Юрий Никитин

Alouette, little Alouette…

Сотрудник Фарадея случайно уронил серебряную ложку в сосуд с кислотой. Ложка растворилась, кислота ее «съела». В лабораторию вошел Фарадей, увидел молодого коллегу смущенным и сказал:

«Не беда, вернем».

Он бросил в сосуд с кислотою нужные реактивы, серебро осело на дно. Фарадей достал бесформенную массу серебра и выплавил ложку.

Во сколько раз легче Всевышнему будет собрать пылинки нашего тела, преданного земле, и воскресить нас!

И Бог это сделает.

(Из церковных притчей)

Часть I

Глава 1

Внутри отель старомоден, нечто среднее между дворцом и монастырем. Такие же добротные стены, стрельчатые окна, массивные колонны, украшенные золотом, огромные люстры, как в Версале или Вестминстерском дворце.

Широкая мраморная лестница ведет наверх, в апартаменты, а здесь из холла в одну сторону зовет украшенный цветными шариками вход в ночной клуб, в другую – просторный зал для ассамблей и собраний, сейчас там какой-то светский раут, вход по особым приглашениям.

На сцене две девушки демонстрируют у шеста не столько стриптиз, кого им удивишь, сколько акробатику мирового класса, там сравнительно тихо, музыка грохочет ближе к танцполу.

Танцующих мало, большинство расположились за столами, даже у барной стойки пусто, и Максим с Френсисом подошли к ней без помех.

Френсис придирчиво рассматривал меню, Максим пожаловался:

– Голова трещит. Я всегда знал, что гений – это я, но, когда послушал этих, сам не знаю, что теперь и думать… Ты что будешь?

– Что-нибудь помощнее, – ответил Френсис. – Но из нашего списка.

Максим рассмеялся.

– Тут такое не в чести. А давай-ка вон то зеленое, что-то его берут чаще всего.

– Давай, – согласился Френсис.

Максим чувствовал, как пухнет голова от наплыва новых данных, надо как-то дать мозгу все это рассортировать и разложить по шкафчикам и полочкам. Лучше всего он это делает в глубоком сне, но сейчас только вечер, потому Френсис прав, уговорив сходить к бару. Некоторого нужного эффекта можно достичь с помощью умело подобранного алкоголя.

Максим пробурчал:

– Я вообще-то сторонник видеоконф. Личные встречи – это что-то вроде посиделок в лесу с шашлыками на углях.

Френсис ухмыльнулся.

– Я тоже предпочитаю шашлыки со сковородки. Но вслух такое не скажешь, немужественно!

– Даже мы, – сказал Максим с тоской, – живем в русле этого вчерашнего века.

– Что делать, – ответил Френсис беспечно, – если нам так не повезло, что родились в нем.

Он повернулся к бармену, тот с готовностью улыбнулся и спросил поощрительно:

– Два коктейля? Каких?

Маленький, толстенький, розовощекий и часто улыбающийся, чем-то напоминающий не то Санта-Клауса в молодости, не то облако в штанах, он произнес эти слова твердым голосом, что больше годился бы для комбата или тренера по футболу.

Френсис не сразу сообразил, что хотя бармен открывает рот и шлепает губами, голос идет из мобильника на шее, замаскированного под медальон и украшенного не то стразами, не то настоящими бриллиантами, которые не смогли бы позволить себе они, двое докторов наук.

Эти трансляторы появились еще пять лет тому и моментально были встроены во все модели мобильников, где переводили речь на лету с языка на язык с великолепной точностью и даже поправляли, что позволило продать в первый же день несколько десятков миллионов штук, а в течение месяца их купили больше миллиарда человек.

А так как есть функция выбора голоса и тембра, то моментально пошла мода разговаривать даже с приятелями, используя все новейшие навороты. Но вот уже два года, как все любители хай-тека, да и просто люди, предпочитающие бытовые удобства, монтируют этот чип прямо в ушную раковину, где он постоянно подзаряжается от тепла и вибраций.

Максим посмотрел на Френсиса с укором, дескать, народ в массе консервативен, да и не украсишь чип в ухе стразами или бриллиантами, не морщись, мы в этом диком мире уже закончили, завтра с утра улетим по домам.

– Все верно, – сказал Френсис бармену. – Два коктейля… Дезоксирибонуклеиновый и Хромосферный… Что, даже не знаете таких?.. Ну и дыра… Ладно, тогда самые крутые.

Бармен посмотрел на обоих уже с уважением, а Френсис, передав бокал Максиму, повернулся со своим в руке лицом к залу.

– Личные встречи на симпозиумах, – согласился он, – встречи у костра с шашлыками… да, дикость, но что-то в ней есть. В нас всех, если поскрести, таких дикарей обнаружат.

– Лучше не скрести, – сказал Максим. – Я вот не дамся. Из принципа. И так, на всякий случай… Ну, за аутофагию бета-амилоеда!

– И за чистоту интерстициального пространства, – сказал Френсис. – За фетальный гемоглобин и транскриптомику!.. Эх, какие тут женщины… Совсем другой мир прекрасного Средневековья… А посмотри вон туда. Две светские львицы, обе поглядывают в нашу сторону.

– И смотреть не буду, – ответил Максим. – Ты же знаешь, чего поглядывают.

Френсис вздохнул.

– Знаю. Так выпьем за наномедицину вообще, а потом в частности за моих мышек, что сейчас тоскуют без меня, как и я по ним.

Френсис угадал, Аллуэтта и Миранда в самом деле давно и заслуженно приобрели репутацию светских львиц. Обе яркие, эффектные, сразу вызывают ажиотаж, где бы ни появлялись, к тому же Аллуэтта единственная дочь и наследница семисотмиллиардного состояния империи Фирестоуна, а Миранда хоть и не может похвастать богатыми родителями, зато самая стильная из моделей, самая яркая, каждый дюйм ее тела выверен и вылеплен лучшими дизайнерами и пластическими хирургами, платье у нее всегда от Гетри, серьги и ожерелье от Куртеса, сверкающая улыбка может свести с ума самых стойких плейбоев.

Аллуэтта даже завидовала, что не может воспользоваться чудесами пластической хирургии. К несчастью, ей достались просто совершенные гены от трудоголика-отца и красавицы матери, ничего ни убавить, ни добавить, лицо и фигура полностью соответствуют самым изысканным требованиям.

Единственное, в чем удавалось оторваться, это серьги с россыпью бриллиантов по баснословной цене, ожерелья, да еще заколки в пышных волосах, каждая штучка украшена опять же бриллиантами.

Музыка гремит мощно, на второй сцене неистовствуют ребята из группы «Грит Фрог», самой на сегодня модной и высокооплачиваемой. Публика что ни есть самые сливки золотой молодежи, однако Аллуэтта морщила носик, коктейль едва-едва попробовала, зато Миранда всему и всем улыбалась, а когда Аллуэтта вздохнула в очередной раз, спросила живо:

– Тебе что, скучно?.. Виктора здесь нет, да?

Аллуэтта поморщилась.

– Мне он уже не интересен.

– Что случилось?

– Самоуверенный придурок, – отрезала Аллуэтта. – Уверен, что десять миллиардов его отца дают ему право на любую женщину!

Миранда рассмеялась.

– Конечно, придурок. Как он смеет такое думать о тебе, если семьсот миллиардов твоего отца именно тебе дают право на любого мужчину!

Аллуэтта улыбнулась: Миранда хоть и язвит, но все равно комплиментарно. Семьсот миллиардов все же побольше, чем десять, к тому же она сама была в свое время королевой школьного бала, затем самой красивой выпускницей университета, и сейчас у нее статус самой яркой и желанной светской львицы.

– Тогда обрати внимание на Юджина, – посоветовала Миранда. – Он не так эффектен, как Виктор, зато в нем больше мужественности и надежности.

– Не хочу, – сказала Аллуэтта. – Знаю, как-то повязалась с ним на одной вечеринке. Потом месяц преследовал, как будто это повод для знакомства!

Миранда хитро прищурилась.

– Не поверю, что ты так вот покинешь вечер, никого не подцепив!

– И не надо, – ответила Аллуэтта. – Вон те двое… кто они?

Миранда внимательно посмотрела в ту сторону.

– Никогда раньше не видела.

– Что с тобой? – спросила Аллуэтта. – Ты же всегда всех знаешь! И у кого сколько в кармане.

Миранда натянуто улыбнулась, подруга прозрачно намекает на ее статус золотоискательницы, но вообще-то кто из женщин не золотоискательница, разве что те, у кого родители мультимиллиардеры или хотя бы простые миллиардеры.

– Не знаю, – повторила она. – Хотя… да-да, Максим говорил, что на вечеринку на всякий случай приглашены двое или трое жигало. А то, дескать, женщин будет больше, а нельзя, чтобы кто-то ушел недовольным.

Аллуэтта фыркнула.

– Как раз для таких случаев.

– Один совсем плюгавый, – заметила Миранда оценивающе, – хотя есть и на таких любители, а второй вполне… И держатся в сторонке, не стараются привлечь внимание.

Аллуэтта промолчала, рассматривая мужчин. Оба у стойки бара, но в сторонке, что-то заказали, но, как знала Аллуэтта по опыту, нечто легкое, а то и вовсе безалкогольное, все-таки на работе, им пить много нельзя.

Тот, которого Миранда назвала плюгавым, вовсе не плюгав, просто ниже ростом, широк, с небрежно повязанным галстуком. Узел распустился до второй пуговицы, лицо умное и веселое, что легко может привлечь внимание тех, кто уже пресытился стандартными красавцами с одинаково атлетическими фигурами. Старшие подруги говорят, что со временем начинает тянуть на мужчин умных, с которыми в постели можно еще и поболтать.

В это время второй повернулся к товарищу вполоборота, и Аллуэтта решила сразу, что наймет этого. Возможно, на всю ночь, что-то есть в его лице особенное, даже не потому, что красавец, в этом как раз не совсем уверена, но чем-то демонически хорош.

– Пожалуй, – сказала она, – я так и сделаю.

– Как? – переспросила Миранда.

– Возьму жиголо, – решила Аллуэтта.

Миранда хихикнула:

– Виктор и Юджин удавятся от зависти!.. Если ты не против, я попробую заняться Юджином?

– Попутного ветра, – сказала Аллуэтта. – Можешь и Виктором, если с Юджином будет облом.

Миранда заверила торопливо:

– Я только чтоб рассказать тебе потом, как они злились!

Аллуэтта усмехнулась, Миранда постарается выжать все для себя из подвернувшейся ситуации. Она не просто золотоискательница, а очень упорная золотоискательница, кого-то в конце концов и окрутит, а сама, как не раз ей говорила, в благодарность станет ему верной и надежной женой. Хотя кто знает, все мы говорим одно, а самое затаенное уж точно не выложим даже подруге. Это мужская дружба в самом деле дружба, но для женской до сих пор не подобрали название поточнее.

Мужчины за столиками проводили ее взглядами, когда она красиво поднялась и молча пошла в сторону барной стойки, эффектная и роскошная в платье от Регины, почти ничего не скрывающем, да и что скроешь в мире высоких технологий, а кому было что скрывать, те уже подправили, сейчас это быстро и недорого.

Мужчины повернулись к ней, она холодно улыбнулась обоим.

– Привет, красавчики. Меня зовут Аллуэтта. А вас?

– Френсис, – представился первый, что пониже. – Что будете пить?

Она проигнорировала вопрос, взглянула на второго.

– Максим, – ответил тот.

– Макс, – сказала она по-хозяйски, – пойдешь со мной.

Глава 2

Солнечный луч отыскал щелочку между плотными викторианскими шторами и пощекотал ей ноздри. Она легонько чихнула, просыпаясь, сладко потянулась, не раскрывая глаз. Странное ощущение, что произошло нечто чудесное, радостное, как будто вернулось детство, когда ликовала, рассматривая в мамином саду яркие цветы и отдыхающих на них немыслимо огромных бабочек сказочно ярких дивных рисунков.

Зевнув, перевернулась на другой бок, но протянутая рука не уперлась в крепкое мужское тело. Пальцы нащупали смятую простыню, пришлось приоткрыть один глаз.

Второй открылся сам: та половина постели пуста. Аллуэтта приподнялась на локте, в голове еще легкий туман от вчерашних коктейлей, но помнит, с жиголо не расплатилась, эта процедура происходит утром, потому что кроме установленной таксы могут быть или не быть еще и чаевые.

Что за свинья, мелькнула раздраженная мысль. Он настолько уверен, что закажу его и сегодня, что позволил себе этот жест?.. Хорошо же, пусть тогда кусает локти.

Нехотя покинув постель, она оделась достаточно быстро, заодно проверила сумочку, но ничего не исчезло, обворовать не рискнул, вообще в жиголо идут красавцы, что делают упор на свою внешность и возможности в постели, преступников среди них, даже мелких, пока еще не встречалось.

Этот день и даже вечер она планировала пропустить или же пойти в другой ночной клуб, пусть этот жиголо поволнуется, но уже к десяти вечера ее лимузин подкатил к вечернему отелю.

Велев водителю ждать, она взбежала легкой тропической бабочкой по красной ковровой дорожке ко входу, на ходу расточая улыбки под вспышки фотокамер.

Импозантный швейцар, больше похожий на короля Англии, угодливо склонившись в поклоне, распахнул перед нею двери.

Навстречу пахнуло ароматами власти и богатства, люстры заблистали мириадами золотых звездочек, ушей коснулась музыка, с потолка спускаются светящиеся шары на длинных шнурах…

У бара сегодня людей побольше, но ее красавца жиголо там нет, хотя вообще-то и не красавец, но что-то в нем особенное, этого не отнять, однако где же он, неужели какая-то стерва уже утащила его в постель…

Глупо, сказала она себе. Никто не берет жиголо в начале вечера, это всегда потом, когда никого не удается подцепить, тогда уже да, понятно, так что этот хитрый гад где-то здесь.

Высматривать пришлось долго, а когда так и не увидела, направилась, рассеянно отвечая на комплименты постоянных кавалеров, к барной стойке.

Роман, седеющий красавец, бывший боец суперсекретного спецназа, улыбнулся во весь рот, демонстрируя тридцать два белоснежных зуба на имплантатах.

– Мисс Аллуэтта?

– Хорошо тут у тебя, – сказала она одобрительно.

Он довольно заулыбался.

– Стараюсь.

– Слушай, – сказала она доверительно, – кто заказывал на вчерашний вечер жиголо?

– Ильяс, – ответил тот незамедлительно. – А что, есть жалобы?

– Нет, – ответила она, – мой был хорош… Пожалуй, попользовалась бы им еще разок. Если не подвернется кто-то получше… Значит, Ильяс?

– Да, он сейчас вот там гоняет музыкантов.

Ильяс, круглый румяный колобок, полный взрывчатой энергии, крикливо указывал барабанщикам и саксофонистам, кому где встать и что делать, будто те до сегодняшнего дня занимались садоводством или разводили аквариумных рыбок на продажу.

Она издали помахала ему рукой. Ильяс, едва завидя светскую львицу и наследницу многомиллиардного состояния, известную требовательным, а то и склочным характером, торопливо ринулся к ней навстречу, сшибая по дороге стулья.

– Мисс Аллуэтта?

Она поинтересовалась весело, стараясь держать голос как можно более беспечным, а тон незаинтересованным:

– Ты вчера нанимал жиголо?

– Я их всегда нанимаю, – ответил он гордо и тут же спросил испуганно: – Кто-то вызвал неудовольствие?

– Как раз наоборот, – ответила она. – Мой убежал с утра, забыв получить с меня деньги.

– Может, – предположил он испуганно, – срочный вызов? Заказ на утро?

Она поморщилась.

– Вряд ли у него остались силы…

– Поздравляю, – сказал Ильяс. – Как его звали, Тарзан?

Она покачала головой.

– Нет?

– Королев?… То есть Крулев?

– Нет, – повторила она, – Максим.

Он наморщил лоб.

– Максим?

– Да, – ответила она. – Конечно, это кличка, но не станет же он и клички менять слишком часто?

– Конечно, – подтвердил Ильяс с готовностью, – клиентов растеряет. Странно, такого не помню. Сейчас же расспрошу помощников. И сразу же вам доложу!

– Займись, Ильяс, – велела она. – Я подожду в баре.

Он исчез, хоть она и не начальство, но таким клиентам, которые запросто могут купить весь отель на карманные деньги, нужно угождать со всей стремительностью и рвением.

Роман широко заулыбался, сытый, довольный и доброжелательный.

– Коктейль? Или что-то перекусить?

– Заря Бингана, – назвала она. – И немного льда. Колотого. Нет, есть не буду, и так почти толстая.

– А новый желудок не вставили? – спросил он с интересом. – Сейчас, говорят, в такие можно жрать сколько угодно, усвоится только чуть-чуть, самое нужное. Даже у коровищ наметились талии.

Она покачала головой.

– Их только-только начали выпускать. Сперва посмотрю на подругах.

Он хохотнул.

– Правильно! Вам он пока без надобности.

Над его головой на огромном экране пробежали цифры, показывающие проценты проголосовавших за того или иного кандидата в сенат, голос комментатора, задающего вопросы людям на улице, стал громче и назойливее.

Роман посерьезнел, буркнул:

– Обыватель даже не поднимет задницу с дивана, чтобы пойти и проголосовать, а потом удивляется, почему это правитель, которого выбрали другие, не соответствует его личным чаяниям!.. Придурки.

– Еще какие, – ответила она рассеянно.

За столиками ресторана народу все прибавляется, однако же Максима все нет и нет, хитрая сволочь, что же он от нее хочет, что за странная и рискованная игра, неужели он так в себе уверен…

Слуха коснулся рассудительный голос Романа:

– А мне тотальное наблюдение только на пользу! Раньше с женой часто ссорились, что-то себе накрутит, а потом целый день утверждает, что я вот так сказал, а это обида, даже оскорбление, почему я такая грубая свинья?.. А теперь стоит отмотать запись взад, все выясняется. И теперь сама следит за язычком. А если не уверена, тайком прокрутит, проверит, как и что кем было сказано.

Она поставила стакан с недопитым коктейлем на барную стойку.

– Что-то Ильяс не торопится. Пойду выясню.

– Взгрейте его, – посоветовал Роман. – А то он быстро наглеет, таким нельзя давать спуску.

Ильяс обнаружился в углу зала, там целая команда его помощников, советников и просто работников, все почему-то громко ржут, толкают друг друга в бока, снова ржут, а сам Ильяс вообще сгибается в поясе от гомерического хохота.

Аллуэтта ускорила шаг, люди Ильяса увидели, разом замолчали, некоторые поспешно убежали, другие торопливо делают вид, что работают, усердно работают, просто изнуряют себя таким замечательным и увлекательным делом.

Ильяс, шустро развернувшись, ринулся Аллуэтте навстречу, уже настолько серьезный, что почти скорбный.

Она нетерпеливо спросила с ходу:

– Ну что, нашел, кому я должна отдать деньги?

Ильяс смотрел ей в глаза истово и преданно, вот щас хоть в огонь по ее слову, но ей показалось, что он с великим трудом сдерживается, чтобы снова не заржать.

– Мисс Аллуэтта…

– Ну?

Он сказал предельно серьезно:

– Мисс Аллуэтта, произошла небольшая накладочка…

Она насторожилась, краем глаза уловила снова повеселевшие рожи его помощников.

– Что стряслось?

Он сказал проникновенно, даже ладони прижал к сердцу:

– В соседнем корпусе был снят этаж под всемирный слет каких-то ученых. Не то нейрофизиков, не то нейрохирургов, я в них не разбираюсь. Но там затеяли ремонт в баре… вы же знаете, это всего лишь ученые, кто с ними церемонится!.. но все же в порядке благородного жеста и от свойственного нам великодушия к этим убогим разрешили попользоваться нашим. И хотя у них там эконом-класс, а у нас суперлюкс, но все равно оттуда почти никто сюда не пришел. Ученые – странные люди…

Быстро приблизился бочком один из его помощников, поклонился и сказал льстиво:

– Меня зовут Карлос, Карлос Хоменко. Я выяснил, двое приходили. Доктора наук Максим и Френсис зашли пропустить по коктейлю после завершения конференции. Я узнал, оба на этой конференции получили какие-то гранты и международные премии.

Она охнула, но поняла, как глупо выглядит с раскрытым ртом, какое счастье, что в бар не разрешают проносить фотокамеры, иначе ее изображение через пару секунд было бы на всех сайтах, посвященных высшему свету.

– Это был…

Ильяс отпихнул Карлоса и сказал торопливо:

– Доктор наук.

Она проговорила медленно:

– Ах он, сволочь… Где он сейчас?

– Отбыл, – ответил Ильяс.

Она прошипела:

– Что значит отбыл? Как посмел? Куда отбыл?

Ильяс проблеял виновато:

– Сегодня в шесть утра, в такую дикую рань, за ними прибыл автобус и отвез в аэропорт.

– Автобус, – произнес Карлос подобострастно и с невыразимым презрением. – Даже не такси!

Ильяс добавил, снова перехватывая инициативу:

– Если хотите, мы узнаем, куда он отбыл. И где работает. И вообще все о нем.

Она бросила зло:

– Узнайте и сбросьте мне файл.

Ильяс поклонился, отводя взгляд. Она чувствовала, что выглядит предельно глупо с полуотвисшей челюстью и выпученными глазами. Уже все тут, кто в курсе, прилагают титанические усилия, чтобы не расхохотаться ей прямо в лицо, а остальные торопливо отворачиваются, она слышала их старательно удавливаемые смешки.

