вот шагает здоровенный толстый мужик в клетчатой шотландской юбке с маленькой азиаткой под мышкой. Может быть, и правда шотландец? Бессмертный горец Дункан Маклауд? На углу шумит кучка футбольных фанатов с длинными шарфами на шеях. Один, с заячьими ушами на резинке, размахивает бутылкой пива. Болеют за своих. Обгоняем парня на велосипеде. Он гордо подставляет холодному ветру с дождем пятнадцатисантиметровый колтун на голове. Разные мы — жители Нашего Городка, жители Баварии, жители мира, но все умещаемся на небольшом шарике. Он у нас один на всех. Запасного нет. Поэтому лучше не ссориться. А кто с мечом к нам придет, тот в орало получит! Такое правило.

— Мне по почте прислали штраф за превышение скорости. Щелкнули в городе, — жалуется мне Лана, разглядывая мелькающие домики. Почти приехали.

— Неудивительно, — бурчу я. Ее манера езды больше годится для Книги рекордов Гиннесса, чем для планомерного перемещения в пространстве. Но это мое субъективное мнение. — Много содрали?

— Я «полиняла» на двадцать пять евро! — зло шипит женщина-кошка.

— Терпимо.

— Нет, чтобы пожалеть девушку! Вот ведь хрюня!

Жадность не мешает женщине-кошке внимательно следить за номерами домов. Кажется, приехали. Паркуемся возле подъезда. Рядом мокнет красная «Мазда» Себастьяна. Лана выходит из машины вместе со мной. Понятно, больше не хочет скучать одна. Я помалкиваю. Просто звоню в квартиру Себастьяна. Дверь в ответ на звонок призывно жужжит — мы входим.

Себастьян встречает нас в полутемной прихожей. Улыбается, жмет нам руки. «Халло! — Халло!» Он высокий, полный, с красивой сединой на висках. Типичная немецкая внешность. Бюргер. За столько лет жизни в Баварии от совхозного специалиста ничего не осталось. Из кухни выбегает Лиза — невысокая, кругленькая, симпатичная. Я представляю Лану: «Мой водитель на сегодняшний вечер». Кошка-водитель застенчиво хлопает наклеенными ресницами. Следуя приглашению хозяина, проходим в гостиную.

В гостиной находится еще один человек. Навстречу нам с кресла встает незнакомый пожилой мужчина. «Халло! — Халло!»

— Юрген Уль, — представляется мужчина.

— Комиссар Уль! — со значением поправляет его Себастьян. — Мой старинный друг! Интерпол!

Еще один комиссар полиции! Я с подозрением смотрю на него, но с Крюклем ничего общего. Уль улыбчивый, доброжелательный, на пингвина совсем не похож. Называем комиссару свои имена. Садимся вокруг стола. Лиза накрывает к чаю. Печеньки, пряники, рулетики.

Я не люблю странных людей. Может быть, потому, что сам странный? Но для Себастьяна мое подсознание делает исключение. Он мне почему-то симпатичен своими заскоками. А их у него немало. Накопил за долгую жизнь. Например, Себастьян разработал собственную теорию продления жизни. Она базируется на том факте, что при движении организм человека выделяет токсины, которые наносят вред, а значит, сокращают жизнь. Себастьян пришел к гениальному, с его точки зрения, выводу о том, что нужно двигаться как можно меньше. Что-то вроде лозунга: «Движение — это жизнь», только наоборот: «Неподвижность — это жизнь». В конце концов, рациональное зерно в его теории имеется. Ведь некоторые деревья живут тысячи лет. Сам Себастьян перешел на малоподвижный образ жизни и под девизом «Хочу быть деревом!» надеется пережить какую-то трухлявую японскую криптомерию.

Другая его придурь охватывает техническую сферу. Инженерное образование ищет выход. Себастьян убежден, что, если здесь, в Баварии, кому-нибудь надеть на голову алюминиевую кастрюлю, а другому чудаку надеть такую же кастрюлю, например, на Дальнем Востоке, то оба без труда смогут общаться друг с другом. Типа, алюминий проводит звук на любое расстояние. Себастьян утверждает, что давно бы уже выбросил свой телефон, если бы смог найти алюминиевую кастрюлю. К сожалению, таких кастрюль в продаже нет. Сплошная нержавейка. По мнению Себастьяна, всемирный заговор хозяев коммуникационных корпораций специально лишает человечество такого легкого и дешевого средства связи.

В политике Себастьян тоже нашел свой оригинальный путь. Иначе он не был бы Себастьяном. Как-то раз он решил не признавать Федеративной Республики Германии как субъекта международного права. Ни больше ни меньше. Теперь он живет в виртуальном кайзеровском рейхе. Купил у какого-то самопровозглашенного рейхсканцлера удостоверение личности и вполне счастлив. При случае тычет этим удостоверением в нос. Федеративную Республику называет коммерческой фирмой, созданной американскими евреями для выкачки денег из трудолюбивых немцев. Лиза не мешает ему сходить с ума. Смотрит на своего Себастьяна как на седого непоседливого мальчишку и только тихо улыбается, когда того заносит на поворотах. Наверное, это любовь?

Есть у Себастьяна еще несколько любопытных сумасшествий, но я думаю, что и этих вполне достаточно, чтобы обеспечить себе интересную, насыщенную жизнь.

— Вы как-то говорили, что работали в «азюльхайме»? — задаю я ему вопрос, когда чашки с чаем пустеют.

— Да, было дело, — охотно откликается Себастьян. — Мы тогда сюда только приехали. В эту фирму ФРГ. Помнишь, Лиза? Возле «шрота» есть центр помощи беженцам. И меня направили туда на работу. А что тебя это заинтересовало, Вадим?

— Я ищу одного человека, афганца. Он жил в этом центре в начале девяностых.

— Как его звали?

— Харун. Молодой парень. С ним была больная мать.

Себастьян напряженно задумывается. Чтобы ему не мешать, мы вполголоса беседуем между собой о пустяках.

Наконец он поднимает взгляд от скатерти и говорит:

— Был такой. Точно. Молодой афганец с матерью. Как его имя, сейчас не вспомню. Но я недолго там проработал. Тебе лучше спросить у подруги комиссара Уля, она в этом центре провела всю свою жизнь. Допахалась до должности директора. — И поворачивается к другу: — Майя ведь недавно ушла на пенсию?

— Совсем недавно, Себастьян. Два года назад, — смеется комиссар Уль.

— Неужели прошло уже два года? А мне казалось, что только вчера мы отмечали ее пенсию в ресторане. Ах, это легкокрылое время!

Уль поворачивается ко мне и, улыбаясь, приглашает:

— Приезжайте завтра к нам в гости, герр Росс. Вдвоем с вашим очаровательным водителем. Майя будет рада вспомнить работу. Она очень скучает по своим беженцам. И мне будет приятно.

Он подмигивает Лане, и та довольно улыбается в ответ. Соблазнила старика, кошка!

В общем, поездка к Себастьяну оказалась не зряшной. Наш барон Мюнхгаузен познакомил меня с приятным комиссаром Улем, который, во-первых, не похож на пингвина и, во-вторых, показал тропинку, которая может привести к Харуну.

Вечером я опять в просторной спальне под крышей дома с двумя раздельными входами. Уже накормлен, раздет, искупан и уложен в постель. Десерт.

— Сегодня день кошачьей ласки! — игриво шепчет Лана, проводя своими пальчиками там, где надо и не надо.

— А кто кого ласкает? — прерывающимся голосом интересуюсь я. Эта кошка знает мужское тело лучше самого тела.

— Как захочет хозяин. Мурррр! Праздник Повелителя, — мурлычет Лана.

Я молчу. Нет возможности отвечать. Ее нежные руки не дают сосредоточиться.

— Я вдохновляю тебя, желанный?

— Да-а…

— Я хочу тебя… Почитала твои книги. Понятно, что книга — это часть тебя, но мне нужно тебя живого. Книжки — это твои игрушки, а для меня ты — моя игрушка. Желанная!

Лана шепчет все жарче, ускоряя движение ласки. Стены спальни начинают куда-то плыть. Я теряю контроль над собой, своим сознанием. «Поддайся искушению: оно может больше никогда не повторится». Не помню, кто сказал. Может быть, Лана?

…Через время возвращаюсь сознанием в спальню. Тело-то ее не покидало. Что со мной было? Где я был? Рядом нежное мурлыканье:

— Спасибо, хозяин. Я заслужила поцелуй?

С трудом поворачиваю голову. Чмокаю туда, куда достали губы. Слышу еле слышное:

— Sorry. Засыпаю. Мурррр…

Ночь чувственно прожита. На следующий день дома еще и еще раз прослушиваю свой разговор с Алоисом Кальтом, записанный на диктофон. Сам не знаю, что хочу там найти. Вдруг я упустил что-то важное? Но ничего такого важного не слышу. Максимилиан Грубер, Ханс и Гретель, Беа, Крюкль, Харун, Наджия, Гоншорек… Чужие имена, ставшие знакомыми и близкими. И ни-че-го. Разговор об оплате моей работы. Кальт обещает… Он богач. А говорят, что преступление не окупается. Ну, да ладно. В конце концов, я же не сыщик в длинном пальто. Может, сегодня Майя вспомнит про Харуна?

Обеденный перезвон колоколов. Из голодной комы меня опять вытаскивают пельмени. Мешок с ними еще очень большой. Кофе с сахаром и сливками достойно завершает скудное пиршество. Что касается погоды, то старинный русский поэт Василий Тредиаковский в своем забытом шедевре «Описание грозы, бывшия в Гааге» дал исчерпывающую картину разгула свирепой европейской природы.

С одной страны гром,

С другой страны гром,

Смутно в воздэхе!

Ужасно в ухе!

Набегли тучи,

Воду несучи,

Небо закрыли,

В страх помутили![1]∗

Не А.С. Пушкин, конечно, но тоже впечатляет, если вдуматься. Пушкина все равно тогда еще не было. В те времена общественность волновал Вас. Тредиаковский. «Ужасно в ухе!»

Проще говоря, сегодня темно, пасмурно, на небе расслюнявились набегшие тучи-воду несучи, мочат дождиком. Самое то, чтобы ездить по гостям.

Лана долго ждать себя не заставляет. Заканчивает работу — и сразу ко мне. В своей рабочей униформе — стильной, изысканной, дорогой. Бизнесвуменовский костюм, ошеломительные духи, потрясающий макияж. Не директор, а куколка.

Стремительно мчим к комиссару Улю. Опять на другую сторону Майна, в Дам. Все туда же, где обитают архитекторы, юристы, врачи, исполнительные директора и, как выясняется, полицейские комиссары. Люди с высокими доходами и запросами. Элита Нашего Городка.

Комиссар Уль живет в двухэтажном доме на краю города. Тремя участками дальше начинаются зеленые кустарники и редкие купы деревьев. Дорога уходит куда-то к автобану на Вюрцбург. Выложенная плиткой площадка перед домом предлагает поставить на нее машину. Так мы и делаем. Дважды грустно пикнув на прощание сигналкой, «зверьмобиль» покорно остается ждать. Не скучай! Обходим фасад справа. Парадный вход в жилище Уля с торца. Дверь как дверь — навороченная до невозможности. Большой панорамный глазок, видеокамеры, направленные в разные стороны, забавный звонок, говорящий писклявым голосом: «Халло, откройте двери!»

В дом нас запускает не Уль — он в недрах, а высокая, худая женщина, загорелая до черноты. Жертва солярия. Теперь я понимаю слабость Уля к ласковым сетям соблазна женщин типа Ланы. Секс с испепеленной в печи солярия особой наверняка сводится к аскетичной формуле «дрочи-бормочи».

— Майя Винтер. Легко запомнить — как пчела, — представляется женщина, пожимая нам руки.

Лана с недоумением смотрит на нее. Видимо, не смотрела популярный немецкий мультик «Пчела Майя».

Проходим в огромную гостиную. А домик-то с секретом. Он построен на крутом склоне холма. С улицы — два этажа, с тыльной стороны — три. Первый этаж превращается во второй. Широкие стеклянные двери из гостиной ведут на каменную террасу. Сейчас она мокрая и пустынная, но я представляю себе, как чудесно на ней летом. Сидишь в шезлонге и любуешься панорамой. Перед тобой бескрайние просторы: луга, перелески, силуэты далеких гор. Хорошо! Даже слишком.

Кому как, а мне в таких благоустроенных домах становится не по себе. Почему-то тревожно. Кажется, что жить в таком великолепии нельзя. Встречать каждый рассвет на залитой солнечным светом террасе. Вдыхать свежий ветерок с запахом полевых цветов. Любоваться со стаканом пива в руке, как солнце садится за горы. Так ведь станет страшно умирать! Не будет просто причин. А если нет причин, то и умирать незачем. В общем, в таких домах мне становится неуютно. Не жили хорошо, нечего и начинать. Эх!

Откуда-то выныривает Уль. «Халло! — Халло!»

— Вы располагаете временем, герр Росс? — смущенно спрашивает Майя. — Может быть, сначала выпьем по чашке кофе? Или вы торопитесь?

Почему бы и нет? Кофе много времени не займет. Русаки меня учили, что, если немцы приглашают на чашку кофе, не раскатывай губу, можешь быть уверен, будет только чашка кофе. Занимаем места за столом. Неожиданно! Судя по всему, одним кофе мы не отделаемся. Опровергая сложившееся мнение о сухом немецком гостеприимстве, стол уставлен тарелками, блюдами, бутылками. Что-то типа мини-свадьбы. На отдельном столике серебрятся посудины с чем-то серьезным: мясо, рыба? Комиссар Уль разливает коньяк по рюмкам. Женщины протестующе пищат, но соглашаются. Ну, как обычно. И начинается! Размахнись рука, раззудись плечо!

Наш гастрономический разгул так же похож на скромное кофепитие, как ресторанный банкет на тюремную кормежку. Под коньячок хорошо идет горячее из серебряных посудин. В коротких промежутках между рюмками Уль рассказывает забавную историю из своего детства. Роль Судьбы в жизни рода Улей. Перескажу.

Когда комиссару было восемь лет, он жил с родителями в небольшой гессенской деревушке. Школа в деревне была маленькая, туалет «М» и «Ж» располагался отдельно, в старом сарае. Как и большинство несозревших мужчин, карапуза Юргена очень интересовало, что происходит в женском туалете. Особенно когда туда заходит их пожилая учительница. Как-то раз он поддался пагубной страсти и на перемене, когда учительница закрылась в туалете, залез на крышу сарая. Крыша оказалась гнилой, и будущий комиссар приземлился со страшным грохотом прямо перед учительницей. Форс-мажор! Пока та судорожно пыталась привести себя в порядок, Юрген в панике сбежал домой. Вечером учительница пришла к Улям и вызвала отца на улицу для секретного разговора. Маленький Юрген с ужасом ждал своего скорого и бесславного конца. Однако когда отец вернулся домой, то хохотал во все горло. Мать спросила его, зачем приходила учительница, не натворил ли их непоседливый сорванец что-нибудь в школе? Отец рассказал, что тридцать семь лет назад, когда ему тоже было восемь лет, он сам залез на крышу этого сарая, провалился и приземлился точнехонько перед молоденькой учительницей, только поступившей на работу. Это была та самая пожилая учительница, которая сейчас учила его сына. Судьба…

Посмеялись. Перешли к сладкому. Все уже пьяные-пьяные. Неконтролируемое дружелюбие.

— Дорогая, герр Росс хотел у тебя узнать об одном человеке, — обращается к жене комиссар Уль.

Майя — моя путеводная нить. Она с трудом изображает внимание. Причина уважительная — пять рюмок коньяка. У меня губы живут самостоятельной жизнью и обращают мало внимания на то, что мне тоже хочется что-то сказать. С усилием беру губы под контроль и заставляю их двигаться в нужном мне направлении.

— Меня интересует один афганский беженец. Харун. С ним была мать — Наджия. Они жили здесь в начале девяностых. Мне очень нужно его найти.

Майя черкает на бумажке какие-то каракули.

— О’кей, я посмотрю в базе данных. Только не сейчас. Извините.

Безусловно, я соглашаюсь. Сейчас действительно совершенно невозможно. Пять рюмок коньяка! Шары в кучу не собрать. Как же Лана меня повезет обратно? Женщина-кошка пила наравне со всеми, поэтому и пьяна наравне со всеми. Коньячная тематика ей оказалась близка.

Майя принимается убирать со стола ставшую лишней посуду. Лана помогает ей. Женщины надолго пропадают в кухне. За столом остается только мужской клуб «Без баб». Уль наливает еще по рюмке.

— Можно задать вам вопрос, герр Росс? Почему вы ищете Харуна?

Полицай — везде полицай! Все ему надо знать. Я, как умею, рассказываю про Алоиса Кальта, Райнеров, Крюкля. Уль внимательно слушает.

— Любопытная история. Я сам много лет назад работал с Хеннингом Крюклем. До перехода в Интерпол. Не скажу, что это был лучший отрезок моей жизни. Крюкль — человек на любителя.

— Его не любили?

— Не то слово, — хмыкает Уль. — Крюкль старался подавить всех, с кем имел дело. Его принцип общения с людьми: «Всем молчать и всем бояться!» Я думаю, что он и сейчас не изменился. Как козлов ни крась, оленями не станут!

Я пьяно хихикаю. Супер! И пингвинов как ни крась…

— Вы держите меня в курсе своих розысков, — просит Уль. — Кто знает, к чему они могут привести.

— О’кей…

Лана категорически отвергает предложение Уля вызвать нам такси. Повезла меня сама. Управляет «Кашкаем» аккуратно, скорость превышает не более чем на десяток километров. С усталой нежностью поглядывает на меня.

— Куда тебя, мурзичек? Домой или, может быть, ко мне на десерт?

— Сегодня я не смогу у тебя остаться. Марина будет звонить. С воскресенья не разговаривали. Что там, в Казахстане?

Воды озер темнеют. Начинает штормить. Ревность…

— Отличненько! Учти, я ревную и могу уйти. Топ-топ-топ!

— Ты что, Ланка? Я же женат, и ты это знаешь.

Полные губы печально улыбаются.

— Ничего. Не обращай внимания. Классическая сцена кошачьей ревности. А ты как хотел? Животное — оно и есть животное. У него свои инстинкты…

Я глажу Лану по тугому бедру. На моем тайном языке это означает: «Не расстраивайся, девочка. Смотри внимательнее на дорогу». Ревновать? А оно того стоит? Ревность — безмозглое чувство. Горький шоколад наших отношений все равно скоро растает. Но зачем Лане говорить об этом заранее?

— Я хочу ревновать тебя ко всем твоим муськам и буду, потому что знаю — ты сам меня очень ревнуешь, — упрямо ворчит леди-кошка. — Тоже чувствую. Так ведь не должно быть?

Мои муськи?! И откуда она берет этих мусек?

Глава 11

Семнадцатое октября. Среда. Второй сон

Холодно, и воняет, как в уборной. Я, наверное, еще пьяный. Голова соображает плохо. И дышать тяжело. Смотрю в темное зеркало, но вижу не свое отражение, а нашего Лукаса. Он-то там с какого перепугу, в моем сне? Я ведь понимаю, что это сон, только поделать ничего не могу. Рядом с Лукасом стоят дети. Все те же, в белых саванах. Лиц не видно. Но их имена я уже знаю — Ханс и Гретель. За детьми видны деревья. Ведьмин лес? Деревья в каких-то странных позах, злого вида. Да все там, в этом темном зеркале, какое-то нехорошее. И холодно-то как! Просто мороз по коже.

Вдруг Лукас делает шаг в сторону и исчезает. Вроде совсем незначительный шажок, а смотрю, пацана в зеркале уже нет. Остаются только дети в саванах. Молча стоят, как изваяния. Мне страшно. Я откуда-то знаю, что эти дети — никто. Всего лишь пустые имена. Встряхнешь как следует саван, а там и нет ничего. И эта мысль больше всего пугает. Я, например, не хочу быть никем!

Резкий стук, как удар молотком по деревянной голове. Прямо по мозгам. Испуганно открываю глаза. С какой стороны новая напасть? Так я и знал! Точно, в уборной! Присел и уснул на унитазе. Проснулся оттого, что телефон из руки выпал и разлетелся. А теперь вопрос залу: зачем мне в туалете телефон?

Заплутавшая в Яви и Нави голова постепенно начинает правильно соображать. Оказывается, сейчас утро. За окном мерзость октябрьской слякоти. Но дождя не слышно. Дождь еще не проснулся. Зато колокола редким дребезжанием напоминают о своем бодрствовании. Забронзовели там, на колокольне. Уже лень и позвонить как следует!

Но я отвлекся от туалета и телефона. Это я спросонья хотел сделать звонок Лане. Женщина-кошка вчера рассталась со мной, обидчиво фыркая и выпуская коготки. Надо бы приласкать.

Собираю с пола обломки телефона. Ну почему телефоны не делают из металла? Как колокола. Телефоны ведь тоже звонят. Из кучки обломков спасаю сим-карту. Это самое важное — интеллект телефона. Нельзя позволять мозгам валяться на полу в туалете.

А вообще пора вставать по-серьезному. Рольставни поднять! Салют свинцовому небу и… впрочем, в туалете я уже побывал. Умываюсь, чищу зубы, бреюсь. Ну, все как обычно. Сегодник, кофе, «быдлопоп», пробки на дорогах. Голова болит после вчерашнего коньяка. Нормальное серое утро нормального серого дня.

После «сегодника» роюсь в ящиках — ищу свой старый мобильник, с которым два года назад приехал в Германию. Погибший в туалете был куплен уже в Нашем Городке. Нашел. Значит, ветеран дождался своего часа. Дело дошло до триариев. Вставляю сим-карту. Чувствую, как поток времени движется по бесконечной спирали Мёбиуса. С работающим телефоном и я не выпадаю из этого потока.

Пишу Лане эсэмэску: «Ты — чудо в моей жизни. И я тебя берегу».

Через минуту приходит ответ: «Я не хочу быть чудом. Пусть останусь кошатиной, только не бросай меня».

«Ты моя кошатина. Не брошу. Мне трудно жить без чуда».

«Приятно. Так хочется запрыгнуть на колени и ласкаться, заглядывая в глаза и… а тут эротическая картинка, где я, с вдохновением причмокивая, ласкаю тебя… Мне плохо без Повелителя…»

Звонок моей путеводной нити Майи Винтер прерывает сеанс виртуального секса. Поспешно нажимаю нужную клавишу. Есть новости о Харуне?

— Халло!

— Халло!

— К сожалению, никаких сведений об афганском беженце Харуне и его матери Наджие я не нашла, — виновато говорит Майя. — В девяностом году у нас на учет встал только один молодой человек из Афганистана, но его звали Сулейман. Он находился здесь вместе с родителями и в девяносто четвертом вернулся на родину. Его мать звали Мариам. Больше никаких подходящих по возрасту афганцев в этот период не было. Мне очень жаль, что я не смогла вам помочь.

Благодарю Майю. «Чюсс! — Чюсс!» Ну что же, вы банкрот, Кубович! Значит, Себастьян перепутал Харуна с Сулейманом. Путеводная нить оказалась гнилой веревкой. Не представляю себе, куда еще можно обратиться, чтобы найти Харуна. В Красный Крест, что ли?

Видеозвонок Марины зовет меня к компьютеру. В Казахстане уже день. Перед экраном в сборе вся семья. В трауре. Прежде чем Марина открывает рот, я уже знаю, что она скажет: «Наташа умерла».

— Наташа умерла.

Марина плачет, Лукас всхлипывает, Саша хмурится.

— Когда это случилось?

— Сегодня утром. Она проснулась, немного повозилась в постели и скончалась. Сердце перестало биться.

Ну, что тут сделаешь?

— А у меня «хэнди» разбился, — зачем-то говорю я. В Германии сотовые телефоны все называют «хэнди». Немцы убеждены, что это по-американски. Но американец с курсов нам говорил, что в Англии и Соединенных Штатах мобильники называют как-то иначе. Я, правда, не помню как. А здесь — «хэнди».

— Возьми свой старый в ящике.

— Я знаю, уже нашел.

Бессвязный разговор. Ненужные слова.

— Когда похороны?

— Послезавтра, в пятницу. — Марина вдруг оживляется: — Ты созвонись с Федей. В пятницу соберитесь и помяните Наташу.

— Конечно, сделаем. Когда вы назад?

— После похорон побудем здесь еще немного, помянем на девятый день, потом домой.

Мы прощаемся. Им сейчас не до меня. Столько хлопот. Если бы мертвецы представляли себе, сколько забот они доставляют родственникам, наверное, перестали бы умирать. Из-за такта, стыда и экономии.

Проверяю электронную почту: есть сообщение от Виолетты. Запрашивает информацию о моем здоровье. Женщина эгоистической направленности организма, а проще говоря — пиявка. Пиявка же не может быть донором? Когда мы разводились, Виолетта приготовила пилу — делить нажитое имущество. Я бессовестно обманул ее — оставил все ей и ушел. С чистой совестью и карманами — на свободу. Теперь бывшая жена время от времени интересуется самочувствием бывшего мужа. Наверное, рассчитывает после моей смерти стать наследницей прав на мои произведения и получать доход с их издания. У каждого свои мечты о лучезарном будущем.

Не дождетесь! Посылаю Виолетте улыбающийся смайлик. Выбираю самый крупный. Пусть побесится, ласточка моя. Сажаю себя на диван. Включаю телевизор. Немецкий полицейский сериал. Толстый «анискин» в зеленой форме жрет сосиски с капустой и пьет пиво. Видимо, горит на работе.

Вообще немецкие сериалы о полиции кардинально отличаются от американских или, скажем, французских. Американские полицаи обычно спасают Вселенную или как минимум земной шар. Их помыслы имеют глобальный разворот и чисты, как весенняя сирень. Мы — семья! Бело-черно-желто-серо-буро-малиновая в крапинку! Враги у них соответствующего масштаба. Безумцы с мечтой о мировом господстве. С налетом роскоши на своей злобной повседневности.

Более пустяковые французские коллеги «крутых уокеров» отличаются худобой, самомнением и свирепостью. Допросы проводят кулаками, автомобили крушат, не считая, преступников расстреливают направо и налево пачками. В плен берут только по ошибке. Правда, у них и враги помельче: сутенеры, автоугонщики, изредка корсиканские мафиози. Ну, еще был Фантомас, до выхода на пенсию. Весь экшн происходит в заброшенных складах, на автопомойках и в арабских кварталах.

Немецкие стражи порядка совершенно другие. Приятно — округлые, румяные, добродушные любители деревенских деликатесов, абсолютно не похожие на Карающее Правосудие по-американски или по-французски. Если ты нашел чужой труп в своей спальне — без паники! Папа уже здесь! Неповоротливый, как слон, криминальинспектор всего за одну серию найдет разгадку твоей маленькой неприятности. Просто выпьет десяток кружечек пивка с десятком своих знакомых. Поэтому и толстый, как пивная бочка. Профессиональная деформация.

Под беззлобные диалоги кротких немецких полицаев я, наверное, задремал, потому что мелодия нового старого «хэнди» выхватывает меня откуда-то оттуда, где нет сознания. Беру мобильник. Номер не знаю.

— Халло!

— Густав Гоншорек у аппарата!

Вау! Старый врач из Лейдена.

— Халло, герр Росс! Вы звонили мне в воскресенье по поводу афганского юноши Харуна. Я порылся в библиотечном архиве, потом посмотрел в абонементном отделе. Дело в том, что Харуна не выслали на родину. Он учился в нашем университете. Пользовался библиотекой. Потом стал журналистом. Короче говоря, я нашел его последний адрес. Это где-то в Германии.

Ну, дед! Ну, гигант! Добросовестный старикан перерыл весь Лейденский университет. Привык доводить порученное до конца. Теперь таких людей уже не делают. Старая школа!

Гоншорек диктует мне адрес Харуна. Неизвестный городишко. Заодно сообщает полное имя афганца: Харун Дауд Сарбуланд. Я благодарю настырного дедка. И, конечно, неизменное: «Чюсс! — Чюсс!»

Выключаю телефон. Все еще не могу прийти в себя. Я просто не по-детски счастлив. Даже голова перестала болеть. Неужели таинственный Харун обретает наконец плоть и кровь? Уже и адрес заимел. И не в овеянном романтикой Афганистане: не в горах Сиахкох — Черных горах, не на плато Наомид — Пустыне отчаяния, не в Дашти-Марго — Пустыне смерти, а в скучной бюрократической Германии. Смотрю карту. Да, Харун живет в восьмидесяти километрах от Нашего Городка, в соседней федеральной земле. Не ближний свет, по германским меркам, но в любом случае ближе, чем афганская Пустыня смерти.

Победный трезвон колоколов за окном. Мы это сделали! Теперь нужно договориться с Ланой о поездке за восемьдесят километров. Я набираю номер.

— Халлёхен!

— Халло! Ты еще мой водитель?

Из того измерения, где Лана исполнительный директор, доносится мягкий смех:

— Почему ты сомневаешься в этом, мурзохрюнтичек?

— Потому, что я — мурзохрюнтичек.

— Когда и куда едем?

Я называю адрес. Лана на секунду задумывается.

— Давай завтра, после работы. Как обычно, у церкви?

— О’кей.

Лана медлит, не отключается. Потом очень тихо спрашивает:

— Ты думаешь обо мне?