Карлос добавил льстиво:

– Автобус увез всех участников симпозиума. Я слышал, симпозиум по-гречески означает грандиозную попойку, но эти ученые там вообще не пили, странный народ. И Максим и Френсис в том числе.

А Ильяс, взглянув на часы, уточнил:

– Лайнер поднялся в воздух час назад.

Глава 3

Она пошарила по инету, в самом деле его имя Максим, Максим Руд, доктор наук, тридцать два года, двенадцать фундаментальных работ, двадцать семь изобретений, автор такой-то уникальной методики и такого-то метода, принятого в клиниках… Крысам продлил жизнь вчетверо, а мышей так и вовсе сделал практически бессмертными…

И на фото почти такой же, каким увидела его в баре, но сейчас видно, что ученый, а тогда показался просто несколько странным, выбивающимся из стандартной колоды кавалеров.

Через час ее личный самолет приземлился в сорока километрах от научного городка Жабкино, а еще через тридцать минут такси с автоводителем доставило ее к воротам научно-исследовательского центра нейрофизиологии.

Она вылезла, злая, как кобра, которой наступили на хвост, уже приготовилась устроить скандал у закрытых ворот, те в самом деле закрыты, но рядом распахнута калитка из четырехгранных металлических прутьев с острыми наконечниками, напоминающими о временах, когда в ходу были копья.

Ощущение, что здесь время остановилось со времен королевы Елизаветы, если была такая, или Екатерины, неважно, но такие же выложенные булыжником дорожки, зеленые кустарники по краям, газоны, а впереди четыре высоких корпуса, на высоте пятого этажа соединенные крытыми мостиками.

Она огляделась с отвращением, часто попадаются почти дикие деревья, не видно ни одного ночного клуба, ресторана, боулинга или шартинга, но вовремя напомнила себе, что здесь живут и работают прибацанные ученые, а они все не от мира сего.

Между четырьмя зданиями еще и аккуратные дорожки, протоптанные прямо по земле, много зелени, но простой, хотя можно бы засадить экзотикой, теперь все модифицированное, а здесь кажется, что попала в прошлый век.

У входа в главное, как она решила, здание приготовилась встретить вахтера, видела их в детстве, но здесь никого, а двери просто не раздвинулись, хотя с той стороны иногда проходят люди, но никто и не взглянул в ее сторону.

Наконец одна женщина на ходу повернула голову, Аллуэтта отчаянно замахала руками, хотя, конечно, предпочла бы, чтобы ее заметил мужчина, с теми общаться проще, а женщины ее ненавидят, что так понятно.

Женщина в самом деле подошла с явной неохотой, не сумела сделать вид, что не заметила. Лицо строгое, большие очки, но вряд ли просто мода, теперь мощные компьютеры вмонтированы не только в дужки и оправу, но и в сами стекла.

– Что вы хотите?

Аллуэтта сказала быстро:

– Я к доктору Максиму Руду. Он был на конференции в Майами и кое-что забыл! Я прибыла, чтобы вернуть ему.

Женщина поколебалась – Аллуэтта прочла в ее глазах отчетливое «а не пошла бы ты, фифочка, куда подальше», – но сказала с неохотой:

– Вы работаете у Томаса Гардинга?.. Хорошо, давайте, я передам.

Аллуэтта покачала головой.

– Думаете, я прилетела бы лично, если можно было послать курьером?

Женщина вряд ли поняла, судя по высоко вскинутым бровям и вытаращенным глазам, но после паузы лишь пожала плечами:

– Ладно, я вас провожу. Мне как раз туда.

Она не шелохнулась, но створки двери стремительно отскочили в стороны.

Аллуэтта вошла торопливо, в спину чуть пихнуло сжатым воздухом. Женщина повела ее через просторный холл, и на этот раз на них во все глаза смотрели все, кто попадается на пути и даже стоит далеко в сторонке.

Губы Аллуэтты раздвинулись в жесткой усмешке. Она не зря надела самое шикарное платье, а в ушах сейчас гроздья с огромными бриллиантами, как и ожерелье из бриллиантов, что слепит и почти сбивает с ног любую встречную женщину, а мужчин заставляет открывать рты в самцовом восторге.

Мужчин да, здесь абсолютное большинство, что приятно, и смотрят с восторгом, хотя как-то иначе, чем светские плейбои, но все равно с восторгом, уж она давно научилась понимать эти взгляды, а там уж неважно, кто смотрит: банкиры, финансисты, певцы, спортсмены или эти, как их тут, ученые…

– Вон там его лаборатория, – сказала женщина и добавила почему-то: – Удачи.

Аллуэтта дернула плечом, ей не надо желать удачи, она сама удача для всех и каждого, вон как все смотрят жадно и завидующе, даже спиной чувствует их взгляды.

Дверь лаборатории не отличается от такой же в любом из кабинетов, но она толкнула и вошла бестрепетно, с врачами еще не сталкивалась и бояться их не привыкла. За порогом остановилась, несколько ошалевшая от тесноты помещения, бардака и некой запущенности, среди которой пять сдвинутых столов, четыре какие-то установки, трое мужчин в белых халатах, что сразу же повернулись в ее сторону и вытаращили глаза.

– Здравствуйте, – сказала она властно, ни к кому не обращаясь. – Мне нужен Макс Руд, руководитель этой… гм… лаборатории.

Мужчины переглядывались, наконец один сказал вежливо:

– Нам он тоже нужен… Но он сейчас у директора… нет, уже, судя по времени, отбыл за партией мышек…

Аллуэтта поинтересовалась холодновато:

– Куда? Мне он нужен срочно.

Мужчина сдвинул плечами.

– На складе одной из торговых организаций. На каком именно… кто знает? Хотите подождать?

Она поморщилась.

– Подожду, но не здесь.

Он ответил вежливо:

– Как изволите.

Она покинула эту запаршивленную лабораторию с уверенностью, что этот доктор наук ну просто не мог делать свои открытия здесь, ведь говорят же о храмах науки, а храмы – это храмы, не эта дикая помесь кладовки с каким-то цехом…

Судя по словам его сотрудника, Макс где-то в городе, Аллуэтта устроилась на переднем сиденье такси, благо теперь все без водителей, и никто не будет докучать вопросами, чего стоим и кого ждем, вывела голографическую панель на лобовое стекло и начала просматривать последнее шоу с выставки модной одежды на осенний сезон.

Городок тихий, за все время мимо прошли всего двое, потом кто-то пробежал вдалеке, но не Максим, слишком приземистый и толстый, таким только бегать, если не хотят корректировать фигуру у хирурга.

В какой-то момент ее сердце застучало чаще. Она всмотрелась в человека, что идет быстро от главного корпуса по дорожке из ограненного булыжника к выходу из научного городка.

Максим прошел через калитку, а из припаркованной у бордюра автомашины вышла женщина в ярком и весьма вызывающем платье, рослая, эффектная, таких он иногда видел мельком на плакатах, рекламирующих дорогие вещи, шикарные коттеджи или драгоценности.

Не успел сообразить, где ее видел, если видел, все-таки это не его круг, как она широко улыбнулась во весь рот, полный ослепительных зубов, сверкнувших, как солнце.

– Здравствуй, Макс!

Он остановился, чуточку ошалелый, не спутала ли она его с кем-то, но в следующее мгновение в затуманенном графиками и формулами мозгу вспыхнуло: это же та самоуверенная светская львица, что тогда… гм, хоть они и не в стенах научного городка, но даже рядом с ним такое даже выговорить стыдно.

– Простите, – выговорил он наконец, – вы та… что в отеле Кэпитэл Гранд… тогда… ну да, помню…

– Меня зовут Аллуэтта, – сказала она. – Разве я не говорила?

– Нет, – ответил он со старомодной вежливостью. – Этого вы не сказали.

– Да? А о чем же я говорила?

Он развел руками.

– Простите, не помню. Но не думаю, что это касалось воздействия ингибиторов апилазетигинга с бетаквазиньюслитерингом. Тогда бы я запомнил, уверяю вас.

– Тогда почему? – спросила она в упор. – Почему ты прикинулся жиголо?

– Разве? – поинтересовался он. – А мне кажется, вы просто подошли, взяли меня так это по-хозяйски и повели в свои роскошные покои. Как выяснилось, на вязку. Я и пикнуть не успел.

Она спросила задиристо:

– А что? Тебе было плохо?

Он сдвинул плечами.

– Да не скажу, но… знаете ли, барышня, приличные люди такие вопросы не обсуждают на улице.

– Зайдем в кафе, – предложила она и указала на гостеприимно распахнутые двери всего в сотне шагов дальше по улице.

– Простите, – ответил он церемонно, – однако мне весьма нужно идти. Даже надобно. Работы много. Работа – это такое занятие, как бы вам объяснить подоступнее… Нет, пусть кто-нибудь другой объяснит, я не сумею. До свидания.

Она сказала уже с нарастающим гневом:

– Как это? Здесь же я!

Он окинул ее внимательным взглядом и проговорил с некоторой задержкой:

– Ну да, вы… красивая и богатая, верно?

– Еще как, – ответила она гордо. – Я единственная дочь Фирестоуна Бретонского!

Его лицо не изменилось, он сказал только:

– Наверное, дочь чего-то очень важного? Извините, из всех шишек я запомнил только фамилию президента, да и то с трудом. Они же временные, а ученые – всегда ученые. Будьте здоровы, леди..

Он повернулся уходить, она ухватила его за рукав.

– Мой отец, да будет тебе известно, владеет капиталом в семьсот миллиардов!

Он спросил едко:

– А что такое бозон Хиса, он знает? Нет?.. А докторская у него по нейрохирургии или физиологии простейших? Нет? Ну тогда простите, леди.

Она вцепилась в рукав крепче, удержала.

– Ладно, но мы с тобой должны встретиться снова!.. Мы так хорошо потрахались!

Он поморщился, даже украдкой посмотрел по сторонам, да и она заметила, что вот там прошел кто-то и посмотрел на нее с осуждением на лице.

– Извините, – сказал он снова, – мне надо идти.

– Да что с тобой? – вскричала она. – У вас тут что, никто даже не трахается?

Он даже голову чуть втянул в плечи, сказал совсем тихо:

– У нас тихий университетский городок. Вам это не понять… Все, мне надо идти!

Он резким движением выдернул рукав из ее пальцев. Она не успела ухватить снова, как он пошел настолько быстрыми шагами, что, если бы захотела догнать, пришлось бы бежать, а такое на шпильках не просто трудно, это не так важно, но еще и некрасиво.

Вне себя от ярости она едва не разнесла изнутри автомобиль, но тот постоянно и тупо восстанавливал повреждения, не роптал, и в конце концов она велела отвезти себя в местную гостиницу, где сразу заказала самый роскошный номер.

Его номер отыскать удалось удивительно просто, никакой шифровки, что значит, никому не нужен и ни от кого не скрывается. Она сразу же сделала видеозвонок, ответа нет, она проверила, что там случилось, ответ пришел лаконичный: «Абонент не отвечает».

Позвонила еще трижды, должен был получить, где бы ни находился, а раз так, то, выходит, он внес ее номер и аватару в черный список, что вообще-то представить немыслимо, никто и никогда не осмелился бы пойти на такую потерю для себя, а ей нанести такое неслыханное оскорбление.

Снова пометалась в ярости, разнося номер, как древний гунн Европу, кое-как заставила себя успокоиться, ярость всегда непродуктивна, села и начала думать, как поступить дальше.

На второй день она встретила его, когда он после рабочего дня вышел из ворот научного городка. Максим вздрогнул, когда из припаркованного у обочины лимузина вышла эффектная женщина и загородила ему дорогу.

– Я сняла самый роскошный номер в вашем центральном отеле, – сообщила она. – Давай поговорим там. Что с тобой творится, Макс?

– Максим Максимович, – сказал он мягко и, перехватив ее непонимающий взгляд, пояснил: – Вежливость снова в тренде. Максим – это для друзей и одноклассников. Даже для однокурсников. Макс… даже не знаю для кого.

– Для меня, – определила она твердо. – Макс, твой рабочий день закончен, давай завалимся ко мне. Тебе же понравилось со мной трахаться, я же видела!..

Он покачал головой.

– Э-э… барышня…

– Аллуэтта, – напомнила она.

– Красивое имя, – сказал он вежливо. – Весьма, да, весьма. Аллуэтта, вы же сторонница разового секса. А я как бы из другой секты…

– Какой?

– Традиционных семейных ценностей, – пояснил он. – Потому мы с вами очень даже разные.

– А в том отеле?

– В отеле я был на международном симпозиуме, – пояснил он. – Где после научных диспутов подразумевается нечто отдохновительное… В командировке у многих «синдром командированного». Даже у крепко женатых. А здесь я дома.

Она поморщилась.

– Макс, я не знаю, почему ты мне так запал, но я сейчас пока не готова тебя бросить. Думаю, у меня даже испортится настроение… Да вот сейчас только подумала о таком, и уже мне хреново! Так что не отбивайся, мы этой ночью оторвемся по полной.

Он усмехнулся.

– Простите, барышня…

– Аллуэтта!

– Простите, – повторил он, – барышня Аллуэтта…

Он обошел ее и, покинув асфальтовую дорожку, пошел быстрым шагом через плотно засаженный высокими деревьями сквер, где на лимузине точно не протиснуться.

Глава 4

Следующие три вечера она поджидала его у выхода напрасно. Пыталась снова пройти в лабораторию, но двери не открывались, а когда просила провести идущих в том направлении мужчин, те вздыхали и говорили, что на все для нее готовы, но в тот корпус нужно иметь специальный допуск.

Она с тревогой смотрела в зеркало, в спальне ее роскошного номера их полдюжины в полный рост, лицо подурнело, а в глазах что-то непонятное, как будто страх и неуверенность, это же невозможно, она всегда знала, что любое препятствие разнесет в щепки, все у нее получится, все будет по ее капризу и желанию.

Мать выходила на связь несколько раз, в отеле это на высшем уровне, вся стена напротив ложа превращается в экран, лицо матери такое грустное, понимающее, но в глазах печаль и страдание, что вот ничего не может сделать, спасти, уберечь, как будто она, Аллуэтта, нуждается в такой ерунде!..

Позвонил отец, долго всматривался в нее с экрана поменьше, не любит чересчур огромные, это комплекс выросших из бедности, дотошно расспрашивал, что случилось, что намерена делать.

– Не знаю, – огрызнулась она наконец. – Пока ничего не знаю, папа. Здесь все иначе, чем там у нас. И люди другие.

Он невесело усмехнулся.

– Люди науки везде одинаковые, как и люди рынка. Мир уже един… Но, знаешь, у меня есть вариант.

Она насторожилась.

– Какой?

– Ты уверена, – спросил он, – что у них такая уж бедная лаборатория? Или преувеличиваешь в своем азарте?

– Точно!

– Тогда он гений, – проговорил отец дразняще.

– Что?

– Если он на таком оборудовании, – проговорил отец, – и в таких условиях делал открытия…

– Отец, – спросила она, – а что за вариант?

– Ты могла бы устроиться к нему в лабораторию, – сказал он тем же тоном. – На работу. И была бы рядом на законном основании.

– Отец, – сказала она рассерженно, – у тебя и шуточки!

Он покачал головой.

– Я серьезно.

Она поджала губы.

– Я что, доктор наук?

– Пойди лаборанткой, – посоветовал он. – Тебе какая разница? Да хоть уборщицей. Или тебя зарплата волнует?.. Зато будешь все время в его лаборатории на законном основании. Сможешь дожимать, как ты умеешь.

Она запротестовала:

– Отец! Когда это я кого дожимала?

– Просто не приходилось, – сказал он понимающе, – все и так тебя добивались. Но сейчас можешь проявить наш фирестоунский характер! Мы никогда не сдаемся и никогда не отступаем.

– Отец, – переспросила она в недоумении, – ты серьезно?

Он хмыкнул.

– Еще как, моя светская львица. Не знала, что, если не помогает львиная шкура, нужно надевать лисью? Или не сумеешь?

Она проговорила медленно:

– Даже не знаю…

– Эх ты, – сказал он, – большинства побед женщины добились как раз в лисьей шкуре! А еще немало в шкурке зайчиков, ха-ха, брошенных щеночков под дождем… Еще не поняла? Нет победы и нет вызова в том, что выберешь кого-то из стада, добивающихся твоего тела или моих, они же и твои, денег. А чаще того и другого. Победа – это когда получаешь то, что сама возжелала сильно и страстно!

Она повторила:

– Сильно и страстно… Ну, не знаю. Очень уж необычно.

Он сказал медленно и раздельно:

– Ты знаешь, чего хотят твои поклонники и все эти… плейбои. А чего хочешь ты?

Экран погас, только его крупное лицо некоторое время висело в воздухе, то ли в самом деле, то ли отпечаталось в ее глазу. Но еще дольше оно осталось в памяти, умное и насмешливое. Когда-то давным-давно он спохватился, что она уже взрослая, у нее свой мир и свои друзья, авторитет которых намного выше родительского, и не стал бороться, что-то доказывать, а просто отошел в сторону и сказал, что она навсегда остается его любимой маленькой дочерью, а если ей станет плохо, он всегда даст ей поплакаться в его жилетку.

Тогда она посмеялась, как же, станет плакаться, когда перед нею не только распахивают все двери, но и красные ковровые дорожки раскатывают к ногам, а вот сейчас, конечно, еще не плачется, но что-то такое неудобное и непонятное начинает грызть изнутри.

– Чего хочу я, – пробормотала она. – Чего хочу я… Пока что хочу этого заносчивого доктора наук.

Она бросилась лицом вниз на постель, мысли как-то не шли дальше того, что он будет рядом. Даже бурный секс с ним отошел в прошлое, словно это было давным-давно, в детстве, да и что в нем такого, у нее и с другими получалось не хуже, что-то в этом нейрохирурге задело совсем другое, но никак не удается это ухватить, понять, вычленить.

Снова и снова вспоминала, вертела так и эдак, наконец со странным чувством начала не столько понимать, как чувствовать, что дело вовсе не в сексе.

Почему-то в его руках в самом деле ощутила себя щеночком в больших и теплых ладонях, полных заботы и ласки. В тот момент показалось даже оскорбительно, она не щеночек, а львица, покорившая вершины гламура. О ней пишут и говорят, ее фото на обложках журналов, корреспонденты наперебой помещают ее фотки и ролики в самые престижные издания, на нее равняются, а стоит ей сменить серьги, как тут же миллионы женщины по всему миру делают то же самое.

Но теперь вдруг захотелось оказаться в его руках уже не львицей, а именно бестолковым щенком… Не пойму, как это отец все знал? Как он мог предвидеть? Конечно, он финансовый гений, но это же только финансовый…

Она гнала от себя это чувство, но оно только крепло, и вскоре с обреченностью поняла, что да, просто хочет быть с ним. Не ради секса, то мелочь, а ради… непонятно даже, для чего и зачем, но уже не просто хочет, а жаждет.

Наверное, жаждала еще тогда, когда прилетела в этот городок, только еще не разобралась, не было времени, а наплыв страстей был совсем другой, некая смесь обиды, злости, тщеславия, высокомерия, дикого непонимания…

День в лаборатории выдался трудный, операция на предфронтальной коре взрослых мышей выявила странный эффект перехода нейронов в состояние, которое было у них же в юном возрасте, и хотя этого эффекта ожидали, но он оказался слишком заметным, выходящим за рамки ожидаемого.

Максим просмотрел записи, чем же новым воздействовали в последнее время, почему такой скачок и такой охват, когда омолодились почти все типы нейронов, а не только некоторые…

Пришлось задержаться на часок, потом еще на два, а когда вышел из лаборатории, потирая кулаками усталые от долгого глядения в окуляр микроскопа глаза, небо на западе уже окрасилось в багровые цвета.

По темнеющему своду пролегли исполинские полосы, похожие на свернутые в тугие рулоны ковры бухарской работы.

Хорошо, мелькнула мысль, летом дни долгие. Зимой вышел бы в глухую ночь. Надо соорудить что-то типа постели в комнатке за лабораторией, там только ящики сдвинуть…

Усталость навалилась так мощно, что мелькнула мысль вызвать такси, хотя до квартиры не так уж далеко, всегда пешком, а в минуты бодрости вообще проносился, как дурной олень, совмещая приятное с полезной, как говорят, пробежкой.

Он заметил, как к тротуару подкатил роскошнейший по деловитости и строгости дизайна лимузин, но даже не повернул голову. Лимузин некоторое время двигался наравне, затем чуть опередил, остановился у бордюра.

Водитель в униформе выскочил, улыбнулся и широко распахнул заднюю дверцу.

– Прошу вас, господин Максим, – сказал он. – Садитесь.

Максим дернулся: что за день такой выдался; даже сдвинулся, не сбавляя шага, на ту сторону асфальтовой дорожки.

– Простите, но я… не вызывал.

Шофер чуточку улыбнулся.

– Нас может вызвать только Господь Бог. Садитесь, вас ждут.

Максим покачал головой.

– И не подумаю.

Лимузин продолжал двигаться с прежней скоростью, синхронизировав ее со скоростью Максима, автопилот свою работу знает, задняя дверца по-прежнему открыта.

Шофер шел между автомобилем и Максимом, улыбка до ушей, что-то его сильно забавляет, наконец сказал проникновенно:

– Вам ничего не грозит. В худшем случае вас подкинут до подъезда вашего дома.