— Да, — признаюсь я.

— Уже от одной мысли, что ты думаешь обо мне, я возбуждаюсь, — шепчет она.

Слышу едкий смешок, такой характерный для нее. Смешок, превращающий все по-настоящему важное в тлен.

Ну, и ладно! С оптимизмом смотрю в ближайшее будущее. Что ж, календарь на неделю постепенно заполняется. В четверг у меня встреча с Харуном, в пятницу — поминки. Нужно отдать последний долг Наташе. Звоню Феде, отрываю его от работы, договариваюсь. Он уже в курсе, что старшей сестры не стало. Грустит и матерится чаще обычного. Федя предлагает собраться на площадке для гриля — гриль-плаце, в Ведьмином лесу. Я знаю, где это — проезжаем мимо, когда ездим за водой к источнику. Гриль-плац представляет собой прямоугольную площадку, посыпанную гравием. На площадке есть деревянные столы со скамейками, урны для мусора, грильницы, оборудованные решетками, и обложенное толстыми бревнами место для сжигания отходов. Если не будет дождя…

После обеда, чтобы быстрее скоротать время до сна, ищу в Интернете информацию о гибели Ханса и Гретель Райнер. Пора мне побольше узнать о том, что произошло вечером тринадцатого июня тысяча девятьсот девяносто первого года в Ведьмином лесу. Так сказать, официальную интерпретацию событий, на основании которой Алоис Кальт был признан «Баварским монстром» и осужден на пожизненное заключение.

По версии следствия, которое вел тогдашний инспектор Хеннинг Крюкль, произошла следующая страшная история. Десятилетние двойняшки Ханс и Гретель Райнер в четверг тринадцатого июня тысяча девятьсот девяносто первого года находились до вечера на детской площадке, расположенной на опушке Ведьминого леса. После школы родители отпустили их поиграть с другими детьми. Примерно в девять часов Ханс и Гретель решили сбегать на источник в Ведьмин лес — попить воды. Они звали с собой и других детей, но те испугались наступающей темноты и не пошли в лес. Двойняшки, взявшись за руки, дружно отправились в путь по дороге, исчезающей в чаще. По темной дороге, ведущей только в одну сторону, в непроглядно-черное будущее. Это был последний раз, когда их видели живыми.

В одиннадцать часов вечера Бернхард и Гудрун Райнер, так и не дождавшись своих детей, вышли их искать. Они побывали на детской площадке, но там уже никого не было. Напрасно побродив некоторое время вокруг, родители в тревоге вернулись домой и позвонили в полицию. Полицейские бросили на поиски пропавших детей все наличные силы. Вести поиски было поручено инспектору Хеннингу Крюклю. Поднятый с постели Крюкль немедленно организовал тщательное прочесывание Ведьминого леса, поквартирный обход и опрос окрестных жителей. Он был уверен, что исчезновение Ханса и Гретель — очередное дело рук пресловутого «Баварского монстра», чудовища, которое совершило уже несколько десятков убийств в округе. Вскоре на дороге, рядом с источником, были обнаружены жуткие следы. Много свежей крови, целые лужи, вместе с отпечатками автопокрышек. Опытные полицейские сразу поняли, что здесь был совершен наезд. Но кем и на кого? Подозрительное место было оцеплено. Эксперты при свете сильных переносных ламп исследовали каждый сантиметр дороги. Была использована даже единственная разыскная собака полиции Нашего Городка.

Все эти энергичные меры, предпринятые инспектором Крюклем, позволили уже к утру найти дом, в который вели все следы. Дом врача Алоиса Кальта. К этому уважаемому человеку инспектор Крюкль пошел лично, в сопровождении своих коллег. Первый же поверхностный осмотр принадлежавшего семье автомобиля «Фольксваген Гольф» белого цвета обнаружил на кузове следы удара. Характерные вмятины на передке, одна фара разбита. Осколки стекла, найденные на дороге в Ведьмином лесу, идеально совпали с поврежденным местом. Беа Кальт призналась, что это она задавила Ханса и Гретель, когда поехала за водой к источнику. Однако на вопрос, куда она спрятала тела несчастных детей, Беа Кальт, смутившись, не смогла ответить. Всем присутствующим стало ясно, что она пытается выгородить мужа — доктора Алоиса Кальта. Кальт запретил жене оговаривать себя и при свидетелях сознался в том, что именно он, доктор Кальт, вчера вечером убил Ханса и Гретель. Кроме того, он убил и других детей. Крюкль все же попытался обвинить Беа, но вынужден был арестовать Алоиса Кальта. А что ему оставалось делать? Кабинет врача выглядел как типичное логово маньяка: с заспиртованными человеческими эмбрионами, зловещими хромированными инструментами и множеством вырезок из газет об убийствах детей. Осмотрев кабинет, Крюкль уже без колебаний отдал приказ взять Кальта под стражу. Беа Кальт сначала осталась дома под присмотром полиции. Ее арестовали позже.

Следствие в течение нескольких месяцев собирало обвинительный материал на Кальта и его жену. Алоис Кальт постепенно признавался во все новых и новых убийствах. Его жена, напротив, категорически отрицала свое соучастие в преступлениях мужа. Выяснилось, что девятнадцатилетний сын Кальтов Генрих, несмотря на плохую репутацию у полиции, ничего не знал о чудовищных преступлениях своих родителей. Вопреки всем усилиям полицейских следователей, психологов, даже священника, Кальт так и не согласился указать место захоронения Ханса и Гретель Райнер, хотя не отрицал, что именно он их убил.

Результатом этого громкого дела явился приговор, оглашенный во вторник тридцать первого декабря тысяча девятьсот девяносто первого года. В последний день уходящего года Белой лошади. Суд признал доктора Алоиса Кальта виновным в похищении, изнасиловании и убийстве в общей сложности тридцати детей, младшему из которых было пять, а старшему шестнадцать лет. По совокупности совершенных преступлений Алоис Кальт был приговорен к пожизненному заключению. Его жена Беа Кальт была приговорена к тридцати годам лишения свободы как сообщница.

Такая вот отвратительная история. А через двадцать лет, если Харун подтвердит алиби Алоиса Кальта, вдруг выясняется, что наказан был невиновный человек, а настоящий убийца ускользнул из рук правосудия. Крюкль считает, что убийцей была Беа Кальт, но это тоже еще нужно доказать. Кроме того, предстоит найти могилу Ханса и Гретель. И, может быть, тогда меня перестанут навещать два маленьких кошмарных призрака без лица, держащиеся за руки?

Никогда ничего не забывающие колокола напоминают мне, что я совсем забросил свои вечерние прогулки. И что с того? Может же у меня быть личная жизнь? И вообще я готовился к встрече с человеком из далекого прошлого. Ладно-ладно, не лязгайте понапрасну, выхожу. Одеваю себя, сползаю по лестнице в мрачную мерзлоту Песталоцциштрассе. Делаю, назло колоколам, два круга вокруг дома. Резвый, как безногий скакун. Хорошо, хоть дождя нет. Пожухлая зелень за оградами и в клумбах одуряющим благоуханием пытается доказать, что она еще жива. Не утонула в холодных водяных потоках сверху. Продемонстрировав самому себе мужество несовершенного организма, укладываюсь спать. Рольставни опустить!

Последняя мысль в гаснущем сознании: «Лишь бы Харун проживал по тому адресу!»

Бог услышал мою просьбу — Харун живет по адресу, полученному мною из толерантного Лейдена. Афганец собственной персоной открывает мне дверь симпатичного домика в симпатичной деревеньке (вернее, городишке — в Германии деревень нет!), спрятавшейся между двух лесистых горушек.

— Халло!

— Халло!

Сбивчиво объясняю, кто мы такие (Лана с любопытством оглядывается у меня за спиной) и зачем явились. Харун приглашает пройти в дом. Он невысокий, стройный, горбоносый. Большие грустные глаза, тонкие капризные губы, курчавая бородка. Симпатичный мужик из симпатичного домика в симпатичной деревеньке. Не хватает только симпатичной жены. Впрочем, а вот и она.

— Знакомьтесь, моя жена Амра.

— Халло!

— Халло!

Нам любезно улыбается симпатичная афганка. Белолицая брюнетка в цветастом домашнем халате. Амра приветливо предлагает:

— Мы как раз собрались ужинать. Просим составить нам компанию. Заодно и поговорите с Харуном.

Отказываться я не смею. Нельзя обижать гостеприимных афганцев, да и есть очень хочется. Мой обед давно сказал желудку «ку-ку». Уже седьмой час.

Занимаем места в небольшой уютной столовой. Вместе со взрослыми за стол садятся дети — мальчик, похожий на папу, и девочка, похожая на маму, — персик. Детям лет тринадцать-четырнадцать, погодки. Тоненькие, чернявые, большеглазые, воспитанные.

Амра кладет на стол две круглые деревянные доски. Потом выкладывает на них пирамиды вареного риса — на одну доску длинный рис, на вторую — короткий. От пирамид идет горячий сытный дух. На столе появляются два больших плоских блюда с мясом и несколько чашечек с соусами. Хозяйка дает необходимые пояснения двум невежественным европейцам:

— На этом блюде сладкое мясо, приготовленное с черносливом, а на этом — острое, на любителя. Осторожно с ним. Такое любит Харун. Берите руками рис и макайте в мясо. Но, если хотите, я могу дать вам ложки.

Машалла! Зачем нам ложки?! Душистое мясо просто-таки само просится в рот! Едим как уж умеем. Извиняйте. Харун, Амра, дети, не чинясь, заправляются вкуснейшим кушаньем. Лана тоже не отстает от хозяев. Меня в свое время узбекские друзья научили правильно брать руками рис, поэтому я чувствую себя за восточным столом вполне уверенно. Наелись, сполоснули пальцы в чашке с водой. Теперь зеленый чай и беседа, ради которой мы здесь.

Трапеза окончена. Дети, прихватив из холодильника мороженое, уходят к себе. Прихлебывая из бело-алой пиалы душистый чай, рассказываю Харуну про мои встречи с Алоисом Кальтом. Оказывается, он ничего не слышал про «Баварского монстра». Амра, стараясь не шуметь, убирает со стола посуду, ловя каждое слово. Наконец я заканчиваю, и Харун взволнованно начинает собственный рассказ. По-немецки он говорит отлично, лучше меня, только с легким акцентом.

— То, что вы мне сообщили, уважаемый герр Росс, меня потрясло. Я в шоке. Никогда бы не поверил, что доктор Кальт убийца. Он много помогал нам, когда мы жили в ваших местах. Но сначала я должен описать вам ситуацию, в которой мы с матерью тогда оказались. Мой отец служил в Царандое — афганской милиции. Дослужился до майора. Когда шурави — советские — ушли из Афганистана, талибы перешли в наступление. Отец отправил нас в Советский Союз — переждать трудное время. Ему было спокойнее воевать, зная, что его жена и сын находятся в безопасности. Так мы оказались в Москве. Не буду подробно говорить о нашей жизни в СССР, скажу только, что пришлось несладко. Промучившись три года в России, мы смогли добраться до Баварии и подали там заявление о предоставлении нам политического убежища.

Меня и мать сначала поселили в «азюльхайме» Соседнего Городка, а потом дали там же квартиру. Платили каждому ежемесячно по сорок марок наличными и давали продуктовый набор. Еды хватало, даже оставалась, но денег почти не было. Отец изредка писал нам письма — рассказывал о ситуации на родине. Положение становилось все хуже. Талибан захватывал одну провинцию за другой. Всюду, куда приходили талибы, вводились средневековые законы. Людям рубили головы прямо на улицах. Женщин, осмелившихся выйти на улицу с открытым лицом, забивали камнями. Многие из тех, кто поддерживал шурави, погибли или бежали. Отец тоже лихорадочно искал возможность перебраться к нам в Германию.

Ко всем нашим несчастьям добавилась болезнь матери. Туберкулез. Она еще в Афганистане начала прибаливать, а скитания по миру совсем ее доконали. Она слегла. Вот тогда-то мы и познакомились с доктором Алоисом Кальтом. Его нам порекомендовали земляки. Мол, отличный врач и хороший человек.

— И он помог? — спрашиваю я.

— Оказалось, что уже поздно, — грустно качает головой Харун. — Болезнь зашла слишком далеко. Доктор Кальт посоветовал нам обратиться к доктору Гоншореку в Нидерландах. Гоншорек — крупный специалист по легочным заболеваниям. Никому ничего не говоря, мы уехали в Лейден, нашли там Гоншорека, и мать прошла у него обследование. Гоншорек успел начать лечение, но все оказалось зря — мать скончалась. Я остался один. Голландские власти сначала хотели выслать меня в Афганистан, но в последний момент пришло известие о гибели моего отца. Талибы зверски убили его.

Харун замолкает. Видно, насколько трудно ему вспоминать тяжелое прошлое. Память — умножитель печали. Тонкие пальцы, держащие чашку с чаем, дрожат, на висках блестят капельки пота, большой кадык судорожно дергается. Амра теснее прижимается к мужу. Харун благодарно улыбается жене, потом смотрит на меня.

— В общем, мое заявление о предоставлении мне политического убежища было удовлетворено. Спасибо лейденским адвокатам. Я остался в Нидерландах, поступил в университет, окончил его и стал, как всегда мечтал, журналистом. Работал в разных изданиях: голландских, австрийских, германских. Женился поздно. Потом мне предложили место здесь, в Германии, и мы с Амрой и детьми перебрались сюда.

Харун выжидательно смотрит на меня, пощипывает бородку. Ждет вопросов. Я спрашиваю:

— Вы помните тот день, о котором говорит Алоис Кальт?

— Конечно, помню. На следующий день мы уехали в Нидерланды.

— А накануне? Что произошло тринадцатого июня в четверг?

Мой собеседник хмурит свои густые брови, сосредотачивается.

— Мне сейчас трудно вспомнить все детали — столько лет прошло. Общая картина такова. Утром матери стало плохо. Она попросила земляка, знающего немецкий язык, позвонить доктору Кальту. Кальт приехал к нам после работы, часов в шесть вечера. Сделал матери укол и вообще стал хлопотать возле нее. Он пробыл у нас всю ночь. Уехал рано утром на следующий день. К утру матери стало лучше, и доктор Кальт посоветовал не медлить, а срочно отправляться к Гоншореку в Лейден. Написал адрес, нарисовал на бумажке, как добраться от вокзала до университета. Даже одолжил нам денег на железнодорожный билет, потому что у нас не хватало. Мать расплакалась, когда он вложил ей в руку деньги.

— То есть вы уверены, что весь вечер четверга и всю ночь на пятницу Кальт провел у вас? Подумайте хорошенько, Харун. Это очень важно.

— Я помню, что доктор Кальт ни на минуту не выходил из нашей квартиры. Он даже ужинал у нас в кухне. Съел пару сэндвичей с чаем. Уехал он на рассвете. Только-только солнце появилось.

— А на чем он приезжал?

Харун опять напрягает память.

— На своей машине. Я не вспомню сейчас марку. Темная какая-то.

— Точно темная? Не белая?

— Ну, белое от черного я еще смогу отличить. У доктора Кальта была темная машина. Черная, темно-серая или темно-синяя. Какая-то такая. Точно!

Не могу придумать, что бы еще такое спросить. Ну, не Шерлок Холмс я! Вдруг Лана подает голос:

— Доктор Кальт ни с кем не разговаривал, пока был у вас? Не звонил по телефону?

Я по инерции недовольно смотрю на женщину-кошку. Лезет в серьезный мужской разговор! Она выстреливает в меня взглядом, в котором можно прочитать: «Если я тебе не нравлюсь — застрелись, я не исправлюсь!»

— А ведь верно! — радостно восклицает Харун. — Доктор Кальт звонил домой и разговаривал со своей женой. Предупреждал, что задержится у нас на всю ночь!

Машалла! Вот оно!

— В котором часу это было?

— Не могу сказать точно, но не очень рано и не очень поздно. Где-то в девять-полдесятого. Доктор Кальт поужинал и попросил разрешения у матери воспользоваться нашим телефоном — позвонить домой жене, чтобы та не беспокоилась.

Я смотрю симпатичному журналисту прямо в глаза и спрашиваю:

— Скажите, Харун, как, по-вашему, может ли доктор Алоис Кальт оказаться серийным убийцей, маньяком?

Харун отвечает, глядя так же прямо:

— Знаете, уважаемый герр Росс, Коран предупреждает нас, что шайтан может принимать различные обличья. Но может ли он принять обличье Аллаха?

Глава 12

Значит, Кальт действительно все придумал. Нагромоздил на себя Монблан чудовищных преступлений. Он не серийный убийца, а обманщик. Даже как-то обидно. Мышь родила гору!

Сижу за компьютером — трезво рассуждаю. За окном колокола брякнули спросонья и молчат. У них есть еще пятнадцать минут, чтобы окончательно проснуться.

Выходит, что Алоис Кальт имеет твердое алиби на время исчезновения Ханса и Гретель. Прежние обвинения с него уже сняты. Максимилиан Грубер, псих с паранормальными видениями, освободил его от пожизненного заключения. Теперь Харун разрушил последнюю стену на пути Кальта к свободе. А она ему нужна, свобода? Старику, страдающему от неизлечимой болезни? Люди все-таки странные существа. Жить опозоренным Кальт может, а умереть опозоренным не хочет. Но ведь после смерти тебе уже все равно, что останется после тебя, что о тебе будут думать люди. Или не все равно? Иначе зачем пыжиться: «Я памятник себе воздвиг нерукотворный. К нему не зарастет народная тропа…»?

Ладно, философию замнем для ясности, как говаривал мой папа. Тот самый, что сейчас в России дико раздражает Агафона. Когда-то не раздражал. Кормил, лечил, учил, защищал. Растил. Теперь папа с Агафоном стоят по колено в потоке времени и смотрят в разные стороны. Одному прошлое кажется долгим, а будущее коротким, другому — наоборот. Опять философия. Но я, правда, не хотел.

Вернемся к нашим маньякам. У Кальта есть алиби. Он не убивал Ханса и Гретель. Можно утверждать, что это доказано. Однако полиции Кальт про Харуна ничего не сказал. Скрыл свое безусловное алиби. Ради кого? Кто тогда убийца? Кто скрывает двадцать один год тайну того, что произошло с Хансом и Гретель Райнер в Ведьмином лесу? Может быть, прав Крюкль, и убийца детей Беа? И Кальт признался, что он спасал жену, когда взял чужую вину на себя. Беа давным-давно умерла и ничего рассказать уже не может. Но у нее, выходит, тоже есть алиби. Ханс и Гретель ушли с площадки в девять часов. Примерно в это же время Алоис Кальт звонил домой от Наджии. Беа была дома. Но если не она, тогда кто? Генрих? Девятнадцатилетний сын Кальтов с плохой репутацией у полиции? Или Беа успела и поговорить по телефону с мужем, и задавить ребятишек?

И еще один момент. Полиция осматривала белый «Фольксваген Гольф», а Кальт приезжал к Наджие на темной машине. Значит, в семье врача было две машины? На темной Алоис Кальт уехал на работу и после работы к больной афганке, а «Фольксваген» оставался дома. Кто и куда на нем ездил в тот вечер? Нужно снова встретиться с Кальтом. Еще необходимо найти Генриха Кальта. Он остался в стороне от этой мрачной истории. Непонятная для полиции деликатность. Мне всегда казалось, что полиция выворачивает наизнанку всех, кто так или иначе оказывается причастен к преступлению.

Мой мобильник начинает гудеть и биться, как припадочный. Ёперный вокал! Это Крюкль. Люди-пингвины — пташки ранние.

«Халло! — Халло!» Бывший комиссар полиции интересуется новостями. Нашел ли я Харуна? Неохотно рассказываю ему о вчерашней поездке к симпатичному афганскому семейству. Крюкль дотошно выспрашивает у меня подробности. Истязает мелочами. Я понимаю: ему не очень приятно узнавать, что все его триумфальное расследование убийств «Баварского монстра» и поимка маньяка окончательно летят коту под хвост. Я не про Катиного кота. Вся карьера Крюкля оказывается построенной на зыбучем песке. На чудовищной ошибке, из-за которой невиновный пробыл в тюрьме двадцать лет. Последствия для самого бывшего комиссара могут быть катастрофическими. И не только для него. Но он-то точно окажется козлом отпущения — главным виновником случившейся возмутительной ошибки. Впрочем, это мое субъективное мнение.

«Держите меня в курсе, герр Росс, чюсс!». — «Чюсс, герр пингвин!». Я так не говорю, конечно, а думаю. Разговор с Крюклем оставляет неприятное впечатление, как, впрочем, все общение с этим типом с квадратным ртом. Как говорится, разговор прошел, а осадок остался.

Сегодня в моей программе поминки по Наташе. Там, в далеком Казахстане, ее уже похоронили. Родные и друзья сидят сейчас за столом — едят, пьют водку. Точат лясы. Завесили зеркала, попрятали вилки. Женщины приготовили рис с изюмом, куриную лапшу, ну, еще что-то, что там полагается. Все очень вкусное. Только повод странный для чревоугодия. Смерть близкого человека. Неужели смерть вызывает аппетит у живых? Какой-то моральный каннибализм. Или аморальная кулинария. Пережиток.

Вечером и мы здесь помянем рабу Божью Наталью. На гриль-плаце. Федя после работы заедет за мной, заберет. Нужно прихватить с собой бутылку водки. У Марины все есть. Она запасливая, как таежная белка. Наш подвал ломится от всевозможного барахла. Напоминает таможенный склад с конфискованной контрабандой. Кухонные шкафы переполнены продуктами: консервы, конфеты, специи, приправы, алкоголь. Где-то там в засаде затаилась и бутылка фашистского шампанского из тридцать шестого года. Похожая на фаустпатрон.

Впрочем, белочкой я называл Виолетту. А она меня енотиком, когда была в хорошем настроении. Когда в плохом — попугаем. Наверное, похож. Но я отвлекся.

Набираю на клавиатуре письмо Алоису Кальту: «Я виделся с Харуном. Когда мы можем встретиться?» Теперь нужно ждать ответ. Как я понимаю, сначала домашний арестант должен получить разрешение на встречу со мной. Сегодня пятница, конец рабочей недели. Успеет ли Кальт связаться с начальством? Ладно, подожду.

Чувствую я себя неважно. Что-то мне поплохело. То ли дальняя поездка в симпатичную деревеньку, то ли тоскливая погода спровоцировали сильную головную боль. Контроль тремора рук не включается. И качает сегодня больше обычного. Ну, почему мне так никак? Это вам не нежная усталость после секса с Ланой, а изматывающее давление в висках с потерей ориентации в замерзшем пространственно-временном континууме. Не совсем понятно, где верх, а где низ. Но я живее, чем вы думаете. В теории, я хорошо отличаю пол от потолка.

Колокола за окном требуют, чтобы я занялся обедом. Спорить не буду — им виднее. Они там на высоченной колокольне висят давно, а я в Наш Городок попал недавно и не надолго. Такого опыта, как у них, у меня нет. Через двенадцать дней истекает мое пребывание в Яви. Заберу с собой меланхоличные воспоминания, депрессию и двух маленьких привидений. Интересно, с таким горестным багажом пускают в Навь?

Что-то я совсем раскис. Наверное, виноват дождливый октябрь. Под психоделический «Пинк Флойд» открываю банку с кричаще зеленым горошком. Режу красный синьор-помидор. Раскрашу-ка я свою пепельную реальность в праздничные цвета! Бесцветные пельмени из бездонного мешка надоели. Огурчик, перчик, оливковое масло, сыр. Ударим овощным салатом по хреновому самочувствию! Острым по кислому!

Поел, и сразу полегчало. Еда — она все лечит. Сейчас бы добавить чашечку крепкого кофе, и я опять пионер — всем ребятам пример! Незамедлительно выполняю собственное пожелание. Настроение поднимается. С таким бодрым настроем уже можно и на поминки. Теперь есть куда его понижать. Образовался зазор, люфт, простор для маневра настроением.

Мобильник не позволяет расслабиться перед компьютером: еще один звонок. Упс, сам комиссар Уль! Мой новый коллега по дегустации коньяка.

«Халло! — Халло!» Уль энергичен, весел, свеж. Он весь то, чего мне самому не хватает. Может быть, поэтому мы отлично дополняем друг друга?

Демонстрирую хорошее воспитание и справляюсь о его здоровье и здоровье поджаристой Майи. Уль благодарит, в свою очередь, спрашивает о моем самочувствии, затем неуклюже старается перевести разговор на женщину-кошку. Видно, что Лана его серьезно заинтересовала. Обожгла дыханием страсти. Ну и пусть, его проблемы. Моя секс-экстремалка не распахивается для каждого встречного. Лучше расскажу Улю о своей поездке к Харуну. Комиссар мгновенно забывает про моего очаровательного водителя. Полицай, он везде полицай! Уль не хуже Крюкля расспрашивает меня про Харуна. Потом велит не пропадать, обязательно информировать его о ходе расследования и в заключение желает мне хорошего дня. «Чюсс! — Чюсс!»

Вот вам, пожалуйста, два комиссара на выбор. Уль и Крюкль. Большой и маленький. Плюс и минус. А в среднем — сойдет. Баланс.

Только закончил с комиссарами, меня на улицу гудком вызывает Федя. Подъехал за мной на своем помятом «мерсе». Пора на поминки. Спускаю себя по лестнице. Подхожу к авто. Заглядываю внутрь. На заднем сиденье малинник: Катя, Дженнифер, Ванесса. Половое однообразие разбавляет собой Катин кот. «Иди, жри!» вольготно растянулся на коленях сразу двух дам. Султан в своем гареме. Презрительно посмотрел на меня и отвернулся. Я с ним согласен, тут я коту не конкурент.

— Кто еще будет на гриль-плаце? — спрашиваю я, поздоровавшись с участниками автопробега.

— Все здесь. Обещали подъехать Люся с Геной. Они ведь тоже знали Наташу. Познакомились с ней, когда она к нам в гости приезжала.

Все понятно. Едем. За окном вместо ухоженных домиков начинают мелькать взъерошенные елки Ведьминого леса. Вот и гриль-плац. На безлюдной площадке возле грильницы уже копается Гена, поминутно поправляя очки. Люся накрывает длинный деревянный стол. Они тоже привезли с собой несколько корзин снеди.

Ставим Федин «Мерседес» возле синего «Ауди» Гены и выгружаем привезенные с собой продукты для поминок. Перетаскиваем все на стол.

«Халло! — Халло!»

Федя помогает Гене разогревать грильницу, женщины раскладывают по одноразовым тарелкам поминальную еду, Ванесса с котом бродит по мокрой траве среди деревьев, я откупориваю бутылку с водкой. Процесс пошел!

Как всегда, слышно только одну большую Люсю. Она заполняет собой весь гриль-плац. Толстуха ежесекундно окликает своего тощего Гену: «Подай то, принеси это, посмотри здесь, достань там!» Она, видимо, не знает, что постоянное и бесцельное дергание мужей отрицательно сказывается на их пищеварении. Вот поэтому-то Гена у нее такой худой. Люсю выпирает среди остальных женщин, как Гулливера среди лилипутов, — прямо депутат Валуев в Государственной думе. Впрочем, Катя с Дженнифер слушают Люсю вполуха, щебечут о чем-то своем, девичьем.

— Мальчики-девочки! Все готово! — зычно созывает всех поминальщиков к столу Люся. Собрались, построились. Разобрали налитые рюмки. Одну рюмку с водкой, накрытую куском хлеба, поставили во главу стола. Федя громко произносит по-русски:

— Эх, прощай, сестренка! Пусть земля тебе будет пухом!

Выпиваем, не чокаясь. Крякнули, пискнули, задохнулись, закашлялись. Закусываем, усаживаемся, и дело идет своим чередом. Рисовая каша с изюмом, куриная лапша, мясо, сосиски, багеты, бананы, сладкие булочки. Ванесса жалуется маме, что есть нечего. Дождя нет, так — маленькие тучки снисходительно оплевывают нас, можно не обращать внимания. Воздух пропитан запахами леса и жареного мяса. Прохладный ветерок обдувает разгоряченные водкой щеки. На деревьях цвиркают птицы. По всему видать — жизнь продолжается. Но не Наташина.

— После поминок нужно обязательно съездить на Три Креста, — произносит Федя.

— Зачем? — интересуюсь я. Я слышал про Три Креста от Марины, но сам там ни разу не был.

Федя открывает рот, чтобы ответить, но Люся взволнованно перебивает его:

— Три Креста — это такое заколдованное место, блиндерский поезд! Высокий холм в середине Ведьминого леса. На вершине холма установлены три огромных креста. Кресты там стоят с незапамятных времен. Их меняют, когда старые приходят в негодность, но кресты всегда там. Люди говорят, что в этом месте находится портал в иной мир. Даже можно поговорить с умершими. Жуть, правда ведь, Гена?

Гена согласно поправляет очки.

— А я смогу туда добраться?

Федя наконец вставляет слово:

— Сможешь. К вершине доберемся на машине. Там есть заброшенная дорога. Сегодня сухо, на моем внедорожнике вполне проедем.

Ванессе надоело играть со старым котом, и она тут же требует от родителей поездки к Трем Крестам. Федя обещает дочери, что через полчаса отправимся, и затыкает ей рот булочкой. Пусть только не канючит, плакса!

Заканчиваем поминальный обед, собираем все, что не съели. Объедки аккуратно складываем в мусорные баки. Прощаемся с Геной и Люсей. Они на Три Креста не едут. А мы едем.

Лесная дорога с глубокими колеями кружит по Ведьминому лесу, поднимаясь все выше. Плохая дорога. Ползем, как по лезвию ножа. Странно, что немцы, со своей страстью к указателям, не навтыкали здесь повсюду объявлений: «Осторожно! В лесу мало асфальта!» «Мерс» натужно ревет, но не сдается — тянет. Характер у него нордический — стойкий. Федя сосредоточился на управлении тяжелой машиной, девочки на заднем сиденье примолкли, кот задремал. Я разглядываю неприветливые осенние ели, густой колючий кустарник, редкие полянки, заросшие мокрой травой. Темные, тоскливые, зябкие места. Или это октябрь виноват? Или моя депрессия?

Приехали. Федя останавливает «мерс» у кромки леса. Выходим. Ветер здесь такой силы, что его можно потрогать руками. На макушке холма ели широко расступаются. В центре поляны устремляются к небу три невероятно высоких черных креста. Сбоку от них лежит огромный кусок гранита. Между крестами и лесом — пара скамеек. Обязательная урна для мусора. За скамейками, у первых деревьев, из земли, как зуб, торчит каменная плита. На плите вырезана надпись. Я подхожу, шурша опавшими листьями, читаю: «Памятник обер-лесничему Бранду. Тысяча девятьсот двадцать девятый год. От благодарной общины». Видно, хорошо следил за Ведьминым лесом герр обер-лесничий, если благодарная община поставила ему здесь памятник.

Дженнифер с Катей стоят у подножия крестов, смотрят на их верхушки, запрокидывая головы. А может, пытаются разглядеть портал в иной мир? Ванесса с воплями носится по площадке, Федя садится на лавочку и закуривает. Кот остается в машине. Не царское это дело, в осеннем лесу лапы мочить!

Я осматриваю гранитный валун. Оказывается, в его гладкую поверхность вделан лист железа, на котором выгравирована любопытная карта. В центре изображены три креста. Это то самое место, где я сейчас стою. От крестов в разные стороны расходятся стрелки. Стрелки указывают на силуэты различных зданий. Я узнаю соседнюю церковь, колокола которой сопровождают мою здешнюю жизнь. Другая стрелка упирается в Клостерберг — монастырь, расположенный на горе за Нашим Городком. Видимо, и остальные стрелки указывают на религиозные объекты в окрестностях. Их не очень много — с десяток.

С вершины холма открывается потрясающий вид. Пояс деревьев охватывает макушку холма ниже и не закрывает панораму. Видны плавная дуга серебристого Майна, разноцветные кварталы Нашего Городка, пестрые пятна соседних селений, темные холмы, покрытые зелено-желтой растительностью, дымчатые горы на горизонте. «Обалденно!» — произносит Катя в восторге. Я согласен с ней. Обалденно!

Дома меня ждет сообщение от Алоиса Кальта. Случайно заметил, что пришла почта. На экране монитора вообще излишне много мелких значков. Этим он отличается от привычного для нас паровоза. Тут нужно быть внимательным к деталям. Наша встреча, как обычно, состоится в субботу, в четыре часа. Суббота — это уже завтра. Значит, нужно опять звонить Лане. Или лучше послать эсэмэску? Вдруг она занята? В постели с мужем. Хотя в их доме раздельные входы, сам-то дом един. Наверняка где-то есть дверка, соединяющая в одно целое два сепаратных существования. Неужели я ревную? Стал подозрительным, как Отелло, которое рассвирепелло и… Да уж. Докатился! «У тебя есть Марина!» — напоминаю себе. Спокойная, умная, красивая. Не такая безбашенная сучка, как Лана. Прошу прощения, но она сама себя так называет. Марину я люблю, а с женщиной-кошкой занимаюсь непотребством. Хотя почему непотребством? Как говорил Владимир Ильич Ленин: «Мы не аскеты…» Видимо, иногда это мне надо. Может быть, для того, чтобы почувствовать, что я здесь, я жив, а не заблудился навсегда в той бесконечной серой пелене, которая пыталась окутать меня четыре месяца назад? Теперь блужу с Ланой.

Предаюсь глубоким размышлениям, но одновременно действую: пишу Лане эсэмэску. Спрашиваю, сможет ли она завтра отвезти меня к псевдоманьяку. Через несколько минут приходит ответ: «Разумеется, мой Повелитель. Это даже не подлежит сомнению. Сегодня Кошачья пятница. В этот день кошке достаточно и эсэмэс. Хозяин со мной, и я просто нежусь от твоего присутствия. Ты мне нравишься томлением тела, ожиданием прикосновений, вкусом губ, нежностью и лаской рук, моим желанием раствориться в тебе… Наслаждение не обладания, а взаимосуществующего присутствия, обволакивающего, мирного и томно-тягучего счастья… Извини, пишу сегодня с ошибками — совсем окошатилась — правила и приличия забываю».

Не Лана, а какое-то эротическое безумие! Ядовитое зелье из похоти, волшебных глаз и «зверьмобиля». Смерть мужского мозга и самообладания. Постукиваю пальцами по столу. На моем тайном языке это означает: «Слава богу, Маринка ничего не знает про женщину-кошку. Везет же ей!»

А, легка на помине! Марина звонит из страны нурсултанов, байконуров и войлочных юрт. Отвечаю на видеозвонок. В Казахстане уже за полночь.

Жена устало смотрит на меня из своего далека. Марина в таком глубоком горе, что в нем может запросто утонуть целая жизнь. Саши и Лукаса рядом с ней нет. Дети уже спят. Я задаю глупый вопрос:

— Похоронили?

— Кремировали. Наташа не хотела быть закопанной в землю. Мы ее волю исполнили. Завтра из крематория заберем урну. Что у вас нового?

— После обеда собрались на гриль-плаце. Были все свои: Федя, Дженнифер, Ванесса, Катя, «Иди, жри!», Гена с Люсей и я. Помянули Наташу. Потом съездили на Три Креста. Я только недавно вернулся домой.

— Как идут твои поиски?

— Завтра снова увижусь с Кальтом. Похоже, что он действительно не убийца. Некомпетентный какой-то оказался маньяк.

— Как же его посадили?

— В атмосфере всеобщего испуга. Настоящий убийца успел забрать так много жизней, что с Кальтом тщательно не разбирались. Он признался, его арестовали, убийства прекратились. Чего еще желать? Тем более что следствие вел Хеннинг Крюкль.

— А это что за человек?

— Знаешь, когда аист принес Крюкля родителям, лучше бы они взяли аиста. Но это мое субъективное мнение.

Марина слабо улыбается. Уже хорошо. В этом унылом октябре я почти не видел ее улыбку. У нее красивая, задумчивая улыбка. К сожалению, Марина редко ею пользуется. Серьезная женщина.

Серьезная женщина шутливо грозит мне пальцем:

— Учти, в конце месяца мы возвращаемся домой, дорогой муженек. Вот и кончается твоя свобода.

Марина выключает компьютер. Тоже пошла спать. Я вздыхаю. Даже не знаю, хорошо это или нет, когда Марина рядом. Наверное, все-таки больше хорошо. Есть кому готовить фаршированные перцы и возить меня по делам на синем «Форде». Шучу. Марина за два года стала частью моей жизни. Не забыть, не вырвать. Когда врачи вернули меня с того света и я очнулся в реанимации, первое лицо, которое склонилось ко мне, было Марининым. Заплаканное, любящее лицо. Такая вот штука.

Еще один звонок. Младший братик Агафон. Троечник и зануда. Самый страшный кошмар студентов. Вечный холостяк и вообще старый хрыч. Последняя надежда капиталистической экономики. В майке-алкашке, растрепанная, небритая надежда. Но хоть такая есть.

Агафон улыбается и машет кружкой с чаем:

— Как жизнь молодая?

— Не жалуюсь. Как ты? Как паппа мио?

— Папа принялся бегать по квартире. Из спальни на кухню и обратно, — доверительно понижает голос Агафон.

— Ночью? А зачем?

— Шило в заднице. Оно мешает.

— Переизбыток ци в организме?

— Оно давно у него прокисло, это ци. Ци перешло в чи, а чи в щи. И прокисло!

Ну, что же. Брату виднее.

— У папы сейчас новая фишка — он все сушит, — жалуется Агафон. — Например, в данный момент времени — носки. Причем делает это сутками. Якобы у него ничего не сохнет. Везде развешивает. Живу в прачечной дурдома!

Я могу только посочувствовать брату. Я и папе бы посочувствовал, но он бегает.

— Папа такую ерунду несет! Спрашивает меня о вещах, которые я не могу знать, например, дни рождения людей, с которыми я вообще незнаком. Все время спрашивает меня, идет ли дождь. Сам, что ли, в окно не может выглянуть? Каждый день допытывается у меня. Но я ведь не метеоролог!

Типичный конфликт поколений. Не совсем ясного прошлого со смутным будущим. Агафон отказывается понимать, что жизнь в нашем трехмерном Евклидовом пространстве движется по ленте Мёбиуса. Сколько бы раз ты ни оборачивался по этой ленте, выбраться из нашего неодномерного мира практически невозможно. В лучшем случае окажешься в другом измерении, но все на том же плоском пространстве бесконечного, равнодушного к тебе-песчинке потока времени.

Агафон пытается обустроить реальность под себя. Как тот проповедник в Нашем Городке у торгового центра «Сити-галери». Это я просто вспомнил. Рассказываю. Вижу как-то: у входа в «Сити-галери» стоит крупный негр в просторном балахоне и что-то оглушительно проповедует прохожим, прижимая ко лбу толстую книгу. На картонке у его ног фломастером выведено по-английски: «Иисус тоже был негром!» Этого вестника не заботило, что в Библии нигде не сказано о цвете кожи Иисуса. Он просто подгонял реальность под себя. Негру по каким-то своим причинам было необходимо, чтобы Мессия оказался чернокожим. No problem! Да будет так! А в доказательство правоты неистового миссионера — помятая картонка.

Так и с Агафоном. Папа своей неуместной старостью не соответствует правильной реальности брата. Не подходит. Не тот пазл. Тем хуже для папы. Но и для Агафона, если вдуматься.

Неумолимые колокола прерывают нашу беседу. Кончаем пустословить. Пятница закончилась. Гулять вокруг дома уже поздно. Рольставни вниз! На горшок и в люльку!

Глава 13

Третий разговор с Кальтом

Опять забытая деревня, гнетущее жилище, как в воду опущенный Алоис Кальт. Все правильно. На его месте я бы тоже не пускал на крылечке, весело гогоча, радужные мыльные пузыри.

«Сервус! — Сервус!» В тусклом кабинете, похожем на гроб, ровным счетом ничего не изменилось. На первый взгляд. На второй тоже. Открытый ноутбук все так же украшает письменный стол с претензией. Не теряя бодрости, занимает место в центре среди книг, бумаг и письменных принадлежностей. В книжном шкафу напиханы Кортасар, Амаду, Мураками, Дефо, Свифт, Бэда Достопочтенный, Нострадамус и прочий литературно-философский «шурум-бурум».

— Значит, вы все-таки нашли Харуна? — спрашивает Кальт.

Я киваю. Теперь старая развалина не вызывает у меня такого резкого неприятия, как раньше. Хотя и симпатии не прибавилось. Шрек он и есть Шрек! Вон, дряблый живот выпирает, как у павшей лошади.

— Харун подтвердил, что во время исчезновения детей Райнеров вы были у них. Значит, вы невиновны, герр Кальт. Теперь у меня появились вопросы.

Кальт спрашивает, но не то, что я мог бы ожидать:

— Я приготовлю кофе? Не могу без кофе говорить о тяжелых вещах.

Соглашаюсь. Почему бы не выпить со стариком по чашечке мокко?

Кальт, извинившись, уходит на кухню. Пока его нет, я рассматриваю кабинет. Мое внимание привлекают несколько цветных фотографий в рамках на стене. Раньше я их не замечал, потому что сидел к ним спиной. На всех фотографиях изображена одна и та же молодая красивая женщина. Брюнетка в платье с голыми плечами. Пышная шапка волос. Женщина, кокетливо улыбаясь, смотрит в объектив. Вот фото в профиль, вполоборота. Кто она? Беа, жена Кальта? Возможно.

Старик возвращается с подносом. Кофейник, две чашки, ложечки, сахар, сливки, тарелочка с овсяным печеньем.

— Я не знаю, какой кофе вы любите, герр Росс, черный или с молоком. На всякий случай принес сливки.

Я благодарю, принимаю от Кальта чашку. Мои пальцы на мгновение соприкасаются с пальцами старика. Я чувствую холод и дрожь. Кальт совсем развалина. Хотя кто бы говорил!

Не спеша смакуем кофе. Тишину нарушают только тиканье часов на стене возле окна да шум проезжающих время от времени автомобилей. Но все, кроме смерти, когда-нибудь кончается. Ставим пустые чашки на поднос. Пора действовать. Включаю диктофон.

— Объясните, герр Кальт, что на самом деле произошло тринадцатого июня девяносто первого года?

Кальт с минуту хмурится, собирается с мыслями, потом начинает говорить:

— В тот день с утра я, как обычно, принимал своих пациентов у себя в праксисе. Людей было немного. К концу рабочего дня мне позвонила Наджия и сказала, что ей стало плохо. Горлом пошла кровь. Она была ужасно напугана. Я пообещал ей приехать, как только закончу прием в праксисе. Примерно через час я закрыл свой медицинский кабинет, сел в машину и поехал в Соседний Городок к Наджие.

— Какой марки и цвета у вас была машина?

— Черный «Опель Астра».

— У вас же была еще одна машина?

— Вы правы. Я сыну на совершеннолетие купил «Фольксваген Гольф». Белый. Но Генриха лишили прав за езду в нетрезвом виде, и «Фольксвагеном» стала пользоваться жена.

— Понятно. Что произошло дальше?

— Около шести вечера я приехал к Наджие. Она находилась действительно в тяжелом состоянии, но категорически была против того, чтобы я вызвал «Скорую помощь». Она панически боялась немецких врачей и не доверяла больницам. Я понял, что мне придется остаться у нее до утра. Примерно полдесятого позвонил домой. Трубку взяла Беа. Я предупредил ее, что моей пациентке стало плохо и я задержусь у нее до утра.

— Что сказала ваша жена?

Кальт задумчиво смотрит на меня. Пожимает плечами.

— Да ничего особенного. Я довольно часто не ночевал дома из-за сложных больных, и Беа к этому привыкла. Да! Еще она сказала, что сына нет дома.

— Ваша жена сказала, где Генрих?

— Беа предполагала, что он отправился в какую-нибудь пивнушку. В то время он часто проводил время в подобных заведениях. Домой возвращался поздно и пьяный.

— Поэтому и водительских прав лишился, — добавляю я.

— Совершенно верно. Его один раз остановили, второй. Не подействовало. Генрих продолжал ездить в нетрезвом состоянии. Его снова задержали и лишили прав на год.

— Что же, правильно сделали. Что было дальше?

— К утру Наджие стало немного лучше. Я настаивал, чтобы она ложилась в клинику. Мы долго спорили. В конце концов, я уговорил ее показаться хорошему специалисту по легочным заболеваниям Густаву Гоншореку. Я знаю Гоншорека — мы с ним вместе учились. Гоншорек работал в медицинском центре Лейденского университета. Наджия согласилась поехать в Лейден. Я написал Гоншореку записку, объяснил Харуну, как добраться до Лейдена, и уехал домой. После суток на ногах я очень вымотался, засыпал на ходу, поэтому ехал медленно и осторожно.

— Когда вы вернулись домой, герр Кальт?

— Рано утром. В шесть.

— Полиция уже была в доме?

— Нет, но я обмолвился с Беа только несколькими словами, как почти сразу в дверь позвонили. Это была полиция.

— Что вам сказала жена?

— Беа была необычайно взволнована. Успела только сказать, что случилась страшная беда, но она защитит семью.

— А почему она вам не позвонила раньше?

— Беа не могла позвонить, потому что не знала телефон Наджии.

— А где был в это время ваш сын?

— Генрих спал у себя в спальне. Вечером он вернулся домой, как всегда, совершенно пьяный, и отключился. Даже полиция не смогла его привести в чувство. Пришлось им ждать до следующего дня, чтобы допросить сына. Да он и ни при чем. Генрих не имеет отношения ко всему этому ужасу.

— Это вы так считаете.

— Не только я, — хмурится Кальт, — полиция тоже. Генриха всего один раз допросили и оставили в покое.

— Хорошо, — терпеливо говорю я, — что дальше?

— Дальше? К нам ворвался целый отряд полицейских во главе с Хеннингом Крюклем. Крюкль вел себя грубо, вызывающе. Мне даже показалось, что он был пьян. Во всяком случае, от него несло перегаром. Полицейские перерыли весь дом, арестовали меня, оставили в доме двух сотрудников. Сторожить Беа. — Кальт тяжело вздыхает. Ему и через двадцать лет трудно об этом вспоминать.

— Что полиция у вас нашла?

— Они обнаружили, что наш «Фольксваген» впереди помят. Бампер поцарапан. Одна фара разбита. Крюкль спросил, кто из нас ездил на этой машине. Беа опередила меня и заявила, что это она повредила машину. Крюкль обвинил ее в наезде на детей Райнеров и потребовал от Беа признания. Я в ужасе молчал. Беа тоже толком не могла говорить, была слишком подавлена происходящим. Тогда Крюкль велел ей указать место, где она спрятала трупы несчастных детей. Беа только отрицательно замотала головой, потом заплакала. Я понял, что еще немного, и ее арестуют. Этого я допустить не мог. Беа была очень больна и не выдержала бы содержания под стражей. Что, впрочем, потом и случилось.

Голос Кальта дрожит. Он потирает глаза рукой, переводит дыхание и продолжает свой тягостный рассказ:

— Я сказал Крюклю, что хочу сделать официальное признание. Пригласили понятых, еще каких-то людей. Все было как в тумане. Так неожиданно свалилось на нас. Я заявил, что признаюсь в убийстве брата и сестры Райнер. Что это я был за рулем «Фольксвагена». В тот момент я вспомнил о «Баварском монстре», которого долгое время искали и не могли найти. У меня скопилось много газетных сообщений о нем. Я дал понять, что Ханс и Гретель — не единственные мои жертвы. Конечно, после такого заявления полицейские сразу все внимание переключили на меня. Нашли заметки в моем столе, еще что-то. Потом прибыла бригада криминалистов. Они начали исследовать «Фольксваген». Изъяли топор, которым я колол дрова для камина — иногда по вечерам мы любили сидеть у горящего камина.

Кальт снова замолкает, но я не даю ему уйти в себя. В его ужасное прошлое.

— Вы поверили, что это Беа задавила детей?

Он смотрит на меня. В глазах блестят слезы.

— Сначала поверил. Беа же сама сказала, что случилась страшная беда. Потом призналась Крюклю, что она виновата в смерти Ханса и Гретель.

— А сейчас?

— У меня было много времени, чтобы осмыслить случившееся. Сейчас я сомневаюсь, что Беа была искренна в своем признании.

— Почему вы стали сомневаться?

— Я множество раз все обдумал, сопоставил факты. Теперь у меня нет уверенности, что Беа убила ребятишек. Она находилась дома, когда произошла трагедия. Я же разговаривал с ней по телефону. С другой стороны, просто больше некому. И все же стопроцентной уверенности в невиновности Беа у меня тоже нет.

— А кто тогда, если не ваша жена? Сын?

— Невозможно, — с сомнением качает головой Кальт. — Генрих был настолько пьян, что не смог бы вести машину. Да и прав у него не было.

— Хорошо. И что вы сделали дальше?

— Я скрыл от полиции свою поездку к Наджие. Сказал, что после работы вернулся домой. Наш дом стоит достаточно уединенно. Рядом Ведьмин лес. Никто не видит, как мы уезжаем и приезжаем. Я сказал, что Генриха дома не было. Он уже отправился в пивнушку. Я поужинал и в девять опять уехал. На белом «Фольксвагене». — Старик усмехнулся: — «Баварский монстр отправился на охоту!» — так это окрестили газетные писаки. В Ведьмином лесу я встретил Ханса и Гретель, расправился с ними и в десять вернулся. Генрих приехал чуть живой. На автобусе. К моему возвращению он уже беспробудно спал в своей комнате.

— И вам поверили?

— А куда им было деваться? — небрежно поводит плечом Кальт. — Крюкль, конечно, все пытался перевести разговор на Беа. Мол, следы ведут в ее сторону. Жена, несомненно, была моей помощницей и пособницей. Не знаю, за что он так ее невзлюбил. Я доказывал ему, что действовал совершенно один. Чтобы отвести подозрения от Беа, признавался во все новых и новых убийствах. Фактически создал из себя серийного убийцу. Маньяка, которого на самом деле не было!

— Одним словом, оговорили себя.

— Выходит так, — соглашается со мной Кальт.

— Вы любили Беа? — неожиданно спрашиваю я.

Кальт молчит, смотрит на меня своими влажными глазами. Я догадываюсь, что он смотрит не на меня, а на фотографии за моей спиной. На женщину, ради которой пожертвовал всем. Потом он говорит — медленно, раздумчиво, почти чеканя:

— Любовь — это неправильное слово. Любовь — это когда все спокойно и безопасно. Радостный взаимный обмен энергиями. Я любил Беа, до тринадцатого июня девяносто первого года. В тот проклятый день моя любовь исчезла. Ее заменил долг — защитить, спасти самое дорогое, что у меня есть. Мою девочку. — Он кивает на фотографию: — Сейчас ей было бы шестьдесят. Старуха. Я не могу себе представить Беа старухой. Седой, с фарфоровыми зубами в стакане на прикроватной тумбочке.

Сложный разговор. Про самоотверженную и безоглядную любовь. По-моему, не дай бог так любить. Но это мое субъективное мнение.

Возвращаюсь к пропитанной кровью теме.

— Кто, по-вашему, убил Ханса и Гретель?

— Я уже не знаю. Я точно не убивал. Беа вроде бы находилась дома, когда дети пропали. Генрих был в пивной, в стельку пьяный. Но, кроме нас троих, никто не мог воспользоваться нашей машиной. Экспертиза установила, что Ханс и Гретель были сбиты именно «Фольксвагеном». Микроследы крови, волоски и прочее на автомобиле неопровержимо это доказывали.

— «Фольксваген» не был вымыт после наезда?

— Нет. Только наскоро вытерт тряпкой. Это могла сделать и Беа, конечно, но я сказал Крюклю, что это сделал я, чтобы скрыть улики.

— Ваша жена могла знать, кто совершил наезд?

Кальт задумывается, потом медленно отвечает:

— Наверное, но никому не сказала об этом. По крайней мере, я не слышал.

— А могла знать место, где спрятаны тела детей?

— Возможно, если, допустим, знала, кто убийца.

«Возможно, допустим». Никакого просвета!

— И где можно было захоронить трупы?

— Ну, подходящих мест много: лес, Майн…

— О’кей, герр Кальт. Как вы думаете, мне стоит поговорить с вашим сыном?

Старик снова хмурится и горько признается:

— Не думаю, что Генрих вам поможет. После ареста я ни разу с ним не виделся. Вот уже двадцать один год. Я не хотел негативно влиять на его жизнь, а он, со своей стороны, тоже не проявлял желания знаться с отцом-маньяком. Я его понимаю.

— Все-таки я постараюсь с ним встретиться. Где я смогу его найти?

— Насколько я знаю, Генрих по-прежнему живет в нашем доме. Возле Ведьминого леса. Я продиктую вам адрес.

«Чау! — Чау!» Выползаю, сажусь в «Кашкай». Сил конкретно нет. Они остались в сумрачном кабинете, полном безнадежности и мрачных воспоминаний. Ну, и компания у меня подобралась! Крюкль, Кальт… Тесное кольцо энергетических вампиров.

Лана вопросительно смотрит на меня. «Едем?» Едем!

Гонки по автобану. Растхоф, с кафетерием и технологичным туалетом. Мост через Майн. Наш Городок. Приехали.

— Ко мне? — задает вопрос женщина-кошка, уверенно повторяя изгибы городских улочек.

Отрицательно качаю головой. Нет. Не могу. Лана не спорит, вижу, что сворачивает к Песталоцциштрассе. Еще немного, и я дома. Мне нужно сконцентрироваться и подумать, а с Ланой это невозможно. Женщина-десерт.

«Кашкай» тормозит у входа. Лана чмокает меня в щеку. «Позвони, когда почувствуешь себя лучше. Я буду ждать». Она думает, что я плохо себя чувствую. Глупенькая! Но не спорю. Выгружаюсь под приветственный бой колоколов. Провожаю взглядом темно-серый «Кашкай». Все, беда умчалась. Ладно, а меня ждет лестница на второй этаж. Пора брать высоту.

Дома все по-старому, все на своих местах. Улица, церковь, колокола. Проверяю почту в ящике. Реклама, реклама, реклама, стоп! Конверт. Мне письмо из таинственного АРГ. В обнимку с охапкой глянцевой макулатуры поднимаю себя в квартиру.

Привычно располагаюсь за компьютером и открываю конверт. Все ясно. АРГ предлагает мне повторно пройти интеграционный курс, который я не успел закончить из-за инсульта. Первое занятие в июне.

Я усмехаюсь. Где я, а где июнь?! Смотрю на шуточный календарь, лежащий на столе: пьянварь, фигераль, кошмарт, сопрель, сымай, теплюнь, жарюль, авгрусть, свистябрь…Сегодня двадцатое октября, суббота. Моктябрь. Впрочем, догноябряеще жить да жить. Целых одиннадцать дней.

Включаю диктофон. Слушаю тихий голос Кальта. Свои вопросы, его ответы. Что мы в итоге имеем? Загубленную жизнь Алоиса Кальта, проведенную в тюрьме. Преждевременную смерть его жены. Пропавшую могилу детей Райнер. Невысыхающие слезы Бернхарда и Гудрун. До сих пор не прокисшую ненависть Крюкля к Беа. Тошнотворный коктейль из ошибок, лжи, карьеризма, злобы. А кто во всем этом виноват?

Истинный убийца Ханса и Гретель так и не установлен. Но это не Кальт. Беа, если и знала убийцу, унесла тайну с собой в могилу. Теперь только настоящий виновник гибели детей может указать место, где покоятся тела Ханса и Гретель. Если, конечно, он сам еще жив и помнит это место. Алоис, Беа, Генрих. Может быть, был кто-то еще?

Меня удивляет уверенность Крюкля в виновности Беа. Может быть, он знает что-то такое, чего не знаю я? Все-таки он не полный дурак, хоть и пингвин с квадратом вместо рта. Как-никак, дослужился до должности комиссара криминальной полиции. Напеваю: «Комиссары, комиссары, в черных кожаных тужурках…» Накликал. Звонит Крюкль.

Бывший комиссар уже знает, что я разговаривал с Кальтом. Его интересуют детали. Я пересказываю как могу. Человек-пингвин напряженно слушает, задает уточняющие вопросы. В свою очередь, я тоже спрашиваю, почему он обвиняет Беа. Крюкль сварливо каркает:

— Мы нашли свидетеля, который видел, как Кальт в одиннадцать часов ночи ехал на белом «Фольксвагене» в сторону своего дома. Но было темно, и свидетель не смог рассмотреть, кто конкретно сидел в машине. Раз Харун утверждает, что Кальт до утра находился у них, значит, он не мог в одиннадцать часов ехать в «Фольксвагене». Теперь становится понятным, что это была Беа. По времени получается, что она прятала трупы, потому что дети пропали после девяти часов. Кальт звонил Беа полдесятого. Где Беа была после звонка мужа и до одиннадцати, когда ее заметили, неизвестно.

— Вы допрашивали ее?

— Конечно, и много раз. После признания мужа в том, что он серийный убийца, Беа сначала вообще перестала сотрудничать со следствием. Просто сидела на стуле и молчала. А позже начала отрицать всякое свое участие в убийствах, в том числе и в убийстве детей Райнер.

— Тем не менее суд приговорил ее к тридцати годам?

Крюкль самодовольно каркает:

— Это я постарался. Я доказал, что Беа не могла не знать о преступлениях мужа. Как Кальт жену ни выгораживал, она свое все равно получила!

— А с сыном Кальта Генрихом вы разговаривали?

— Разумеется. Генрих ничего не знал о злодействе старших Кальтов. Обычный шалопай. Сынок богатеньких родителей. Окончил школу и загулял. Пил, пробовал наркоту. Обычная история балбеса из среднего класса. В тот день, когда пропали Ханс и Гретель, Генрих утром поругался с отцом и, чтобы не встречаться с ним вечером, уехал в пивную к дяде. Брат Беа держал кнайпу в Соседнем Городке. Там Генрих свински напился и, не помня себя, добрался до дома. Мать отправила его спать. Он ничего не слышал и не чувствовал, пока не проспался. Это произошло только на следующий день. Полиции он помочь ничем не мог. Дядя подтвердил, что Генрих был у него в кнайпе.

— Этот дядя заметил, когда Генрих ушел из его заведения?

— Точное время он сказать не смог. Но было еще не очень поздно. В тот день дядя уже в десять вечера закрыл кнайпу. К этому времени посетителей не осталось.

Я притворно удивляюсь. С умыслом.