Максим наклонился, стараясь разглядеть сквозь пускающее в глаза зайчики стекло лицо пассажира. На миг показалось, что там Аллуэтта, и он уже собирался отпрянуть, но вовремя рассмотрел крупного полнеющего мужчину средних лет, хорошо и достаточно консервативно одетого, что откинулся на спинку сиденья и рассматривает его с нескрываемым любопытством.

– Хороший день, – сказал мужчина доброжелательно, – правда?.. Я Сильвестер Фирестоун, если вы еще не догадались.

Максим охнул.

– С чего бы мне догадаться… Господи, она еще и отца своего натравила!

Фирестоун сдержанно улыбнулся.

– Меня натравить трудно, к тому же моя дочь не подозревает, что я здесь. Иначе бы она мне устроила настоящий ад…

– У вас что, – спросил Максим настороженно, – ко мне какие-то претензии?

– У меня нет…

– У нее?.. Я полагал, люди вашего уровня общаются только через адвокатов.

Фирестоун сказал мирно:

– Сейчас не тот случай. Может быть, сядете в машину? Здесь такой тихой район, в нашу сторону уже смотрят.

– А мне плевать, – ответил Максим – Да и вас это не волнует. Говорите, из-за чего вы здесь? Я спешу.

– Я глава строительной компании, – сказал Фирестоун. – А также владелец банка, пары фондов, сети супермаркетов и много еще чего, что газетчики зовут империей, потому что все это оценивается примерно в семьсот миллиардов долларов…

Он посмотрел на Максима, но на лице молодого ученого отразилось настолько четко отвращение, что Фирестоун добавил тут же:

– Это не хвастовство, как вы подумали. Это пояснение, что я могу и хочу вложить несколько миллионов долларов… даже несколько десятков миллионов в ваши разработки.

Максим поинтересовался враждебно:

– С какой стати?

Фирестоун ответил мирно:

– Во-первых, я ими воспользуюсь, если у вас получится быстрее, чем у ваших конкурентов.

– В науке нет конкурентов, – отрезал Максим – Мы постоянно обмениваемся результатами опытов. Простите, мне пора.

Он отступил на шаг и, вернувшись на тротуар, пошел быстрыми шагами, продолжая кипеть от непонятного даже самому себе негодования.

Лимузин продолжал неслышно скользить рядом с бордюром. Фирестоун сказал через открытое окно успокаивающим тоном:

– Хорошо-хорошо, я не то брякнул.

– Это уж точно, – буркнул Максим.

– Прошу прощения, – произнес Фирестоун с явным раскаянием в голосе. – Вы правы, я привык общаться с другим типом людей.

– Я тоже, – отрезал Максим – И не намерен менять свои привычки.

Фирестоун сказал из машины:

– Но суть вы поняли? Думаю, деньги никогда не бывают лишними, какими бы люди ни были разными.

– Дело не в деньгах, – сказал Максим непримиримо. – Когда нам выделяют гранты ученые покрупнее нас, они ждут научных результатов. Если выделите вы, то вам захочется, к примеру, чтобы мы танцевали стриптиз у вас в летнем дворце. Извините, научные круги не случайно избегают иметь с вами хоть какие-то контакты.

– Со мной?

– Я не имею в виду лично вас, – отрезал Максим. – Я говорю вообще о воротилах, для которых важнее всего прибыль.

Лимузин все так же катил почти рядом, впереди замаячила надпись «Кафе «Зайчик», а воротила строительного и прочего бизнеса сказал мирно:

– В такое же точно я в молодости бегал пить кофе. Потому постарался сохранить то кафе точно таким же. Пришлось для этого купить несколько домов вокруг… Давайте зайдем в это, за чашкой кофе объясню, зачем хочу это сделать.

– Говорите здесь, – предложил Максим.

Фирестоун развел руками.

– Когда я в лимузине, вы смотрите на меня, как на классового врага. А там, в простой и уютной кофейне, вполне демократичной, будем на равных.

Максим скривился, но промолчал: дело не в том, что Фирестоун мультимиллиардер, но он вдвое старше по возрасту, надо бы уважить, так быстрее отвяжется.

Когда он пошел к распахнутым дверям кафе, лимузин, резко обогнав, уже затормозил там. Шофер обогнул машину и распахнул дверцу перед Фирестоуном.

Тот вышел, крупный, массивный, не толстый, а именно массивный, когда весь из толстых широких костей, властный. Максиму даже почудилось, что эта власть распространяется не только на людей, но и на вещи. Стоит этому монстру захотеть, и гранитный бордюр станет медным, а то и вовсе золотым.

Максим остановился у двери, вежливо пропуская Фирестоуна. Тот кивнул, принимая, дескать, понял, это не к моим миллиардам уважение, а к моему возрасту.

Кафешка простая, выбор блюд невелик, как и напитков, потому что все автоматизировано.

Фирестоун сел за ближайший стол, Максим заказал по чашке кофе, дрон принес печенье и грациозно опустил на середину стола, после чего взвился под потолок и ушел на большой скорости.

– Итак, – сказал Максим – вы угадали, мы все, я имею в виду ученых, сражаемся за гранды от организаций, распределяющих финансы. Как ни крути, но деньги все еще двигатель не только торговли, но и науки. В какой-то мере, в какой-то мере… Но когда нам выделяют даже крохотный гранд, его выдают в три-четыре транша, и то после того, как мы предоставим какие-то убедительные результаты.

Он высыпал из пакетика сахар в чашку, а пока молча размешивал, присматривался к магнату. Раньше не приходилось видеть вживую вот так рядом человека, который стоит десятки, а этот так и вовсе сотни миллиардов долларов.

Фирестоун некоторое время помалкивал, сахар оставил на блюдце, но кофе прихлебывал с удовольствием. Видимо, опасается, как решил Максим, диабета или просто наслушался про вред сахара.

– Момент щекотливый, – признался Фирестоун. – Вы поставили вопрос верно. Сразу быка за рога! В вас спит бизнесмен.

– Пусть спит вечным сном, – ответил Максим – Так что вам нужно? Я не поверю, что вы просто вдруг решили вложить деньги в научные исследования, что не принесут немедленной выгоды.

– Вообще-то я жертвую науке, – заметил Фирестоун, – но не сам, а через благотворительные фонды.

– Больше, – поинтересовался Максим, – чем на отлов бродячих собак или меньше?

Фирестоун сдержанно улыбнулся.

– Честно скажу, не знаю. Но сейчас это мое решение. Личное.

– Что я должен сделать в ответ? – спросил Максим. – Петь у вас на дне рождения «Хэппи бёстдей»? Ходить в костюме зайчика?

Фирестоун покачал головой.

– Вы правы, условие есть.

– Ну-ну?

– На мой взгляд, – произнес Фирестоун, – оно совсем пустяковое. Кто-то, напротив, ухватился бы за него с радостью. Еще и мне бы доплатил. Но вы… вы крепкий орешек.

– Говорите, – сказал Максим мрачно.

Настроение портилось все больше, даже багровое солнце зашло за покрасневшую вечернюю тучку, и на порог кафе легла красноватая тень.

Он помешал кофе еще разок, словно от этого станет слаще, взглянул на магната.

– Вам нужно будет взять на работу Аллуэтту, – произнес тот бесстрастным голосом.

Максим охнул.

– Что? Вы шутите?

– Какие шутки, – произнес Фирестоун устало. – Я бизнесмен, это серьезное деловое предложение!

– Нет, – отрезал Максим. Он едва сдержался, чтобы не ответить еще резче. – Нет и нет!.. Будь она даже доктором наук, но, подозреваю, ее квалификация лежит совсем в другой области.

– Увы, – ответил Фирестоун. – В той области, какую я тоже не одобряю. Хотя и там у нее вряд ли квалификация, это общее такое поведение золотой молодежи. Вы в чем-то старомодны, как и я. Мы с вами оба чересчур заняты своей работой, чтобы обращать внимание на то, какой расцветки галстуки носят в этот сезон.

– Так зачем же?

Фирестоун вздохнул, развел руками.

– Благодаря вам у меня появился шанс повлиять на нее в лучшую сторону. Вы же понимаете, это я делаю не для вас, а для нее… а если еще точнее, для себя. Это когда-то миллионеры оставляли нажитое детям, а те все пускали по ветру, а теперь в тренде деньги оставлять благотворительным фондам, отдавать на исследования, а своим детям… ничего, кроме хорошего образования. Дескать, пусть пробивают дорогу сами!

– Разумно, – буркнул Максим.

– Когда мы встречаемся в своем узком кругу, – сказал Фирестоун, – каждый как бы вскользь роняет, что его сын или дочь получили степень магистра, сколотили первый миллион, совершили первую удачную сделку… А что могу сказать я?

– Да уж, – сказал Максим с сарказмом, – однако, простите, но мне и миллиарды не нужны, если в придачу придется пустить вашу дочь даже на порог лаборатории!..

Фирестоун посмотрел на него пытливо.

– Вы серьезно? Подумайте. Я могу вложить как десять миллионов, так и двадцать. Сколько уникального оборудования сможете купить? Насколько быстрее пойдут ваши исследования?

Максим ответил прямым взглядом. Перед ним сидит бизнесмен до кончиков ногтей, за его глазами стального цвета чувствуется мощный мозг, что как у богомола, рассчитывающего, как схватить добычу, такой видит только самые прямые и быстрые пути.

– Простите, – ответил он, – что не оправдываю ваши ожидания. Будь у меня машинный интеллект, я бы согласился, не задумываясь. Или… будь я бизнесменом. Но я, уж простите, нормальный человек.

Фирестоун ощутил, что Максим сейчас бросит на стол купюру и уйдет, не оборачиваясь, сказал быстро и настойчиво:

– Вы наверняка знаете, среди самых богатых людей мира хватает тех, у кого нет высшего образования, это Билл Гейтс, Джонс, Цукерман, Гарри Доу, Кранк, но хватает и тех, кто не сумел даже закончить школу!.. Их тоже, кстати, немало. Я тоже из них, представьте себе. Чтобы помогать больной матери, пришлось в тринадцать лет бросить школу и работать с утра до вечера, днем посыльным, а вечером мыл посуду в ресторане. Так что, догадываетесь, я знаю цену труду.

– Сочувствую, – с неловкостью сказал Максим.

Магнат отмахнулся.

– Не за что. Трудности выковали меня, я добился власти, богатства и уважения. Даже мать успел спасти, сейчас она в госпитале, который я выстроил специально для нее!..

– Очень… по-человечески, – ответил Максим с долей сочувствия, но голос его не смягчился.

– Потому мы могли бы вместе…

Максим поднялся.

– Сожалею, но я генетик, а не психиатр. Простите…

Он положил на стол деньги и быстро пошел к выходу из кафе. Переступая порог, ощутил, что бизнесмен хочет сказать или даже крикнуть вслед нечто важное, потому почти выпрыгнул на улицу, встретив слегка удивленные взгляды прохожих.

Глава 5

Ночью пригрезилось, что мнет под собой эту великосветскую сучку, а она стонет и страстно прижимается к нему, проснулся в самый интересный момент, брезгливо отодвинул простыню и заснул снова, однако утром, в момент пробуждения, эта красивая дурища ухитрилась присниться еще раз.

Злой, вскочил и ринулся в душевую кабину, подумал о работах Евгена, тот разрабатывает методы корректировки сна, дескать, нечего ему дикарствовать, пусть лучше обрабатывает то, что усвоилось днем…

Что-то у Евгена идет медленно и со скрипом, нужно дать ему помощника: в самом деле, это унизительно, когда доктор наук, светило чистой науки, ночью превращается чуть ли не в зверя, будто люди и не люди, а вообще поголовно оборотни.

Когда утром рано перешагнул порог лаборатории, там уже вовсю трудятся Анечка, Евген, Георгий и Джордж, тоже фанатики еще те, а теперь еще подстегивает надежда, что если удастся все же модифицировать группу генов, над которыми работают, то на себе испытают, каково это – стать действительно бессмертными.

Правда, только сами ученые знают, насколько далеко это бессмертие от тех сроков, что обещают читателям в поисках сенсаций газетчики.

Анечка заулыбалась навстречу, ее полное румяное лицо стало еще шире, а глаза превратились в щелочки.

– Ах, Максим Максимыч, – пропела она мягким голосом с украинским акцентом, – только что прошел Данил Алексеевич и велел, как только вы появитесь, сразу же к нему!

– Ого, – сказал Максим невольно, – он же спит до полудня!

Она хихикнула.

– А вот сегодня пришел раньше вас.

– Что-то в лесу сдохло, – пробормотал Максим, – хотя… может быть, из министерства поступило разрешение на апгрейд? Мы не так уж и много просили…

– Не задерживайтесь, – посоветовала она. – Чем скорее узнаете, тем дольше мы потанцуем на столах!

Джордж и Георгий сказали в один голос:

– Шеф, мы скрестили пальцы. Ни пуха!

Секретарша Томберга сделала Максиму глазки и поулыбалась, все-таки завидный жених, взглядом указала на массивную дверь директорского кабинета.

– Рано он сегодня, – сказал Максим.

– Наверно, – прошептала она, делая большие глаза, – хорошие новости.

Максим прошел мимо ее стола, Светочка уже опустилась на свое место, хорошенькая настолько, будто даже печатать не умеет, а он потянул дверь на себя, чувствуя, что открывает вход в Национальное Золотохранилище.

В добротно и чуточку старомодно обставленном кабинете за массивным столом величаво расположился директор научно-исследовательского центра, тот самый академик Томберг Данил Алексеевич, который, знаете ли, десять лет тому добился в своей лаборатории направленного роста нервной ткани, за что получил высшие награды. Только нобелевку перехватили другие, тот год оказался очень удачным на великие открытия, а когда его назначили здесь главой, сумел совместными усилиями добиться прорыва в комбинаторике генов, что обеспечило создание лекарств, почти покончивших с проблемой рака, кроме самых редких видов, связанных с другими болезнями.

Огромный и крупный, он царственно вышел из-за стола и протянул руку, что сразу насторожило, хотя директор еще из той эпохи, когда рукопожатие считалось церемониальным актом, что-то да значит. Тогда были и «нерукопожатные» люди, как бы исключенные из приличного общества, так что рукопожатие означало степень доверия выше чем среднюю и даже служило знаком приобщения к некоему общему кругу.

Максим принял ладонь директора в свою и стиснул, это и есть обмен рукопожатиями, что в старину чем-то да служило важным. То ли проверяли друг друга на крепость мышц, то ли что-то сакральное, а сейчас нечто древне-ритуальное, непонятно для чего и существующее, просто никому не пришло в голову отменить, что-то вроде галстука, который не греет и не украшает, а так, тоже непонятное.

И, как все больше народу отказываются от галстуков, так и все больше не прибегают к дикарскому обряду рукопожатия, а когда это случается, то это нечто необычное, с особым смыслом.

Томберг с силой сжал пальцы Максима, тоже что-то означает, то ли некий знак, то ли хвастается, что еще силен и крепок.

Продолжая улыбаться, кивком указал на кресло справа от стола, куда усаживал только друзей и тех, с кем собирался вести приватные беседы.

– Максим Максимович, прошу вас…

– Спасибо, Данил Алексеевич, – ответил Максим, – прекрасно у вас здесь. Мягко, уютно, добротно.

– Будет еще уютнее, – пообещал директор. – Ха-ха, я имею в виду, во всем нашем центре, особенно – у вас.

Заинтригованный и заранее обрадованный, Максим опустился на краешек и смотрел с жадным ожиданием, как неспешно усаживается сам директор.

– Данил Алексеевич?

Директор сказал благодушно:

– Сигару? Ах да, вы же не курите…

– Вы тоже, – напомнил Максим. Что-то в словах Томберга и даже движениях начало потихоньку настораживать, раньше тот всегда начинал с самой сути. – Данил Алексеевич?

Директор откинулся на спинку кресла, лицо стало деловым, а взгляд царственно строгим.

– Максим, – сказал он, – нам поступило очень выгодное финансовое предложение со стороны. Вашу лабораторию можно будет значительно расширить, принять на работу трех-четырех сотрудников высокой квалификации, а также заменить часть оборудования на более современное.

Максим ощутил, как сердце начало радостно подпрыгивать и отстукивать праздничную чечетку, ничуть не сбиваясь с ритма. По телу пошла теплая волна чистого и ничем не замутненного счастья.

– Данил Алексеевич!

Директор сказал с довольной улыбкой:

– Я даже навел справки насчет ККК-3С… Третью установку уже собрали и заканчивают отладку, проверку и окончательную юстировку. Обладателями этого уникального агрегата можем стать мы.

Максим прошептал:

– Это серьезно?

– Полностью, – ответил директор, он весь светился радостью и довольством. – Через неделю, а то и три-четыре дня будет она стоять в вашей лаборатории.

– Ушам своим не верю!

– Одна в Кембридже, – сказал Томберг величаво, – вторая в Токийском, третья у вас…

Максим проговорил:

– Я просто ошалел… Как долго мы ютились, будто нищие, чуть ли не в подсобке, всю аппаратуру собирали своими руками! Ну теперь-то рванемся…

Директор произнес с доброй отеческой улыбкой:

– Это да… вы наша наибольшая надежда, Максим Максимович…

Но в его улыбке что-то таилось, у Максима создалось впечатление, что директор чего-то важного недоговаривает, хотя это может быть и неважное для директора, но что для слона дробина, для мыши бронебойный снаряд…

Нехорошее предчувствие проклюнулось в груди и еще не сжало сердце холодными лапами, но Максим проговорил осторожно:

– Данил Алексеевич, надеюсь, это не сопровождается никакими условиями? А то я что-то в последнее время стал таким пугливым, таким пугливым. Тени своей боюсь, представляете?

Директор широко и открыто улыбнулся.

– Правда? А вы мне казались рыцарем, не знающим страха и упрека.

– Рыцари многого страшились, – ответил Максим вежливо, – даже больше, чем простолюдины. Например, уронить честь.

Директор покачал головой.

– Максим Максимович, – сказал он с мягким укором, – как вы могли подумать, что я предложу вам что-то такое… гм… роняющее честь исследователя!

– А просто честь? – спросил Максим. – Мне почему-то вдруг показалось, что вам нужно в чем-то меня не то наклонить, не то повыкручивать малость руки… Нужно кого-то взять в соавторы?

Директор приподнялся в кресле, грозный и смахивающий на мудрого престарелого льва.

– Что? Да вы даже не дослушали!

Максим пояснил так же вежливо, стараясь не показывать, что внутри у него уже что-то трясется, как овечий хвост:

– Вчера мне поступало предложение от одного финансиста. Если приму на работу его дочку, великодушно отстегнет мне десяток миллионов долларов на обустройство лаборатории. И, надо думать, на высокое жалованье для той сучки. Скажите, что у вас не это паскудное предложение, и я на коленях принесу свои извинения!

Директор некоторое время испепелял его взглядом, затем чуть осел, лицо потеряло монументальность, а голос утратил львиный рык:

– Максим Максимович… я не понимаю вашего упорства.

Максим спросил с горечью:

– В самом деле не понимаете?

– У вас работают трое!.. – сказал Томберг веско. – Плюс ваша Анечка, вечный младший научный сотрудник… Ну, появится четвертый. То есть пятый. Вам незачем обращать внимание на очередную лаборантку! Она будет всего лишь мыть пробирки и вытирать столы. Но зато двадцать миллионов… вы представляете, что можно на них сделать? Надо брать, Максим Максимович! Иначе тот самодур истратит их на покраску своей новой яхты!

– Нет, – отрезал Максим.

Он поднялся, директор тоже воздел себя по ту сторону стола, огромный и массивный.

– Это у вас личное?

– Абсолютно верно, – ответил Максим.

– Личное оставьте за порогом лаборатории, – велел Томберг.

– Нет уж, – сказал Максим и почувствовал, что его начинает трясти от необъяснимого бешенства. – Нет уж, Данил Алексеевич!..

– Но я настаиваю! Это мое решение…

– Данил Алексеевич, – ответил Максим неожиданно для себя очень сдержанно, – вы вольны приказывать, вы директор. Но мы не в армии.

Он сорвал с груди кусок пластмассы, вытащил из нагрудного кармана пропуск и все бросил на стол.

Томберг охнул.

– Вы с ума сошли!

– Все, – отрезал Максим. – Данил Алексеевич, расчет пусть пришлют по почте.

Он развернулся, сердце барабанит в груди яростно, пнул дверь кабинета и вышел, белый от ярости, чувствуя, как кулаки стиснулись до скрипа кожи.

Вечером он ходил взад-вперед по квартире, умный дом чуть не сошел с ума, увлажняя воздух перед ним и зажигая свет, а потом гася за спиной, однако хозяин почему-то разворачивался и шел обратно, сердце стучит, давление подпрыгивает, браслеты на обеих руках испищались, предупреждая, предостерегая и даже угрожая, что еще на два деления подпрыгнет, и все, начнут колоть успокоительное.

Да и с сердцем не все в порядке, с завтрашнего дня рекомендуется пробежка в три километра, тридцать отжиманий от пола и пять подтягиваний на перекладине… вот на большом экране примерные упражнения, обязательно обратите внимание на положение ног при отжимании от пола, если будет трудно, то можно «женский вариант»…

Он сердито вырубил заботливого подсказчика, а в это время женский голос коммуникатора спросил мило:

– С вами хочет поговорить Френсис. Разрешить, отклонить, в черный список?