— Вы так хорошо помните все подробности этого давнего дела, герр Крюкль.

Человек-пингвин раздражается. Понял мой намек.

— Ваше ехидство неуместно, герр Росс! На днях я специально перечитал дело Алоиса и Беа Кальтов. Освежил, так сказать, в памяти.

Чтобы уберечь герра бывшего криминалькомиссара от несанкционированного разлива желчи, задаю вопрос:

— Между прочим, как зовут дядю Генриха?

— Он-то тут при чем? — удивляется Крюкль. — В то время, когда пропали дети, он был в своей кнайпе. Это подтвердили посетители и работники. Впрочем, пожалуйста. Его имя Свен Дево.

Мне это кажется или в его голосе на самом деле звучат нотки тревоги? Интересно, что так напрягает бывшего комиссара полиции? «Дево, Дево…» Где-то я уже слышал эту фамилию.

Крюкль тушит своим карканьем мелькнувшую в моей голове искру мысли:

— Что вы думаете делать дальше, герр Росс?

— Пока не знаю, — честно отвечаю я. — Может быть, вы что-нибудь подскажете?

Крюкль доволен. Он вообще обожает учить идиотов.

— Побывайте в монастыре, где держали Беа. Это недалеко. Возможно, кто-то из монахинь вспомнит ее. Мало ли, вдруг что-то узнаете там. А встреча с Генрихом Кальтом ничего вам не даст.

Наверное, пингвин хотел величественно добавить: «Это говорю вам я! Великий и ужасный комиссар Крюкль!» Но я уже прощаюсь. «Чюсс! — Чюсс!»

Ну что же. Посетить Клостерберг? Тоже вариант. Так я и сделаю, но потом обязательно поговорю с Генрихом Кальтом.

Чтобы не нарушать баланс в немецкой полиции, хочу поговорить и с комиссаром Улем, но моему намерению мешает видеозвонок из России. Сегодня просто праздник звонков какой-то! Смотрю в монитор. Это мой горячо любимый сын. Единственный и неповторимый. Сын — ученик еще хуже Агафона. Двоечник. Сила есть, воля есть, а силы воли, чтобы хорошо учиться, нет. Однако Роберт — гроза сломанных бытовых приборов. И швец, и жнец, и на дуде игрец. Реаниматор всего, чему дарит жизнь электричество, — умелец на все руки от скуки. Компьютерный гений. Можно еще долго давать характеристики, но лучше не тратить на это время, а поговорить с ним.

Роберт широко улыбается. Похоже, тоже рад видеть своего далекого папашку.

— Привет, сын!

— Привет, батя!

— Что у тебя нового-хорошего?

Сын пожимает широкими плечами:

— Ничего нового и особенно хорошего нет. Работаю в музее техники — собираю и ремонтирую экспонаты. Ты же об этом знаешь.

— Как твои отношения с Ирой?

— Все по-прежнему. Встречаемся по выходным. Ей еще три года учиться в финансово-экономическом.

Задаю неприятный для нас обоих вопрос:

— С мамой общаешься?

Роберт перестает улыбаться. Виолетта для мужчин из ее прежней семьи — тема болезненная.

— Нет, батя, не общаюсь. Она мне не пишет. И я не навязываюсь.

Когда я устал от бесчисленных назидательных аксиом Виолетты про мужчин: «Мужчина должен быть сильным. Мужчины не плачут. Мужчина должен быть добытчиком. Мужчина должен иметь хорошее образование, вырастить сына, посадить дерево, построить дом. И именно в таком порядке. Не перепутай!» — и ушел, сын принял мою сторону. Он посчитал виноватой в крушении семейного дирижабля мать. Виолетта ничего не сделала, чтобы разубедить его, а быстренько нашла нового мужа и уехала к нему в Германию. Я это не в упрек ей. У меня самого жизнь сложилась похожим образом, но с Робертом я отношений не прерываю. Видно, верно говорят: «Поздний ребенок — самый любимый». Без сына мой мир был бы совсем другим. Бедным, примитивным, ненужным.

Вздыхаю. Конечно, мы с Виолеттой плохие родители. Свою вину перед сыном я буду чувствовать всегда. А что поделаешь? Ладно, может быть, исправимся в следующей жизни.

Роберт снова улыбается. Он не любитель долго говорить о плохом.

— Как твое здоровье, батя? Выглядишь молодцом!

— Спасибо, сын. Все нормально. Ем, гуляю. Короче, восстанавливаюсь. Еще пара месяцев, и приду в норму.

Вранье, конечно. Но в эти слова самому хочется верить.

Прощаюсь с Робертом. Выключаю компьютер. Безостановочный поток времени вливается в сердце ночи. Скоро двенадцать часов. Полночь. Звонкие колокола уже оцепенели во мгле. Пора и мне на покой. Рольставни опустить!

Глава 14

Воскресенье. Двадцать первое октября. День Трафальгарского сражения в Англии и День героев на Ямайке. Я не очень много помню про Трафальгарское сражение, вроде англичане бились против французов, и тем более незнаком ни с одним ямайским героем. В общем, я решаю отметить этот день поездкой в монастырь. Рольставни уже торжественно подняты. Корабль моего расследования готов к плаванью на гору Клостерберг. Как Ноев ковчег к Арарату.

Воскресенье в Байроне — выходной день. Наверное, по этой причине дождь сегодня тоже не работает. Уже славно. Сижу на кухне, пью кофе. Как бусины четок перебираю в голове факты, полученные за последние дни. Кое-что прояснилось. Например, почему двадцать лет назад полиция не нашла алиби Кальта. Наджия с сыном были зарегистрированы не в Нашем Городке, и поездка Кальта к ним осталась незамеченной. Теперь самого Алоиса Кальта можно исключить из числа действующих лиц этой трагедии. Остаются три лица: два мне известны — это Беа и Генрих, и третье лицо — кто-то, кто мне до сих пор незнаком. Возможный убийца. Лицо, чье существование я просто допускаю.

Шафран лучей осеннего солнца раскрашивает кухню в буддистский цвет. Не кухня, а маленький дацан. И я в банном халате за столом, как тибетский лама. «Сегодник» согревает внутренности и трансформируется в жизненную энергию ци. Хотя… Основа утренней ци — черствый хлеб и филе селедки в сливочном соусе с огурцами. Не обзавидуешься. Ну и ладно. Я ем, чтобы жить, а не наоборот. Мысленно возвращаюсь к делу.

Поздновато, конечно, Кальт разродился своим алиби. А если бы я не нашел Харуна? Просто повезло. Спасибо дотошному Гоншореку. Итак, что я имею за душой на сегодняшнее утро? Как говорил Шерлок Холмс: «Если исключить все невозможные варианты, то останется правда, какой бы невероятной она ни оказалась». Как-то так.

Ханс и Гретель исчезли в Ведьмином лесу в девять часов вечера. Белый «Фольксваген», которым задавили детей, свидетель видел в одиннадцать. Автомобиль ехал в сторону дома Кальтов. Возвращался? Кто же в нем находился? Беа Кальт? О ней известно, что женщина была дома в девять-полдесятого. Алоис Кальт вернулся домой в шесть утра. Беа знала, что произошло несчастье. Можно предположить, что, поговорив по телефону с мужем, она поехала в лес, задавила ребятишек, спрятала тела и вернулась домой. В ее распоряжении было около двух часов на все про все. Достаточно этого времени или нет? Кто знает? Значит, мне необходимо поговорить с Генрихом. Только он может сказать, была ли Беа Кальт дома, когда он вернулся из кнайпы. К сожалению, даже доказав, что Беа является истинной преступницей, я не узнаю, где тела детей Райнер. Она ведь уже не скажет. А если за рулем белого «Фольксвагена» была не Беа? Тогда кто?

О’кей. Цитирую сам себе одну из мудрых мыслей самурая Усата Фудзико: «Разбирайся с проблемами по мере их поступления. А еще лучше, найди себе слугу». Книжка с мудрыми мыслями самурая где попало валялась у нас дома. Агафон забывал вовремя сдать ее в университетскую библиотеку.

Звоню Лане. «Да, желанный. Жду, как всегда, возле церкви». Женщина-кошка соскучилась. Готова везти меня куда угодно. Со мной — хоть в монастырь. Женский, на горе Клостерберг.

Полдень — сердце дня. Провожаемые звоном колоколов и взглядами незрячих глазок глиняных гномов из-за чугунных оград и балконных решеток, покидаем Наш Городок. Теперь наш путь лежит в противоположную от Майна сторону. Мрачная громада Клостерберга возвышается над плоскими окрестными холмами. К вершине горы болячкой прилепился древний монастырь. Он бдит над этим краем уже триста лет.

Узкая дорога вьется серпантином по лесистым обрывистым склонам. Выше, еще выше, совсем высоко. Проезжаем мимо парковочных автоматов на стоянку. А парковка-то платная! Лана останавливает машину возле отъезжающего черного «Опеля». «Опель» вдруг притормаживает, и улыбающая из окошка женщина-водитель протягивает руку с зажатым в ней талоном:

— Возьмите себе, мне он больше не нужен. Чюсс!

«Чюсс!» Беру талон, отдаю Лане. Талон действителен еще почти час. Лана пристраивает бумажку за ветровым стеклом. Благодарно смотрим вслед черному «Опелю». Будем уезжать — передадим талон следующему посетителю монастыря. Немецкая народная взаимовыручка.

Дальше нужно пешком. Карабкаемся по широким каменным ступеням наверх. Тяжело. Особенно мне. Качает и мотает, как утлый парусник в бурном море. Лана осторожно берет меня за руку. Я не сопротивляюсь. Так легче, конечно. На четырех ногах я более устойчив. Как черепаха по сравнению с кенгуру. Правда, и подвижен настолько же. Кенгуру, конечно, прыгает высоко, зато рожденный ползать упасть не может. Закон всемирного баланса.

Надо признать, что вблизи монастырь не производит впечатления чего-то замшелого, замкнутого и забытого. Совсем наоборот. Каменная лестница украшена по сторонам круглыми клумбами. Там и сям сквозь багряную листву белеют мраморные статуи святых. Чем-то все это напоминает бывшую дачу Берии в крымском Судаке. Несколько лет назад летом я там снимал комнату у предприимчивого завхоза. Дача пленяла санудобствами, дешевизной проживания, заброшенным парком вокруг и морем в двухстах метрах от входа. Спасибо товарищу Берии и завхозу. Всем рекомендую.

Забрались на самую верхотуру. С верхней площадки нам открывается величественная панорама. Между невысоких, покрытых лесом холмов извиваются бесконечные нити дорог, на которые там и сям нанизаны крохотные селения. Воздух здесь чист и свеж. С пониженным содержанием кислорода. Каждый вдох прибавляет сил и бодрости. Похоже, моя депрессия осталась у подножия горы. Никогда бы не догадался, что депрессии страдают высотобоязнью. Кроме нас, других пассионариев не видно. Октябрьская погода не располагает к прогулкам.

Площадку с трех сторон окружают постройки. Заходим в гостеприимно открытые двери одной из них. Пахнет харчами. Это трапезная. Испокон веков здешние монахини производят сыр, колбасу, вино, варят пиво, пекут хлеб. Все эти лакомства можно купить. Подходим к прилавку и обмениваем дензнаки на две кружки бочкового монастырского пива и тарелку с сыром, колбасой, хлебом. Съесть святые дары можно на открытом воздухе или внутри здания — в большом зале с низким потолком, стены которого увешаны картинами на религиозную тематику. Наверное, произведения монастырских «тицианов» и «пинтуриккио».

По тесному коридору проходим здание насквозь и выходим из него с другой стороны. Там под широкими зонтами стоят круглые столы со стульями. Место для вкушения. Несколько пенсионеров весело балаболят, потягивая алкоголь. В вине — истина, в пиве — сила, а в воде — микробы. Устраиваемся с Ланой под одним из зонтов. Прежде чем начинать поиски следов Беа Кальт, необходимо осмотреться. И выпить пива. Осматриваемся. Пьем.

— Где-то здесь должно быть кладбище. Беа была похоронена в монастыре. Нам нужно найти ее могилу и поговорить с кем-то из старожилов, — набрасываю я план действий.

Лана кивает. Сегодня она выглядит великолепно, хотя и несколько траурно. Видимо, по случаю посещения монастыря красотка одета в черные вельветовые брючки, фиолетовый свитер и легкую куртку под цвет брючек. На кудрявой голове кокетливо сидит черное кепи с крупной серебряной брошью в виде знака зодиака. Лана у нас Близнецы.

Допиваем пиво, доедаем колбасу с сыром и, поднявшись, идем искать погост. Обычно своих покойников хранят на задворках — подальше от мирской суеты. Рядом с трапезной находится церковь. Добравшись по ступенькам крыльца до массивной дубовой двери, трясу за ручку. Закрыто. Лана тянет меня в обход церкви. Она угадала, там есть дорожка, упирающаяся в открытые ворота кладбища. Видны надгробные памятники, кресты, ангелы с крыльями и прочая похоронная атрибутика. Тихо, печально, сыро, ветрено. Начинаем бродить между могил, читая надписи: «Эвелина Браун, Мария Штайнер, Элизабет Грюн, Франциска Шанц, Магда Клиппингер…» Кладбище достаточно большое — на него можно без остатка потратить весь выходной. И не один. Нам необходима помощь.

Мой ангел-хранитель, увидев наши затруднения, превращается в грузную нахмуренную женщину в монашеском одеянии и принимается усердно наводить порядок возле одной из могил недалеко от нас. Подходим ближе к монашке. «Грюсс готт! — Грюсс готт!»

— Вы не подскажете нам, где находится могила Беа Кальт? — спрашиваю я. — Она была похоронена двадцать лет назад.

Женщина показывает рукой:

— Старые могилы в той стороне. Здесь только недавние захоронения.

— Большое спасибо. И еще один вопрос. Есть ли сейчас среди монахинь те, кто был в монастыре в начале девяностых годов? Где их можно найти, чтобы поговорить?

Неулыбчивая тетка неохотно советует:

— Спросите в трапезной сестру Амалию. Она живет на горе уже лет пятьдесят и, может быть, сможет вам помочь.

Благодарим, идем в сторону старых могил. Каменные плиты становятся все искрошеннее, надписи читать все сложнее, живых цветов и венков все меньше.

— Смотри, Вадим, вот она! — дергает меня за рукав Лана.

От неожиданности я чуть не падаю и инстинктивно хватаюсь рукой за крыло потемневшего от времени ангелочка. На изъеденной временем простой плите, покрывающей соседнюю могилу, выцветшими буквами скупо выведено: «In memoriam — Beatrice Kalt (Devaux) 1952–1992». Больше ничего нет.

Стоим, смотрим. Вот то место, где лежит Беатрис Кальт. Нашли, и что дальше? Покойники — плохие путеводные нити. Беа нам ничего не говорит. Ни она сама, ни ее могила. В просверленную голову лезут непрошеные строки:

Ты ангел во плоти, иль, лучше, ты бесплотен!

Ты скачешь и поешь, свободен, беззаботен,

Что видишь, все твое; везде в своем дому,

Не просишь ни о чем, не должен никому[2].

Это Ломоносов о Беа Кальт. Переглядываемся с Ланой. Что дальше? Пойдем искать сестру Амалию? А что еще остается?

Возвращаемся в трапезную. Народу прибавилось. За столами сидят тихие компании — пьют пиво и вино, вполголоса беседуют. Подходим к прилавку, перед которым образовалась даже небольшая очередь.

— Я хотел бы поговорить с сестрой Амалией, — говорю я высокой молодой монашке.

Девушка ослепительно улыбается. Улыбка у нее такой яркости, что могла бы освещать по вечерам небольшую деревню.

— Я сейчас ее позову. Сестра Амалия моет посуду из трапезной. Вы можете пока подождать ее за столом.

Я заказываю два бокала монастырского белого вина и в сопровождении нахмуренной Ланы прохожу в зал. Выбираю свободные места у окна. Садимся рядышком на лавку. Пробуем вино. Моя кошка сердито фыркает:

— А вино у них кислятина! Скуловорот!

— Не вредничай, — примирительно улыбаюсь я, — она мне совсем не нравится.

Лана театрально закатывает свои большие непонятные глаза:

— Вот еще! Размечтался! Не воображай о себе то, чего нет.

Неужели все женщины сделаны из одного материала? Даже женщины-кошки. Видимо, в ребре Адама, из которого была создана Ева, сконцентрировалась вся вредность, ревность и противоречивость мира. Евины дочери в полной мере унаследовали эти несимпатичные качества.

Молча пью вино. Между прочим, неплохое. Терпеливо жду сестру Амалию. Лана тоже больше ничего не говорит. Все еще обижается, ревнючка. Уж и посмотреть ни на кого нельзя!

Сестра Амалия оказывается маленькой шустрой старушонкой. Старенькой, но еще бодрой. Она приязненно трясет наши руки и без лишних церемоний присаживается за стол. Я представляюсь, представляю вредную кошку и объясняю, что хотел бы узнать о недолгом пребывании в монастыре осужденной Беа Кальт. Сестра Амалия вспоминает Беа:

— А что? Женщина как женщина. Красивая, образованная, воспитанная, культурная. Никогда и не догадаешься, что она преступница.

— Вы общались с Беа?

Старушка мелко хихикает, прикрывая тонкие сухие губы маленькой ручкой, и говорит:

— Нам запретили общаться с фрау Кальт, но кто же такое выдержит? Мы все равно находили возможность перекинуться с ней парой-другой слов. Любопытно же. Ее келья находилась под землей, в подвале, отдельно от всех остальных. Окна там нет, дверь запирается снаружи. Фрау Кальт редко выпускали на дневной свет.

— Что же она делала в своем подвале?

— Молилась, наверное. Просила у Господа прощения.

— А вы лично разговаривали с Беа?

— А как же! Много раз, — охотно признается сестра Амалия.

Я задаю главный вопрос, ради которого мы и забрались на эту верхотуру:

— Беа не говорила вам, куда она спрятала тела Ханса и Гретель Райнер? Это дети, которые были убиты последними.

Старушка смотрит на меня прозрачными голубыми глазками. Улыбается и утвердительно кивает. Я взволнован. Вот оно, наконец! Сейчас узнаю.

— Вы помните, что она говорила? Это очень важно, сестра Амалия!

— К сожалению, не помню. Память совсем дырявая стала, — горестно разводит руками монашка.

Старая клюшка! Сначала обнадежила. А потом… Совсем как Густав Гоншорек из Лейдена. Но я пока не сдаюсь.

— Ну хоть что-то вы помните, сестра Амалия? Постарайтесь, пожалуйста!

Старушка напряженно хмурит морщинистый лобик. Видно, что старается. Потом с сожалением говорит:

— Уж простите меня, добрые люди. Это было так давно… Ничего в голову не приходит. Знаю, что фрау Кальт была здесь, что я с ней разговаривала, но о чем? Нет, ничего не могу припомнить…

Все понятно. Старость — не радость. Тем не менее благодарю сестру Амалию за потраченное на нас время. Вручаю ей свою визитную карточку — вдруг вспомнит что-нибудь. Старушка встает из-за стола, прощается:

— Мне очень жаль, что я не смогла вам помочь.

Ладно, проехали. Чюсс!

Когда Лана заводит «зверьмобиль», включают дождь. Оплаченное время в парковочном талоне закончилось, поэтому я просто выбрасываю его в урну.

— Куда теперь? — спрашивает она. В ее голосе чувствуется легкое напряжение.

— Не знаю. Какие будут предложения?

— Поедешь ко мне? Я хотела бы с тобой поговорить.

Лана — и поговорить? Это что-то новое в наших отношениях. Новая нота в нашей мелодии. Домой я не хочу. Сидеть в полутьме и глазеть на тоскливый пейзаж за окном? Нет уж, спасибо!

— О’кей. Едем к тебе.

Лана с облегчением улыбается. Самой себе. «Кашкай» радостно набирает скорость. На взлет! Женщины-кошки медленно ездить не умеют.

Вечер — день почти погас. За окном тихо шелестит дождь. Сидим в нарядной девичьей гостиной рядышком на кожаном диване и целомудренно пьем кофе с коньяком. Нега просто от присутствия друг друга. Я с интересом разглядываю натюрморты на стене, потом, не удержавшись, спрашиваю:

— О чем ты хотела со мной поговорить?

Лана нежно прижимается своим теплым плечом к моему и шепчет:

— Сегодня прощальный вечер, мурзичек. Я уезжаю.

Йип! Вот-те раз!

— Куда, если не секрет?

— Не секрет. В Лондон, в бизнес-школу.

— Надолго?

— Сначала на четыре месяца. Занятия начинаются с первого ноября.

— Зачем тебе бизнес-школа?

Лана тихо смеется своим тягучим низким голосом:

— Мой муж решил выйти с акциями на лондонскую биржу. Разместить IPO. Хочет, чтобы я там поработала его брокером. Для этого мне нужно пройти курс обучения в бизнес-школе, а потом остаться в Лондоне.

— Карьера? — Я говорю спокойно, но внутри спокойствия не ощущаю. Его нет, спокойствия. Накрыло не по-детски.

— Да, карьера, мурзичек. Мне же нужно куда-то расти.

Все правильно. Каждому живому существу нужно расти. Если размер горшка ограничивает рост — необходимо поменять горшок на больший. Для Ланы таким новым горшком является Лондон.

— Счастливого пути. Конечно, езжай. В тебе есть потенциал, — бормочу я.

Мне не удается скрыть своего разочарования. Наверное, все написано на моем лице. Обидно? Сам виноват. Вся наша жизнь — лишь череда встреч и расставаний. В пятьдесят три года пора бы уже это понять и принять. А может, я боюсь, что в сердце не осталось больше свободных отделений? Вдруг Лана заняла последнее?

— Когда уезжаешь?

— Через неделю. В следующую субботу. — Лана обнимает меня, целует в обиженную щеку. — Ну что ты, мурзичек? Не дуйся. Не будь злюкой.

Я тяжело вздыхаю. Утыкаюсь носом в Ланину шею. Знакомый чувственный запах. Дорогие, наверное, духи.

— Муррр… Как хорошо…

Сидим, обнявшись. Время остановилось и топчется на месте — ждет, когда нам надоест. Лана тихо шепчет мне в ухо:

— Не хочу тебя воровать у жены, желанный. Прости.

Я знаю, что Марина меня никому не отдала бы. По крайней мере, верю в это. Моя жена — именно та женщина, рядом с которой хорошо помирать. Например, от инсульта. Марина — мамка по жизни. Ну, есть у нее уже двое детей, и что? К ним добавился никчемный беспомощный муж — не беда. Просто еще один большой ребенок. Его тоже нужно кормить, купать, проверять — по погоде ли одет, укрыт ли одеялом, выпил ли лекарство и тому подобные тревоги. Для Марины — это естественно. Такое правило. Как жить по-другому, она просто не понимает. В общем, с женой мне несказанно повезло. Не то что ей с мужем. Впрочем… Может быть, Марине как раз такого и нужно: депрессивного неудачника, вечно плутающего в собственной безнадежной реальности? Рядом со мной она реализует свою заботливую личность. Такими бы «маринами» укомплектовывать службу спасения. Выбираюсь из путаницы своих мыслей обратно к Лане.

— Значит, десерта больше не будет?

— Будет! — смеется кошка, и смех ее, как всегда, звучит очень эротично. — Конечно, хорошие девочки так себя вести не должны, но… Хочу порадовать своего хозяина — устроить тебе шоу. Позволь мне в последний раз почувствовать твою силу. Обещаю, я буду очень стараться.

Значит, пора подниматься в спальню. Делу время, похоти час. Лана так замысловато сконструирована. Подчиняться темной власти самца над самкой, покорно выгибать свое тело, старательно исполнять самые грубые запретные мужские желания… Служить для радости и удовольствия господина — для нее особенный кайф. Дожидаться похвалы Повелителя… Без этого кайфа женщина-кошка не может существовать…

Глава 15

Рольставни подняты. Внутри и снаружи дома печалится очередной октябрьский понедельник. Холодно, как в морге. Дождь прикидывается, что его нет, но только прикидывается. Толстый будильник свое отзвенел, пока я еще спал. Теперь он сам дремлет на тумбочке и больше не давит на меня. А я сижу на кухне. Пока не догадываюсь, что денек выдастся тяжелым, даже трагичным. Поглощен «сегодником», основанным на формуле: много есть вредно, а мало скучно. Отсюда золотая середина: бутерброд с колбасой, бутерброд с сыром, бутерброд с рыбой. Баланс витаминов, аминокислот и микроэлементов. Кто хорошо ест, тот хорошо спит!

Колокола за окном начинают упорно колоколить. После их оглушительного звона в постелях остаются только самые безнадежные. Обдумываю, чем бы мне сегодня заняться. Вчера после «эротической сессии» я договорился с Ланой о поездке к Генриху Кальту. Адрес я узнал у Алоиса. Лана пожертвует своим ланчем ради меня. Надеюсь, что моя встреча с Генрихом будет недолгой, но плодотворной. Женщина-кошка на «зверьмобиле» доставит меня к сыну несостоявшегося маньяка и вернет на место. На Песталоцциштрассе за компьютер.

И еще одно. В четверг девять дней Наташе. Положено помянуть покойницу. Звоню Феде, отрываю от работы. Быстро обо всем договариваемся. У нас с ним полное взаимопонимание. Узнаю: оказывается, Дженнифер с Люсей уже обсудили поминальное меню во всех подробностях. Мужчинам остается только ждать, когда их позовут за стол. С детства такая история.

Мои бутербродные посиделки прерывает звонок Крюкля. Человек-пингвин мало спит и много каркает. «Халло! — Халло!» Я информирую бывшего комиссара о своей поездке на Клостерберг. Говорю, что результатов ноль. Сестра Амалия — милая старая склеротичка. Может, это кажется, но, по-моему, Крюкль воспринимает мое разочарование с чувством глубокого удовлетворения.

— Я так и думал. Слишком много времени прошло. Что вы хотите предпринять теперь?

— Встречусь сегодня с Генрихом Кальтом. Возможно, он расскажет что-нибудь интересное.

— Решать, конечно, вам, но я думаю, что вы напрасно потратите время, — с сомнением хмыкает Крюкль. — Я еще двадцать лет назад установил, что этот болван ничего не знает.

— Я все-таки поговорю с Генрихом. Вдруг за прошедшие двадцать лет он что-нибудь узнал?

— Дело ваше. Я вас предупредил.

Недовольный Крюкль отключается. «Чюсс!» Ну и что, что недовольный? Подумаешь! «А нам все равно, а нам все равно…» Это дело теперь действительно стало моим. С кем хочу, с тем и разговариваю. И никто мне не указ, даже сварливый старый пингвин с квадратным ртом и крючковатым носом! Я злюсь?

Чтобы доказать себе, что я хладнокровен, как никогда, старательно завариваю кофе. Руки почти не дрожат. Правая, держащая полную чашку, тверда, как у Супермена. Вот так-то!

Новый входящий звонок на мобильник. В нашей семье больше всех трудится мой «хэнди». Бедняга! На связи следующий комиссар — Юрген Уль. Интерпол!

— Халло!

— Халло!

— Что у вас нового, герр Росс?

Для Уля новостей накопилось много. Третья встреча с Алоисом Кальтом, поездка в монастырь, мое намерение поговорить с Генрихом. Не скрываю от него и мнение Крюкля о бесполезности встречи с младшим Кальтом.

— А если мой бывший коллега прав? Генрих может действительно ничего не знать о гибели детей. Вам уже удалось доказать с помощью Харуна полную невиновность Алоиса Кальта. Теперь его реабилитация и выход на свободу — только вопрос времени. Со дня на день наша государственная машина начнет потихоньку крутиться. Вы сделали огромное дело — исправили невероятную ошибку. Вам не кажется, что пора прекратить расследование?

Ну, вот, еще один непрошеный советчик! Байрон — страна советов.

— Нет, герр Уль, мне совсем так не кажется! Я пока не сделал главного: не установил, кто же настоящий виновник гибели детей. Не доказал, что именно Беа Кальт — убийца. Не нашел могилу Ханса и Гретель.

Уль заливисто смеется. Я ему про убийц и могилы, а он… Веселый все-таки мужик.

— Я вижу, что вы вошли во вкус, герр писатель! О’кей, наверное, вы правы. Двигайтесь дальше, но будьте осторожны.

— Осторожен? Что вы имеете в виду?

— Иногда бывает опасно трогать мертвецов. Кто знает, что может случиться?

— Вы говорите о чем-то конкретном? Это же все дела далекого страшного прошлого.

— Нет-нет, ничего конкретного. Просто предупреждаю. На всякий случай. Страшное прошлое имеет скверную особенность тянуть свои лапы в будущее.

— Что ж, спасибо за предупреждение. Учту.

— Хорошего вам дня! Чюсс!

— Взаимно! Чюсс!

Поговорили. Комиссар Уль меня не напугал, но заставил призадуматься. Мне кажется, что в его словах прозвучала скрытая угроза. Что это? Искренняя забота о моем слабом здоровье или предупреждение не совать свой нос куда не следует? И почему? Кому становится неуютно от моих поездок? Юрген Уль — это вам не старый вздорный человек-пингвин. В Уле чувствуются бульдожья хватка и ум. В Интерпол кого попало не берут. Я бы не хотел, чтобы Уль оказался по ту сторону баррикады.

Мой мобильник, доказывая свою необходимость, опять нервно колотится о стол. Неожиданный звонок из симпатичной деревеньки. Афгано-немецкий голландец Харун. В трубке знакомая скороговорка с легким акцентом:

— Халло, герр Росс! После нашей встречи я долго размышлял, вспоминал прошлое. Прочитал о деле Кальтов все, что смог найти в Интернете. Это какой-то кошмар! Но история с пропавшими детьми меня очень увлекла. Такой материал! Я же журналист. Вы не будете против, если через пару часов я приеду и буду помогать вам в ваших поисках? На несколько дней. Остановлюсь в гостинице, конечно. У меня сейчас отпуск.

О’кей. Беру с Харуна слово позвонить мне сразу же после приезда и прощаюсь. «Чюсс! — Чюсс!»

За телефонными переговорами, как за ковырянием в носу, время летит незаметно. Лязг колоколов недвусмысленно намекает: уже ланч. Пора себя наряжать. Костюм, светлая рубашка, темный галстук. Диктофон.

Выхожу из дома точно в двенадцать. Лана пунктуальна. Темно-серый «Кашкай» уже караулит возле церкви. Усаживаю себя внутрь. Женщина-кошка улыбается мне своей неясной улыбкой и, не дожидаясь, пока я пристегнусь, бросает машину вперед. Меня с силой вжимает в кресло. По сторонам начинают мелькать молчаливые домики. Через секунду Песталоцциштрассе остается далеко позади. Несемся в сторону Ведьминого леса. Торопимся к Генриху Кальту.

Видно, что Лана наслаждается скоростью. И риском. А по мне, так лучше быть в час дома, чем полпервого в морге. Но это мое субъективное мнение. Я, наверное, очень нудный и неромантичный тип?

Наш Городок заканчивается. Дома стоят все реже, деревья — все чаще. Немного не доезжая до стены елей, обозначающих границу леса, сворачиваем на заброшенную боковую дорогу. Она вся в ямах, выбоинах, усыпана опавшей хвоей, листьями, сломанными ветками. С первого взгляда понятно, что по этой дороге ездят нечасто.

Дождь продолжает делать вид, что не идет. Но мелко капает, подлец. Солнце прячется за плотными слоями хмурых облаков. Студеный ветер с треском раскачивает столетние ели. Ведьмин лес недружелюбен, темен и сыр. Нехорошие тут места. Мне не нравятся.

Заброшенная дорога приводит нас к такому же заброшенному дому. Хотя можно ехать дальше, мимо дома, мы останавливаемся у входа. Неохотно выбираюсь из теплого нутра «зверьмобиля». Лана остается в машине, она же не дура мерзнуть на ветру. Земля вокруг дома изрыта кротами. Резко пахнет зеленью. Деревянный дом большой, старый, весь потемневший от времени и влажности. Стены сплошь заросли плющом. Везде посверкивает словно специально развешенная паутина. Треснувшее стекло окошка на входной двери, кажется, ждет только неосторожной руки, чтобы разлететься. Забытое место для забытых людей.

Мой звонок остается без ответа. Стою, жду. Ничего не слышно. Никакого движения. Звоню еще раз. Неужели я зря приперся в это запустелое место?

Собираюсь уже вернуться к «Кашкаю», как разбухшая дверь медленно отворяется. За ней в полутьме коридора стоит мужчина. У меня начинается дежавю. Еще один Алоис Кальт, только моложе лет на двадцать и выпивший спиртного тонны на три больше. Такой же, как батя, высокий, пузатый, в очках. Изрезанное морщинами лицо. В нелепых розовых шортах и разноцветной футболке. Только надувного матраса не хватает. Волосатые руки, волосатые ноги. В этой прогнившей халупе пляжный Генрих так же неуместен, как Чингачгук на еврейской свадьбе.

— Халло!

— Халло!

— Вы Генрих Кальт? Мне хотелось бы поговорить с вами. Много времени я у вас не отниму.

Хозяин развалюхи тупо смотрит на меня пасмурными глазами:

— Кто вы такой?

Представляюсь. Объясняю, что встречался с его отцом. Генрих проявляет эмоцию:

— Я не желаю говорить об отце! Для меня он умер двадцать лет назад! Тема закрыта!

Достаю припасенную на «сладкое» словесную конфету:

— А вы не допускаете такую возможность, что ваш отец вообще ни в чем не виноват?

Но Генрих не ест сладкого. Темное крепкое было бы лучше.

— Нет, не допускаю! Отец сам утверждал, что убивал, насиловал детей, иногда поедал останки своих жертв! Загнал в гроб мать! Сломал жизнь мне! И я не хочу больше слышать о нем!

Распсиховавшийся тролль. Брызгает слюнями. Не знаю, что еще сказать. Стою, молча смотрю на нервничающего пожилого истерика. Куда же делся шальной девятнадцатилетний разгвоздяй? Куда деваемся все девятнадцатилетние мы?

Генрих заканчивает свою ругачку тем, что захлопывает перед моим носом дверь. Вот и поговорили. Неудачное начало знакомства. Плохое начало не к доброму концу. Ну, что же. Звоню снова.

— Что вам еще не ясно? — зло смотрит на меня Генрих из едва приоткрытой двери.

Пускаю в ход врожденное обаяние и новый аргумент, только что возникший в голове:

— Может быть, вы согласитесь посидеть где-нибудь со мной? В какой-нибудь кнайпе? Выпьем-поговорим…

Однако слово «кнайпа» действует на Генриха, как удар тока в зубной нерв. Он дергается и уже пронзительно вопит:

— Убирайтесь отсюда! Я сейчас вызову полицию!

Ну, никак не удается растопить лед! Я тоже начинаю нервничать. В отчаянном крике Генриха слышно больше страха, чем ярости. Он меня боится. Почему?

Пока мы так дискутируем, из двери выскакивает крошечная ящерка, проскакивает у меня под ногами и скрывается в траве, окружающей дом Кальтов. Генрих испуганно охает:

— Это Ламбада, мой геккон! Ловите его!

Пока я разворачиваю себя в обратную сторону, а Генрих неуклюже покидает свою берлогу, Ламбада уже далеко. Юркий геккон мелькает возле дороги. Его светлую спинку в темных крапинках хорошо видно на осенней грязи. Ламбада подбегает к «Ниссану» и легко взбирается по колесу. Его цепкие лапки обладают удивительной способностью присасываться к любой поверхности. Даже вертикальной.

Ламбада уютно устраивается в выемке колесного диска и решает отдышаться, но тут его настигает хозяин. Генрих осторожно вынимает ящерку. Потом прячет в руках. Кисти у него здоровые, как лопаты. Я возвращаюсь к «Кашкаю».

— Уезжайте отсюда! Я не буду с вами разговаривать! — враждебно твердит Генрих и поворачивается ко мне спиной. Характер нордический, твердый. Ладно, так тому и быть. Да пошел он со своим дурацким гекконом на клюй!

Подчиняясь моему усталому кивку, Лана заводит машину и трогается. Развернув «Кашкай» на пятачке перед домом, мы возвращаемся туда же, откуда явились. Генрих, стоя у дороги с Ламбадой в руках, провожает наш «Ниссан» злющим взглядом.

Интересно, чем этот пьяница зарабатывает себе на жизнь? Где он берет средства, если работать неохота, воровать нельзя, а просить у людей стыдно? Впрочем, мне-то что? Я закрываю глаза. Изнемог. Сидя с закрытыми глазами, не вижу, как мимо нас к старой развалюхе Кальтов проносится черный «Мерседес», но зато слышу.

— Кто это только что проехал? — удивляюсь я и, неловко повернувшись назад, стараюсь рассмотреть источник шума.

— Какая-то машина, — равнодушно отвечает Лана.

Однако ее равнодушие мгновенно сменяется испуганным вскриком, когда она в зеркало заднего вида видит, как «Мерседес», не сбавляя скорости, сбивает не успевшего отскочить в сторону Генриха и исчезает на дороге, уходящей в лесную чащу.

Понедельник — день тяжелый. Это народное наблюдение подтверждает грузное тело Генриха Кальта, неподвижно замершее на обочине. Лана не может развернуть «Кашкай» на узкой дороге, поэтому включает заднюю скорость и, пятясь, возвращается к мрачному дому. О том, чтобы преследовать «Мерседес», не может быть и речи. У него фора в несколько минут, а эта дорога через пару километров выходит на автобан. Нам «Мерседес» уже не догнать. Остается только позаботиться о покойнике.

Мы выскакиваем из машины (если честно — это Лана выскакивает, а я медленно выбираюсь) и приближаемся к трупу. Зрелище не для персон со слабым рвотным центром. Бесформенная куча человеческого мяса, перемазанная кровью, грязью, покрытая прилипшими листьями и пожелтевшей хвоей. Рядом с телом Генриха как ни в чем не бывало сидит, шевеля раздвоенным языком, Ламбада. Или лежит? У гекконов толком не поймешь. Главное — у ящерки даже сотрясения мозга нет. Хотя какой уж там мозг! Так, горошинка. Что ей сделается?

В общем, Ламбада скорее жив, чем мертв, а его хозяин — наоборот. Пора вызывать полицию. Такое правило. Пока Лана набирает номер и объясняется с дежурным, я, присев, пытаюсь проверить у трупа пульс. Пульс у трупа есть. Советую Лане вызвать и «Скорую помощь». Вдруг свершится чудо? Я имею в виду — «Скорая» приедет быстро.

После полиции Лана дозванивается и до «Службы спасения». Я знаю, что у них есть норматив — семь минут до места происшествия. Засекаю время, бережно кладу голову Генриха себе на колени. Мои брюки тут же начинают пропитываться теплой кровью. Да и хрен с ними, с брюками! Хуже, что я не знаю, как остановить кровь. Ран так много, все такое грязное… Непонятно, что и где зажимать и перевязывать. Генрих редко-редко, с хрипом, дышит. Здорово его уделали. Но кто?

— Ты не обратила внимания на номер «Мерседеса»?

Лана отрицательно качает головой, задумчиво перебирая содержимое автомобильной аптечки.

— Может быть, примету какую-нибудь заметила? Наклейку-стикер?

Лана опять молча качает головой. Все произошло слишком быстро. Черный «Мерседес» мелькнул бесплотной тенью. Его можно было бы принять за фантом, мираж, призрак, если бы не тяжелое окровавленное тело на моих коленях. Оно-то весьма материально.

За лесом становятся слышны тревожные сирены. Полиция и «Скорая помощь» спешат сюда наперегонки. «Держись, Генрих! Все не так уж плохо!» — шепчу я в грязное ухо. Вот и помощь. С обеих сторон дорогу перекрывают размалеванные машины полиции, «Службы спасения», даже красная «пожарка». Лана мобилизовала всех. Нет только специалистов по разминированию территорий и утилизации ядерного оружия.

Медики шустро забирают раненого с моих коленей. Носилки, шприцы, капельницы. В клинике, где четыре месяца назад мне непринужденно просверлили голову, теперь будут собирать рассыпавшуюся жизнь Генриха Кальта. Я могу облегченно вздохнуть и погоревать о своих брюках. Лана уже втянута в объяснение того, что здесь произошло. Полиция пока считает, что это случайный наезд, а на мой взгляд, это просто такое зловещее место, где обязательно должны время от времени происходить жуткие вещи. Атмосфера…

В общем, Лана после ланча в свой офис не возвращается. Клерки могут расслабиться. Мы проводим в лесу еще несколько нелегких часов, объясняя, кто мы такие, зачем сюда приехали и что случилось с Генрихом Кальтом. Дождь перестает делать вид, что его здесь нет, и хлещет в полную силу. В конце концов, только мой звонок комиссару Улю помогает нам вырваться из тесных объятий немецкой полиции. Уль переговорил со старшим полицаем, и нас наконец-то отпускают домой, заставив подписать кипу бумаг. Тем временем становится темно. Когда мы покидаем мрачный дом в лесу, я могу поклясться, что, если внезапно обернуться и посмотреть назад, покажутся две маленькие фигурки в белых саванах, прощально машущие нам руками в призрачном мраке распахнутой двери.

Да, чуть не забыл! Ламбаду мне приходится взять с собой. Морока, конечно, но не бросать же его в лесу одного? Из домашних животных в Германии не имеют хозяев только бешеные собаки. Такое правило. Геккон сначала терпеливо сидел в траве, пока полицейские допрашивали меня, а потом залез по моей ноге в карман испачканных кровью брюк и там притих. Наверное, уснул. Тем более. Мне ничего другого не остается, как позволить Ламбаде до вечера пожить в кармане, а там что-нибудь придумаем.

Дома перед компьютером размышляю о преступлениях на баварских заброшенных дорогах. За окном ровно шумит дождь. Ламбада мирно сидит в картонной коробке из-под торта. Высовывает и снова прячет свой раздвоенный язык. Я плохо понимаю гекконов, но надеюсь, что его движения означают улыбку. В коробке стоит самое маленькое, какое нашел, блюдце с водой и лежит нарезанный банан. В общем, жильем и питанием я геккона обеспечил. Не пятизвездочный отель, конечно, но некоторое время продержаться можно.

Не зря Уль предупреждал: страшное прошлое имеет скверную особенность тянуть свои лапы в будущее. Вот и зацепила такая когтистая лапа Генриха. Чуть не отправила на тот свет. В Навь. Кто же управлял черным «Мерседесом»? У Крюкля есть похожий. Но чем ему помешал Генрих? Двадцать лет не мешал, а сегодня вдруг надоел? Интересно, какая машина у комиссара Уля? Кто еще знал про мою сегодняшнюю встречу с Генрихом?

Вообще говоря, давить людей «Мерседесами» в Нашем Городке еще не вошло в привычку. Даже таких противных людей, как Генрих Кальт. Байрон — федеральная земля слаборазвитого криминала. Например, Марина, идя домой из магазина, вполне может оставить полную сумку продуктов возле подъезда и налегке сбегать в «крысиную» аптеку. Несколько раз, паркуя вечером машину на улице, она забывала поднять стекла. Вот кулема! Так наш синий «Форд» и стоял до утра открытым. А как-то жена вообще не захлопнула дверцу. Видите ли, руки были заняты! «Форд» всю ночь красовался с распахнутой дверцей. Привлекал. Но никто не позарился, не посягнул. Даже дверцу никто не закрыл! Патриархальный наив баварской провинции.

Так что с преступностью у нас дела обстоят не ахти как. Мало ее. Поэтому сегодняшний наезд на Генриха — событие экстраординарное. Кому-то понадобилось срочно сократить пребывание сына Алоиса Кальта в Яви. Даже наше присутствие не остановило преступника, так было невтерпеж. Отсюда вопросы: что же такое важное знает Генрих Кальт? Что скрывает ото всех? Кого боится?

Чувствую, как я устал. Выдохся. Зачах. Но трудяга-«хэнди» подзывает меня опять. Никакого покоя! Собираю себя в кучу, концентрируюсь и подношу неугомонного поганца к уху.

«Халло! — Халло!» Это Харун. Приехал в Наш Городок, снял номер в гостинице, спрашивает, что нужно делать. Полон энтузиазма. Отвечаю, что пока ничего не нужно. Честно говоря, у меня просто нет сил что-то еще делать. Батарейки сели. Договариваемся о том, чтобы завтра созвониться. Уже хочу попрощаться, но в последний момент вспоминаю про интересующий меня вопрос и спрашиваю:

— Какая у вас машина?

— Черный «Мерседес-Бенц», а что? — недоуменно отвечает Харун.

Машалла! Оставляю его вопрос без ответа. «Чюсс!» А ничего особенного. Просто сейчас у меня появился еще один подозреваемый в убийстве.

Колокола укладывают меня и Ламбаду спать. Время опускать рольставни и выключать свет. Но не тут-то было. Что касается меня, я уже давно созрел для сна, а вот геккон принялся энергично протестовать, когда я погасил лампу. Защелкал, заквакал, зачирикал, запищал. Может быть, Ламбада боится темноты? Жалкий трус! Пришлось снова включить свет. Недовольно смотрю на ящерку. Геккон бесстрастно смотрит на меня. Да, развитой мимикой ты, друг Ламбада, не отличаешься. А может, мы просто недостаточно понимаем друг друга?

Ищу компромисс. Направляю на коробку с гекконом свет торшера, а сам, пока он снова не разорался, сбегаю в спальню. Ну, я условно так называю свое черепашье движение к постели. Ламбада с компромиссом согласился. По крайней мере, больше не шумит. Все, я сплю.

Глава 16

Резкий звон колоколов грубо выдергивает меня из Нави в Явь. Вздрогнув, открываю глаза. Геккон сидит (лежит?) у меня на груди и туманно смотрит в лицо своими вертикальными зрачками. С добрым утром, Ламбада! Что, жрать хочешь?

Поднимаю себя скорее усилием воли, а не усилием мышц. Отправляю Ламбаду в коробку из-под торта на «сегодник». Умываюсь, чищу зубы, бреюсь. Сегодня вторник, двадцать третье. За окном тихо и солнечно. Какой сюрприз! Яркие лучи света лениво освещают мокрые улицы. Дождь шел всю ночь, а под утро утомился и ушел отдыхать. Выспавшийся организм просит поесть. Еще один Ламбада на мою голову! Ползу на кухню и кормлю себя французским багетом с маслом и сыром. Сыр тоже французский. Чье масло, не смотрю. Свой галльский «сегодник» запиваю колумбийским кофе.

Ламбада забирается на стол и нахально заглядывает мне в рот. Надо его поощрить за сотрудничество — геккон честно молчал всю ночь. Оказывается, и с гекконом можно общаться без матов и навешивания ярлыков. Где-то на кухне у нас устроилась на зимовку толстая муха. Когда становится немного теплее, она недовольно жужжит на стекле окна. Настоящая бомба калорий. Можно скормить ее Ламбаде. Гекконы должны любить живых насекомых. Я имею в виду — как пищу.

Кладу Ламбаду на подоконник и отправляю охотиться на муху. Пусть побегает, разомнется после банановой диеты. Себя самого устраиваю на рабочем месте. Включаю компьютер. Колокола за окном ехидно напоминают, что у добрых людей рабочий день давно уже начался. Ну, и ладно, догоним и перегоним!

Вспоминаю вчерашнюю трагедию. К чему-то я подобрался слишком близко. К чему-то важному. Интересно, жив ли еще Генрих или уже пытается проскочить в райские ворота? Это, наверное, можно узнать через комиссара Уля. Интерпол!

Уль легок на помине. Звонит.

«Халло! — Халло!»

Жизнерадостный комиссар расспрашивает меня о том, что случилось в понедельник на опушке Ведьминого леса. Особенно его интересует мой разговор с Генрихом Кальтом. Бедняга, кстати, жив. Лежит в реанимации после нескольких операций. Он подключен к аппарату искусственной комы. Дела его плохи.

Рассказываю Улю про нежелание Генриха общаться, про таинственный черный «Мерседес», про Ламбаду.

— Значит, Генрих так вам ничего и не сказал? — еще раз уточняет Уль.

— Нет, ни слова. Мне не удалось наладить с ним контакт.

— Очень жаль.

— Мне тоже.

— Я не зря вас предупреждал быть осторожнее. Видите, как это опасно? — бодро напоминает Уль. — Призраки прошлого живы и могут отомстить слишком любопытным.

Кому он это говорит? Человеку, который на каждом шагу встречает двух маленьких привидений в белых саванах? Ха!

Я меняю тему:

— Вы не знаете, герр комиссар, есть ли у Генриха Кальта родственники, у которых можно приютить геккона?

Уль не знает. Генрих живет один. Женат не был, детей нет. Пустоцвет. Ламбада ему заменяет семью. Ящерица — единственная искорка жизни в мертвечине старой лачуги.

— Обещаю в ближайшее время узнать, кто сможет помочь с гекконом, и сообщу вам.

— Отлично, я буду ждать. Если не секрет, на какой машине вы передвигаетесь, герр комиссар?

Уль сразу понимает, куда ветер дует, он раскатисто хохочет. Веселый мужик!

— У меня «БМВ», мистер Холмс. Серебристый металлик. Уже четыре года. Скоро собираюсь менять, но не на «Мерседес». «Мерс» — машина для пенсионеров! Мне больше по душе спортивный «БМВ».

Пролет. Ну, что же, бывают в жизни огорченья, когда без хлеба ешь печенье. Область тьмы не стала меньше. Я прощаюсь:

— О’кей, чюсс!

— Чюсс!

Вот, значит, как. Юрген Уль первым любопытствует, что мне успел сказать Генрих. Интересно. Я еще понимаю Крюкля, он был непосредственно связан с делом Кальтов, а Уль тут при чем? Чем он вообще занимался двадцать лет назад? У Харуна есть черный «Мерседес», и по времени афганец вполне мог оказаться на заброшенной дороге. Только вот для чего Харуну-то убивать Генриха? Мои мысли мечутся от одного персонажа этой запутанной истории к другому. Уль, Харун, Крюкль, может быть, кто-то еще?

Видеозвонок из Казахстана. Мы с Мариной не виделись с пятницы. Включаю веб-камеру. Марина сидит в середине Евразии, улыбается мне. Она соскучилась. Я не особенно — маньяки скучать не дают. Но очень рад ее видеть.

— Привет, дорогой! Как ты там живешь?

Как я тут живу? Разнообразно. Злодеи, убийства, призраки. Плюс Ламбада на окне в кухне. В общем, мою жизнь пресной никак не назовешь.

— Как всегда — неоднозначно. Жду тебя.

— Скоро прилетим. Мы взяли билеты на понедельник, двадцать девятое.

— Супер! Значит, через неделю будете дома.

Лицо жены принимает озабоченное выражение, и она заботливо интересуется:

— Ты нормально питаешься? По вечерам гуляешь? Давление регулярно измеряешь?

Мамка, блин! Я отмахиваюсь.

— Да, все нормально! Давление как у космонавта, ем как слон, гуляю как кот! В смысле, сам по себе.

— Ну, если как кот, тогда все в порядке, — смеется Марина. — Только не переусердствуй.

— Значит, можно? — с подозрением уточняю я.

— Один раз можно, — кивает жена.

— Ура! Маринка разрешила!

Посмеялись. Попрощались. Отключились.

«Хэнди» опять звонит. Видимо, двадцать третье октября — всемирный день звонков по телефону.

На этот раз — Харун. Хочет помогать в моих поисках. А я сам не знаю, где искать. Генрих в больнице без сознания, а без него, чувствую, мне в этой истории не разобраться.

— Вы не могли бы устроить мне встречу с доктором Кальтом? — неожиданно спрашивает Харун. — Я ведь его должник. Хотелось бы вернуть деньги, которые он дал нам для поездки в Лейден.

Машалла! Через двадцать лет? Большие проценты, наверное, набежали!

— Я попробую. Напишу Алоису Кальту просьбу о встрече.

Договариваемся не терять связи, и Харун прощается:

— Хорошего дня! Чюсс!

— Взаимно! Чюсс!

На кухонном подоконнике Ламбада поймал муху и с аппетитом лакомится. Молодец! Вот что можно назвать вкусной и здоровой пищей, а не те удобрения, которыми питаемся мы. Видеозвонок компьютера снова отрывает меня от грустных мыслей. Агафон.

— Привет, братан! Как делишки, как детишки? — Сегодня трафик вообще никуда не годен. Агафон прячется в каком-то мерзком сумраке. Только его длинное бледное лицо плавает по экрану. Висит, как луна с глазами на ночном небе. — У нас все без изменений. Улыбаемся и пашем.

— Как паппа мио?

— Папа в соседней комнате, — моргает в мониторе луна. — Прислушивается. Ему постоянно кажется, что я веду активный образ жизни, что-то ему говорю из своей комнаты, гудки издаю, грохот, хлопаю дверями, телефон звонит постоянно, мир хочет его услышать, а до него это не доходит, все глушится.

— Как интересно!

— Как необычно!

— И увлекательно!

— Папа вообще бредит, — жалуется Агафон. — Говорит, что ему нужно ходить по квартире и бормотать, но это я заставляю его так делать. Вчера он пытался приготовить щи из жареной курицы, потому что сырую очень долго варить. — Он безнадежно машет почти невидимой во мраке экрана рукой. Потом хвастается: — А меня университет посылает в Москву. Буду присутствовать на экономическом форуме.

— Круто! А папа знает, куда едешь?

— Да, и он теперь постоянно рассказывает мне, сколько раз был в столице и прочую пургу.

— Наверное, это очень захватывающий рассказ?

— Он несет всякий бред, — вздыхает Агафон.

В общем, брат в своем обычном репертуаре. Тащит крест с прибитым к нему папой на своих немощных плечах. Ничего не поделаешь, папа же нас тащил. Самого Агафона дотащил до работы в университете. Мне тоже жаловаться грех. Высокий, красивый, образованный. Практически живой. Шучу.

Еще немного говорю с «лунным» братом и прощаюсь. Вовремя. Мобильник зовет. Сегодня же день звонков.

В трубке мягкий низкий голос Ланы. Сексуальный до дрожи в коленках.

— Халлёхен, мурзичек!

— Халло, кошка!

— Муррр!

— Что звонишь? Дело есть?

Голос моментально меняется. Кошку сбросили с коленок.

— Ну, ты и хрюня! Сказал девушке приятное! Ни одного ласкового слова!

— Согласен — это возмутительно. Прости, виноват, исправлюсь.

— Начинай исправляться прямо сейчас, хрюнтик. Времени у тебя мало. В субботу я улетаю в Лондон.

Бедная британская столица!

— Твои клерки будут провожать любимого директора? Дарить цветы, торты, коньяки, признаваться в чувствах?

— У меня бабский коллектив, — издает смешок Лана. — Настоящее змеиное гнездо. Гадюки, эфы, кобры, черные мамбы. Сама подбирала. Так что никаких шумных проводов.

— Ну хоть поплачут тебе вслед. Ядовитыми слезами. От радости.

— Это точно. Они меня не очень любят. Я — начальник строгий.

— Охотно верю. Чем сегодня занята?

— Ездила по магазинам. Нужно было кое-что прикупить для лондонской жизни. Оказалось, что мне совершенно нечего надеть!

Знакомая песня. Фразу «Мне совершенно нечего надеть!» первой сказала еще Ева Адаму в райском саду. С тех пор «Евы» продолжают повторять «Адамам» эти бессмертные слова, несмотря на все успехи швейной промышленности и домов моды.

— Так ты смогла закрыть брешь в своем гардеробе?

— Разумеется! — удовлетворенно хихикает Лана. — Конечно, обошлось это недешево, но зато хоть не буду теперь выглядеть как беженка из Эфиопии. Кстати! Я случайно встретила в магазине Майю Винтер. Перекинулись с ней парой слов.

Обугленная зазноба комиссара Уля?

— Пчела Майя была одна, без друга?

— Одна. Она сама водит машину. Приехала в магазин на шикарном черном «Мерседесе».

Бумс!

А Уль мне ничего про «Мерседес» своей подруги не сказал! Забыл или скрыл? Вот в чем вопрос.

— Ну, ладно, мурзичек, рада была услышать твой голос. Пока-пока!

Я торопливо спрашиваю, пока Лана не отключилась:

— Я так и не понял: зачем ты позвонила?

В ответ раздраженное фырканье:

— Просто я соскучилась, дурачок! Чюссхен!

— Чюсс!

Приятно, наверное, когда кто-то по тебе скучает, но моя голова занята совершенно другим. Теперь передо мной уже целый гараж долбаных черных «Мерседесов»: пчелиный, афганский и пингвинский. Майя — Уль, Харун, Крюкль. Загадка приобретает все большие масштабы. Нужно нащупать путеводную нить, которая приведет меня к могиле Ханса и Гретель. А я уже и так обмотан путеводными нитями, как швейная катушка.

Вспоминаю про просьбу Харуна и пишу электронное сообщение Алоису Кальту. Прошу встречи. Предупреждаю, что со мной приедет журналист. Пусть Кальт побеспокоится о разрешении на свидание с двумя посетителями.

Колокола объявляют обеденный перерыв. Тоже надо. Размышлять можно и за кухонным столом. Даже еще лучше. Глазами ищу геккона. Вот он где! Ламбада наелся до отвала, перебрался в зал и сидит в горшке с цветами. Дачник! Оставляю его в зале за старшего и двигаю себя в кухню.

Сегодня на обед у меня пельмени из бесконечного мешка. Там еще много осталось. Можно один раз всю дружину Ермака накормить. К пельменям неизменный кофе со сливками и сахаром. Чай я не пью. Он теперь мне противен как рыбий жир. Смотрю на упаковки с таблетками, купленными совсем недавно у двух полногрудых баварок с разноцветными челками. Выпить полтаблетки, что ли? А зачем, собственно? Все равно скоро ложиться и помирать. Логично? С тех пор, как Марина уехала, я ни разу не принимал лекарств. Пока варятся пельмени, сижу, барабаню пальцами по столу. На моем тайном языке это означает: «Бесполезняк все эти ваши таблетки!»

Обед готов. Открываю рот для приема первого пельменя, но… Звонит мобильник. Человек-пингвин. Бывший комиссар Крюкль собственной персоной. «Халло! — Халло!» Крюкль, как обычно, не тратит время зря и сразу берет быка за рога. Что мне рассказал Генрих, кто его пытался убить, кто знает об алиби Алоиса Кальта? Не обращаю внимания на грубоватый тон и говорю, что знаю.