– Разрешить, – сказал Максим торопливо. – Я тебе дам в черный список! Тоже мне шуточки… Доступ полный.

Из мобильника раздался веселый голос, на экране появилось огромное лицо Френсиса, улыбается во весь рот, но, когда заговорил, Максим уловил неприкрытую укоризну:

– Привет, Максим. Говорить можешь?

– Язык еще не отрезали, – ответил Максим вяло.

– Да вдруг у тебя там в постели куча баядерок, – предположил Френсис.

– У тебя полный доступ, – напомнил Максим. – Видишь не только комнату, но и что в шкафу… Как ты там?

– В сомнениях, – ответил Френсис – Только что звонил ваш директор…

Максим изумился:

– Сам Томберг?

– Представь себе, – ответил Френсис. – С видом своего кабинета, это чтоб я не усомнился, что это он. Хотя знаю, он по старинке предпочитает голосовую связь без видео.

– И что сказал? – спросил Максим. – Заранее поздравляю. Все-таки Томберг… Звездее его у нас только сами звезды.

Френсис ответил очень серьезно, а взгляд не сводил с лица Максима:

– Да как тебе это подать… гм… сперва сообщил, твоя лаборатория получает неслыханное финансирование. Здорово, да?.. И что ты можешь позволить себе взять двух-трех новых сотрудников. И что если меня пригласишь, мой оклад будет почти вдвое выше… плюс перспективы. Сказал, что можно закупить даже ККК-3С, а их пока только две в мире, а третью заканчивают монтировать!.. Я даже удивился, что первым мне сообщил такую новость не ты.

Максим продолжал молчать, Френсис посмотрел на него с вопросом в глазах, подул в микрофон с такой силой, что у Максима взвились волосы.

– Знаешь, – произнес наконец Максим, – тут такое дело…

Снова помолчал, не зная, как объяснить, последовала долгая пауза, и Френсис сказал другим тоном:

– Ладно, я понял.

– Погоди! – крикнул Максим – Ничего ты не понял!..

– Тогда объясни, – сказал Френсис.

– Конечно же, – выпалил Максим, – я рад был бы тебя заполучить в свою команду, но… я сегодня уволился.

Френсис охнул:

– Чего-чего? Погоди-погоди, дай-ка рассмотрю тебя. Что-то ты мне почему как-то не очень…

Максим смолчал, стодюймовый экран вспыхнул и на соседней стене, там возникло огромное встревоженное лицо Френсиса с такими же огромными вопрошающими глазами.

– Так что случилось? – повторил он.

Максим промолчал, как-то трудно объяснять такое. Да и в глаза Френсису трудно смотреть. Тот ко всему относится иначе. Он и в быту останется ученым, а вот он, Максим, начинает понимать, что он блестящий нейрохирург только в лаборатории, а за ее порогом может превращаться в павиана, как вот сейчас, злого и склочного.

– Уволился, – повторил он вяло.

– А как же, – спросил Френсис жадно, – финансирование?

Максим буркнул:

– Знаю, тебе хочется услышать, что финансирование останется. И когда ты перейдешь к нам, то возглавишь лабораторию. Таким образом ККС-3С будет полностью в твоем распоряжении…

Френсис сказал сердито:

– Я могу и обидеться за такие шуточки! Сам знаешь, у меня характер не руководительский. Я и против тебя буду строить козни и заговоры заговаривать, трудовые коллективы против тирана поднимать на борьбу… Так что стряслось?

Максим вздохнул.

– Ты же знаешь, в каком диком мире все еще живем! Даже не знаю, хорошо ли, что удалось увеличить продолжительность жизни еще на двадцать лет. Может быть, нужно было подождать, пока они вымрут?

– Вымерли бы и мы, – напомнил Френсис.

– То-то и беда, – сказал Максим. – А если попробовать перебить всех дураков и сволочей, останемся вдвоем на голой планете. Да и то ты признался, что бунтарь, да?.. Ладно… В общем, то мощное финансирование, о котором сказал Томберг, получу только при условии, если возьму на работу дочку одного строительного магната.

Максим сказал озадаченно:

– Блин… Какая-нибудь полная дуреха да еще и уродина со стервозным характером.

– Все так, – согласился Максим – Только не совсем уродина, хотя все равно не в моем вкусе. В общем, ты ее видел.

– Что-о-о?

– Помнишь, – сказал Максим – после конфы мы вышли пропустить по стаканчику в баре? В нашем был ремонт, нас перенаправили в соседний корпус…

Максим протяжно вздохнул.

– Ты что… намекаешь, что вон та ослепительная красотка, что увела тебя на вязку… Серьезно? Так хватай же ее, хватай!.. За такую самому можно приплатить, а ты еще и рыло воротишь?

Максим сказал раздраженно:

– А на хрена она мне и вообще нам?.. Ты же представляешь, что начнется в лаборатории, где нас уже четверо и ни одной женщины?

– А ваша Анечка? – спросил Максим.

Френсис помотал головой.

– Она тоже мужчина. Или как бы. В общем, если и женщина, то всем родная сестра. Мы все умы! А с этой Аллуэттой можем превратиться в стаю павианов!

– Красивое имя, – сказал Френсис с видом знатока.

Максим отмахнулся.

– Я его где-то встречал в какой-то байме. Но там я эту Аллуэтту брюхатил несколько раз… Мне тогда было четырнадцать, сам понимаешь запросы. А сейчас я прежде всего глава лаборатории, что в шаге от очередного прорыва в медицине!

Френсис подумал, вздохнул, сказал уже рассудительно:

– Не настолько уж мы и дикие. Хотя, конечно, временами и местами еще те павианы… С другой стороны, можешь расширить лабораторию, перевести эксперименты на более высокий уровень… Эх, мне так хотелось с тобой поработать! Чувствую, вдвоем бы горы своротили! У меня столько идей как раз по твоему направлению… Максим, может быть, все же… какой-то компромисс?..

Максим буркнул:

– Пойти на унижение?

– Блин, – сказал Френсис, – какое это унижение?.. Ну поставь директору еще какие-то условия!.. Хочешь, я сам ему предъявлю ультиматум от твоего имени?

– Какой?

– Ты говорил, – напомнил Френсис, – у вас помещение как в грузовом лифте?.. Пусть выделят что-то повместительнее. Особенно если прибудет ККК-3С. Уж эта штука не может стоять в сарае!.. Урон престижу вашего центра!.. Из-за этой установки его будут упоминать чаще, зауважают больше!.. Как же, обладатели третьей в мире штуки, что обошлась почти в стоимость коллайдера, а делает намного больше!

Максим пробормотал:

– Это все звучит хорошо…

– А что еще? – спросил Френсис напористо. – Аллуэтта?.. Так ее пихают не в руководители проекта?.. Пусть себе моет пробирки и вытирает столы. Можно еще посылать за пирожками и кофе.

– Этого я ей не доверю, – огрызнулся Максим.

– Боишься, – сказал Френсис понимающе, – что споткнется и прольет горячий кофе на твое причинное место?.. Ладно, если сама же и поторопится вытереть…

Максим сказал со злостью:

– Прекрати! Тебе шуточки, потому что не тебе терпеть эту дуру!

– Почему? – изумился Френсис. – Я думал, всем нам придется терпеть! Но если возьмешь еще хоть пару сотрудников, то эту мелкую неприятность распределим на всех так, что и не заметим. Ты же сам знаешь, кого можно привлечь… например, Ганса Крюгера и Марка Петренко…

– Не пойдут, – сказал Максим. – Они в Кембридже, там перспективы.

– А не у тебя? – возразил Френсис. – У кого третья в мире установка ККК-3С?

– Ее еще нет.

– А если будет?

Максим рассерженно умолк.

Глава 6

Френсис звонил еще трижды. В первый раз сообщил, что директор готов выделить под их лабораторию целый зал и в нем настроить кабинетов, а если сотрудники восхотят, то можно обойтись одними перегородками.

И в третий раз сообщил, что ККК-3С уже закуплена, деньги переведены, сегодня же погрузят и со всеми предосторожностями доставят через океан прямо в их лабораторию, где расконсервируют и подготовят к работе.

Максим угрюмо промолчал, а Френсис почему-то вздохнул и сказал упавшим голосом:

– Это все останется в лаборатории, даже если ты не вернешься.

Максим пробормотал:

– Вот Георгу и Джорджу повезло… Как и Анечке.

– Повезло, – согласился Френсис. – Более того…

Максим насторожился.

– Что еще?

– Ты победил, – сказал Френсис. – Ты победил, Максим.

Максим сказал досадливо:

– С какой стати? Я уволился.

– Мне поручено сказать тебе, – проговорил Френсис негромко, и оттого получилось очень весомо, – что если ты так против, то единственное условие, так тебя взбесившее, изымается.

Максим ощутил, что не верит своим ушам.

– Что-о-о?

– Ты можешь вернуться на работу, – сказал Френсис. – В новое помещение, где будет установлена ККК-3С. И можешь набрать новых сотрудников. Все будет как ты и хотел. Тот магнат понял, что поступает неправильно и… отступил.

– А как же финансирование?

– Оставил в прежнем объеме, – ответил Френсис. – Да тут никакое не благородство, старик! Что для него двадцать миллионов долларов?.. В общем, о той дуре можешь забыть. Больше ее не увидишь. Возвращайся. Директор сказал, твой пропуск все так же лежит у него в столе. Ни о каком твоем увольнении речи не было. Он сказал, что ты устал и взял отпуск на недельку.

Максим сказал с досадой:

– Тогда что получается, я его кинул?.. Переиграл, как они там у себя говорят? Сумел все провести так, что и деньги получил, и его на хрен послал?

Френсис ухмыльнулся, щелкнул пальцами, и вокруг него на экране с легкими щелчками начали взрываться фейерверки, а потом поднялись и величаво поплыли вверх разноцветные шарики. Некоторые выплыли в комнату Максима, почти неотличимые от реальных, только уходят в потолок беззвучно.

– Здорово? – спросил он. – Вообще-то, ты молодец. Не ожидал от тебя такой железной хватки. Ты настоящий руководитель!..

– Да пошел ты…

Френсис понизил голос:

– Не бойся, никому не скажу, что вышло случайно. Все будет представлено, как твой холодный расчет, когда каждая мелочь предусмотрена, взвешена и учтена.

– Спасибо, – буркнул Максим. – Похвалил так похвалил… Будто помоями облил.

– Ты чего? – изумился Френсис. – Мы ученые или хто?.. У тебя что, мерехлюндии?

– Знаешь, – проговорил Максим нехотя, – тот магнат признался, что он с тринадцати лет вынужденно бросил школу и пошел работать, чтобы помогать больной матери. И так у него пошло-поехало, он работал с утра до ночи, не зная ни выходных, ни отпусков… Женился уже миллионером, жена из красивых и образованных, но крайне бедных, вот и разбаловали дочку, давая ей все, что самим недоставало в детстве… Он винит себя за ее разбалованность, но теперь сделать уже ничего не может.

Френсис хмыкнул.

– Удивил! Разве для нас с тобой мнение нашей компашки не всегда значило больше, чем родительское? Особенно когда друзья зовут веселиться и отрываться, а родители нудно долбят о необходимости учебы, дисциплины…

– Вот-вот…

Френсис спросил с интересом:

– И что?

– Да так, – ответил Максим со злостью. – Вот теперь и думаю, кто кого переиграл.

Френсис ахнул.

– Ты что? Ты что задумал?

– Пока ничего, – огрызнулся Максим. – Но как-то гадко. Этот магнат оказался благороднее. А я, выходит, последнее говно?

– Ну, – запротестовал Френсис, – совсем не последнее, что ты такое на себя говоришь?

– Ну спасибо, – сказал Максим саркастически. – Этот магнат предположил, что его разбалованная дочка, потершись в нашем коллективе, увидела бы другую сторону… и, может быть, поняла, что та не менее интересна, чем прожигание жизни в ночных клубах.

Френсис покачал головой, глаза стали очень серьезными.

– Максим, – сказал он с предостережением в голосе, – тебе это надо?.. Ты ученый, как и я, только я круче, что естественно. И давай заниматься наукой. Мы в одном шаге от настоящего бессмертия!.. Каким житейским мелочам позволено не то чтобы остановить, но даже замедлить на шажок нашу великую работу?

Максим вздохнул, подумал, Френсис молчал и, приблизив голову с экрана, нависал над ним в массивной трехмерности, наблюдал, как медленно меняется лицо Максима, когда мысли и чувства борются, побеждают, уступают, идут на компромиссы.

– Не знаю, – сказал Максим нехотя. – Я не то чтобы ответить благородством на благородство, просто я из тех, кто выполняет условия контракта, даже если тот не скреплен подписями. Договор есть договор. Тот магнат выполнил со своей стороны все. Я должен либо отказаться, либо взять… все, как и было в договоре.

Френсис посмотрел с интересом.

– Хотя можешь взять только часть? В смысле взять деньги и оборудование, но не брать в придачу дочку?

– А честь? – спросил Максим. – Когда-то такое понятие существовало. Возможно, у торгашей ее давно нет, но мы, ученые, единственные наследники рыцарских традиций. Если и мы, ученые, утратим честь и достоинство, что будет с миром?

Френсис прервал:

– Понял-понял, к чему склоняешься, как деревцо под ветром обстоятельств. Ишь, как я загнул! Во мне поэт помер. Крупный, как я думаю. Я вообще-то во всем крупный, кроме роста. Ладно, поэтов не жалко. Но тогда да, получается, этот торгаш тебя обыграл!.. Он рассчитал, что ты со своими понятиями о чести не сможешь деньги взять, а его дочку в зад пинком.

– Возможно, – согласился Максим, – но сути это не меняет.

– Точно?

– Я должен, – сказал Максим, – либо взять все, либо не брать ничего.

– Тогда сделаем так, – сказал Френсис быстро, по его виду Максим понял, тот все еще страшится, что Максим откажется вернуться в лабораторию. – Эту красотку берешь лаборанткой с условием не приближаться к тебе и твоему столу! Ну, как в штатовских судах запрещают разведенным супругам приближаться друг к другу ближе, чем на сто метров… Ей будет позволено убирать у всех, но не у тебя. Ты лучше будешь гордо тонуть в говне, чем позволишь ей пройтись там с тряпкой. И вообще на нее можно надеть паранджу или хотя бы хиджаб! Мы это проведем по статье толерантности и усиления мультикультурности. Или в знак протеста против агрессии США в Ираке… или в Иране… где они сейчас добывают нефть?

Максим уже не слушал, машинально поднялся и ходил по комнате, а Френсис вытягивал шею, пока еще не в состоянии выдвинуться из экрана и подойти, похлопать дружески по плечу.

– Не знаю, – ответил Максим после долгой паузы. – Завтра позвоню Томбергу…

– Не надо, – сказал Френсис живо, – лучше я ему сам позвоню. Сегодня. Сейчас. А ты мне место для работы организуй. И уголок… Понимаешь, я решил, что хватит ставить эксперименты на бедных мышках…

– Перейдешь на крыс?

Френсис сказал протестующе:

– Разве это скачок? Я вот тут стадо слонов присматриваю. Лучше африканских, они мельче индийских, а генокод не отличается. Зато можно взять на пару слонов больше.

Он захохотал, очень довольный, Максим еще не отошел от шока и чувствовал, что выглядит глупо, не различая грань между серьезом и юмором.

Когда Максим утром переступил порог лаборатории, навстречу бросилась с опущенной головой молодая женщина в плотно повязанной косынке на странный манер. Он даже отступил на шаг, а она встала на колени и быстро-быстро протерла перед ним пол влажной тряпкой.

Он не сразу сообразил, что это и есть Аллуэтта, край косынки надвинут по самые брови, так носили комсомолки двадцатых годов прошлого столетия, платье простое ситцевое, розовые уши свободны от тяжелых гроздей бриллиантов, а высокомерной надменности в согнутой спине не больше, чем воды на Солнце.

Георгий, Джордж и Анечка сдержанно улыбаются, он перевел дыхание и, торопливо входя в роль руководителя проекта, оглядел их грозными очами.

– Это что еще за шуточки?

Георгий торопливо сказал от своего стола:

– Обряд инициации!.. Посвящение в коллектив.

– Масонское общество дверью дальше, – буркнул Максим. – А здесь лаборатория. За такие шуточки буду изгонять из стаи.

– А меня можно вместо изгоняния оставить без обеда? – пискнула Анечка.

Максим окинул хмурым взглядом ее пышное тело.

– Нет, – отрезал он.

Аллуэтта распрямилась, голова покорно опущена, глазки долу, в руках с роскошным маникюром влажная тряпка, точно такая же, какой вытирали пыль и грязь еще в кабинетах Павлова и Мечникова, дикий анахронизм в век автоматики.

Максим молча прошел дальше по залу, что вовсе не зал, а отныне его лаборатория. Странное ощущение, здесь бы самолеты собирать, а не эксперименты на бедных мышках проводить. Перемудрили, на самом деле столько места и не нужно, не соревнования же по футболу проводят, ну да ладно. Томберг пожадничал, не верил, что получится, а магнат взял и в самом деле оплатил и закупку уникальной установки, да еще и отстегнул эти жалкие для него двадцать миллионов.

Все пятеро, теперь еще и Аллуэтта, он чувствовал, провожают его взглядами, но оглядываться не стал, все равно тут же уткнутся мордами в окуляры микроскопов, начнут всматриваться в экраны или спешно записывать мышиные теломеры.

И вообще не его дело общаться с полотерами. Хотя эту дуру взяли на ставку лаборанта, но это все равно почти полотер, разве что обречена с утра до вечера мыть и вытирать не пол, а пробирки.

– А где Френсис? – спросил он в пространство.

– У директора, – сообщил из-за спины торопливый голос Анечки. – Здесь он в твоем распоряжении, а там получает ключи от его квартиры.

Максим буркнул:

– Может быть, еще и автомобиль?

– Точно, – обрадованно сказала Анечка и добавила льстиво: – Все вы заранее знаете, шеф!.. «Теслу» последней модели только что подогнали к воротам.

– Ничего себе, – сказал он озадаченно. – Ладно, все за работу!.. А где стол Френсиса?

Джордж крикнул издали:

– Хотели поставить рядом с вашим, но Данил Алексеевич сказал, что вы оба неуживчивые гады, вас лучше в разные углы ринга. И мы решили соблюсти принцип золотой середины… Георг, не смей хихикать! Я совсем не то имел в виду. Вон там стол Френсиса и все остальное.

Максим демонстративно не обращал внимания на остальных, весь как бы в делах, а Френсис, понимая, что некоторые особо деликатные функции заведующего нужно бы выполнять другим, со вздохом вылез из-за стола и пошел к Аллуэтте.

Выражение его лица постоянно менялось, он то видел перед собой ослепительно красивую женщину, и в глазах блистал восторг, то простую лаборантку, и рука тянулась взять ее за булочки, но, когда она подняла голову и посмотрела ему в глаза, он ощутил с холодком во всем теле, что перед ним наследница миллиардов, а сам он начинает смотреть на нее чуть ли не заискивающе, разозлился на себя и сказал с превосходством классового противника, взявшего власть в Институте благородных девиц:

– Мадам, вам предстоит раз в день перемывать все пробирки и колбы. Вне зависимости от того, использовались они или нет. Вообще чистота здесь должна быть идеальная… нет-нет, сюда нельзя приводить толпу ваших служанок.

Аллуэтта слушала молча, ежесекундно напоминая себе о разговоре с отцом. Тот с такой уверенностью заявил, что она не доработает и до обеда, что будь этот вот не парнем, уже бы дала по гнусной наглой роже. Отец утверждал, не доработает вовсе не потому, что будут обижать. Просто в лаборатории нормальные люди, как вот этот, что либо таращит глаза на ее сиськи, она их решила не очень-то и прятать, либо смотрит так, будто вот-вот ударит.

Отец сказал, что если не к обеду, то к концу дня точно сорвется, завизжит в истерике избалованной светской куклы и убежит с визгом и воплями.

Когда Френсис закончил перечислять, она поинтересовалась:

– Как, это все?

Он изумился:

– Вам мало?

– А как же пересчитать все маковые зерна, – спросила она, – что высыпались из мешка? Вымыть лапы вашей кошке?..

Он отмахнулся.

– Это оставим на завтра. А мешок мака будет перемешан с просом, так что будет намного легче. Просо в одну горку, мак в другую. Вам понравится.

– Мне уже нравится, – заявила она.

– Вот и отлично, – сказал он. – А пока сделайте мне большую чашку кофе. Можно бы и нашему шефу, но, полагаю, сразу подеретесь, так что лучше не приближаться… Шеф нам еще нужен.

– Спасибо за предупреждение, – сказала она.

Он усмехнулся.

– Не за что. Вам у нас понравится.

– Я уже в восторге, – сообщила она с мокрой тряпкой в руках. – Мне пробирки вытирать вот этим?

– Для пробирок у нас особые салфетки, – сказал он. – Извините, спирт, которым протирали пробирки в прошлом веке, больше не завозят.

Она поинтересовалась:

– А что же тогда пьете?

– Алергейт, модафигант, – сказал он, – а еще бурстэйд. Все это запрещено к употреблению, людей нужно оберегать, как вы знаете.

– Что, – спросила она, – правда?

– Что употребляем?

– Нет, – уточнила она, – что людей нужно оберегать?

Он улыбнулся шире.