Крюклю интересно все, каждая деталь. Сразу чувствуется, что разговариваешь с полицейским. Он пытается вытянуть из меня даже больше, чем я знаю, но тщетно. С Генрихом я не поговорил, в дом к нему не заходил, роковой «Мерседес» практически не видел. А про геккона Ламбаду человеку-пингвину неинтересно.

Весь наш разговор занимает минут двадцать. Наконец Крюкль вкуривает, что больше ничего не узнает, и откланивается. «Чюсс! — Чюсс!»

Ем остывшие пельмени. С застывшим сливочным маслом. Слушаю новости про пробки на дорогах. Думу думаю.

Двадцать лет назад через дырявые руки Крюкля провалилось множество интересных фактов, позволивших бы направить следствие в верном направлении. Алоис Кальт скрыл от полиции свое алиби, а сам Крюкль не смог узнать, что во время преступления Кальт находился у Харуна с Наджией. Беа пыталась признаться в том, что виновата она, но от нее отмахнулись. Генрих вообще остался в стороне, а ведь он что-то знает! Не зря же его пытались убить.

Колокола за окном насмешливо трезвонят: «ду-рак, ду-рак, ду-рак!» Надеюсь, что это про Крюкля. Я согласен с ними. Наверное, и маленькие призраки согласны с колоколами. Не зря же Ханс и Гретель надоедают мне своими визитами. Никак не угомонятся. Я чувствую, что они и сейчас где-то рядом. Пока хоть один человек помнит их, они здесь — в нашей Яви. Это потом мертвецы уходят навсегда в серую пелену небытия. Когда на этом свете не остается никого, кто мог бы подумать о них, мысленно поговорить с ними.

Бурный поток времени уносит вторник — день звонков — куда-то в безбрежный океан прошлого и, как подводная лодка из пучины, всплывает среда — день, без преувеличения изменивший жизнь всех действующих лиц этой истории.

Однако невыразительное утро судьбоносного дня наступает как обычно. Колокола, объединившись с толстым будильником, громогласно возвращают меня из ночного бездумья в холодную спальню, на кровать перед могучим шкафом. Такой у них религиозно-светский альянс. Когда союзники умолкают, встаю, поднимаю рольставни в знак начала нового дня. Смотрю в окно: нет ли дождя. Дождя нет. На Песталоцциштрассе господствует хмурь и безнадега. Было бы странно в конце октября ожидать чего-то другого. Веду себя в ванную комнату. По дороге сонно здороваюсь с Ламбадой. Геккон встречает мутный рассвет на даче — в цветочном горшке. Ламбада мне не отвечает, но я знаю, что он мне рад. У него не так уж много друзей.

Умываюсь, чищу зубы, бреюсь. Скучный ритуал, отличающий цивилизованного человека от дикаря. Но зато у дикарей есть свои ритуалы. Не такие скучные. Освежить цветной глиной боевую раскраску, с уханьем попрыгать вокруг костра, пожарить на завтрак зазевавшегося белого миссионера. Кстати, о завтраке! Вернее, «сегоднике». Проблема проблем. Багет с французским сыром у меня кончился, так что на повторение пира по-галльски рассчитывать не приходится. Сегодня французы отдыхают. Перехожу на немецкую колбасу с баварским крестьянским хлебом. Конечно, это не хорошо прожаренный миссионер, но тоже неплохо. Даже дикарям пришлось бы по вкусу. Мне — тем более.

«Антенне Байерн» над головой не дает забыть о пробках на дорогах. Я же за едой думаю о своей собственной пробке — пробке в моем приватном расследовании. Что теперь? Куда пойти, куда податься? До красивого ухода из моей жизни осталось всего ничего, а я буксую на месте. Обессиливающий ручей моих черных мыслей прерывает звонок домашнего телефона. Смотрю из кухни на телефон. Меланхолично жую колбасу. Не хочу брать трубку. Свои мне звонят на «хэнди». Телефон надрывается, не переставая. Ламбада укоризненно пялится на меня со своей дачи вертикальными зрачками. Ладно, уговорил, сейчас подойду.

В трубке незнакомый женский голос. Говорит по-немецки, спрашивает меня. Я откликаюсь. Поздно теперь прятаться в кухне за колбасой.

— Вас беспокоит хирургическая клиника. У нас находится некий Генрих Кальт. Сегодня утром он вышел из комы. Герр Кальт убедительно просит вас немедленно приехать к нему. От себя могу добавить, что герр Кальт в очень тяжелом состоянии. Если вы решите встретиться с ним, не откладывайте, пожалуйста!

Вау! Неожиданно! Благодарю медичку, заверяю, что сейчас же примчусь. Похоже, что геккон многозначительно подмигивает мне из своего горшка: мол, что я говорил, а ты не хотел брать трубку! Ладно, мухоед! Твоя взяла.

Теперь передо мной встает в полный рост новая проблема: как добраться до клиники. Лана работает, все мои родственники с колесами тоже. У Кати — кот. Остается Харун. Он же хотел помогать, вот пусть и помогает. Набираю номер Харуна. «Халло! — Халло!» Афганец отвратительно бодр и свеж. Рвется в бой. На мою просьбу отвезти меня в клинику коротко отвечает своей скороговоркой: «Сейчас буду! Чюсс!» Едва успеваю назвать ему свой адрес, как он бросает трубку. Я вздыхаю. Барабаню пальцами по мобильнику. На моем тайном языке это означает: «Диктофон, костюм, рубашка, галстук в тон, и вперед на мины!»

Клиника в Нашем Городке расположена на вершине одного из холмов. Вход в реанимацию, где лежит Генрих, отдельный. Заходим с Харуном внутрь. На входе здесь нет строгих толстых бабушек в линялых белых халатах. Не Россия. Доступ к телу свободный. Такое правило. Спрашиваем у подвернувшейся медсестры, где можно найти Генриха Кальта. Она любезно провожает нас до дверей одной из палат. Осторожно стучим и открываем. У Генриха все как положено: капельницы с двух сторон кровати, утка под ней, непонятные пикающие приборы, щетинистое лицо, завернутое в толстый слой бинтов. Очков нет.

Больной открывает глаза. Они такие усталые, как будто не его, а взятые напрокат у игрока в компьютерные игры. Непроглядно-черный взгляд. Я-то его понимаю. У меня, наверное, был такой же, когда четыре месяца назад я вынырнул из комы. Да и сейчас не многим лучше.

Я подхожу к кровати, Харун тактично остается у двери.

— Генрих, вы узнаете меня?

Больной миганием глаз дает понять, что узнает.

— Зачем вы хотите меня видеть?

Губы Генриха складываются в горькую полоску и еле слышно шепчут:

— Я хочу рассказать вам, что случилось тогда, двадцать лет назад.

Достаю диктофон, включаю, кладу его на тумбочку возле постели.

— Говорите, я слушаю.

Генрих начинает медленно говорить, делая долгие паузы. И очень тихо. Я надеюсь, что диктофон в состоянии записать его слова.

— В тот день, тринадцатого июня тысяча девятьсот девяносто первого года, я поссорился с отцом. Утром попросил у него денег, а он раскричался. Обозвал меня бездельником. Отец уехал на работу, а я проболтался дома до вечера. Потом мама дала мне немного денег, и я уехал в кнайпу своего дяди Свена, чтобы не встречаться с отцом.

— На чем вы поехали в кнайпу?

— На машине мамы.

— На белом «Фольксвагене»?

— Да.

— У вас же не было прав?

— Я взял машину без спроса. Я иногда так делал. Знал, что ничего мне за это не будет. Ну, поругает мама немного, и все. Она очень-очень меня любила!

Из уголка глаза Генриха струится к подушке узкая соленая дорожка. Слезы. Больной умолкает. Я не решаюсь прервать тишину. Просто жду, что будет дальше. Справившись с собой, он продолжает:

— А я ее предал. Так получилось.

Генрих сворачивает на ложный путь. Жалость к самому себе бесполезна и разрушительна, как ржавчина для железа. Направляю его память туда, куда нужно мне:

— Вы уехали на белом «Фольксвагене» в кнайпу Свена. Во сколько это случилось?

— Сразу после шести вечера. Минут десять шестого.

— Что было дальше?

— Я просидел в кнайпе до девяти. Изрядно нагрузился. Потом поехал домой.

— Через Ведьмин лес?

— Да, мимо источника.

Дальше он может, наверное, не продолжать. И так понятно. Пьяный оболтус, лишенный прав, маленькие дети в темноте на лесной дороге. Как будто все ясно. Я уже собираюсь выключить диктофон, когда Генрих шепчет:

— Мне удалось проехать всего несколько минут, когда меня остановил он. Он сам был нетрезв, да еще и зол, как собака.

Он? Что еще за «он»?

— Он увидел, что я совсем пьян, с руганью заставил меня пересесть на заднее сиденье, а сам сел за руль. Сказал, что отвезет меня в полицейский участок. Он знал меня по предыдущим задержаниям.

Так-так, уже интересно!

— Вы утверждаете, что другой человек сел за руль вашей машины? И что произошло потом?

Генрих долго молчит. После бесконечной паузы опять начинает почти шептать:

— На заднем сиденье меня укачало. Я заснул. Ничего не слышал и не чувствовал.

Он опять замолк. Генрих не говорил об этом двадцать лет, но пора уже и ему, как его отцу, сказать наконец правду. Два маленьких призрака в белых саванах не могут ждать бесконечно.

— Когда я проснулся, машина стояла. Фары горели, освещая лесную дорогу. Кроме меня, в ней никого не было. Вокруг сплошная темень, кусты, деревья…

— И что вы сделали?

— Ключ зажигания торчал в замке. Я решил опять сесть на водительское место и ехать домой. Мысли путались, перед глазами все плыло.

— Что потом?

— Когда я вышел из машины и хотел обойти ее спереди, то в свете фар увидел, что перед ней кто-то лежит. Два тела. Я похолодел. Подошел поближе, нагнулся, рассмотрел. Это были дети. Мальчик и девочка. Они не шевелились. Все в крови. Меня охватила паника!

Надеюсь, что мой диктофон пишет. Запоминает страшную исповедь.

— Что было дальше?

— Поймите, вокруг никого, лес, я совсем один. В голову пришла глупая мысль, что, может быть, детей еще можно спасти. Мой отец же врач! Как можно осторожнее я положил их в багажник и погнал домой. Они были такими тяжелыми… Каким-то чудом мне удалось доехать без происшествий. Но отца дома не было. Только мама.

— В какое время вы вернулись домой?

— Десяти еще не было.

— Вы рассказали матери, что произошло?

— Конечно. Как мог, путаясь и заикаясь, я попытался объяснить ей, что случилось. Не знаю, поняла ли она все правильно. Мама бросилась к «Фольксвагену» и осмотрела детей. Потом отвела меня наверх, в мою спальню. Дала мне снотворное, чтобы я мог уснуть. Да я и без того был так измотан и к тому же пьян, что, едва лег, сразу потерял сознание. Все казалось нереальным. Даже полиция потом не смогла меня разбудить.

— Беа что-нибудь вам сказала, перед тем как вы уснули?

— Мама сказала, что дети умерли, но я не должен ни о чем беспокоиться. «Просто забудь. Ничего этого не было. Я сама обо всем позабочусь». Она так сказала.

— Ясно. А куда делись тела?

— Я не знаю. Уснул. Детей спрятала мама.

Генриху явно становится хуже. Прибор на столе возле постели начинает пикать громче. Нужно спешить.

— У вас есть предположения о том, где могла ваша мать похоронить Ханса и Гретель? Куда она могла поехать в ту ночь? К кому? Может быть, к какому-нибудь знакомому, родственнику?

— Я не знаю, — все тише шепчет Генрих. — У мамы не было здесь родственников, кроме ее брата Свена.

— В кнайпе которого вы провели последний вечер?

— Да.

Я смотрю на мокрое от слез лицо Генриха. Выходит, что Алоис Кальт не убивал Ханса и Гретель. Беа Кальт тоже не имела к смерти детей Райнеров никакого отношения. Генрих также не причинял вреда ребятишкам. Тогда кто?

— Генрих! Вы слышите меня? Так кто же сидел за рулем «Фольксвагена»? Не тот же человек, что пытался задавить вас в понедельник?

Умирающий из последних сил кивает и еле слышно шепчет имя убийцы. Вот он — момент истины!

— Инспектор криминальной полиции Хеннинг Крюкль.

Глава 17

Хеннинг Крюкль! Не зря этот урод мне никогда не нравился. Вы же знаете. Однако, если кто-то думает, что, узнав имя убийцы, я сломя голову поплетусь в полицию, то он глубоко ошибается. И вот почему. А чем я смогу подтвердить свои обвинения против всеми уважаемого герра криминалькомиссара в отставке? Харун признался, что, стоя у дверей палаты, почти ничего не слышал из того, что шептал мне Генрих Кальт. Диктофон кое-что смог записать, но конец беседы с именем Крюкля оказался ему недоступен. Слишком тихо было произнесено имя. Сам Генрих опять в коме. Борется за жизнь. Выйдет ли он из комы и сможет ли повторить рассказ о смерти Ханса и Гретель, неизвестно. Вот, собственно, и все. Пролетаю я с этим признанием как фанера над Парижем. Хотя это мое субъективное мнение.

Однако и оставлять без последствий слова Генриха я не стал. После визита в клинику позвонил комиссару Улю и попросил его занять у кого-нибудь из коллег парочку сотрудников, чтобы поставить охрану у палаты младшего Кальта. Естественно, Уль захотел узнать, с чем связаны такие меры предосторожности. Я передал ему рассказ Генриха. Уль пришел в ужас от тех фактов, которые открылись. «Страшнее всего то, что люди просто не делают свою работу. На свободе столько убийц, которые так и не предстали перед правосудием, но все цепляются за вымышленные истории», — волновался он. По его мнению, удивительный случай серийного убийцы, которого никогда не было, предъявляет серьезные вопросы ко всей германской правовой системе.

Комиссар соглашается со мной, что против Крюкля у меня ничего нет. Остается продолжить поиски могилы детей и быть самому очень осторожным. «Теперь вы понимаете, почему я предостерегал вас, герр писатель?» Теперь понимаю. Страшное прошлое с квадратным ртом и крючковатым носом тянет ко мне свои хищные лапы. Брр!

Договариваемся с Улем вести себя с Крюклем по-прежнему. Не давать тому повода думать, что нам стала известна правда. Это очень опасная игра. Человек-пингвин готов на все, чтобы заткнуть нам рты. Под ударом находится Генрих, я и Свен Дево. Уль позаботится и о безопасности старого Дево. О своей я должен позаботиться сам.

Напоминаю Улю о его обещании узнать, кому я могу отдать Ламбаду. Оказывается, комиссар выполнил свое обещание. Диктует — я записываю. В Нашем Городке живет двоюродная сестра Генриха Кальта. Дочь Свена Дево — брата Беа. Дочь зовут Дженнифер Дево. Она замужем. Сейчас носит фамилию Шернер. Упс! Это же наша Дженнифер! Федина жена! Вот это да! Теперь я понял, почему девичья фамилия Беа показалась мне знакомой. Федя как-то ее вскользь упоминал в связи с Дженнифер. Кто бы мог подумать! Оказывается, Крюкль не зря говорил, что все в Нашем Городке кем-нибудь друг другу приходятся.

Все это произошло вчера — в хмурую среду. А сегодня хмурый четверг. Пасмурно, но дождя нет. Взял отгул? Двадцать пятое октября — девять дней с даты смерти Наташи в далеком Казахстане. Нужно помянуть. Звоню Феде, отрываю его от работы. Федя обещает, что сам заедет за мной. Поминать будем у него дома. Будут все свои, по-семейному: я с Ламбадой, Катя с котом, Люся с Геной и Федя с Дженнифер и Ванессой. После поминок Ламбаду я оставлю Дженнифер. То-то Ванессе будет радость.

Сижу на кухне — «сегоднякаю». Пустился во все тяжкие. Баварский крестьянский хлеб, курица-гриль, булочки с корицей. Курицу и булочки я, с помощью Харуна, купил вчера после посещения клиники. Завершающий штрих — кофе. Ем — радую желудок. Одно тревожит: как бы лишний вес не набрать. Марина все грозится посадить меня на диету. Мужских диет вообще только три: «Надо меньше жрать», «Надо больше двигаться» и для самых волевых: «Надо меньше жрать и больше двигаться». Я пока не выбрал, какая из трех мне ближе. В общем, нормально питаюсь и заодно размышляю.

Теперь я могу практически точно воссоздать картину случившегося душным вечером тринадцатого июня девяносто первого года. Вот что у меня получается. Сначала Алоис Кальт.

Врач в девять часов утра начинает прием у себя в праксисе. На работу он приехал на черном «Опеле Астра». До пяти он принимает больных и никуда не отлучается. В шесть вечера Алоис Кальт оказывается у Харуна и Наджии. Домой не заезжает. Примерно в девять-полдесятого звонит домой, чтобы предупредить жену о том, что остается до утра у афганцев. Он разговаривает с Беа. Беа дома одна — Генрих уехал в кнайпу к Свену Дево. В шесть часов утра на следующий день Алоис Кальт возвращается домой. Он успевает обменяться с Беа только несколькими словами. Жена сообщает ему, что случилась беда, но она защитит семью. Через несколько минут поддатый инспектор Крюкль с полицией врывается в дом Кальтов и начинает обыск. Беа хочет признаться, что это она задавила Ханса и Гретель, но Алоис Кальт, видя, что следы указывают на его жену, объявляет себя серийным убийцей. Крюкль пытается обвинить Беа, но вынужден арестовать Кальта. Так начинается превращение заурядного семейного доктора в кровожадного «Баварского монстра». С Алоисом Кальтом на этом все. Он сходит с нашей сцены.

Следующий персонаж трагедии — Беа Кальт, урожденная Дево. Беа весь день была дома с сыном. Десять минут седьмого Генрих уезжает на белом «Фольксвагене Гольф», принадлежащем его матери, в кнайпу своего дяди. В девять-полдесятого Беа звонит ее муж от Харуна. Около десяти часов вечера Генрих возвращается домой с двумя мертвыми ребятишками в багажнике машины. Беа дает ему снотворное и укладывает спать. Говорит, что она сама обо всем позаботится. Что делала Беа Кальт с десяти вечера до шести утра, пока неизвестно. Этот промежуток времени является решающим в поиске могил Ханса и Гретель. Единственная моя зацепка — это Свен Дево. Со слов Дженнифер я знаю, что Свен живет в доме престарелых. Необходимо с ним поговорить. Возможно, он знает, что делала той ночью Беа Кальт. С ней пока тоже все.

Теперь непутевый сынок четы Кальтов Генрих. Разгвоздяй. До шести вечера Генрих болтается дома. Потом, выпросив у матери деньги, берет без ее ведома «Фольксваген» и уезжает в кнайпу. Там он сидит до девяти вечера и напивается. После девяти часов Генрих отправляется домой, но через несколько минут его останавливает Крюкль. Человек-пингвин тоже пьян и зол. Он садится за руль «Фольксвагена» и везет Генриха в полицию. По дороге пьяный Генрих засыпает. На темной лесной дороге нетрезвый Крюкль насмерть сбивает Ханса и Гретель. Видимо, он решает свалить свое преступление на спящего Генриха. Человек-пингвин бросает машину и бежит через лес. Он наверняка стер все свои следы в «Фольксвагене». Его с младшим Кальтом никто не видел. Сколько бы Генрих ни доказывал, что не он задавил малышей, никто бы ему не поверил. Решили бы, что он просто сводит с Крюклем счеты. В общем, Генрих привозит мертвых детей домой, с облегчением передает все дела в руки матери и, приняв снотворное, засыпает. Остается неясным только, как Крюкль смог впоследствии заставить Генриха молчать. А так с этим балбесом тоже все.

Остается последний герой трагедии — Хеннинг Крюкль. Грубый, жестокий, да еще, как выясняется, трусливый пингвин. Опасный тип. Его роль в трагедии теперь ясна. В дом Кальтов он заявился, чтобы арестовать Генриха. Он же знал, что Генрих был в машине, когда погибли дети. Но вместо дрожащего от страха шалопая он вдруг обнаружил Беа, которая заявила, что это она ездила в лес к источнику. А тут и Алоис Кальт признался, что это он задавил детей Райнеров, да к тому же убил многих других. Крюкль увидел возможность схватить самого «Баварского монстра», за которым он безрезультатно гонялся уже давно, и не упустил ее. Тем более что Алоис Кальт ему подыгрывал, делал все новые и новые признания. Хотел этим самым спасти от тюрьмы свою больную жену. Болван! Однако мне непонятна злость Кальта на Беа. Почему он все время хочет, чтобы именно Беа оказалась виновной в смерти Ханса и Гретель? Зачем посылал меня в монастырь на горе? Загадка.

За окном деловито шумят колокола. Я доедаю последнюю булочку с корицей и делаю последний глоток кофе. Пора на работу. Конвоирую себя к компьютеру. Усаживаю за стол. Ламбада сидит (лежит?) рядом с клавиатурой и задумчиво смотрит на темный экран. Осторожно глажу геккона по светлой в крапинку спинке. Ламбада замирает, напрягается, но не протестует. Расслабься, малыш, мы же друзья!

Включаю «комп». Проверяю электронную почту. Среди рекламного спама спрятался ответ от Алоиса Кальта. Старик ждет нас в субботу в четыре. О’кей. Приедем. Каково-то ему будет узнать, что он зря просидел за решеткой двадцать лет? Жена и сын оказались невиновны. Но теперь уже поздно пить боржоми, коль почки отвалились. Прожитую напрасно жизнь обратно не вернуть.

Лана больше не звонит. Наверное, собирается в Лондон. Вот и еще одно заполненное отделение моего сердца закроется навсегда. Безостановочный поток времени уносит женщину-кошку от меня все дальше в прошлое. Уносит так же, как унес детский садик, летнюю дачу в синих лесах, залитые солнцем лесные поляны, белую панамку, короткие штанишки на лямках. Детство… Унес жизнь, прожитую с Виолеттой… Унес маму… Я опять депрессую? Мне бы кожзаменитель, блин!

Ламбада тыкается острой мордочкой мне в палец. Просится на ручки? Нечего-нечего! Большой уже! Сажаю геккона в горшок с цветами. Пусть больше гуляет на природе. Полезно. Общение с природой оберегает от стрессов.

Возвращаюсь за компьютер. Крюкль тоже не звонит. Видимо, мое посещение Генриха в клинике прошло для него незамеченным. А может быть, он знает об этом, поэтому и затаился? Выслеживает меня на своем черном «Мерседесе»? Караулит под окнами? Мне становится страшновато. Призраки, убийцы… Какая все-таки интересная у меня жизнь!

Смотрю на часы — пора собираться к Феде на поминки. Сегодня он работает до обеда — отпросился у шефа. Шеф у них на «брюках» личность не рядовая. Король какого-то бывшего германского королевства. Федя мне рассказывал, что сам видел в Интернете церемонию восшествия своего шефа на престол. Коронацию. Теперь его величество торгует старым хламьем, но традиция неукоснительно соблюдается. Цепочка монархической династии не рвется. В прошлом Германия была разделена на множество королевств, княжеств и тому подобных феодальных владений. Значит, и тронов осталось немало. Если трон освобождается, его занимает наследник престола. На всякий случай. Чтобы не пустовал. Такое правило.

Ламбада вылез из горшка и путешествует по стене. Ждет, пока я переоденусь. Геккону собираться не нужно. Он всегда готов к переменам. Как флюгер. Так, костюм, рубашка, галстук в тон. Диктофон остается дома. Сегодня у него выходной. Смотрю на себя в зеркало. Мутные глаза, мутное лицо, мутное настроение. Типичный хрюня, как говорит Лана. Земной представитель не имеющей смысла жизни. Тщательно причесываю редкие седые волосы. Критически осматриваю себя снова. Вообще-то ничего. В целом сойдет.

Мобильник пиликает — дает добро на выход. Федя никогда по телефону зря не разговаривает. Звонит и сразу отключается. Экономит. О’кей. Ламбада, пошли!

Федя живет на втором этаже собственного дома. Первый этаж он сдает каким-то сирийцам. Затаскиваю себя наверх с Ламбадой в кармане пиджака. «Халло! — Халло!» Квартира уже наполнена беспорядочным женским мельтешением. Дженнифер, Катя, Люся, даже Ванесса бегают взад-вперед, нагруженные тарелками, кастрюлями, подносами, стаканами… У них под ногами мешается, несмотря на преклонный возраст, «Иди, жри!». Мужики вечно не дают женщинам спокойно все приготовить!

Сажусь рядом с Геной на диван в гостиной. Ламбада со мной. В кармане. Федя едва успевает включить мне телевизор, как тут же уносится c хозяюшками на кухню. Помогать. Им необходимы мужские руки. Открывать банки и бутылки. В квартире пахнет чем-то горелым, но вкусным.

Пока хозяюшки накрывают на стол, вполглаза смотрю телевизор. У Феди есть только российские каналы, хотя по-немецки он говорит с детства — вырос в немецкой деревне. Новости с родины не окрыляют. Цены взлетают, космические ракеты падают. Лучше бы было наоборот. Дженнифер зовет всех к столу. Ну, наконец-то! Борщ, куриная лапша, блины, сладкие булочки, водка. Продуктовый набор, выстилающий покойнику гладкую дорогу в Навь. Первая рюмка, не чокаясь. «Наташе светлая память! Эх, хорошая была женщина!» Закусили. Вторая рюмка, не чокаясь. «Да, лучшие уходят раньше!» Закусили. Третья рюмка, не чокаясь. «Ну, все там будем!» Закусили.

Дженнифер угощает, но сама почти ничего не ест. Сидит на очередной диете. Федя не любит полных женщин. А по-моему: если хочешь похудеть, ешь все подряд, но ничего не глотай. Пользуюсь тем, что Люсин рот занят куриной ногой и пока молчит, только чавкает. Спрашиваю Дженнифер:

— Как папа?

Дженнифер мягко улыбается мне. Она всегда такая — тихая, вежливая, воспитанная. Энергоэкономная. Может быть, диета сказывается?

— Папа чувствует себя хорошо. В воскресенье я с Федей и Ванессой собираюсь его навестить. Сразу после бассейна. В октябре мы у папы еще не были.

Удачно!

— А можно мне поехать с вами? У меня к вашему папе есть важный разговор.

Дженнифер удивлена, но не возражает.

— Если я не ошибаюсь, ваш папа раньше держал кнайпу в Соседнем Городке?

— Так и есть. Он всю жизнь работал в этой пивной. И повар, и бармен, и официант. Крутился за троих. Его там все знали.

— А кроме тебя и Феди, еще кто-нибудь твоего папу навещает?

— А кому его навещать? — пожимает плечами Дженнифер. — Больше родных нет. В Нашем Городке живет, правда, мой двоюродный брат Генрих, то есть, получается, папин племянник, но он с нами не знается.

— Значит, ты с Генрихом не общаешься?

— Нет. Он странный какой-то. Очень замкнутый. Живет один у Ведьминого леса в старом родительском доме.

Знаю-знаю. Видел я эту избушку на опушке. Дженнифер не догадывается, что сейчас Генрих живет в клинике. Завис между жизнью и смертью. Хотя ей об этом знать, наверное, необязательно.

Наша беседа затухает. Присутствующие достигли той стадии, когда уже ничего не хочется, а уходить еще рано. Катин кот спит на уютных коленях своей рабыни. Тут, кстати, я вспоминаю о Ламбаде. Геккон не принимает участия в поминках. Мух на столе нет, а водку он не пьет. Достаю ящерку из кармана. Дженнифер испуганно отодвигается от меня. Ванесса, наоборот, подбегает и с любопытством смотрит на геккона. Ламбада, само собой, помалкивает. За него говорю я:

— Знакомьтесь — это Ламбада. Геккон, который ищет новое жилье. Скорее всего, временно, пока его хозяин не выйдет из больницы.

Народ с опаской разглядывает маленькое существо. Ламбада сидит (лежит?) на столе между тарелками. Он приветливо высовывает и засовывает обратно свой раздвоенный язык. Люся, прожевав курицу, с тревогой задает вопрос:

— А оно не ядовитое?

Гена испуганно отдергивает руку, уже было протянутую, чтобы погладить геккона. Я успокаиваю присутствующих:

— Нет-нет, не бойтесь. Многие люди гораздо ядовитее, но мы же с ними общаемся. Бывает, даже женимся.

Ванесса бесстрашно гладит Ламбаду по спинке. Тому это явно нравится. По крайней мере, геккон не прячется, замер себе на столе и кайфует от всеобщего внимания. Рассказываю незамысловатую историю появления Ламбады у Шернеров.

— Мамочка, папочка, можно Ламбада останется у нас жить? — противно ноет Ванесса. — Ну, можно? Ну, пожалуйстааа!

Желание ребенка — закон для немецких родителей! Дженнифер неохотно кивает. Феде после трех полных рюмок водки все на свете нипочем. Все гекконы оптом и в розницу. Он сейчас и на нильского аллигатора согласился бы. В общем, вопрос решен. Прощай, Ламбада. Будь здоров, не кашляй. Здесь наши пути расходятся. Жизнь — это всего лишь череда встреч и расставаний.