– Если верить массмедиа…

Когда Аллуэтта делала кофе, к ней тихонько приблизилась полная молодая женщина украинско-испанского типа, посмотрела, как управляется, покачала головой.

– Тебя как зовут?..

– Аллуэтта.

– Красивое имя, – сказала женщина. – Меня зовут Аня.

– Анечка, – сказала Аллуэтта. – Я слышала. Ты занимаешься секвенированием.

– Ого, – сказала Анечка, – у тебя хорошая память. Давай помогу…

– Я сама.

– Конечно, сама, – ответила Анечка, – просто подскажу, что Джордж не пьет кофе, только зеленый чай, а Георгий только кофе с молоком и не терпит сливок.

Аллуэтта сказала шепотом:

– Спасибо, ты меня выручаешь. Нет, просто спасаешь. А что предпочитает шеф?

Анечка чуточку помедлила с ответом.

– Понимаешь, у него вкусы очень простые. Кофе любой, лишь бы крепкий и сладкий. Булочек ему не надо, хотя их тоже ест. Но любит больше, как я заметила, поджаренные гренки с козьим сыром от фирмы Вайт энд Вайт.

Аллуэтта спросила с сильно бьющимся сердцем:

– А здесь такой есть?

Анечка покровительственно улыбнулась:

– У нас есть все. Нужно только назвать правильно. И отчетливо, здесь твоего голоса еще не знают.

Аллуэтта кивнула с некоторым запозданием, ну да, здесь же принтеры, что печатают все: от металлических конструкций до утонченных блюд, отвратительно, но так везде. Только в высшем свете по-прежнему делается эксклюзивно вручную и очень дорого, зато качество… хотя злые языки утверждают, что эти чемпионы кулинарии используют те же принтеры, чувства человеческие не в состоянии отличить еду, приготовленную самым лучшим поваром, от той, что составляет автомат и выдвигает на лоток принтера.

– Вайт энд Вайт, – повторила она. – Хорошо, только бы не перепутать.

– Если что, – шепнула Анечка, – спрашивай у меня.

– Спасибо.

Глава 7

В лаборатории странная тишина, все чинно за столами, хотя еще не успели излазить все огромное помещение, исцеловать каждый дюйм ККК-3С, навосхищаться возможностями, и всему виной эта дочка мультимиллиардера, что восхотела находиться здесь, и все, ничего с этим не поделаешь.

Аллуэтта старалась держаться ниже травы и тише воды, до обеда ходила с тряпкой, стараясь не приближаться к столу Максима, потом все же решилась и подошла к Анечке.

– Помоги, – взмолилась она. – Нет, убирать я буду сама, расскажи, кто здесь и что. Чтоб я ориентировалась!

Анечка посмотрела на нее искоса, словно хотела спросить, а оно ей надо, если сегодня же к вечеру ее вообще не будет в их городке, но смолчала, а потом начала рассказывать, сперва нехотя, затем разошлась, глаза заблестели, даже на щеках румянец стал ярче.

Максим, оказывается, работал с геном SUMO-1, уже показавшим прекрасные результаты у больных кардиомицитом, страдающих от врожденной сердечной недостаточности, а сейчас довел трудную работу до успешного финиша, повернув вспять сердечную недостаточность у стариков, у которых сердца когда-то были в порядке, но поизносились.

Как Аллуэтта поняла, гораздо проще лечить даже ранее считавшиеся неизлечимыми болезни, чем на уровне нейронов заставить омолаживаться стареющую ткань, потому что врожденная болезнь – это всего лишь сбой, который легко исправить введением нужных перепрограммированных генов, а вот бороться со старением намного труднее, потому что за ним следят даже не десятки, а сотни, как оказалось, программ и нужно их отключить все до единой.

– Здорово, – прошептала она. – А Френсис?

– Френсис, – тоже шепотом пояснила Анечка, – входит в пятерку лучших в мире метаболомиков. Ты даже не представляешь, что это такое!

– Не представляю, – покорно согласилась Аллуэтта.

– А вот Джордж, – сказала Анечка, – звезда геномики. Он картирует мутации генов с такой скоростью и точностью, что целой бригаде не угнаться, да и не набрать во всем мире на бригаду таких умельцев.

Еще Аллуэтта узнала, что Георгий и Евген исследуют возможности клеточной терапии, а вот Анечка, кто бы подумал, занимается посттранскрипционным сегментом, что вообще непостижимо, как это она может подготавливать мышек для такой ужасной участи, как вкалывание им толстой иголкой всяких там генов, что меняет мышек, иногда немножко омолаживает, но чаще всего старит и заставляет болеть…

Еще Анечка словоохотливо сообщила Аллуэтте, что обычно микро-РНК состоит из двадцати двух нуклеотидов, одна микро-РНК может регулировать сотни генов, восемьдесят процентов генома человека под их надзором и регуляцией, и Аллуэтта кивнула с понимающим видом, дескать, ну да, а как же, это же так естественно, конечно же, двадцать два нуклеотида, а не двадцать один или двадцать три!

После обеда в лаборатории появился, словно невзначай, сам Томберг, прошелся, осматривая помещение, кто как устроился, Аллуэтту вроде бы не замечал вовсе, да и она сама старалась не попадаться на глаза, чувствуя щекотливость положения.

Некоторую напряженность чувствовали не только Максим и Аллуэтта, Евген натужно заулыбался и сказал громко:

– Данил Алексеевич, а почему вы не крионируете Самсику?.. Это же такая замечательная собака!.. Мы все ее любим, она вас обожает, а нас всех чует издали, встречает, как гостеприимная хозяйка…

Томберг вздохнул, на лицо набежала тень.

– Вы свою, безусловно, крионируете?

– Еще бы! – воскликнул Евген. – Обязательно!

– Вам, простите за нескромный вопрос, сколько лет?

– Тридцать, – ответил Евген. – Это комплиментарный вопрос, мне всего тридцать, а я работаю у самого Томберга! Это я так, в порядке обязательного подхалимажа.

Томберг улыбнулся, кивнул.

– И собачка-то у вас первая?

– Да, – ответил Евген, – мне было восемнадцать, когда я сумел купить, с помощью родителей конечно, однокомнатную квартиру и сразу же выбрал в питомнике самого замечательного щенка из всех существующих на свете!.. Сейчас ему уже двенадцать, а боксеры до десяти доживают редко…

– У вас и пес трансгуманист, – сказал Томберг.

– Стараюсь, – сказал Евген, – всеми добавками подкармливаю, иногда даже укольчик поддерживающий в ляжку, терпит, доверяет…

Томберг смотрел с великим сочувствием, кивал, но Евген все не мог понять эту странную смесь сочувствия с жалостью.

– Как я вас понимаю, – сказал наконец Томберг. – Сейчас вы думаете, что зачерствел старик… Молодежь всегда так думает, все люди моего возраста, по их мнению, черствые маразматики. Ладно-ладно, это я так, про общее восприятие… В общем, моя Самсика у меня уже одиннадцатая. Не все, конечно, доживали до десяти… Каждого я любил и обожал. Но представьте себе, вот я крионировал бы своего первого любимца?.. Потом второго? Третьего?.. Что я делал бы потом с целой стаей?.. Раздать другим людям, оставив себе одного, жестоко. Да и как выбрать, всех их любил безумно. Да и они уже не щенки, других не признают. Только я у них был любимым вожаком стаи, которого обожали, которым восхищались и гордились!

Френсис раскрыл рот, о дальних перспективах не задумывался, голова забита всегда наукой, а тут такое… гм…

– М-дя, – сказал он жалко, – а тем, кто замораживает кошек, придется еще хуже… Штук по двадцать наберется в криокамере?

Томберг развел руками, лицо оставалось грустное.

– Возможно, Самсику как раз и крионирую, так как ей осталось не больше года, а я думаю проскрипеть дольше. Даже если заведу еще одного – я не могу без преданной и любящей собаки, то две в доме – это еще нормально. Но три – перебор, все-таки я не заядлый собачник, я заядлый генетик… Может быть, даже более упертый, чем наш Максим Максимович…

Максим, услышав свое имя, повернулся, но сперва его взгляд упал на Аллуэтту, задержался, а потом с таким усилием соскользнул, что слышно было, как гупнуло о пол.

– Гм, – сказал Томберг, – ну ладно, обживайтесь на новом месте. А я пока пойду… тоже обживаться с мыслью, что у нас есть ККК-3С.

Аллуэтта постепенно осваивалась, вся лаборатория не так уж и велика, гостевой зал в ее дворце в Ницце и то просторнее, аппаратуры тоже не так уж и много, всего пять столов со старинными дисплеями во всю поверхность, продвинутая электроника с непонятными для нормального человека программами, одна сразу сообщила ей на встроенный в ухо приемник, что у нее раздражительность выше нормы на двенадцать процентов, это не опасно, но рекомендуется дышать глубже.

Анечка – толстая беспечная пышечка, которой всегда не везло с парнями, но не отчаивается, работа прекрасная, в лаборатории вокруг одни молодые и неженатые мужчины, чувствует себя в большой и дружной семье, и хотя блестящих открытий в науке не совершила, но это к лучшему, иначе начали бы смотреть с подозрением, как на говорящую лошадь. Зато по исполнительности и скорости работы даст сто очков даже неутомимому Джорджу.

Георгий Курицин – невысокий, согбенный от постоянного сидения сперва за книгами, потом за монитором и в конце концов за микроскопом, звезда нейрохирургии, предложивший целый ряд новых методов по манипуляции генов.

Джордж Руденшток – такого же роста, как и Георгий, но толстенький, не толстый, а именно толстенький – это тот же вес, но когда у человека всегда на лице приветливая улыбка, если постоянно ласков и услужлив, никогда от него грубого слова не услышишь, то именно толстенький, слегка толстенький, сколько бы там ни зашкаливало на весах.

Евген Катигорошко отличается от других тем, что единственный, кто помнит о своей национальности. То ли троллит, то ли прикалывается, но время от времени напоминает скромно, что он не какой-нибудь Евгений, а Евген, одно из древнейших имен в мире, потому что украинское и означает на праязыке ариев «сало», но иностранцы могут звать его просто Юджином.

Френсис и на работе одет так же щегольски, как и тогда на их симпозиуме, что, как объяснил тогда ей Ильяс, означает на греческом «большая попойка». Под белым халатом прячется новинка от Перчиччи или Герда Бонкса, на лице обычно веселая и беспечная улыбка плейбоя, хотя работоспособностью может посоперничать с Сизифом, и, как сообщила восторженно Анечка, за ряд уникальных по точности и виртуозности работ заслужил репутацию одного из лучших генетиков мира.

Сам Максим, как она подслушала, помимо общего управления, еще и работает над тем, чтобы мысленно можно было не только управлять приборами и гаджетами, но и связываться с людьми, но уже на клеточном, биологическом уровне, а для этого нужно что-то нарастить прямо в нейронах, чем он и занимается.

Сперва это будет только узнавание друг друга, передача простейших ощущений, а потом дойдет и до смысловых сообщений. И будет эта связь полностью защищена, и передавать можно будет намного больше и точнее, чем с помощью примитивных радио– и телесигналов.

Этот первый день работы тянулся в самом деле мучительно долго, но отец промахнулся с прогнозом. Все получилось бы так, как он предсказал, однако она, пометавшись в ярости, решила рассматривать это все как игру, в которой у нее именно такая роль и потому нет ничего унизительного ходить с тряпкой в руках и вытирать пыль, подавать кофе и булочки, переносить клетки, внутри которых крохотные, такие смешные мышки, снова убирать несуществующую грязь…

В конце рабочего дня она исхитрилась все же подойти к столу грозного шефа, спросила почти шепотом:

– Скажи, чем я тебе так не нравлюсь?

Он бросил в ее сторону косой взгляд.

– Непонятно? Волосы слишком длинные.

Она опустила голову и молча отошла, дальше еще раз принесла вежливому Джорджу кофе, а милой Анечке еще и горку бутербродов, дождалась, когда ушли Георгий и Джордж, хотела остаться подольше: Максим все еще трудится, – но приблизился Френсис и сказал тихо:

– Аллуэтта, для первого дня достаточно.

– Я не устала, – возразила она.

– Да, – согласился он, – танцы под алертардом в ночных клубах до самого утра закаляют и дают крепость мышц, уже знаем. Но существует законодательство, запрещающее сверхурочную работу. За это штрафы…

– Я заплачу, – ответила она с должным высокомерием.

Он посмотрел искоса.

– Но мы еще и законопослушные граждане.

– Правда? – спросила она с сомнением.

– Почти, – ответил он уклончиво. – Так что давай топай отседова и отдыхай. Для тебя поискать ночные клубы?

Она изумилась.

– Зачем?

– Я думал, ты без них жить не можешь.

– Какие, – спросила она с презрением, – могут быть ночные клубы в такой глуши?

– Теперь глуши не существует, – напомнил он. – Хотя старикам и отсталым, понимаю, трудно примириться с новым миром.

– Я не старая, – возразила она. – Так что до завтра. Не опаздывай!

Он улыбнулся ей в спину: молодец, держится, хотя от усталости голос сел, а лицо стало бледным. Вряд ли завтра сумеет вовремя поднять отяжелевшее после непривычной работы тело, но как властно велела ему не опаздывать, залюбоваться можно!

Едва она вышла, он сказал весело:

– Максим, вставай! Можно не прятаться.

Максим ответил обидчиво:

– Прятаться?

– Страусятничать, – пояснил Френсис. – Только вместо песка у тебя микроскоп.

– Да иди ты, – ответил Максим вяло, – никуда я не прячусь. Просто не хочу конфликтов.

– Избегаешь.

– Избегаю, – согласился Максим.

– Конфликты не обязательны, – заверил Френсис. – Бери шинель, пойдем домой.

Максим поднялся, повернулся. Френсис вздохнул с сочувствием. Морда у шефа в самом деле усталая, словно помимо работы еще и переживает, что делать с новой работницей и как с нею общаться.

Глава 8

Выйдя за ограду научного центра, медленно побрели по аллее. Френсис рассказывал, что ему выделили крупногабаритную квартиру и трансформирующийся автомобиль, что на одном баке может перелететь Атлантический и даже Тихий океан, а еще сиденья могут превращаться в двуспальную кровать…

– Еще бы, – сказал Максим саркастически, – вот что тебя прельстило, гад ты полосатый.

– Почему полосатый, – обиделся Френсис. – Я что, зебра? Или бурундук?

Он покосился на весело скачущего по газону массивного боксера редкого тигрового окраса. Тот увидел их с Максимом, ринулся навстречу, но остановился в двух шагах и всмотрелся с ожиданием в круглых собачьих глазах.

Морда седая, как и уши, но собаки этой породы сохраняют игривость, прыгучесть и живость до последнего дня, а когда им первым сумели продлить жизнь почти вдвое, то сразу выяснилось, что собаки в двадцать лет гораздо умнее, чем они же в десять.

Френсис развел руками.

– Извини, дорогой, играть с тобой некогда. Вернись к хозяину вашей общей квартиры, пусть он бросает тебе мячик. А ты носи ему почаще, чтобы он размялся, а то земля под ним уже прогибается, как молодой лед.

Боксер развернулся и ринулся обратно, а Френсис пробормотал ему вдогонку:

– С ними уже почти решили. А если бы и не решили, мир бы не рухнул.

– На них опробовали один из вариантов, – уточнил Максим. – Да и то каждый раз обходится почти в миллион долларов. Думаешь, Томберг не продлил бы жизнь своей Самсике?.. Но откуда у нашего директора миллион долларов, хотя на его открытии кардоцилиса фармацевты заработали почти полтора триллиона только за первые пять лет…

– Не завидуй, – сказал Френсис, – без этих энергичных дельцов и мы бы сидели без денег. А так подбрасывают от щедрот на эксперименты. Ничего, мы, в отличие от них, знаем, что уже живем в сингулярности. Только даже мы почему-то ждем какую-то не такую… Но уже все ускорилось и продолжает ускоряться! Помню, мне так жаль было выбрасывать совершенно исправный мобильник, но как быть, когда появились более мощные и навороченные? Потом и от навороченных пришлось отказаться, когда пришли носимые… а теперь вот их тоже, не успев привыкнуть и даже налюбоваться, выбрасываем!.. Да, имплантаты рулят, круче их нет ничего, но это сегодня, а завтра придет катард, страшно подумать!

– Ничего не страшно, – сказал Максим независимо. – Катард – это круто!

– Тоже жду, – признался Френсис. – Иногда даже мерещится, тьфу-тьфу, что технический прогресс мог бы двигаться и побыстрее.

– Мне тоже, – признался Френсис, – просто дрожь пронимает. Но это мы готовы, а как другие?.. Многие и сейчас живут, как при Пипине Коротком.

Максим проводил взглядом хозяина боксера, толстого высокого и крепкого мужчину, о возрасте говорят только остатки седых волос вокруг лысины.

– Как думаешь, сколько ему?

Френсис тоже посмотрел вслед статной фигуре.

– От пятидесяти до ста. Одет хорошо, собака породистая. Наверняка провел курс реавилитации, а то и не один.

– Вот-вот, – сказал Максим. – Сейчас уже и самые ленивые начинают избавляться от последних своих болезней… если, конечно, финансы позволяют. Тем самым тоже войдут в число тех, кто перешагнет столетний рубеж.

– Слышу в твоем голосе тревогу, – сказал Френсис.

– А тебе не тревожно? – спросил Максим. – Пока нет даже теоретических догадок, как хотя бы замедлить катастрофическое старение головного мозга с возрастом. Вот-вот получим по всему миру то, что уже получаем вот так, в ограниченных пока масштабах.

– Что?

Максим сказал с досадой:

– А ты посмотри вокруг. Стремительно растет число этих здоровых и краснощеких столетних, у которых прекрасное сердце и крепкие ноги. Но они уже идиоты! Мозг, ты же помнишь с уроков в школе, после пятидесяти лет начинает довольно быстро терять массу…

Френсис сказал беспечно:

– Ха, подумаешь! Не только массу, теряет самые важные отделы, что заведуют логикой и научным, говоря проще, мышлением. Но не трогает самые важные, по мнению организма, отделы мозга, что отвечают за пищеварение, терморегулирование и двигательные функции. И вот если сейчас этих столетних идиотов с румянцем во всю щеку еще не так уж много, то со временем их будут массы. В сто двадцать лет… я даже не представляю, что это будет!

– Раньше эти долгожители сидели в пансионатах, – заметил Максим, – где их никто не видел. И родственники не показывали этих развалин людям… Но теперь они, здоровые и крепкие, выходят на улицы, имея в черепе мозг чуть больше, чем у крысы… Это что там за дурацкую рожу громоздят над дорогой?

– Завтра первое апреля, – напомнил Френсис. – Всемирный день дурака. Весь народ ликует, понимая, что это его день. Работать никто не любит, кроме гиков вроде нас, а вот дурака валять…

Максим поморщился.

– Не люблю первое апреля. Да что там не люблю, просто ненавижу! Вся эта тупая толпа, что читает гороскопы и Нострадамуса, в этот день начинает натужно острить: так положено, так принято, так указано… Вообще не люблю, когда мне указывают, а тут вообще предписывают в этот день именно острить и прикалываться!

Френсис улыбнулся.

– Ты чего такой злой? Толпа есть толпа. Ей нужны указатели. Стрельцам в этот день везет, Козерогам в следующий, а Обезьянам с Раками со среды по пятницу… Простому человеку нужны хэллоуины, первое апреля, Восьмое марта, День армии, Рождество, дни рождения, еще какая-нибудь хрень, ибо простейшему необходима указывающая длань вождя, как бы он ни назывался: обычаями, религией, уставом партии, модой, верой…

– Все равно противно, – сказал Максим. – Слишком много в сингулярность пройдет тех, у кого деньги.

Френсис покачал головой.

– Эти гороскопщики точно не пролезут. У них денег нет и не будет. А те, у кого есть, гороскопы не читают. Они их составляют… Думаешь, твой банкир верит во что-то, кроме своей деловой хватки?.. Три ха-ха. А с точки зрения эволюции он один из лучших представителей вида хомо: силен, инициативен, креативен, сумел взобраться на вершину пирамиды, обойдя сотни миллионов других карабкателей… Что, не хочется оказаться в сингулярности вместе с таким тестем?

Максим сказал в сердцах:

– Да пошел ты.

– Он будет там, – сказал Френсис уверенно, – как и сильнейшие в спорте, музыке, литературе, агрономии, астрономии, менеджменте… А не войдут плохие инженеры, плохие менеджеры, все слабые, тупые и никчемные, которым и сейчас хорошо, дай им только больше денег, долгую жизнь без болезней и телевизоры во всю стену… Ладно, встретимся завтра!

Они хлопнули друг друга по рукам, жест из пещерного времени, уж сингуляры точно не будут обмениваться рукопожатиями ни при встречах, ни при прощаниях, улыбнулся и, остановив кабриолет с автоводителем, лихо прыгнул через борт сразу на сиденье.

Максим ускорил шаг и через десять минут подошел к подъезду своего дома. Неожиданно и непрошено всплыло в памяти очень серьезное лицо Аллуэтты с вопрошающими глазами, стиснул челюсти и сказал себе твердо, что стремительно идем, даже бежим, в ослепительное будущее с новыми возможностями, потому сексуальные удовольствия пора прекращать получать только тем единственным способом, что доступен, скажем, крысам. Человек стремительно удаляется от животного… хотя пока еще животное.

Но лицо не исчезало, он сам ощутил, что бросил гранату мимо цели. Сейчас вовсе не сексуальный интерес к этой дуре, а странное желание вытолкать ее из лаборатории на улицу и сказать сварливо, что не ее это дело – мыть пробирки, усадить в такси, укутать ей ноги, чтоб не дуло, подложить под спину подушечку и отправить… куда отправить…

Странное ощущение, но отправить прочь почему-то не хочется. Мужчины вообще-то обязаны по факту рождения мужчинами заботиться о женщинах. И не только о своих. Вообще заботиться, потому что женщины – главное в мире.

Двери перед ним торопливо распахивались, прыгали в потолок, в пол и в стены, а он шел, быстрый и злой, и уже в своей квартире стремительно подошел к кофейному аппарату и взял выдвинутую на лоток чашку с горячим кофе, который кухня начала заботливо готовить, едва увидела его подходящим к дому.

Рядом с чашкой вывалился горячий поджаренный хлебец, манипулятор моментально накрыл его тонким слоем козьего сыра.

– Спасибо, – буркнул Максим.

– На здоровье, – вежливо ответила кухня.

Мелодично звякнуло, приятный женский голос коммуникатора произнес:

– С вами желает поговорить Сильвестер Фирестоун. Ответить?.. Отложить?.. Игнорировать?

Максим запнулся на миг, но рефлекс вежливого человека заставил сказать:

– Отвечу.

Через мгновение на экране появилось крупное лицо магната. За его спиной возвышаются белоснежные стены дворца в арабском стиле, слева на экран наползают и тут же исчезают из вида колышущиеся под легким ветерком длинные листья пальм.

Он невесело усмехнулся, увидел напряженного, как струна, молодого нейрохирурга.

– Я в курсе, – проговорил он, – Аллуэтта успешно проработала свой первый день. Первый день в жизни, кстати.

Максим пробормотал:

– Я в самом деле сожалею, но другой работы ей не нашлось. Да и, думаю, не найдется.

Фирестоун сказал спокойно:

– Это ее выбор. Не терзайтесь, я же вижу. Вам неловко, жалость еще не проклюнулась, но проклюнется. Вас это удивит, но я за то, чтобы вы держались… дольше. И строже.

Максим спросил глупо:

– Почему?

Фирестоун пожевал губами, подумал, ответил неспешно:

– Сначала позвольте заверить, нашу сделку считаю выполненной. Полностью. Вы ее приняли, Аллуэтта у вас поработала… Мы не оговаривали срок, помните? Потому уже завтра можете ее уволить.

Максим пробормотал:

– Но это будет не совсем… порядочно.

– Но мы не обговорили срок, – напомнил Фирестоун. – Так что все законно и даже порядочно. Но если отойти от темы договора, то я очень хотел бы, чтобы она задержалась у вас подольше. Наверное, вы догадываетесь зачем.

– Ни в малейшей мере, – заверил Максим.

Фирестоун коротко усмехнулся.

– Простите, не поверю.

– И все же?

– Она избалованна, – произнес Фирестоун почти доверительно. – Что делать, я старался в меру сил воспитывать ее работящей, но жена баловала и позволяла все. В этих случаях, как можете догадаться, ребенок всегда выбирает то, что легче и приятнее.

– Нужно, – сказал Максим вежливо, только чтобы что-то сказать, – обоим родителям воспитывать одними и теми же словами?

– Да, – ответил магнат со вздохом, – но и это спасает редко. Улица и приятели почти всегда сильнее родительского влияния. Там свобода, бунтарский дух против родительского произвола, романтика неподчинения вообще всему на свете.

Максим сказал с кривой улыбкой:

– То-то мне родители говорили в моем детстве: с этим мальчиком не дружи, он плохой, с этой девочкой тоже…

– У вас мудрые родители, – сказал магнат со вздохом. – И окружение вам подбирали правильное. Завидую им белой завистью. У нас не получилось… И друзья у нее были такие, всех бы утопил, и мать… В общем, шансов практически не было. Я уже смирился, но тут вдруг… я уж и не думал, что она в самом деле способна влюбиться. Все ее подруги так всю жизнь и порхают по курортам, рассекают волны на яхтах и превращаются либо в бездетных стерв, либо в конце концов выходят замуж за таких же стареющих самцов и пытаются в старости жить, как молодые. На это смотреть жалко и противно.

Максим сказал почти мирно:

– Человек вы хороший… где-то глубоко внутри. Но жестокий. Ради своей дочери готовы ломать жизни другим. Это честно?

Магнат развел руками.

– Вообще-то, вы правы. Я обычно средства не очень-то выбираю. Но где я сейчас ломаю жизни? Никто же вас не принуждает на ней жениться!.. И даже спать с нею.

Максим возразил:

– Все в лаборатории знают, что мне навязали эту красивую куклу за большие деньги. И я оказываюсь в роли жиголо, на этот раз все намного хуже: я добровольно иду на эту жигольность. А ей каково, вы подумали?.. Над нею же откровенно ржут!

Магнат посмотрел на Максима с нескрываемым интересом.

– Вам что, ее жалко?.. Вообще-то, понимаю, нам всегда женщин жалко. Инстинкт, знаете ли. На этом и попадаемся.

– Не жалко, – отрезал Максим – Просто это издевательство над нею ничего хорошего не даст.

Магнат отмахнулся.

– Это ее проблемы. Вообще-то, она настолько уверена в своей неотразимости, что это ржание ее ничуть не заденет. Как я думаю. А к вам, повторяю, просьба: если будет возможность, продержите ее подольше. Ну, сколько сможете. Хотите, я прямо сейчас еще десяток миллионов подкину?..

– Мыши столько не стоят, – буркнул Максим.

Фирестоун вскинул брови:

– Мыши? При чем тут мыши?

– Опыты проводим на мышах, – объяснил Максим – А на слонах… это наши цеховые шуточки.

Магнат сказал бодро:

– Могу организовать стадо слонов. Вам откуда: из Африки или Индии?

– Это была только шутка, – нервно повторил Максим. – Нет-нет, у нас средств хватает. И оборудование уже закупили. Но ваши воспитательные меры вряд ли сработают.

– Почему?

– У нас все знают, – объяснил Максим, – кому мы обязаны установкой ККК-3С и новым помещением. Смеются не над нею, а надо мной. А ее даже жалеют.

Магнат крякнул.

– Эх… я знал, что это будет, но рассчитывал, что начнете жалеть хотя бы через пару недель.

– Через пару недель, – заверил Максим нервно, – она вообще нам на головы сядет!

Магнат заулыбался во весь огромный рот, словно Максим сказал невероятно смешную шутку.

– Вообще-то, она такая, – сказал он доверительно, – но и вы человек из кремня!.. Она разобьется о вас, как океанская волна, и ляжет у ваших ног. Только продержитесь подольше.

– Что значит продержитесь? – пробормотал Максим. – У меня что-то вообще нет намерения хоть когда-то и кому-то сдаться.

– Очень на это надеюсь, – сказал магнат серьезно. – Я сейчас прощаюсь, не буду отнимать у вас время, но на будущее просил бы позволения еще разок с вами связаться… если будет крайняя необходимость.

– Хорошо, – ответил Максим кисло. – Если будет крайняя необходимость…

Глава 9

Единственная раса на планете, пробилось в его еще затуманенном сном мозгу, которая все века и тысячелетия постоянно работала и продолжает работать на будущее, – это ученые. Остальные же не могли избежать соблазна копаться в грязи именно того дня, в котором живут.

Он открыл и закрыл глаза, но мощный мозг, что продолжает работу и ночью, пока его двуногий носитель спит, продолжал разматывать нить, дескать, не зря же всю литературу и все искусство советского периода, а это почти семьдесят лет! – с молчаливого согласия общества попросту вычеркнули даже из упоминаний, потому что там практически не было ни литературы, ни искусства, а только политика, воспевание преимущества социалистического образа жизни над капиталистическим, а для диссидентов считалась элитной та часть литературы, где эта советская власть критиковалась и втихую высмеивалась.

Понятно, что, когда коммунизм рухнул, замолчали и те и другие, потому что литературу они не знали, писать по-настоящему не умели, а только составляли агитки «за» или «против».

Зато ученые той же советской эпохи остались такими же гигантами, на их труды не просто ссылаются и сейчас, а опираются для достижения новых успехов, в то время как кто вспомнит сталинских или ленинских лауреатов по литературе?

Однако это понимание не повысило роли ученых, увы. На первых полосах новостей – все та же Аня Межелайтис, у которой то трусики слетели на улице, то лифчик свалился, то застали ее во время интима с отцом.

А еще на обложках все эти яхты в миллиард долларов, на которых юные отпрыски катают подружек по южным морям, но нигде нет коллайдера, телескопа, не говоря уже об установке ККК-3С или снимков ученых за работой.

Он вскочил с постели, уже злой, от Ани Межелайтис как-то само собой мысль соскользнула к Аллуэтте и там застряла, устроилась поудобнее, готовая вспоминать ее долго, со смаком, высвечивать то лицо, то глаза, произносить ее голосом слова и целые фразы…

По улице, захватив всю проезжую часть, под рев труб и стук барабанов двигается веселая толпа с плакатами «За демократию с человеческим лицом!», быстро набирающая силу партия, что возникла в пику официальному гуманизму и демократии, которые поняли и приняли благородные лозунги весьма превратно.

Он выждал, когда пройдут последние, партия пока что невелика, а желающих маршировать вживую по улицам еще меньше, перебежал на ту сторону, а там уже рукой подать до родных ворот научно-исследовательского центра, где он чувствует себя лучше, чем в своей квартире.

Перешагнув порог, сразу услышал возмущенные голоса сотрудников. Последний раз такое было три месяца назад, когда Анечка споткнулась о большую корзину, в которой Георгий нес мышей с подсаженными генами, – дверка распахнулась, и все двенадцать штук моментально разбежались, спасая драгоценные шкурки.

– Что стряслось? – провозгласил он громко и достаточно властно, за пять лет руководства уже научился делать свой интеллигентный голос звучащим подобно сержантскому. – Почему без драки?

Все умолкли и повернулись к нему, злые и расстроенные. Рассвирепевший больше других Френсис ухватил за плечо Аллуэтту, развернул лицом к Максиму.

Тот еще не успел понять, что в ней так сильно изменилось, а Френсис сдернул с ее головы комсомольскую косынку.

– Посмотрите!.. Она утверждает, что это вы велели, наш мудрый шеф!

Максим посмотрел, и дыхание остановилось в зобу. Аллуэтта пострижена почти под мальчика, от роскошной копны волос остались волосенки не длиннее его мизинца. Выглядит сильно похудевшей, беззащитной, словно волосы служили броней, даже испуганной и затравленной.

– М-м-м, – проговорил он, не в силах разжать губы. – Что за дурь…

Френсис сказал люто:

– Вот именно! Только чья?

– Что значит чья? – спросил Максим.

– Зачем, – сказал Френсис злобно, – вы ей такое брякнули, шеф?.. Она же не понимает, что волосы – это же все равно что сиськи. А если волосы длинные и пышные, это все равно что сиськи большие и…

– Шеф, – перебила Анечка плачущим голосом, – ну зачем вы ей такое велели? Да я бы вас лучше убила, чем обрезала бы такое сокровище!

Максим стиснул челюсти. Эта дура из семьи мультимиллиардера даже не понимает, что нет на свете мужчины, который предпочел бы короткие волосы длинным. Всякий мужчина требует от своей девушки, чтобы отпустила волосы подлиннее.

Аллуэтта молчала и смотрела тупо и покорно. Ни обвинения в ее глазах, ни сожаления, только покорное ожидание решения своей участи.

Он сжал и разжал кулаки. Хотелось влепить ей затрещину, да так, чтобы голова слетела с плеч. То ли в самом деле такая дура, то ли решила подставить его так, дескать, самодур и тиран, а она вот такая покорная овечка, над которой измывается, как хочет.

Он процедил сквозь стиснутые челюсти:

– Да идите вы все… Сборище придурков!

И ушел к себе, прямой и собранный, так выглядело внешне, и он сам знал, что выглядит именно так, а что у него внутри и как выглядит на самом деле, это уже его личное дело.

А выглядит не лучше, чем чувствует себя, а чувствует так, словно по собственной воле окунулся в говно и теперь ищет там на дне золотой ключик.

Раньше казалось, что лишь политики должны следить за своим языком, а теперь вот, оказывается, брякнул, не подумав, и прочувствуй всю гамму счастья щуки на горячей сковородке.

Злой и нахмуренный, он занимался достаточно привычным делом секвенирования и расшифровки темных мест генома, но вид у него оставался таким, что никто не осмелился подойти с вопросом.

Краем уха улавливая обрывки разговоров далеко за спиной, понял, что вчера над этой светской львицей, вздумавшей играть в какие-то свои игры, ржали и откровенно насмехались, но сейчас вот все накинулись, объясняя, какая она дура редкостная, для мужчин волосы то же самое, что сиськи, как сказал Френсис, а когда вот такие роскошные, какие были у нее, то и вообще…

Похоже, она там в своем уголке все же тихонько поревела, искренне или притворно, непонятно, женщины и сами обычно не знают, где у них грань, ее сперва утешала больше всего Анечка, потом пришел в их угол Френсис, принес для женщин по мороженому, а самой Аллуэтте сунул еще и пакетик с шоколадными конфетами в виде смешных медвежат.

Через полчаса, когда вдруг возжелалось кофе, Максим не стал обращаться к Аллуэтте или Анечке, сам включил аппарат, но тот зажужжал и ответил мягким женским голосом:

– Пожалуйста, добавьте зерен.

Георгий повернулся, сказал с сочувствием:

– Шеф, она меня тоже достала!.. Только что воды просила долить. А вчера надо было полную очистку делать. Не умеет, дура, сама отскребывать накипь от хлорированной воды!

Подошел с чашкой в руке Евген, покачал головой.

– А меня достает это ее постоянное «Уберите отходы», как будто роботы уже захватили мир! Вы все столько жрете кофе, жмых приходится удалять пять раз в день.

Георгий сказал успокаивающе:

– Воду могу подключить напрямую, с этим проблем нет. И даже емкость для кофе пристрою побольше. Правда, будет не слишком эстетично, но будущим сингулярам внешний вид не важен?

– А «уберите отходы»? – спросил Евген сварливо.

– Это сложнее, – признался Георгий, – но если кто-то возьмется за меня сделать мою завтрашнюю работу, я за пару суток проблему решу.

Максим, не ввязываясь в дискуссию, засыпал зерен, в самом деле прожорливая на кофе у него команда, а за спиной Георгий сказал с тоскливым раздражением:

– Блин, все равно это не те решения, что ждем! Пора бы уже эти зерна синтезировать прямо там, внутри, а потом и молоть!

– Если синтезировать, – сказал Евген, – то зачем зерна? Лучше сразу размолотое…

– Нет, – уточнил Георгий, – готовый кофе!

Евген сказал задумчиво:

– Тогда можно и от кофе отказаться в его прежнем виде… Или сразу в вену кофеин или что там в кофе взбадривающее?

– А зачем в вену, – сказал, загораясь, Георгий, – можно в мозгу задействовать необходимые центры!

Максим сказал предостерегающе:

– Эй-эй, заткнитесь оба!.. А то договоритесь, что и жить не обязательно.

За спиной наступила мертвая тишина. Он оглянулся и увидел по их очень серьезным и вытянувшимся лицам, что оба стараются хоть чуточку вообразить, как это – быть сингулярами..

Глава 10

Вернувшись к своему столу, некоторое время занимался делом, стараясь не вспоминать про ее обрезанные волосы, то ли в самом деле такая дура, то ли хочет заставить его чувствовать вину, и это у нее почти получилось…

Френсис подошел сзади, некоторое время молча смотрел через плечо на экран монитора, где медленно поворачивается двойная спираль ДНК, расцвеченная тысячью крохотных искорок.

– И что?

Максим огрызнулся:

– Ты о чем?

– Сам знаешь. Пойдешь на обед с нашим дружным коллективом?

Максим покачал головой:

– Идите без меня.

– Что так?

– Не могу, – признался Максим, – видеть ее обрезанные волосы. Твержу себе, что не виноват, это же поговорка такая: волос долог – ум короток, но все равно что-то грызет…

– Не поддавайся, – деловито сказал Френсис. – Они хитрые-е-е… Специально, чтобы ты терзался и проникался.

Максим покачал головой:

– Хуже.

– А что хуже?

– А если она искренне? Она же дура, а дуры разве хитрят?.. Дуры все искренние, за что их и любят и женятся на них, оставляя умных за бортом.

– Да, – согласился Френсис, – с дурами комфортнее. С другой стороны – где же вызов? Где преодоление?

Максим посмотрел на него угрюмо.

– Тебе мало вызовов и борьбы на работе?.. Хорошо, подкину еще.

Френсис сказал испуганно:

– Нет-нет, я тоже буду искать дуру для создания здоровой семьи. Да только где найдешь, сейчас все хитрые, прожженные, опытные… Дуры нынче редкость, на вес золота. Это тебе повезло!

– Чем же? – спросил Максим.

– Аллуэтта умная, – объяснил Френсис, – но дура. Это самое лучшее, что есть на свете!..

Максим посмотрел исподлобья:

– Это… как?

– Влюбленный, – пояснил Френсис, – всегда дурак, каким бы умным ни был. Аллуэтта влюблена, а влюбленность может оглупить кого угодно.

– Она не влюблена, – возразил Максим с ожесточением. – Эта красивая богатая стерва привыкла все получать без всяких усилий. Наследница, видите ли, семисот миллиардов долларов!.. И сейчас ее просто задело, что я занимаюсь какой-то сраной наукой, а не прыгаю перед нею на задних лапках.

Френсис сдвинул плечами.

– Пока что вижу, как она прыгает перед тобой на задних лапках. А потом тайком плачет, что ты ее не замечаешь.

– Крокодилы тоже плачут, – отрезал Максим.

– Она не крокодил, – сказал Френсис рассудительно. – По крайней мере, не совсем крокодил. А если и крокодил, то всякий хотел бы заполучить такую крокодилу.

– Ну и бери ее себе, – сказал Максим.

– Что, – спросил Френсис, – правда?.. А то я бы взял.

– Ну и бери.

– Да что-то голос у тебя, – сказал Френсис обвиняюще, – будто говоришь «попробуй взять – убью!». Ладно-ладно, не оправдывайся. Вообще-то, ее взять не просто. Пока я знаю только одного человека, который ее может взять.

– Заткнись, – ответил Максим. – И вообще, скоро обед.

– Пойдем?

– Нет.

– Это поражение, – сказал Френсис серьезно. – Потом превратится в фобию. Пойдем. Держись как ни в чем не бывало. Ты не виноват, что она дура.

– Правда?

Френсис пожал плечами:

– Ну, вообще-то, виноват… мы все виноваты в бедах наших женщин. Должны решать их проблемы еще до того, как те у них возникнут. Но сейчас удобно ссылаться на равноправие полов. Они сами постоянно об этом твердят, так что при невыполнении наших обязанностей защитников всегда есть отмазка.

Максим тяжело поднялся, чувствуя свое разом отяжелевшее тело.

– Ладно, пойдем. Там кухню уже наладили?

– Евген колдует, – сообщил Френсис. – Очень уж навороченную штуку привезли!.. Легко испечет крякоберн из ста сорока ингредиентов, но не знает, как поджарить простые гренки. А как без них жить?

– И как?

– Пока что Анечка печет их в установке для очистки образцов, – сообщил Френсис.

– Ну и времена, – сказал Максим сердито. – В установке за полтора миллиона долларов печь гренки?

– А что, – сказал Френсис. – Я уже попробовал! Хорошо получаются.

Максим оглянулся в нерешительности. Один из лабораторных столов приспособили под обеденный, а тризейлы, пришедшие на смену устаревшим принтерам трехмерной печати, в считаные секунды выдают на широкий лоток любые блюда, будь это экзотичные фрукты, еще темные от южного солнца, или холодная семга, только что выловленная в Баренцевом море.

Аллуэтту Анечка заботливо усадила с собой рядом, с другой стороны от дочери магната оказался Евген, он сразу начал ухаживать за красивой женщиной, что все равно красивая, хоть и лишилась таких волос, убить того, кто такое посоветовал.

Френсис сказал довольно:

– Хорошо сидим!.. И ничего, что халат старый и в дырках, зато хлебцы жарим на установке в полтора миллиона долларов!.. Мы, так сказать, можем по факту считаться зажиточным слоем.

– Даже зажравшимся, – подсказал Георгий.

– Вконец зажравшимся, – согласился Френсис. – Как раз в то время, когда разрыв между зажиточными и незажиточными слоями населения стал еще глыбже и ширше. Зажиточные живут на пятнадцать-двадцать лет дольше, выглядят моложе и здоровее… только посмотрите на меня, правда красавец?.. чем те, кто получает меньше.

Джордж уточнил:

– При нынешних возможностях любой может стать зажиточным.

– Правда? – спросил Георгий ехидно.

– Большинство этого просто не хотят, – объяснил Джордж, – потому что надо больше работать, напрягаться, а им хочется отдыхать и развлекаться. И покупать только то, что хочется, а не что рекомендуется для долгой и здоровой жизни. И пить, разумеется, в то время, как сторонник здоровой жизни в рот не возьмет водку или коньяк. Так что не надо…

Френсис сдвинул плечами.