Вечером совершаю прогулку вокруг дома. Может быть, это и неразумно, учитывая угрозу со стороны Крюкля, но я не хочу подчинять свою жизнь чьим-то враждебным планам. Тем более что черного «Мерседеса» с наклейкой нигде не видно. Глупая бравада, да? Тем не менее живой и невредимый возвращаюсь домой. Под колыбельную песню колоколов опускаю рольставни. Все, до утра меня в Яви не ищите.

Пятницу двадцать шестое пропускаю мимо. День, не заслуживающий упоминания. Сам виноват. С утра до вечера было темно и лил холодный дождь. Это все. Никто не звонил, не приходил, никого не убили.

То ли дело — суббота! Море событий. Во-первых, выходной, во-вторых, Лана улетает в Лондон, в-третьих, я встречаюсь с Алоисом Кальтом, в-четвертых, дождя нет. Мало, что ли?

Пока я занимаюсь «сегодником», наслаждаясь мелодичным звоном колоколов и пробками на дорогах, звонит женщина-кошка. Лана хочет попрощаться со мной в своем любимом ресторане. Ресторан называется «К горячему камню» и расположен в центре Нашего Городка. Я в этом заведении ни разу не был, поэтому причин отказываться попробовать настоящую баварскую кухню у меня нет. Значит, едем «К горячему камню».

Лана уезжает на четыре месяца в Лондон — проходить обучение в школе биржевых брокеров. Ее фирма готовится к IPO, на Лондонской бирже. Что такое IPO я не знаю. Что-то связанное с акциями. После окончания бизнес-школы Лана остается жить в Британии. Наверное, навсегда.

Для последней нашей встречи Лана постаралась выглядеть на миллиард миллиардов долларов. Как будто она уже в Лондоне и дает аудиенцию скромной маленькой старушке — британской королеве. Мне трудно описать то великолепие, которое она на себя надела. Я же не модельер. В общем, это что-то вроде платья для королевского бала, на которое сверху небрежно наброшено нечто воздушное, но теплое. Длинное облегающее платье, чувственно переливающееся темным серебром. В кудрявых локонах сияет заколка, усыпанная мелкими бриллиантами. Шею украшает эффектное ожерелье. Пальцы, как всегда, унизаны витыми перстнями. Если собрать с Ланы все эти сокровища в кучку, то можно выплатить Евросоюзу греческий государственный долг. По крайней мере, у меня такое субъективное мнение. Женщина-кошка благоухает ароматом, сводящим с ума особей мужского пола. От этого возбуждающего запаха не спасает самый жестокий насморк. Короче говоря, не баба, а беда!

Всю недолгую дорогу до ресторана Лана молчит, только временами улыбается мне своей неясной улыбкой. Напрасно улыбается. Я бесстрастно наблюдаю за дорогой. Я в печали. Вот и заканчивается еще один этап моей жизни. Лана внезапно ворвалась в мое депрессивное пространство и так же внезапно его покидает. А может, я не готов к этому? Но меня никто не спрашивает. Врываются, покидают… Грустно.

«К горячему камню» оформлен в этаком псевдонародном стиле. Дерево, камень, металл, кожа. Никакого пластика. Баварский китч. Девушки-официантки в платьях ниже колена с разноцветными передниками. На стенах офорты из жизни альпийских пейзанов. Отовсюду на посетителей пялятся животные и птицы. Чучела кротов, енотов, бурундуков, голубей, вальдшнепов и бог знает кого еще расставлены по всему залу. Хозяин ресторана — увлеченный таксидермист. Так Лана сказала. Странное хобби. Зловещее. Никогда не понимал этого увлечения мертвечиной. Начинают с чучела любимой собаки, а заканчивают чучелом любимого вождя: Ленин, Мао Цзэдун, Хо Ши Мин, Ким Ир Сен и Агостиньо Нето. Дерьмисты, блин!

Официантки расступаются перед нами, как Красное море перед древними евреями, пока мы шагаем к забронированному Ланой заранее столику. Мне тяжело идти ровно, но стараюсь. Очень кушать хочется. Садимся. Что будем заказывать?

— Что хочешь ты, мой Повелитель? — протягивает мне меню Лана.

На правах Повелителя листаю красиво оформленные страницы. Может быть, вот это? Традиционный баварский айнтопф — густая похлебка, сваренная на мясном бульоне с картошкой, капустой, бобами, с кусочками мяса и колбасы. Вкусно, сытно, практично. На второе — голубцы с фаршем из говядины, бекона и квашеной капусты. Аналогичная характеристика. Конечно, заказываем бочковое пиво. Баварцы мы или не баварцы! К пиву несколько брецелей — местных кренделей, посыпанных солью, и тарелочку обацды — протертого сыра с маслом, тмином и паприкой. Ну, и на десерт торт «Принц-регент» — шесть разных коржей в шоколадной глазури. К торту кофе. Уф! Кажется, ничего не забыл!

Молча приступаем к еде. А о чем говорить? Мы понимаем друг друга без слов. Ментально чувствуем друг друга. Лана же мне об этом говорила. Но ничто не вечно в этом мире. Вечна только смерть. Наверное, я жалею о наших отношениях, хотя они изначально были бессмысленны. У меня Марина послезавтра возвращается. У Ланы муж с раздельным входом, а теперь еще и Лондон со старушкой-королевой. Поживет моя женщина-кошка на берегах туманного Альбиона, потрется среди биржевых спекулянтов и будет вполне соответствовать фразе: «Красиво одевается, красиво говорит и знает в совершенстве английский и иврит». Но все равно жалко. Вообще какой-то тяжелый выдался месяц.

— Можно я буду тебе писать, Повелитель? — вдруг спрашивает Лана.

— Зачем?

Она тихо растягивает слова своим низким голосом, почти шепчет:

— Ну, есть много зачем. Чтобы знать, что в этом изменчивом мире что-то остается по-прежнему. В прежнем порядке. Я твоя кошатина, ты мой Повелитель. Это неизменно. Тебе было хорошо со мной?

Я киваю. Лана на меня всегда действует оглупляюще, поэтому изрекаю очередную глупость:

— Не плохо. Могло быть хуже.

Женщина-кошка не обижается. Мягко смеется. Мы же понимаем друг друга и без дурацких слов. Потом она достает что-то из сумочки и подает мне. Это кожаный собачий ошейник. А может, не собачий. Я не специалист.

— Что это?

Лана смотрит мне в лицо своей неясной улыбкой. У нее не глаза, а какой-то бесконечный калейдоскоп цвета!

— Если ты остаешься моим хозяином, надень это на меня. Кошка же не может без хозяина. Муррр?

Я понимаю, что в этот момент Лана по-своему доказывает мне свою любовь и верность. Молча беру у нее ошейник и застегиваю на нежной шее, которую столько раз целовал. Знак покорности. Самая независимая кошка не может жить без хозяина. Кто-то же должен гладить ее и понимать.

Время, отпущенное нам на двоих, истекает. Рассчитываемся, идем к «зверьмобилю». Знакомые домики мелькают за окном машины в обратном порядке. Вот и все. Песталоцциштрассе. Приехали. Лана целует меня в губы. «Будь осторожен, мурзичек! Выздоравливай!» Потом почти выталкивает из «Ниссана», и «зверьмобиль» стремительно исчезает за углом. Стою на каменной мостовой, опустив руки. Одинокий Повелитель. Как каменный фараон в бескрайней пустыне. Смотрю на старую церковь. Возле нее я больше никогда не увижу темно-серый «Кашкай» и не услышу нетерпеливый голос: «Ну, ты где уже?» Губы отчего-то дрожат. Еще одно отделение в сердце намертво захлопнулось. Колокола.

Глава 18

Последний разговор с Кальтом

После обеда едем с Харуном к забытому маньяку в забытую деревню с древней водяной мельницей. Поддельному маньяку, конечно. Фальшивому, как семидолларовая купюра. Едем быстро. Дождь все еще не вернулся на свое рабочее место, поэтому дорога сухая, видимость отличная, и мощный «Мерседес» журналиста с удовольствием глотает километры. По пути обмениваемся информацией. За прошедшее время Харун чего-то подозрительного вокруг себя не заметил. Я — тоже. Значит, Крюкль пока ничего не предпринимает. Затаился, как Ламбада в цветочном горшке. Ну и ладно. Нашим легче.

Журналист даром времени не терял. Он нашел человека, который двадцать один год тому назад в одиннадцать часов ночи видел белый «Фольксваген», ехавший к дому Кальтов. Старик подтвердил, что не разглядел того, кто сидел в машине, было темно. Тогда полиция решила, что это был Алоис Кальт, а по моим прикидкам — это Беа возвращалась домой после того, как спрятала трупы детей. Харун соглашается со мной. Скорее всего, так оно и есть.

Перед нами возникает длинный хвост, двигающийся со скоростью уставшей улитки. Пробка на автобане. Одна из тех самых, о которых каждое утро бубнит радио. Пристраиваемся за последним автомобилем в очередь. Это потрепанный микроавтобус с голландским номером. Чувствуется, что голландец нервничает. Микроавтобус то слишком резко трогается с места, то слишком резко тормозит, когда хвост перестает двигаться. Харун тоже постепенно начинает закипать. Я его вполне понимаю. Сам терпеть не могу ехать в час по чайной ложке. Да еще с психующим голландцем прямо перед носом.

Все же постепенно продвигаемся вперед. Вот уже миновали лежащую на смятой крыше «Тойоту» и пару других машин с искореженными передками. Асфальт усеян битым стеклом и кусками пластика. На встречной полосе стоит санитарный вертолет — забирает в больницу пострадавших. Длинные лопасти лениво вращаются. Рокот вертолетного двигателя не дает говорить. Перед летающей каретой «Скорой помощи» с противоположной стороны тоже выстроилась пробка. Длинная череда автомобилей растянулась на несколько километров. Им приходится еще хуже, чем нам. Они вообще стоят. Наконец минуем место происшествия. Еще немного, и мы снова вольно помчимся по ровной дороге. Но тут нетерпеливый голландец впереди нас не выдерживает. Он резко сворачивает направо и начинает протискиваться между ползущими машинами и дорожным ограждением. Очень рискованно!

Харун открывает свою дверцу, на мгновение высовывается наружу и пронзительно кричит, надеясь, что невыдержанный голландец его услышит:

— Сын шлюхи!

Машалла! Этот Харун вспыльчивый, как порох. Истинный сын гор.

А вот и знакомый поворот на местную дорогу. Наш «Мерседес» обступают высоченные раскидистые ели. Пошла лесная глухомань. Потом по обеим сторонам зачернели столетние дома здешних жителей. Я так и не видел ни одного лесовика. Ага, слышу: водяная мельница. Старый сарай, безостановочно скрипящий здесь уже тысячу лет. Насчет тысячи лет шутка, конечно, но похоже. Навигатор афганца не страдает топографическим кретинизмом, поэтому берлогу Алоиса Кальта мы находим быстро. Харун останавливает «Мерседес» у входа. Выходим. Я нажимаю кнопку звонка. Ответное жужжание. «Заходите!»

Алоис Кальт, как обычно, встречает нас на крыльце. Огромный, рыхлый, неряшливый. Руку уже не протягивает. Я сам подаю ему свою. «Сервус!» В глазах старика мелькает тень удивления, но он не медлит и с чувством трясет ее. Добро пожаловать в мир здоровых людей, папаша! Кто старое помянет — тому глаз вон, а кто старое забудет — тому оба глаза вон! Харун внимательно следит за нашей безмолвной пантомимой. Он вроде не дурак — понимает, что к чему. Поднимается следом за мной на крыльцо и улыбается Кальту:

— Халло, герр доктор! Вы меня узнаете?

— Как же, как же! Харун? Я ведь не ошибся?

Не ошибся. Ошибся ты, друг, в другом. Тогда, когда решил взять на себя несуществующую вину своей жены. Но я этого вслух не произношу, конечно. Это мое субъективное мнение.

Проходим по коридору в кабинет. Склеп с важничающим письменным столом, потертыми креслами, набитым книгами книжным шкафом, фотографиями кокетливой Беа на стене. В этом склепе Алоис Кальт был замурован последний год.

— Кофе?

Харун кивает, я тоже. Разговор предстоит трудный, кофе не помешает. Разговор без диктофона. Старик уходит на кухню, а мы с журналистом сидим в креслах, ждем. Харун разглядывает обстановку, книги, фотографии. Ему все любопытно. Мне — не очень. Через десять минут Кальт возвращается с подносом, полным чашек, тарелочек, вазочек. Наливаем себе кофе, каждый по своему вкусу. Я — с сахаром и сливками, Харун и Кальт — черный. Смакуем.

Харун прерывает молчание. Он достает из кармана несколько купюр и протягивает их Кальту:

— Возвращаю вам долг, герр доктор. С огромной благодарностью от всего нашего древнего рода.

Пришло время отдавать долги. На глазах афганца блестят слезы. Очень трогательно. Отказываться нельзя. Кальт это понимает, поэтому без лишних слов принимает деньги и прячет их в ящик письменного стола. Потом они с Харуном пускаются в воспоминания. Соседний Городок, «азюльхайм», болезнь и смерть Наджии. Я слушаю вполуха, пью кофе. Мне это уже неинтересно. Харун просит разрешения у Кальта написать про него статью для газеты. Старик согласно кивает.

— Как продвигается ваша работа, герр Росс? — спрашивает меня Кальт, когда тема пыльного прошлого исчерпана.

Я ставлю пустую чашку на поднос. Что ж, как говорится, покалякаем о делах наших скорбных.

— Я собрал достаточно материала, чтобы начать книгу, герр Кальт. Мне удалось установить, что в действительности произошло тринадцатого июня девяносто первого года и кто является истинным виновником смерти Ханса и Гретель. Разгадка трагедии найдена.

Кальт нетерпеливо перебивает меня:

— И кто же убийца? Неужели все-таки это не Беа?

Я смотрю на старого измученного человека. Какую непосильную ношу он взвалил на себя, и ноша эта раздавила его.

— Нет, не Беа. Тогдашний инспектор, а теперь комиссар полиции в отставке Хеннинг Крюкль.

Звучит эффектно. Кальт, разинув рот, смотрит на меня. У него нет слов. Потом протестующе машет руками:

— Но позвольте! Как это может быть? Я не понимаю…

Передаю ему свой разговор с Генрихом в больнице. И вообще рассказываю старику обо всем, что случилось за последние дни. Он в шоке. В прострации. В нереале. И в тревоге. Больше всего его занимает здоровье сына.

— Что с Генрихом? Он еще жив? Он поправится?

Успокаиваю старика как могу. Зачем ему знать, что сын в коме. Все будет хорошо. Генрих в порядке. Ламбада ждет возвращения хозяина у родственников. Харун кивает головой в такт моим словам. Поддерживает. Кальт немного успокаивается. Но только чуть-чуть.

— Все, что вы рассказали, герр Росс, просто невероятно, чудовищно! Я все еще не могу в это поверить! Какая запутанная история, какая нелепица, в конце концов!

Ну кто бы говорил! Человек, сумевший обмануть правоохранительную систему Германии и водивший всех за нос двадцать один год! Ему ли удивляться и жаловаться! Вообще семейные истории Кальтов могли бы заинтересовать не только меня, даже братьев Гримм, но, к сожалению, я не собиратель сказок. А то бы… «Ханс и Гретель против ужасного человека-пингвина». Интересно?

Кальт все еще не может полностью прийти в себя. Оглядываясь на стену, где висят фотографии покойной жены, он спрашивает снова и снова:

— Так вы уверены, что Беа не виновата? И Генрих? Это совершенно точно?

— Мне кажется, словам Генриха можно верить. Сам факт нападения на него подтверждает его показания.

— А сейчас Генрих в безопасности? Крюкль не сможет до него добраться? — снова тревожится Кальт.

Заверяю старика, что комиссар Уль делает все необходимое, чтобы защитить Генриха. Немного успокоившись, Кальт сообщает, что власти прислали ему уведомление о том, что его дело подлежит пересмотру. Адвокаты уже начали работу. Скоро старик будет реабилитирован. Начнет дышать свободою в своей затерянной деревне. Интересно, а оно ему надо?

Кальт дрожащей рукой поднимает чашку с кофе. Делает глоток. Его морщинистый лоб покрывает испарина, несмотря на октябрьскую прохладу. Разволновался бедняга. На его месте я бы тоже волновался. Беа со стены снисходительно улыбается нашему собранию. Вот кого уже не волнуют земные заботы.

— Что же теперь будет? — спрашивает меня Кальт.

— Ну, вашу невиновность и невиновность вашей жены и сына благодаря герру Харуну доказать будет нетрудно. Крюклем займется полиция. Я думаю, что об этом позаботится комиссар Уль.

— А могила детей?

— Вот с этим сложнее. О том, где были похоронены Ханс и Гретель, знала только Беа. А ее уже нет в живых.

Кальт молча смотрит на меня. Чего-то ждет. Они заварили эту кашу, а я расхлебывай! Тишину нарушает Харун:

— Может быть, брат Беа что-то знает?

— Вряд ли Свен может что-то знать, — с сомнением говорит Кальт. — К этому делу он не имел никакого отношения.

— Это вы так думаете, герр Кальт, — привожу я свои контраргументы. — Все считали, что и Генрих не имеет отношения к гибели детей, а оказалось, что он — ключевой свидетель. Даже участник событий. Крюкль специально не заострял внимание следствия на Генрихе, чтобы не вскрылась вина его самого. Крюкль был следователем, и ему несложно было направлять расследование в нужную сторону. Тем более что и придумывать ничего особенно не пришлось. Ваше признание, герр Кальт, сразу определило его позицию. Найден «Баварский монстр», на которого можно списать все убийства детей в Нашем Городке, произошедшие за несколько лет. Беа помогала вам совершать преступления, а непутевый сын ничего не знал, и на него можно не обращать внимания.

— Я всего лишь хотел защитить Беа, — еле слышно шепчет Кальт. — Мы попали в ловушку, подстроенную негодяем. Беа была тяжело больна и не выдержала бы тюремного заключения. Что мне было делать? Я ведь так ее любил!

— Тем не менее вы развелись?

Кальт глядит на меня мокрыми от слез глазами.

— Я это тоже сделал из любви к Беа. Чтобы никто не мог упрекнуть ее в том, что она связана со мной, «Баварским монстром».

— А почему ваша жена дала согласие на развод?

— Ей было уже все равно. Беа просто покорно ждала смерти.

Кабинет окутывает тишина. Темная, почти осязаемая, как и вечерний сумрак, заполняющий утихший мир. Давит тишина, давит сумрак. Тяжелый разговор.

Забывшись, постукиваю пальцами по подлокотнику кресла. На моем тайном языке это означает: «Хочу домой».

Сдержанно прощаемся. «Чау! — Чау!» Покидаем персональный седьмой круг ада Алоиса Кальта. Выходим на улицу. Харун опережает меня, торопясь к своему «Мерседесу», поэтому не слышит жуткий звериный вой, пробивший даже толстые стены мрачного узилища. Я понимаю — это воет загубленная жизнь. Беа спасала Генриха, Алоис спасал Беа, и ничего этого было совершенно не нужно. Я сам напрасно подарил двадцать лет своей жизни Виолетте. И мой вой, когда я это понял, наверное, был таким же страшным. Да, бывают в жизни огорченья…

В одиночестве ужинаю дома. «Антенне Байерн» обеспечивает процесс питания музыкальным сопровождением: Псай, Конор Мэйнард, Калигула, пробки на дорогах. Колокола, скупо прозвонив, готовятся ко сну. На Песталоцциштрассе царит безмолвие. Даже проезжающих машин не слышно. Такое впечатление, что могильную тишину из кабинета Кальта я привез к себе домой.

Жую жесткий зерновой хлеб, заедаю его сервелатом, сервелат запиваю молоком. После такого ужина прямая дорога в туалет. Школьная задачка о бассейне с двумя трубами. В одну трубу нечто вливается, из другой нечто выливается.

Сегодня вечером в морозильном отделении холодильника я обнаружил замерзших лобстеров. Маринины стратегические запасы, на случай приезда важных гостей или наступления конца света. Я задумчиво посмотрел на них и оставил в покое. Нет, такая пища мне не по зубам. Не знаю, с какого боку к ним подобраться. В просверленной голове хихикает только дурацкая фраза: «Если вы не знаете, как правильно есть лобстеров — ешьте ртом». Сейчас знание дурацкой фразы мне не поможет. Поэтому — хлеб, сервелат, молоко.

Обхожусь без кофе. На ночь его пить вредно. Буду потом без сна лежать во мгле и смотреться в зеркала могучего шкафа. А в ночной тьме при опущенных рольставнях в старых зеркалах может привидеться все, что угодно: от безымянного фашиста с бутылкой шампанского до двух маленьких фигурок в белых саванах. Лучше не рисковать.

Размышляю над тем, где Беа могла схоронить ребятишек. Логика моих мыслей такова. Времени у нее было с десяти часов вечера до шести утра. Всего примерно восемь часов. Это на все про все, включая время на дорогу туда и обратно. Хрупкая, больная учительница физически не смогла бы выкопать могилу в ночном лесу. Если Беа бросила тела в реку, скорее всего, их бы рано или поздно нашли. Значит, Майн тоже отпадает. Расчленить или сжечь трупы она бы не успела — дело хлопотное, грязное и долгое, да и все равно что-то останется. Мне кажется, самое вероятное, что Беа просто отвезла тела какому-то надежному человеку. А он, имея в своем распоряжении достаточно времени, спрятал Ханса и Гретель. Кто в нашей округе был для Беа надежным человеком? Может быть, родственник? Ее родной брат, хозяин кнайпы в Соседнем Городке Свен Дево?

На память вдруг приходят слова Дженнифер о том, что одна грядка в их теплице уже много лет дает в два раза больше помидоров, чем другая. Страшная догадка мелькает в моем мозгу. Это же бывший сад Свена Дево! А что, если там?!

Я не в силах справиться с волнением. Хотя уже поздно, все равно зачем-то звоню Шернерам. Трубку берет Дженнифер.

— Халло!

— Халло!

Молчу. Ну, вот. Позвонил, а теперь не знаю, что говорить. Дженнифер меня узнала, поэтому с тревогой спрашивает:

— Вадим, почему ты молчишь? Что случилось?

Не знаю, что случилось. Не могу же я ей, вот так с ходу, брякнуть, что их семейство много лет подряд ест Ханса и Гретель, постепенно превращающихся в помидоры. Тут и стошнить может. Фу! Мне достаточно одного депрессивного родственника — меня самого. Не желаю умножать печали Нашего Городка, поэтому говорю:

— Все о’кей, Дженнифер. Я просто отвлекся. Извини. Хочу уточнить время нашей завтрашней поездки к твоему папе.

Дженнифер успокаивается. Договариваемся, что сразу после бассейна Шернеры заедут за мной. Часа в четыре. Годится.

— Привет Феде. Чюсс!

— Чюсс!

Ухо заполняет монотонный гудок. Такой же монотонный и бездеятельный, как поток времени во время сна. Ну, и зачем, спрашивается, звонил? Сижу с телефонной трубкой в руке, смотрю на вечер за оконным стеклом. Может, выйти погулять? Окунуться в красоту безлюдья? Но безлюдье может обернуться безжалостным черным «Мерседесом» с наклейкой про Баварскую республику. Или риск — благородное дело? А если?.. А вдруг?..

Колокольный звон вдребезги разбивает мои сомнения. Колоколам неведома нерешительность. Нужно звонить, и звонят. Если звонить не время — висят молча. Их тяжкая металлическая уверенность передается и мне. Действительно! Хорош колебаться! Что тут раздумывать? Рольставни вниз, и марш в спальню! Так и делаю.

Воскресенье двадцать восьмое октября — время, пропитанное ожиданием и влагой. Хоть рольставни вообще не поднимай. За окном опять льет холодный дождь. Отдохнул в субботу, говнюк! А я весь день маюсь. Жду четырех часов.

Чего только не сделаешь со скуки! Убеждаюсь, что со скуки действительно можно совершить любую глупость. Например, позвонить Эрнестасу и спросить про Лану. Эрнестас рад моему звонку, но о сестре почти ничего не знает. Лана в Лондоне. Учится в бизнес-школе. Вот и все, что известно о женщине-кошке ее родным и широкой общественности. Широкая общественность — это я.

После Эрнестаса немного говорю с Робертом, моим кудрявым продолжением. Сын энергичен, весел, здоров. Полная противоположность своему депрессивно-суицидальному бате. Вы видели гравюру Альбрехта Дюрера «Меланхолия»? Посмотрите, если не видели. Это обо мне. Сижу перед компьютером, от нечего делать выстукиваю на клавиатуре слова: «Депрессивно-суицидальный психоз». Вернее, они сами собой набираются. Машинально. Читаю: «Для депрессивной фазы характерна триада симптомов: угнетенное, тоскливое настроение, заторможенность мыслительных процессов, скованность движений».

Точно про меня. Тоскливо ползу по жизни, как полураздавленный жук. Полный тормоз.

«Человек печален, угрюм, движется еле-еле, он испытывает чувство тоски, безысходности, безразличие к близким и ко всему, что раньше доставляло ему удовольствие. Человек, находящийся в депрессивной фазе, сидит в одной позе или лежит в постели, на вопросы отвечает односложно, с задержкой. Будущее кажется ему бесперспективным, жизнь — не имеющей смысла. Прошлое рассматривается только с точки зрения неудач и ошибок. Человек может говорить о своей никчемности, ненужности, несостоятельности. Чувство гнетущей тоски иногда приводит к суицидальным попыткам».

Почему иногда? Первогоноябряв соответствии с шуточным календарем. У меня все четко! Рраз! Идубабрьуже никогда не наступит. Что-то грустно, однако. Меняю позу, чтобы не сидеть в одной и той же.

«Депрессивный синдром может также иметь соматогенное происхождение, то есть возникать в результате соматических заболеваний. Соматогенные депрессии могут развиваться при инфекционных, токсических, органических и других психозах, при инсульте, эпилепсии, опухолях и травмах головного мозга, болезни Паркинсона, различных эндокринных заболеваниях (в частности, нарушениях функции щитовидной железы), авитаминозах и других».

Инсульт? Заумно, но снова про меня. Звонит Харун. Отвлекает от медицинского чтива. «Халло! — Халло!» Журналист начал писать статью о Кальте. Старайся, Харун! Может, получишь премию «Золотая клюква». Это я так — беззлобно подтруниваю.

Обещаю афганцу позвонить после встречи со Свеном Дево. Харуну тоже очень интересно, что помнит старый Свен о событиях двадцатилетней давности. Дево — моя последняя путеводная нить. «О’кей, чюсс! — Чюсс!»

Обед я пропускаю. Все равно ничего вкусного не осталось, а есть невкусное — не имеет смысла. Вместо вкусного нечаянно включаю телевизор. Просто в тот момент думал о другом. Российский канал. На экране Путин и Медведев сменяют друг друга. Один пять минут и другой пять минут. Один десять минут и другой десять минут. Папа-док и беби-док российского Гаити. Посещают школы, цеха, космодромы. Находят на дне Байкала амфоры, спасают тигров от исчезновения, ведут за собой в небе клин редких птиц на юг. Заседают, выступают, поручают, обещают. Я уже точно не помню, кто из них кто. Знаю, что один, типа, президент, а второй, типа, премьер-министр. Потом будет наоборот. А потом снова наоборот. В принципе-то это неважно. От перемены мест слагаемых сумма не меняется. Со школы еще помню. Я уверен, они тоже помнят.

Мобильник дает короткий сигнал и умолкает. Это экономный Федя. Уже четыре часа! Выключаю неизменных вождей, скоренько одеваюсь. Синие джинсы, черная футболка. Хватит с меня этих костюмов, рубашек и галстуков в тон! Рассовываю по карманам диктофон, ключи от квартиры, работягу «хэнди». Оглядываю квартиру — вроде ничего не забыл? Проворно тащусь к выходу.

«Халло! — Халло!» В белом «Мерседесе» с помятой кормой все Шернеры налицо: Дженнифер на водительском месте, Федя рядом с женой, Ванесса в детском кресле с плюшевым мишкой в руках сзади. Семья едет из бассейна. Федя тихий и грустный, что для него нехарактерно. После аварии Дженнифер за руль его пускает редко. Вышел из доверия. Ламбада остался сторожить квартиру.

Занимаю свободное место возле Ванессы, пристегиваюсь, едем. Дженнифер аккуратно управляет машиной. Тщательно соблюдает скоростной режим. Бесконечная зона тридцать. Это вам не Лана! Спустя несколько долгих минут подъезжаем к дому для престарелых бюргеров. Альтерсхайм «Ам Розензее», или, по-русски, «У Розового озера». Какое романтичное название! Немцы вообще народ сентиментальный. Любят нежные имена. Однако никакого озера здесь нет. Есть только небольшой пруд с лебедями, утками и чайками в парке за домом.

Свена Дево находим на крытой террасе. Старик сидит в шезлонге и смотрит на длинные струи дождя, отвесно падающие с неба. На круглом столе посреди террасы лежат журналы с кроссвордами, чайнвордами и сканвордами. Кроме Свена, больше никого не видно. Видимо, по случаю ненастной погоды другие бабульки и дедульки разбрелись по своим квартирам. Борются со скукой и подагрой в одиночку.