– Дело не в том, – сказал он уже серьезным голосом, – как на самом деле, а как подается. Выглядит, будто мы эксплуататоры: захапали все себе, а делиться не желаем. А то, что эти незажиточные хотят, не работая и не напрягаясь, получать те же блага, что и мы, это вполне законно, понятно, разумно, и потому мы должны предоставить всем этим существам такие же блага, какими обладаем сами. К примеру, позволить им тоже жарить хлебцы на установке за полтора миллиона долларов.

Георгий сказал бодро:

– Я согласен и вот прямо щас предоставляю всем им право получить докторскую степень нейрохирурга!.. И вместе со мной войти в новый, прекрасный мир.

– Ты не политкорректен, – сказал Евген строго. – Это братья наши меньшие, им тоже нужно предоставить те же возможности. И наше общество идет в этом направлении! Сейчас даже смертельно пьяный может садиться за руль, потому что машину ведет компьютер, так что общество дает и этим людям все возможности!

Аллуэтта сперва смотрела с непониманием, потом начала сердиться. Максим видел, что светская львица с обрезанным хвостом готова вмешаться: как же, ее мнение всегда было решающим, – но Френсис делает ей предостерегающие знаки, Анечка со своей стороны придерживает за локоть, напоминая, что мужчины не любят сильных и уверенных женщин, и эта львица кое-как смиряет себя.

Когда поднялись из-за стола, Аллуэтта на какой-то момент оказалась с Максимом рядом, спросила быстро:

– Так что еще тебе во мне так уж… отвратительно? Я обрезала, как ты и хотел…

Голос ее звучал покорно и печально, но Максим чуть не задохнулся от возмущения:

– Я?.. Я хотел?.. Дура, ты бы еще противогаз надела!

Она остановилась, Френсис быстро пошел с ним рядом, едва успевая в ногу, даже переходил иногда на бег, оглянулся, бросил шепотом:

– Ты с ума сошел?.. А если завтра придет в противогазе?

– Блин!

– Вот тебе и. Анечку инфаркт схватит. А остальные со смеху помрут. Как ты стремишься разрушить такой почти сплоченный против тебя коллектив!

Максим ответить не успел, из приемной директора выглянула Светочка, помахала белой лапкой с зеленым маникюром.

– Максим Максимович!.. Директор просит вас зайти немедленно… если вы, конечно, не очень заняты…

– Пока нет, – ответил Максим. – Иду!.. А ты, Френсис, проведи как-то тактично беседу.

– Насчет противогаза?

– И вообще тоже, – сказал Максим. – Ну, ты понял.

– С трудом, – ответил Френсис. – Но я тоже гений, а два гения друг друга всегда поймут, если излишек гениальности не помешает, как у нас обычно.

Светочка осталась у двери, придерживая ее открытой для Максима, на него смотрит призывно и заинтересованно. Знает, каким необычным образом получены деньги и дико дорогое оборудование и кому все обязаны повышением зарплаты и тем, что сейчас на работу к ним оформляются еще трое докторов наук, которым обещаны и высокие оклады, и широкое поле работ.

Глава 11

Томберг кивнул Максиму на кресло напротив стола. Максим сел с осторожностью: что-то у директора лицо какое-то странное, не то помочился по рассеянности прямо в штаны, не то перднул при королеве, а теперь не знает, как поизящнее извиниться, на коня теперь не спихнешь. Да и взгляд отводит, будто собирается сказать, что пошутил, а ККК-3С забирает себе домой.

– Тут такое дело, – сказал Томберг, – вы знаете, Максим Максимович, в обществе сейчас некое нехорошее бурление… Из-за того, что население наконец-то реально повернулось к проблеме продления жизни, резко обострилась ситуация… как бы повсюду.

Максим спросил хмуро:

– Вы о церквях? Это еще не повсюду.

– Да, – сказал Томберг, – в церквях. Но церкви, как оказалось, имеют влияние на простой народ даже больше, чем ожидали сами священники. Или не церкви, а религия?.. Вера?.. Я материалист, потому до сих пор не знаю разницы между верой и религией. Никогда не интересовался. И сейчас не хочу!..

Максим поинтересовался:

– Но приходится?.. Эти демонстрации на Болотной за веру нашу христианскую…

– Хуже, – сказал Томберг уныло. – За веру нашу православную!.. Хотя, конечно, наш народ не видит и не понимает разницы. А православная, увы, самая ортодоксальная, негибкая, никаких перемен не видит и не признает. Это католическая идет на компромиссы, а протестантская так и вовсе науку считает спасением от всех бед. В общем, во избежание нагнетания напряжения в обществе и с целью избежать кровавой конфронтации между верующими и неверующими…

Он умолк, не в силах продолжать, Максим спросил настороженно:

– Что, и у нас хотят, как в армии и в школах?..

– Да, – ответил Томберг, вздохнув. – Ничего не поделаешь. Ваш банкир, или кто он там, своими тридцатью миллионами долларов ввел вашу лабораторию в число… гм… заметных. Теперь на вас обратили внимание как чиновники и бандиты, так и всякие там… разные. От чиновников я прикрою, бандиты сразу отлипнут, с ученых у них брать не получается, а вот различные организации… да, это посложнее.

– Но церковь!.. Это же ни в какие ворота не лезет!

Томберг развел руками:

– Максим Максимович, это всего лишь уступка невежественному веку, в котором живем. Вы же знаете, Средневековье еще не кончилось!..

Максим встал, некоторое время казалось, что слышит дурную шутку, Томберг тоже может еще как приколоться, не родился же директором, в его время вообще на ушах ходили, это сейчас молодое поколение намного серьезнее.

– И… как это будет выглядеть?

Директор развел руками:

– РПЦ направляет к нам священника.

– А РПЦ имеет над нами власть?

Томберг посмотрел на него с укором.

– Русь приняла, – напомнил он, – византийскую модель христианства, а в ней главой церкви являлся император. Потому патриарх всегда подчинен государственной власти! У нас был под князем Владимиром, затем под царями, императорами, Совнаркомом, ЦК КПСС, а теперь под нетвердой рукой президента… Потому, когда приходит священник, он приходит еще и как государственный чиновник, облеченный властью.

– Блин, – сказал Максим пораженно, – мракобесие на марше!

– Темнее всего ночь перед рассветом, – напомнил Томберг. – Потерпите. Отнеситесь к этой мелкой неприятности, как к необходимой формальности. Зато присутствие священников в научно-исследовательских центрах заметно снижает, как уже доказано, накал страстей верующих.

– Я никак не думал, – сказал Максим, – что у нас в стране их так много!

– Я тоже не думал, – признался Томберг, – да и сейчас не верю в эти цифры. Просто в нашем обществе всегда есть силы, преследующие какие-то свои цели.

– А если еще взять подростков, – сказал Максим, – которым все равно ради чего бить витрины, жечь автомобили и ходить с плакатами, устраивая стычки с ОМОНом…

– Вы правы, – сказал Томберг. – Дефо говорил, что в его время нашлась бы сотня тысяч отважных англичан, готовых не на жизнь, а на смерть сражаться против папизма, не зная даже, что такое папизм – человек или лошадь. Так и эти будут устраивать митинги и беспорядки во имя своей футбольной команды или православной церкви, не очень-то и представляя, что это. В общем, Максим Максимович, я на вас надеюсь. Мы же умные люди, должны действовать по возможности умно. А то и мудро, если получится. Нам главное – выиграть время. А там войдем в сингулярность, а эти останутся.

– Буду стараться, – сказал Максим. – По возможности. Хотя местами я такой дурак, что все дураки удавятся от зависти.

На следующий день с утра никакого священника, Максим уже начал надеяться, что наверху опомнились и такой откровенной глупости не дали ходу, но после обеда священник переступил порог их лаборатории: отоспавшийся, сытый, с мощным брюхом, как у породистого гуся или даже тираннозавра.

На взгляд Максима, настоящий православный священник: толстый, бородатый, как раввин, в рясе и с пудовым крестом на пузе, точная и узнаваемая карикатура на православие, такого не спутаешь с католическим или протестантским.

Завидев его еще в дверном проеме, Максим понадеялся, что внешность обманчива, вдруг да человек умный и достаточно современный, они даже компьютеры перестали проклинать, однако посмотрел в мясистое лицо с отвисающими щеками и заплывшие жиром глазки, облегченно вздохнул.

Вряд ли этот окажется педофилом или каким-то извращенцем, слишком прост даже с виду. Этому пожрать, да чтоб кусок сала был втрое толще самого ломтя хлеба, да стакан водки… нет, стакана маловато, такому нужно сразу литровую бутыль.

Надо сказать Френсису, мелькнула мысль, чтобы наливал этому служителю церкви вместо компота спирту. Нет, это же не деревенский священник, этому нужно марочного коньяка, да побольше, побольше.

Священник, с порога определив, кто здесь самый главный, важно направился к Максиму, с достоинством неся объемистый живот, как живая иллюстрация того, что во всех странах и во всех конфессиях богатые и развитые люди поголовно худые и подтянутые, а бедные и неразвитые интеллектуально – толстые и даже жирные, хотя это звучит неполиткорректно, и эти данные стараются не афишировать.

Отечески улыбнувшись, священник протянул Максиму руку тыльной стороной вверх. Максим запоздало понял, что для поцелуя, разозлился и отдернул свою, уже протянутую для рукопожатия, пусть и формального.

– Максим Максимович Руд, – назвался он сухо. – Руководитель коллектива этой лаборатории. Как я понимаю, вы и есть тот из церкви…

Он сделал паузу, священник сказал густым голосом:

– Иерей Александр Зельман, отношусь ко второй степени священства. Если слово «иерей» выговорить трудно, можете называть меня пресвитером, это одно и то же. Обращаться ко мне нужно «ваше преподобие», а если неофициально, то «отец Александр» или «батюшка».

Френсис подошел и встал рядом с Максимом.

– А почему не «поп»? – спросил он.

Священник нахмурился:

– Несмотря на то что в греческом, откуда пришла наша вера, слово «поп» означает «священник», а «попадья» – жена священника, в нашем языке это приобрело нездоровый оттенок в простом народе.

– Но мы верны традициям, – возразил Френсис. – И своей исконной вере, а там поп – это поп!

Священник покачал головой:

– Все же предпочитаю, чтобы меня называли отцом. Можно без прибавки «святой».

За их спинами фыркнул Евген:

– Какая скромность!

Кто-то усмехнулся, Максим ответил предельно вежливо:

– Простите, но у меня есть отец.

Священник сказал с укором:

– Но так принято…

– Не здесь, – отрезал Максим, медленно закипая. – Если хотите, можем называть вас товарищем Александром или господином Зельманом. Может, даже мсье или сэром… Нет, сэр – рыцарское обращение, а священники в те времена ездили только на мулах…

– Мусью, – подсказал Георгий. – Как там у классика, «ну погоди, мусью…»

– Панове, – предложил Евген. – Он похож на пана. Только не на пана, а на пана добродия.

Священник покачал головой:

– Это неприемлемо.

– Но не по имени же вас звать? – возразил Максим. – Это только между друзьями… Можем по фамилии, хотите?

Священник сказал благочестивым тоном:

– Давая обет, мы отрекаемся от прежней жизни и прежних имен.

– Ух ты, – сказал Френсис с уважением. – Как в Запорожской Сечи! Помню Юла Брюннера, как он громил поляков…

Георгий толкнул его в бок.

– Ты что? Громил Тарас Бульба, а Юл Брюннер играл его в «Великолепной семерке».

– В церкви, – произнес священник, – мое имя Георгий. Можете по церковному имени с непременным добавлением в начале «брат». «Брат Георгий» меня вполне устроит.

Максим помотал головой:

– Простите, у меня хоть и нет братьев, но, глядя на вас, заводить их совсем не хочется. К тому же у нас уже есть Георгий. Вот он стоит, настоящий, может обидеться. Даже точно обидится.

Священник сказал со вздохом:

– Сын мой, но…

Максим прервал:

– Послушайте! Я не ваш сын. У меня, как я сказал, есть отец. Давайте тогда так, поскольку я человек вежливый, я буду к вам обращаться на вы…

Священник кивнул:

– Разумеется.

– Вот и хорошо, – сказал Максим. – Потому можете пока осмотреться. Кофе вот там, автомат уже настроен, только скажите, какой именно вам нужно. Чувствуйте себя, конечно, не в церкви, но так, чтобы могли доложить с чистой совестью в своем ведомстве, что все осмотрели и даже освятили. Если вдруг мне что-то от вас понадобится, что крайне маловероятно, буду обращаться «Эй вы!».

Священник сперва благодушно кивал, но в конце поморщился, как-то ощутил, что хоть и на «вы», но что-то в нем не совсем, брови сдвинулись, явно начинает продумывать компромиссный вариант.

Френсис быстро взглянул на Максима, шеф что-то упускает, сказал с достоинством:

– Ну… а я, как заместитель по хозяйственной части, говорю радушно: добро пожаловать! Стола и стула вам предоставить не можем, у нас тесновато, сами видите, да и не будете же вы у нас торчать здесь весь рабочий день, как понимаю? Так это, заглянете разок, посмотрите насчет Содома и Гоморры, и отбудете…

Священник кивнул, сказал густым голосом:

– Это хорошо, что беретесь сами наводить у себя чистоту в душах и сердцах. Мне это лепо.

– А нам даже и бяше! – подхватил Френсис. – Я рад и счастлив, что наука и религия находят точки соприкосновения и рука об руку идут назад-вперед в светлое будущее постройки Царства Небесного Сингулярности!

Священник посмотрел на него набычившись, при его массе это выглядело почти устрашающе.

– Да понимаю, – сказал он мрачно, – что вы видите! Но вы ошибаетесь, полагая, что я представляю некую темную силу мракобесья. Церковь, если вы еще не знали, больше всех выступает против мракобесья, суеверий, гаданий, гороскопов и всей этой дури, до которой так падки глупые и слабые люди.

Френсис спросил быстро:

– А как насчет вещих снов?

Священник сказал твердо:

– Никаких вещих снов не бывает!

– Правда? Почему?

– Никто, – сказал священник веско, – не может знать планы Господа нашего. Потому вещие сны, как и глупые предсказания, – все суеверия и знак немощи духовной.

Френсис сказал прислушивающемуся издали Максиму:

– Если слово «духовной» заменить на «интеллектуальной», то весьма как бы.

Максим огрызнулся:

– И ты хочешь помирить науку и опиум народа?

Френсис отшатнулся.

– Свят-свят!.. И в мыслях не было!.. Но для отчета и задурманивания масс начальств можно. Отец… гм… уполномоченный из церкви понимает щекотливость ситуации. Потому мы можем работать вместе или хотя бы не мешать друг другу. Вместе – это когда каждый делает свое дело и не лезет к другому.

Глава 12

Еще около часа священник просто прогуливался по огромной территории лаборатории, так это выглядело, потом подошел к Максиму и долго стоял у него за спиной, словно понимая, что происходит на дисплее.

Максим постепенно накалялся, священник как будто чуял, а может, и чуял, профессия обязывает, вдруг сказал негромко:

– Я придумал, как вы можете обращаться ко мне…

Максим обернулся, так жутко перекривив шею, что в затылке стрельнуло.

– Ну?

– Отец Дитрих, – сказал священник еще тише. – Я тоже играю в ту байму, о которой сейчас говорили ваши Георгий и Джордж. Только я не позволяю себе кач троллей, эльфов или еще чего-то нечестивого!.. Я там великий инквизитор, а имя успел взять «Отец Дитрих», опередив сразу сто человек на долю секунды. И там воюю за церковь, за веру, за величие человека.

Максим сказал потрясенно:

– Блин… У вас какой левел?

– Девяностый, – ответил священник гордо. – Пока предельный, хотя обещают в аддоне добавить еще пять вместе с новыми локациями.

– Братство «Святого Христа»? – спросил Максим. – Альянс Северный, клан Вечной Весны, гильдия Светлого Меча?..

Священник гордо улыбнулся.

– Ого, знаете?

– Еще бы, – ответил Максим. – Я в клане Меченосцев, мы с вами в одном альянсе. Боремся против Темных. Увы, у меня левел пока лишь восемнадцатый, но в церкви, видимо, больше времени для кача.

– У меня доспехи архангельские, – ответил священник скромно, – а меч вообще получил из рук самого Гавриила за уничтожение Содома! Я его уже восемь раз стирал с лица земли, но больше ничего не выпало. А умение паладина восстанавливаться после ранений получил еще на восьмидесятом.

– Здорово, – признал Максим с завистью. – Тогда, гм, вам появляться здесь будет не так уж… трудно. Вот там свободный дисплей, видяха ультра, даже при осаде замков не тормозит, будь там миллион сражающихся, ультравысокое разрешение, и все настройки на пределе… Можете пока попробовать, если свой пароль вспомните.

Священник кивнул и быстрыми шагами направился к указанному месту, а опустился в кресло так стремительно, словно упал.

Френсис, который все замечает, подошел на цыпочках и прошептал, оглядываясь на священника:

– И на фига ты ему брякнул про свободный дисплей?

– Можешь не шептать, – сказал Максим, – теперь уж ничего не услышит.

Фрнсис оглянулся.

– Ага, сразу в пати и на босса… Конечно, с таким левелом в любой отряд ухватят!

– Потому я и брякнул, – ответил Максим чуточку виновато. – Девяностый, это же надо!.. Само вырвалось, когда он вот так скромно, что чуть не лопнувши, упомянул о своем левеле и доспехах, каких не было даже у Ахилла…

– Ну да, – согласился Френсис, – я бы тоже зауважал. Но теперь надо думать, как выжить этого попищу.

– Я лоханулся, – признал Максим. – Но шеф никогда не бывает виноватым, верно? Так что берись, исправляй. Одно дело, когда он будет заглядывать к нам на четверть часа, даже хорошо, поржем над шаманом, разрядка нужна, но – время делу, а не потехе!

Аллуэтта резко повернулась, запоздало уловив намекающие знаки Анечки. Максим шел не к ним, но, заслышав громкие голоса, остановился, вперил тяжелый взгляд в Аллуэтту.

Ее пылающее гневом лицо начало медленно терять боевую окраску, она опустила голову и даже помяла в ладонях передник..

– Что случилось? – спросил Максим.

Она ответила с великой неохотой:

– Мы тут обсуждали появление этого… ну, жертвоприносителя. Это же какая дикость! У нас что, Средневековье?

Он ответил мирно:

– В какой-то мере да. У вас на цепочке что, фигурка из гороскопа?

Ее рука взметнулась к груди, там на тонкой цепочке тревожно заколыхалась крохотная фигурка сказочного животного, попытавшегося сбежать от грозного босса.

– Да, – ответила она послушно, – это Козерог. Но это не суеверие, а просто украшение…

– И смарагд в колечке, – добавил он, – защищает от дурного глаза. Дикое суеверие, кстати. Церковь против этого борется. Если уж всю правду, то именно церковь первой взялась масштабно вытаскивать человечество из тьмы и дикости. Причем все человечество, а не какой-то свой народ. Запретила человеческие жертвоприношения, запрещала войны и кровавые турниры, отлучала самых воинственных от церкви, запрещала луки и арбалеты, проповедовала доброту, строила при монастырях школы, где учили народ грамоте…

По ее лицу было видно, что контрдоводов у нее море и два океана в придачу, но вдруг шеф возьмет и уволит, потому лучше молчать в тряпочку, зато Френсис сказал с неудовольствием:

– Шеф, мы это знаем. Аллуэтта говорит о другом…

– А дело в том, – сказал Максим, – что человечество нужно тащить из тьмы долго, очень долго. Церковь этим и занималась. Но сейчас наконец-то наблюдается расцвет взращенной в стенах монастырей науки и высоких технологий! Мы тоже тащим человека из тьмы, да еще и намного быстрее, чем церковь, чего церковь пока принять не может. Или не верит глазам своим.

Георгий сказал зло от своего стола:

– Значит, церковь должна отступить и не мешать.

Максим развел руками:

– Дорогой, где ты видишь мир из одних ученых?.. Некоторое время будем тащить человека вместе, потом церковь постепенно уйдет в прошлое, а мы потопаем дальше одни. А пока на лечение от сглаза, на приворотные зелья и амулеты люди тратят по семнадцать миллиардов долларов ежедневно… до тех пор и для церкви найдется работа.

Френсис охнул в недоверии:

– Неужели… семнадцать миллиардов?

– Загляни в инет, – посоветовал Максим. – Посмотри, сколько стоят услуги ведьм, колдунов и прочих экстрасенсов. И как часто к ним обращаются. Мы все еще в Средневековье, дружище!.. А что с церковью трения… так это норм. Придет время, ототрем ее от процесса. В сингулярности – точно мы будем, она – нет.

Аллуэтта некоторое время кипела, рвалась возражать, дети и женщины живут больше эмоциями, но то ли не отыскала убийственных доводов, то ли не решилась раздражать, гордо вскинула голову и ушла вытирать несуществующую пыль со столов, ровная и уже холодная, как айсберг.

Священник пробыл перед монитором недолго, босса сообща завалили, и пати распалась, а девяностолевельному уже неинтересно в сольном каче. Осада только через трое суток, новые пати для рейдов на боссов тоже начнут собирать не раньше, чем все закончат работу и после ужина сядут к мониторам.

Все как-то сразу заметили, что он отодвинулся от стола, размял плечи и поднялся.

– Сейчас проповедь закатит, – сказал Георгий.