Моя последняя путеводная нить с тростью, в очках, лысая и с седой клокастой бородой. Что-то не везет мне с путеводными нитями. Одна была обугленная, как тело погибшего танкиста, другая умерла двадцать лет назад, третья лежит в коме. Один Харун не подвел. Правда, за афганца огромное русское мерси Гоншореку. Если бы не этот упрямый дедок, просто не знаю, что бы я делал. Это благодаря ему я стою теперь перед Свеном Дево и мнусь, как красна девица.

«Грюсс готт! — Грюсс готт!» Пожимаем друг другу руки. Ванесса бесцеремонно залезает деду на коленки и тянет его за бороду. Федя тащит для всех пластиковые стулья. Тем временем Дженнифер представляет меня: «Это Вадим, Маринин муж. Ну, ты ее знаешь — сестра моего Фридриха».

Свен с улыбкой кивает. Я почему-то представлял его дряхлой руиной со сверхмощным слуховым аппаратом и не вовремя падающей на пол вставной челюстью. Однако это совсем не так. Свен Дево вполне себе еще герой. Бодрый перец. Запоздало соображаю, что ему лишь немного за шестьдесят. Сущие пустяки, по германским меркам. По сравнению с моими незапамятными соседками по дому фрау Краус и фрау Хунгер бывший владелец пивной неуместно юн. Свеж, как роза у Розового озера. Немного преувеличиваю, конечно. Самую капельку.

Все семейство усаживается рядышком, Ванесса с мишкой на дедовских коленях. Я пока помалкиваю — пусть родственники насладятся общением друг с другом. Начинается обычный разговор: «Как ты себя чувствуешь? Что сегодня кушал? Не забываешь принимать таблетки, которые тебе прописал врач?»

Свен говорит на кондовом городском диалекте. Еще хуже Кальта. Сразу ясно — местный кадр! Понимаю процентов тридцать. Так и хочется попросить Дженнифер: «А теперь переведи, пожалуйста, на немецкий язык». Старик оживленно рассказывает про свои пенсионерские дела, сплетничает, кто с кем крутит романы, кто с кем поругался, кто дал дуба. Мир дома престарелых замкнут и невелик, но страсти в нем кипят поистине шекспировские. Как пельмени в плотно закрытой кастрюльке.

В принципе Свен своей жизнью доволен. Обслуга, в основном женщины с Украины, кормит, поит, лечит, вывозит на природу, стоически терпит капризы вредных немецких старикашек. Свен даже продолжает заниматься своим хобби: коллекционированием поношенных кожаных мотоциклетных курток. Привез сюда из дома всю свою коллекцию и хвастается ею перед любопытными соседями. С энтузиазмом предлагает и мне показать. Огорчает его лишь отсутствие жены и любимой собаки. Но у обеих есть уважительная причина. Они давно испустили дух.

Наконец любящие родственники угомонились. Ванессе стало скучно, и, оставив мишку дедушке, она принимается бегать по террасе. Дженнифер с ласковой улыбкой молча смотрит на своего бородатого папу. Федя курит в сторонке. Мой выход на сцену. В смысле, на террасу.

— Я хотел бы поговорить с вами, герр Дево, об одном старинном деле. Деле двадцатилетней давности. Оно касается ваших родственников: сестры, племянника…

Свен совершенно не ожидает от меня такого мордоплюйства. Это видно по тому, как улыбка мгновенно пропадает с его губ. Глаза застилает грязная пелена, а клочки волос на подбородке воинственно встают торчком.

— Вы имеете в виду Кальтов? Я не желаю иметь с ними ничего общего. Будь проклята эта семейка! Не хочу больше слышать о них!

Свен взволнованно сопит. Тем не менее рассказываю упрямому старцу всю историю с самого начала. Федя тушит окурок, подходит ближе, прислушивается. Дженнифер тоже ловит каждое слово. История и впрямь довольно захватывающая. Меня не перебивают. Алоис Кальт, Беа, Крюкль, Генрих, Гудрун и Бернхард Райнер… Мои бесплодные поиски могилы Ханса и Гретель. Опускаю кое-какие детали, но в целом придерживаюсь истины. Заканчиваю, жду реакции пенсионера.

Свен некоторое время молчит. Смотрит в пол. Ушел в себя. Думает. Потом поднимает голову и внезапно хитро улыбается мне сквозь бороду:

— Так как вы, герр Росс, все-таки насчет осмотра моей коллекции курток?

Я киваю. Лукавый дед не зря же зовет меня к себе.

— Тогда пойдемте со мной, а дети пусть пока на террасе воздухом подышат. Мы ненадолго.

Дженнифер, Федя и начавшая было канючить «Хочу с дедушкой!» Ванесса остаются дышать свежим воздухом, а мы поднимаемся на лифте в квартиру Свена. Постукивая тростью по полу, старик ведет меня по длинному коридору к своей двери. Открывает, входим. Свен включает свет в полутемной гостиной. Потом жестом предлагает мне сесть на стул возле простого стола, накрытого полосатой скатертью. На столе стоит ваза с желтыми тюльпанами из пластмассы. В квартире пахнет цветочным освежителем и кислой старостью.

Он садится за стол напротив меня. Некоторое время смотрит мне в лицо. Видимо, все еще решается. Наконец со значением спрашивает:

— Значит, вы думаете, что больше никто не знает, где похоронены дети Райнеров? — И, прежде чем я успеваю ответить, отвечает за меня сам: — Вы ошибаетесь. Я знаю, где могила Ханса и Гретель, потому что сам там их похоронил.

Глава 19

Рольставни поднять! Что там у нас на дворе? На дворе двадцать девятое октября — Всемирный день борьбы с инсультом. Сижу в кухне — борюсь с инсультом по-своему: утром бутерброды и горячий кофе, вечером пройдусь вокруг дома. Вчера я опять гулять не пошел. Во-первых, боюсь Крюкля, во-вторых, нужно было обмозговать слова Свена Дево, в-третьих, неохота.

Звонкие утренние колокола напоминают, что сегодня перед обедом из Астаны во Франкфурт прилетает Марина с детьми. Скоро буду опять лакомиться фаршированными перцами. Необходимо приготовиться к встрече. Купить жене цветов. Лучше всего в «Марк ОґПоло». Там в любое время года есть цветы со всего света.

Погода не радует. Наш Городок — это вам не солнечный Майами. Неласковый северный Байрон. Тяжелые тучи своими темными клубами загромождают небо. Как там у Тредиаковского?

Набегли тучи,

Воду несучи,

Небо закрыли,

В страх помутили…

Так и есть. За окном начинает осторожно накрапывать. Это только поначалу осторожно, потом прорвет.

На сегодня у меня запланировано дел больше, чем волос на голом черепе Свена Дево. Поднимаю телефонную трубку, звоню в цветочный магазин. Заказываю букет красных роз. Символ любви. Букет будет составлен из голландских роз. Как уверяет меня продавщица: самая свежая поставка из Лейдена. Привет от Гоншорека? Мистический символизм пронизывает нашу реальность.

Следующий звонок делаю во дворец императора «Иди, жри!». Трубку берет Катя, секретарь императора. Прошу Катю встретить сестру. От нас до аэропорта двадцать минут по автобану. Катя не против, но ей не разрешает кот. «Иди, жри!» ни за что не останется дома один, а взять его с собой Катя не может — кот, видите ли, неважно себя чувствует! Он еще и что-то чувствует! «Иди, жри!» со своими диктаторскими замашками вполне достоин быть переименованным в Мяу Цзэдуна. Десять тысяч лет счастья председателю Мяу!

Тогда звоню Феде, отрываю его от работы. У Феди кота нет, только Ламбада в квартирантах, поэтому брат всегда готов помочь сестре. Да и вообще он отзывчивый мужик. Федя обещает сию минуту отпроситься у своего шефа-короля на пару часов и забрать Марину с детьми из аэропорта. Улажено!

Теперь главное: звонок Харуну. Журналист сразу хватает трубку — ждет, сгорая от нетерпения. В нескольких словах передаю ему разговор со Свеном Дево. Теперь я знаю, где лежат тела детей. Знаю всю трагическую историю Ханса и Гретель до конца. От детской площадки на опушке Ведьминого леса до могилы. Неужели я совершил невозможное?

— Что вы собираетесь делать дальше, герр Росс? — спрашивает меня Харун.

Сложный вопрос.

— Пока не решил. Наверное, нужно сообщить полиции. Позвоню комиссару Улю.

— А если Дево солгал или перепутал? Послал вас по ложному следу. Или просто забыл. Ведь столько лет прошло!

— На что вы намекаете, Харун?

— Может быть, сначала нам самим стоит проверить слова Дево? Как вы считаете, герр Росс?

Возможно, журналист прав. Никому не хочется выглядеть идиотом. Лучше все проверить заранее. Тем более что сейчас смерть Ханса и Гретель никого не интересует. Да, точно. Харун дело говорит. Нужно все посмотреть самому.

Быстро договариваемся с Харуном. Через полчаса он за мной заедет. Лом, лопаты, рукавицы, фотоаппарат. Инструмент мой — у Марины в подвале есть все для земляных работ. Можно взвод саперов оснастить. Фотоаппарат — инструмент журналистов. В этом я полагаюсь на афганца. Ну что же, продолжим наши игры!

На всякий случай решаю позвонить Улю. Подстраховываюсь. Не хочу, чтобы то, что я узнал, вдруг опять пропало. Уже вместе со мной. Какое-то нехорошее предчувствие.

«Халло! — Халло!» Рассказываю жизнерадостному комиссару о моей встрече со Свеном Дево. Называю ему даже место, где зарыты трупы детей.

— А где конкретно находится могила? — выпытывает Уль.

— Там есть метка, — уклончиво отвечаю я. — Я сейчас поеду туда и сам проверю, все ли на этом месте так, как рассказал Дево.

— Будьте осторожны, герр Росс, — напоминает комиссар. — Не забывайте, что вы теперь опасный свидетель. Крюкль вам больше не звонил?

Нет, человек-пингвин со вторника не дает о себе знать. Растаял, как ядовитый туман над болотом. Уже почти неделю я не слышал его злобного карканья. Заверяю Уля, что буду не один и осторожен, и откланиваюсь.

Вздрагиваю от внезапного верещания звонка. Неужели смерть пришла по мою душу? Открываю дверь. Пока нет. Это привезли цветы для Марины. Букет действительно шикарен. Ставлю его в хрустальную вазу с водой. И почему все женщины любят цветы? Никогда не понимал и, наверное, уже не пойму.

А вот и Харун зовет на улицу. Мой «хэнди» прямо трясется от его нетерпения. Или от виброзвонка? Журналист, как и обещал, примчался через полчаса. Выхожу.

С помощью Харуна достаю из подвала инструменты и гружу их в багажник его «Мерседеса». Самолет Марины уже, наверное, совершил посадку в аэропорту Франкфурта. Ничего, Федя ее встретит. Под яростный колокольный бой Харун выводит машину с Песталоцциштрассе. Оглядываюсь на церковь. Возможно, колокола предупреждали меня, но я их тогда не понял. Хорош молотить, я ненадолго! Секунда, и уже мчим в сторону Ведьминого леса.

Наш путь лежит на Три Креста. Это там, на самой верхушке холма, Свен Дево душной ночью тринадцатого июня девяносто первого года закопал тела Ханса и Гретель. Хочешь хорошо спрятать — положи на самое видное место. Логично?

Вчера Дево наговорил мне на диктофон рассказ о том, как двадцать один год назад его сестра Беа Кальт поздним вечером примчалась к нему домой в Соседний Городок. Обычно кнайпа Свена была открыта до двух часов ночи, но в тот жаркий день посетителей было мало, и он закрыл свою пивную избушку на клюшку уже в десять. Примерно через час после ухода пьяного племянника. Дочь Свена Дженнифер в то время гостила у родственников, и он жил один. Свен едва успел привести пивную в порядок и зайти к себе домой, как на пороге возникла страшно взволнованная Беа. На ней просто лица не было.

То, что сообщила ему сестра, привело уравновешенного добропорядочного содержателя пивной в ужас. Из ее сбивчивого лепета Свен смог понять только то, что в «Фольксвагене» Беа лежат трупы детей. Ребятишек задавил Генрих по дороге домой из пивной Свена. Или, точнее, не Генрих, но все подумают на него, потому что настоящий виновник сбежал. Мальчика нужно спасать. Любой ценой.

В общем, безумный, лихорадочный, невероятный разговор кончился тем, что тела Ханса и Гретель Свен перегрузил в свою машину, а Беа умчалась домой, поклявшись всем для нее святым, что она никогда никому не выдаст Свена. Свою клятву она сдержала. Ни одна душа на свете не знала, что той же ночью Свен отвез трупы на Три Креста и закопал. Позже он сделал метку на листе железа с картой культовых зданий и памятников, вделанную в гранитную глыбу возле крестов.

Я даже боюсь себе представить, какие чувства испытывал Свен, хороня маленьких мертвецов в удушливой тьме Ведьминого леса. Волосы встают дыбом. Жуткая жуть!

Когда Алоиса и Беа арестовали, Свена тоже допрашивали в полиции. Тот же самый инспектор Хеннинг Крюкль. Свен отрицал любую причастность к делам семьи Кальтов, да Крюкль особо и не нажимал. Всех все устроило. Кроме двух призраков в белых саванах. Но их никто и не спрашивал. О них постарались забыть.

После той роковой ночи Свен Дево больше ни разу не был на Трех Крестах. Не мог. С Генрихом тоже перестал поддерживать отношения. Кстати, старик мимоходом упомянул, что Беа и Крюкль были, оказывается, знакомы. Человек-пингвин в молодости даже сватался к хорошенькой студентке и получил насмешливый отказ. Беа посмеялась над неуклюжим очкастым парнем. Этот смех потом вышел ей боком. Крюкль жестоко отомстил за свое унижение. Нечаянно сбив детей, он еще мог остаться лишь невезучим козлом, но, трусливо сбежав и свалив свою вину на другого, превратился в негодяя. Мстительного подонка. Теперь мне понятна ненависть человека-пингвина к покойнице. Многое смешалось в этом, казалось бы, случайном сплетении обстоятельств. Злопамятность, вражда, глупость, пьянство, безжалостность. Но, с другой стороны, благородство, жертвенность, любовь и верность. Все перепуталось. В общем, как говорит Федя: «Жизнь прожить — не в поле наложить!»

Ведьмин лес — тут все началось, тут все может и кончиться. С трудом добираемся до места. Лесная дорога сильно раскисла от дождей, превратилась в жидкую грязь, колеи стали глубже, но «Мерседес» Харуна все же справился. На вершине холма гуляет вольный ветер. Никого. Только три колоссальных черных креста, валун с металлической картой, скамейки с урной и памятник добросовестному обер-лесничему. Поляна покрыта толстым ковром из опавшей хвои и листьев. Под бешеным напором ветра деревья качаются и трещат. В низком небе над холмом чернеют густые тучи, собираясь вот-вот разрядиться в землю тоннами ледяной воды. Вдалеке погромыхивает. Голо, неуютно, холодно, одиноко. Плохо.

Только сейчас обнаруживаю, что в спешке забыл свой мобильник дома на письменном столе. Ну и черт с ним! В сопровождении Харуна подвожу себя к огромному камню. Хочу найти примету, о которой рассказал мне Свен Дево. Разгребаю руками желто-багряные листья, устилающие карту. Вот три креста в центре. От них в разные стороны отходят стрелки-указатели. Но не они сейчас меня интересуют. С трудом нащупываю еще одну стрелку, процарапанную на железе чем-то острым. Глазами ее почти не видно, но пальцы чувствуют неровную бороздку в неподатливом металле. Стрелка указывает на памятник. Делаю несколько неверных шагов в ту сторону и замечаю под надписью «Памятник обер-лесничему Бранду. Тысяча девятьсот двадцать девятый год. От благодарной общины» еще одну почти незаметную надпись. В самом низу плиты прячутся две маленькие буквы «Х» и «Г». Если не знаешь, что они там есть, то и не разглядишь.

Свен Дево не обманул. Все так, как он и говорил. Значит, Ханс и Гретель похоронены на этом месте, сразу за памятником. Никому и в голову не придет искать их здесь. Хочешь хорошо спрятать — положи на самое видное место!

Показываю рукой Харуну на буквы, прошу его сфотографировать надпись. Харун достает фотоаппарат, настраивает, переходит с места на место, ищет лучшее место для съемки. Я отхожу назад, чтобы не мешать. Неужели все позади? Еще чуть-чуть, и дело маньяка, которого не было, будет закончено. Алоис Кальт получит ненужную ему теперь свободу, а Гудрун и Бернхард Райнер — бесценные для них косточки. Неужели все?

Оказывается, нет, не все.

Из-за массивной плиты памятника появляется бывший криминалькомиссар Хеннинг Крюкль. Все такой же маленький, толстенький, овальный, в старом пальто до земли и в очках с веревочкой вместо левой дужки. Его знакомый имидж освежает только один новый аксессуар — в руке человек-пингвин держит большой черный пистолет с длинным стволом. Ну, или пистолет мне со страху кажется большим. Другой рукой Крюкль прижимает к голове шляпу, чтобы ее не унесло ветром.

— Поздравляю вас, герр Росс, — каркает человек-пингвин. Глаза у него совершенно сумасшедшие, выгоревшие. — Вы отлично справились с порученным делом. Больше вы не нужны.

Харун замахивается на Крюкля фотоаппаратом. Отважный он парень. Но напрасно. Фотоаппарат не оружие, а Крюкль начеку. Пистолет негромко взлаивает два раза. Выронив камеру, Харун бессильно опускается на хвою. На его куртке пониже левой ключицы расплываются темные пятна. Кровь. Журналист не упал, он сидит, опираясь здоровой рукой о землю, и с ненавистью смотрит на Крюкля. Побелевшие губы бормочут какие-то афганские ругательства. Если у афганцев есть ругательства. Я не владею их языком.

— Конфликтовать со мной бессмысленно! — делает бессмысленное заявление Крюкль.

Стою, сам себе удивляюсь. Весь месяц собирался умереть, уже настроился, все по-взрослому, а как представился удобный случай, оказывается, мне очень захотелось жить. Вот всегда так! Странно устроена наша реальность. Если хочешь, чтобы твое желание исполнилось — передумай!

— Как вы тут оказались? — спрашиваю Крюкля, чтобы чем-то заполнить паузу. Не люблю тягостного молчания в ходе беседы.

Человек-пингвин наводит на меня свой большой пистолет. А вот это совершенно зря! Мой желудок судорожно пытается сжаться и спрятаться, но куда там прятаться? Мы с желудком в одной лодке, так сказать.

— Вам, герр Росс, это знать необязательно, но так уж и быть, напоследок скажу.

Самодовольное карканье Крюкля едва слышно. Ветер еще усиливается и гонит листву по воздуху. Раскаты грома становятся все ближе и слышнее. Скоро грянет буря!

— Я узнал у друзей в полиции, что вы вчера были в «альтерсхайме» у Свена Дево. Наши за ним почему-то стали приглядывать. Нетрудно было сложить два и два, чтобы догадаться, кто мог спрятать трупы. Брат этой сучки Беа!

— И вы тоже встретились с Дево?

Крюкль зловеще улыбается своим квадратным ртом:

— Час назад! Пришлось его, конечно, уговаривать с помощью пули в колено. После этого Дево долго не запирался, рассказал, как было дело.

— И что вы с ним сделали? — спрашиваю я, хотя и так уже понятно. Передо мной стоит псих.

— Поблагодарил его пулей между глаз. Старый говнюк!

Бедная Дженнифер!

Дождь, до этого лишь изредка капавший, начинает полноценно поливать Ведьмин лес. Я стою перед взбесившимся пингвином и глотаю воду, текущую по лицу. В начале было слово… Чтобы продлить себе жизнь, задаю Крюклю новый вопрос:

— Как же вас тогда угораздило оказаться на пути Генриха?

— Я тогда крепко выпил в Соседнем Городке, — раздраженно каркает Крюкль. — Зашел к одной знакомой шлюхе, а она меня не впустила — была с клиентом. Я страшно разозлился. Пошел домой пешком через Ведьмин лес. Смотрю, едет «Фольксваген», а за рулем лишенный прав сынок доктора. Я остановил поганца и сам сел за руль, хотел его к нам в полицию доставить. Откуда же я заранее мог знать, что эти безмозглые детишки выскочат на дорогу? Темно ведь, да и я поздно среагировал. Пьяный же был.

— Генрих ничего не видел?

— Нет, он спал на заднем сиденье. Я со страху бросил «Фольксваген» прямо на дороге и через лес добрался до дома. Еще выпил и лег, а в полночь меня поднял телефонный звонок из полиции. Наши сообщили, что пропали дети Райнеров. Я и включился в расследование. Удачно все получилось!

— Не боялись, что Генрих расскажет правду?

Крюкль издает страшные хриплые звуки. Человек-пингвин смеется. Черная душа.

— Не боялся. Кто бы ему поверил?

— А та шлюха? Она могла сказать, что вы были тогда в Соседнем Городке.

— Та стерва долго не зажилась на белом свете. Передоза героина.

— Тоже вы помогли?

— Она все равно была законченной наркоманкой! Днем раньше, днем позже… — возмущенно говорит Крюкль.

Ветер становится еще сильнее. Небо наконец прорвало. Дождь, словно вертикальная река, заливает холм. Я уже промок до нитки. Каждые несколько секунд в угольно-черном небе появляются длинные ослепительные молнии. За ними незамедлительно следует гром. Гул стоит такой, что нам приходится кричать, чтобы слышать друг друга.

Крюкль визгливо каркает. Разговорился, сволочь!

— Сынку доктора я пообещал, что он сгниет в тюрьме, если расскажет обо мне. Матерые уголовники будут десятками лет издеваться над ним, делать с ним все, что придумает их извращенное воображение.

Ясно, что слабохарактерный Генрих сломался.

— А зачем вы посылали меня в монастырь? Я так и не догадался.

— Хотел вас там прикончить, герр Росс, — глумливо хрипит Крюкль, — но этот выскочка Уль задержал меня в последний момент. Внезапно приперся ко мне домой и навязался с пустым разговором. Тогда вам просто повезло.

Значит, комиссар Уль — мой ангел-хранитель? Я бы не отказался иметь такого ангела-хранителя. Интерпол!

— А Генриха зачем вы пытались убить?

— Я позвонил этому говнюку утром в понедельник и предупредил, чтобы он не смел ничего вам рассказывать. Но он же слабовольный червяк! Поэтому я решил его убрать.

— Зачем все это, Крюкль? Вас ведь все равно найдут.

— О чем вы? Кто найдет?! — каркает человек-пингвин. — Дево уже нет на свете, сынок доктора в коме, Кальту все равно никто не поверит, а вы и журналист тоже скоро ничего больше не скажете.

Я с Крюклем не спорю, хотя мог бы. Из трещащего леса за его спиной появляется комиссар Уль и… кто бы вы думали? Моя Марина! Прилетела из Астаны и сразу сюда — спасать своего детеныша, беспомощного мужа. Женщина-мать! Уль тоже вооружен пистолетом. Женщина-мать размахивает бейсбольной битой. Смотрится грозно и немного бесшабашно, как памятник «Родина-мать зовет!» на Мамаевом кургане в Волгограде. Три Креста, наверное, со времен Тридцатилетней войны не видели столько оружия сразу.

Шум и гам разбушевавшейся природы не позволяет Крюклю услышать приближение нового врага. А зря. Не знаю, как Уль, а Марина настроена весьма решительно. Она сзади подходит к Крюклю и без лишних слов вырубает его точным ударом тяжелой биты. Клатч! Вот тебе, поганый пингвин!

Невеликое тело Крюкля лежит перед могилой Ханса и Гретель, словно принесенная невинным детям жертва во искупление пингвиньих грехов. Не криминалькомиссар, а козел отпущения. Марина, сжимая в руках окровавленную биту, строго смотрит на меня. «Ну, и чем ты тут занимаешься, друг ситный? Нельзя на минуту одного оставить!» У меня спазм в горле, непрошеные слезы мешаются с дождем. После инсульта я стал такой чувствительный!

Заковав человека-пингвина в наручники, комиссар Уль возится с ранами Харуна. Сквозь ярость непогоды слышен нарастающий тоскливо-протяжный вой полицейских сирен: «цу шпееет, цу шпееет, цу шпееет…»[3]

Трудный выдался денек, но могло быть и хуже. Это мое субъективное мнение.

Прошло два нудных дня.

Первое ноября, четверг. День, до которого я вообще не рассчитывал дожить. Рольставни опять подняты. На Песталоцциштрассе моросит ерундовый дождик. В кухне хозяйничает «быдлопоп» и пробки на дорогах. В полицейской кутузке Нашего Городка бывший комиссар Крюкль сходит с ума от головной боли и ярости. В клинике выздоравливает Харун, окруженный со всех сторон заботливой женой Амрой. К счастью, его раны оказались не смертельными. Машалла! Зато в соседней палате лежит по-прежнему в коме Генрих. Один в плюсе, другой в минусе. А в среднем баланс. Саша на работе, Лукас в школе. Марина уехала на «фенишки» — пополнять запасы. Что делает Алоис Кальт в забытой деревне, я не знаю. Сам я сижу в зале перед компьютером.

Мой поединок с человеком-пингвином на Трех Крестах закончился благополучно только потому, что комиссар Уль, узнав об убийстве Свена Дево, поспешил меня предупредить. Мой телефон не отвечал, поэтому Уль помчался ко мне домой на Песталоцциштрассе и встретил там Марину, которую Федя только что привез из аэропорта. Уль понял, что мы с Харуном уже отправились в Ведьмин лес. Он сбивчиво объяснил Марине, какой опасности я подвергаюсь. Жена долго не раздумывала — схватила Сашину биту и присоединилась к комиссару. Они успели вовремя. Раньше я не подозревал, что у Марины такой мощный удар. Больше не буду с ней спорить. Так, на всякий случай.

Конечно, кто-нибудь может меня спросить, почему я вдруг передумал уходить из этой жизни, как планировал. Перечисляю причины по порядку. Во-первых, тридцать первое октября — канун Дня всех святых. Хэллоуин — время, когда открываются врата ада, и вся нечисть устремляется на землю. Наверное, не случайно в России эта дата празднуется работниками следственных изоляторов и тюрем. Кончать с собой в такой день — верх легкомыслия! Кто знает, куда тебя может занести, в какой сомнительной компании окажешься. Во-вторых, моя депрессия бессовестно пропала. Была-была, изводила, и вот больше ее нет. Видимо, исчезла от встряски, которую я получил на холме. В-третьих, еще не выполнено мое обязательство перед толстым старым троллем Алоисом Кальтом — не написана книга о его невиновности. Он же рассчитывает на меня. В-четвертых, все равно никто не знает, что я собирался покончить с собой. Поэтому не стыдно и передумать. Мужик сказал — мужик сделал. Мужик не сделал — снова сказал. Ну, как? Может быть, достаточно причин? А то я могу продолжить. Назвать еще девяносто шесть, чтобы получилось круглое число. В общем, мой последний поход в Ведьмин лес откладывается на неопределенное время.

Между прочим, я узнал, почему одна грядка в теплице Фединого сада дает в два раза больше помидоров, чем другая. Свен Дево нехотя признался мне, что закопал в эту грядку свою сдохшую от старости собаку Шейлу. Я решил не выдавать Дженнифер страшную тайну урожайной грядки. Ей и так тяжело, вчера похоронила своего бородатого папку.

Звонит Уль. Не могу не ответить. Интерпол!

— Халло!

— Халло!

Мой спаситель жаждет поделиться новостями.

— Вчера полиция произвела вскрытие обнаруженной вами неизвестной могилы за памятником обер-лесничему Бранду на Трех Крестах. В ней были найдены скелетированные останки. Судя по всему, мальчик и девочка лет десяти. Сейчас их исследуют специалисты.

Значит, стародавнее дело об исчезновении Ханса и Гретель Райнер теперь будет закрыто. Гудрун и Бернхард наконец-то смогут похоронить своих детей. Упокоить их души. Что касается меня, то я надеюсь больше никогда не встретить в своей реальности две окутанные ледяным холодом молчаливые фигурки в белых саванах. Хватит с меня этой мистики!

Пока я так соображаю, Уль продолжает:

— Еще одна невеселая новость. Алоис Кальт сегодня утром был найден мертвым. Сердце отказало. Отмучился старик. Говорят, он лежал в постели с улыбкой на губах.

Ну, что же. Конфуций сказал: «Утром познав истину, вечером можно умереть». Алоис Кальт познал истину. А потом для него наступил вечер.

Напоследок попросив меня передать Лане от него привет, Уль прощается. Я тоже в долгу не остаюсь: передаю привет обугленной Майе.

— Чюсс!

— Чюсс!

Кладу мобильник на стол, придвигаю ближе компьютерную клавиатуру. Печатаю: «Отложенное самоубийство. Роман».

Алоис Кальт выдумал пьесу своей жизни и сыграл ее до конца. Историю о страшном преступлении, безмерной любви и великой глупости. Драматург, блин! Теперь пьеса сыграна. Занавес. Звонят колокола.

Примечания

1

B. K. Тредиаковский. Избранные произведения. — М.; Л., 1963.

2

М. В. Ломоносов. Избранные произведения. — Л.: Советский писатель, 1986. — С. 276.

3

Zu spät — слишком поздно (нем.).

Content

Алексей Макеев
Отложенное самоубийство

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Примечания