– Или кадилом по колбам шарахнет, – ответил Джордж. – Я его тогда самого…

Священник величаво огляделся, перекрестился, отчего громадный крест на груди передвинулся с одной стороны на другою, и нехотя вернулся на место.

Все наблюдали, как огляделся, кого бы просветить насчет направляющей роли партии и церкви, заметил прилежно рассматривающего что-то мелкое на матовом стекле Евгена, направился уверенно и важно к нему, явно заблудшему чаду, они же все заблудшие, только церковь безупречна, потому и ведет это стадо к свету, а эти дураки еще и упираются, о каком-то прогрессе и знании говорят, когда апостолы четко сказали: никакие знания человеку не нужны, а только вера и ничего, кроме веры.

Максим поглядывал искоса вслед священнику, очень не хотелось бы, чтобы этот вчерашний день вмешивался и вообще путался под ногами, но тот прошел мимо скрюченного над микроскопом нейрофизиолога и отправился к кофейному аппарату, перекрестил его и велел сварить ему крепкий кофе.

Максим перевел дыхание: не стоит позволять мешать Евгену, тот уже несколько месяцев работает с поведенческими реакциями муравьев, у тех в мозгу всего один ганглий, редко у какого два, и Евген обещал одним махом решить загадку их сложного общества, когда у муравьев по ганглию, а сообща создают то, что не всякий дворник сумеет, а еще и перепрограммировать этот ганглий, чтобы работал, как пять, а лучше – дюжина.

Это намного легче, уверял он, чем разобраться в ста миллиардах ганглий в человеческом мозгу, из которых почти все ни хрена не делают, а есть просят.

Ревнивее всего к нему присматривается Френсис: хитрый хохол выбрал, по его мнению, более легкий путь, вдруг да в самом деле обгонит, способ многообещающий.

Оглянувшись на священника, он подошел к Евгену, сказал самым доброжелательным голосом умудренного жизненным и научным опытом товарища:

– Кончал бы возиться с этими тараканами! Лучше бы помог моим мышам сделать контрольные замеры после внутривенных вливаний.

– Сам ты таракан, – сообщил Евген, – а это муравьи!

– А что, – изумился Френсис, – есть разница? На физиологическом уровне?

– На физиологическом и у тебя нет, – пояснил Евген добросовестно, не замечая иронии, – а вот на социальном… Муравьи, к примеру, разумны, а вот ты и тараканы, увы-увы…

Френсис изумился:

– Это с чего вдруг твои мураши?

– На мой взгляд, – терпеливо пояснил Евген и даже постучал костяшками по столу, глядя на Френсиса очень выразительно и весьма намекающе, – единственное различие между разумным и неразумным – это война и взаимоистребление. Ни одно животное не убивает себе подобного! Только люди и муравьи.

Священник, который так хочет величаться ником самого отца Дитриха, подошел с чашкой в руке, прислушался и сказал Френсису с мягкой строгостью:

– Чадо Френсис, вы не политкорректны! А церковь, придумавшая политкорректность и вдалбливавшая ее в головы верующих, этого не одобряет.

Френсис изумился:

– В чем? Это же строго научные данные.

– В науке нужно выделять только факты, – сказал священник наставительно, – которые учат милосердию, терпимости, толерантности и мультикультурности. Например, в муравейниках, как я слышал, живут всякие мелкие жучки, которых муравьи не обижают и даже подкармливают…

– Как и мы домашних собачек, – сказал Френсис, – кошечек и прочих попугайчиков. Но при чем тут…

– При том, – мягко, но настойчиво прервал отец Дитрих. – Мы должны выпячивать факты добра и милосердия и замалчивать факты зла и несправедливости. Наука должна быть социально ориентированной! Этому учит церковь, это путь ко всеобщему очищению и покаянию.

Евген поддержал от своего места с восторгом:

– Все верно сказал товарищ священник!.. Наука должна быть социально ориентированной. Обязана. Зачем нам наука, что не идет навстречу церкви и трудящимся?.. Простой человек, налогоплательщик, на котором стоит вся наша демократическая система, понимает, что есть наша наука, а есть не наша. Наша – это которая придумывает, как получить урожай на полях и огородах выше, чем деланье не нужных народу айфонов и айпадов. Это не наша вбухивает миллиарды долларов на не нужные народу телескопы на каких-то там орбитах, а еще строит коллайдеры, из-за которых черные дыры одна за другой… Нет чтобы еще один храм Василия Блаженного или Христа Спасителя… Кстати, он нас спас от Наполеона или от Мамая?

Священник выслушал, повернулся к Френсису и сказал наставительно:

– Видите? Чадо Евген хоть и младший научный сотрудник, но понимает все как старший! Точно заслуживает прибавку к жалованью и продвижение по служебной лестнице. Только не от Наполеона спас, а в честь победы над Наполеоном этот храм воздвигнули!

Он вперил взыскующий взор в Максима, тот дернулся: как-то трудно отделаться от ощущения, что священник не то прикалывается, не то троллит, ну как можно всерьез нести такую чушь, неужели мы в самом деле проходим очередной этап Средневековья, куда от реалий денешься…

– У нас, – сказал он, видя, что все взгляды скрестились на нем, – нет служебной лестницы!

– Тогда по научной, – уточнил священник. – В науке тоже нужно двигать нужных обществу товарищей.

Френсис добавил шепотом:

– А не всяких там шибко умных.

Священник покосился в его сторону с подозрением ответственного и поставленного самим Господом человека.

– Чадо, вы что-то сказали?

– Да, – воскликнул Френсис с восторгом, – я все понял, как только вы сумели выразить все мудро и емко, просто афористично! Наука существует на отчисления с налогов, потому должна и служить народу и даже людям!.. А что простому демократичному человеку и его огороду дают эти коллайдеры?..

– Вот-вот, – сказал священник авторитетно и, гранитно развернувшись, словно статуя на колесиках, двинулся к выходу. – До завтра! Хотя, может быть, и пропущу по великой занятости пару деньков или недель…

Френсис сказал шепотом ему вслед:

– Не пойму, прикалывается или всерьез?

– Тоже ломаю голову, – признался Максим. – А великая занятость его на ближайшие дни обеспечена. Альянс Серых Рыцарей объявил войну альянсу Северному.

Евген вздохнул.

– Никакого прикола. Вообще-то, очень положительный товарищ, я заглянул в его досье. Не пьет, не курит, не замечен, не привлекался, морально устойчив, жену не бьет, даже собаку не обижает, с соседями здоровается, в ванной не дрочит… С таким можно в разведку: не предаст, не бросит, прикроет огнем, а раненого вытащит, ибо так принято и так положено. Разве не такие должны рулить и даже править?

Френсис сказал нерешительно:

– Ну, вообще-то, как бы да… Но, я слышал, что рулить должны подонки. Или мерзавцы.

– А кто лучше?

– Ты хотел спросить, кто хуже?

– Ну да, кто хуже, чтоб лучше? Шеф, а вы как думаете?

Максим огрызнулся:

– Ну, у тебя и вопросы!.. Чего это я буду о политике думать? Давай я тебе расскажу лучше, как умножать два на два?

– Это и без тебя знаю, – ответил Френсис с самым независимым видом. – Если, конечно, отыщу калькулятор.

– Тогда иди и делай, ты еще вчерашние результаты не положил мне на стол!

Френсис исчез с подчеркнуто испуганным видом. Максим покосился на Аллуэтту, та разносит кофе, у каждого стола останавливается, что-то спрашивает, вон Евген даже мышь вытащил из бокса и, держа за хвост, рассказывает ей что-то горячо, тыкая пальцем в толстое мышье пузцо.

Аллуэтта подставила ладони, Евген осторожно опустил туда подопытную. Его голова почти касается Аллуэттиной. Максим ощутил непонятное неудовольствие, отвернулся к микроскопу.

Чем-то доставшимся от диких предков ощутил приближение Френсиса, хотя тот не сопел, не хрюкал, не топал и не распространял дурные запахи. Во всяком случае, Максим ничего не слышал, но зачуял и повернулся навстречу, уже злой и взъерошенный.

– Ну чего тебе, инсургент?

Френсис сказал испуганно:

– Ничего, шеф, ничего личного, все по делу. Не помешал бы микроскопик…

– У тебя же два!

Френсис поморщился.

– У моих разрешающая способность всего двухтысячекратная, а больше и не выжать из оптических.

– А ты что, на электронный замахнулся?

Френсис поморщился.

– Кому нужно это старье?.. Мне бы сканирующе зондовый… А лучше зондово-агельнотентриновый…

– Ого, – сказал Максим. – А тебе он остро нужен?

Френсис сказал тихо:

– Не так уж и остро, но через полгода нужен будет позарез! А просить нужно сейчас. Особенно пока Аллуэтта еще здесь. Уйдет – ни хрена не получим.

Максим осторожно повернул голову, но увидел, что Аллуэтта смотрит в его сторону, и торопливо перевел взгляд дальше, царственно обозревая пространство, сказал громко:

– Если зондово-тентриновый, то можно поставить вот там… или вон там… Места хватает, хотя это здоровенная установка, похожа на поставленный на попа танк.

– На какого попа? – спросил Френсис. – Отца Дитриха?

– Да какой из него отец Дитрих, – сказал Максим сварливо. – Тот был худой, насколько я помню.

– В мечтах мы все худые, – ответил Френсис. – Я видел твоего аватара!.. Какие перья, какой голос!.. Про два меча вообще молчу. Ты чего так напрягся? Аллуэтта?

Максим поморщился.

– Не напоминай мне об этой дурехе.

– От умных женщин, – сказал Френсис, – уходят к настоящим. Твоя Аллуэтта – настоящая, чего ты нос воротишь? Из-за того, что богатая?..

– Эта дура, – переспросил Максим в диком изумлении, – настоящая?

Френсис воззрился на него с покровительственным интересом.

– А ты думал? Что такое настоящая?.. Женщина в первую очередь должна быть любящей и преданной. Потом – все остальное. А у твоей Аллуэтты…

– Она не моя!

– Ничего, – утешил Френсис злорадно, – будет. У нее и то, что в первую очередь, и что во вторую, и что в третью!.. У нее все есть!.. А еще и то, чего у других нет. Да из-за таких женщин войны начинались!..

– Дикие были, – сказал Максим с отвращением. – Мы в сингулярность идем или куда?

– Лучше идти с женщинами, – сказал Френсис мечтательно. – Хоть в сингулярность, хоть в засингулярность…

Георгий запустил в ящичек пару белых мышек, поискал взглядом Аллуэтту, но то ли пожалел, то же решил, что испугается и выпустит по дороге, понес сам, посвистывая и что-то намурликивая бодрое.

Френсис проводил его взглядом, не выпуская из поля зрения и Аллуэтту, сказал философски:

– Ученый может сыграть роль жиголо… А почему бы и нет, если после рюмки алкоголя жаждется приколоться? А женщины… ну, на то они и женщины, чтобы не увидеть разницы.

Максим сказал нервно:

– Но конфа закончена, мы в работе. Шуточки за бортом!

– Это для тебя, – протянул Френсис, – но вот кто-то жаждет продлить.

Он говорил достаточно громко, Джордж сдвинул наушники и уточнил зловещим голосом:

– А некто вообще не считает это шуточкой.

Френсис проговорил трагическим голосом:

– Неужели нашего шефа заставят жениться на дочери мультимиллиардера?

– И мы потеряем ученого, – подхватил Джордж. – Какой светильник разума погас! Какое сердце биться перестало!

Максим прикрикнул:

– Но-но, сердце еще бьется. И светильник вы пока не загасили, морды злорадные, хоть и стараетесь… Все за работу!.. Порадуем нашего священника данными о божественном вмешательстве в эволюцию.

Джордж полюбопытствовал:

– А какими-такими данными?

– Любыми, – отрезал Максим. – Научное мышление зародилось в монастырях, так что вся наука – порождение церкви. И все, что сделаем, во славу церкви. А если она, дура, этого не понимает, то и хрен с нею! Дети обязаны идти дальше родителей.

– Вот мы и пойдем, – сказал Френсис бодро, – а церковь как хочет.

Глава 13

Аллуэтта уже поняла, что в научно-исследовательском центре около сотни лабораторий, но ввиду получения установки ККК-3С лабораторию Максима поспешно расширили, убрав перегородки между несколькими отдельными соседними кабинетами. Туда же попал один из находившихся на этаже залов.

Кабинет директора на том же этаже, что хорошо и плохо, как посмотреть, но это Аллуэтте объяснять не пришлось, взрослые тоже не любят оказываться под наблюдением и всегда лишней опекой других взрослых.

Под левой стеной теперь установили сотни клеток, которые и клетками не поворачивается язык назвать, там в роскоши и самых идеальных условиях живут лабораторные мыши. Остальные, их совсем немного, посаженные на диету или уже с введенными вирусами, расположены на расстоянии, чтобы не тревожили своим жалобным писком пока еще не затронутых опытами сородичей.

Теперь это ее задача – ухаживать за ними, кормить, чистить клетки. Правда, испугаться не успела, добрый Джордж, видя ее ужас, все же объяснил, что все идет само собой, нужно только ввести команду, это делает экспериментатор на своем лабораторном столе-экране на всю столешницу.

А мышки такие беленькие, милые и чистенькие, что привычный женский ужас при виде мышей лишь коснулся слегка и тут же испарился.

Она потихоньку подошла к Френсису и, дождавшись, когда тот c усилием оторвал взгляд от монитора и потер кулаками уставшие глаза, проворковала сладеньким голоском:

– Френсис…

Он повернул голову, заулыбался.

– Alouette, little Alouette,

Alouette, play the game with me!..

Она сказала с достоинством:

– Бессовестный!.. Ни в какие гаммы с тобой играть не буду, и пальчик свой никуда не положу. Скажи лучше, что сейчас Максим делает?

Френсис ответил вопросом на вопрос:

– А почему тебя так вдруг заинтересовало?

– Да он второй день, – объяснила она, – темный, как грозовая туча. Даже Анечка от него шарахается.

– Вообще-то, он работает, – сказал Френсис. – Понимаешь, это такое странное занятие. Не совсем как бы танцы в ночном клубе…

– Френсис, – сказала она с укором. – Хоть ты не доставай этими ночными клубами!

– Извини, – ответил он. – Понимаешь, трудно удержаться, когда видишь эксплуататоршу у своего стола с половой тряпкой в руках. Извини, это само рвется изнутри некое пролетарское, хотя никто из моих предков пролетарием не был, а все равно пролетарий живет в каждом!..

– Френсис…

– Что он делает? – повторил он. – Ну как бы тебе подоступнее… Редактирует геном.

– А что это?

– Да так, – ответил он и чарующе улыбнулся. – Не важно. Скажу по секрету, от мышей уже перешел к людям, что тоже в некотором роде мыши, только покрупнее. Хотя разрешения еще не получил, но заявка уже отправлена. Он создает нужную часть генома человека… это как взять страницу учебника и заменить там все буквы, но сделать это чрезвычайно аккуратно. Понимаешь? Без опечаток и затертых мест, как бывает в книге, а уж в геноме и подавно…

Она охнула.

– Разве так можно?

– Ты в каком плане? – спросил он с подозрением. – В этическом?

– Нет, – поспешно сказала она, понимая, что этика – это что-то ругательное, – это в самом деле сделать можно? Подправить?

– Мы это уже делаем, – ответил он гордо. – А заведует всеми чудесами, меняющими мир, наш великий Максим! А ты – жиголо, жиголо…

Она вскрикнула виновато:

– Не напоминай, а то прямо тут сквозь землю!

– Не надо, – сказал он деловито. – Этажом ниже резервуары с жидким гелием. Ты знаешь, сколько это стоит?

– Бессовестный, – упрекнула она. – А меня совсем не жалко?

– Жалко, – сказал Френсис, глядя на нее честными бесстыжими глазами. – Но жидкий гелий, ты же понимаешь, нам нужен предельно чистый…

Меньше всего Максим ожидал увидеть после работы лимузин Фирестоуна, но тот обогнал его и остановился впереди в пяти шагах.

Магнат вышел, мощный и уверенный, такие были на море пиратами, а на суше ковбоями и грабителями дилижансов, широко улыбнулся замедлившему шаг Максиму.

– Я же говорил, – сказал он дружески, – еще увидимся.

Максим пробормотал:

– Не думал, что так скоро.

– Я тоже не думал, – признался магнат. – Но тут и минута свободная выдалась, и Аллуэтта ведет себя очень странно, а это любимая дочь и, увы, единственная.

Максим нехотя ответил на рукопожатие, пальцы у отца Аллуэтты крепкие, словно постоянно держит реальные вожжи, смиряя коней ретивых, а голос звучит еще напористее и увереннее, чем в прошлый раз.

– Странно? – переспросил он. – Может, тогда ее сразу в психушку?

Магнат ухмыльнулся.

– Да уж, по современным меркам… Но я застал времена, когда такое поведение, как у нее сейчас, не показалось бы странным. Для него существовали другие определения, теперь почти исчезнувшие.

Максим промолчал, спрашивать о таких определениях чревато, не хотелось бы о них слышать вовсе.

Магнат махнул автомобилю, и тот послушно покатил рядом с бровкой, не обгоняя и не отставая, а сам Фирестоун пошел рядом с Максимом.

– Да, конечно, – сказал он с иронией, но в то же время как-то доверительно, – я сволочь и свинья уже потому, что у меня семьсот миллиардов долларов, не так ли?

Максим сдвинул плечами.

– Я разве говорил именно так?

Фирестоун снова ухмыльнулся.

– Ты не политик и не бизнесмен, чувства скрывать не привык. Что думаешь, то у тебя на лице, в глазах, жестах, мимике… Но в то же время считаешь Гейтса, Джобса, Цукермана, Стивенберга, Дормана… заработавшими свои миллиарды честно? Представь себе, так можно и в торговле, строительстве, да в любом виде деятельности. Ты ж понимаешь, я все эти деньги не проем, просто правильнее трачу то, что остальные просрали бы, пропили, пустили бы по ветру… Я трачу с пользой! Хотя я, конечно, не Берт Ласкастер, у того два триллиона долларов, но и мои семьсот миллиардов что-то значат в наше время.

Максим увидел, что воротила смотрит на него с ожиданием, вздохнул и ответил нехотя:

– Да, к сожалению. Но не в моем мире. Так что извините.

Он хотел было ускорить шаг и оторваться от мультимиллиардера, но Фирестоун ухватил его за рукав.

– Погоди, парень. Я даже знаю, что ты подумал, было в твоих глазах что-то нехорошее. Дескать, и эти электронные деньги вскоре уйдут вслед за бумажными.

– Я этого не сказал, – произнес Максим вежливо.

– Но подумал, – сказал магнат. – Но пока они есть, давай пользуйся!

– Нет, – сказал Максим.

Фирестоун сказал настойчиво:

– Погоди! Ты не понял. Я не собираюсь для своей дочери что-то делать особенное. Напротив, я очень доволен, что у вас ее заставили работать уборщицей. Это здорово! Я бы сам так хотел ее нагнуть, да у меня не получилось бы.

Максим смотрел угрюмо и с ожиданием.

– Ну?

– Ты заставил ее работать, – сказал Фирестоун – Вы все там заставили! Первые дни, когда нагружали ее так, чтобы бросила и ушла, она приходила без сил и едва доползала до кровати. Сейчас уже втянулась.

– У нее оказалось больше выносливости, – буркнул Максим – чем все ожидали.

– Я от нее далек, – сказал Фирестоун, – но присматриваю. Аппаратура следит за ее здоровьем, а я за характером. Не скажу, что ей нравится, как с нею у вас поступают, но пока что держится. Не знаю, насколько хватит духу, но я хотел бы, чтобы ты сумел держать ее вот так… в черном теле или как-то еще, но я вижу, что в ней что-то начинает выправляться.

Максим сказал мрачно:

– Я не воспитатель.

– Меня жизнь воспитывала, – сказал Фирестоун, – потому многое узнал позже, чем мог бы.

– Вы наверстали, – пробормотал Максим.

– Аллуэтта, – сказал Фирестоун, – может узнать раньше, чем довелось мне. Уже узнает другую жизнь… Я эгоист, для меня важнее то, что ты делаешь с моей дочерью, чем твоя работа, хотя, слышал, она ценится очень высоко.

– Спасибо.

Фирестоун всмотрелся в его лицо, чуть качнул головой.

– Ты мне нравишься, парень.

– Польщен, – буркнул Максим.

– Ладно, – сказал Фирестоун дружелюбно, – мы же не враги. Давай действовать заодно. Мужчины мы или кто?.. Должны действовать сообща. Тем более у нас есть возможность совместными усилиями сделать доброе дело.

– Выкрутить руки Аллуэтте? – сказал Максим. – Но это как-то гадко. Ваша позиция понятна, но моя какая-то подленькая.

– А тебе ничего и не надо делать, – сказал быстро Фирестоун. – Раз уж ей так хочется заполучить тебя, то ты просто держись и не поддавайся.

Максим сказал недовольно:

– Думаете, это трудно?

– У меня нет следящих камер в вашем институте, – сказал Фирестоун. – Так что скажу сразу: не знаю.

– Она и не пытается меня нагнуть, – сообщил Максим. – Или как-то еще поймать, покорить, захомутать, подчинить…

– А что делает?

– Ничего, – отрезал Максим.

Фирестон покачал головой, в его глазах появилось и начало разрастаться изумление.

– Правда? Неужели так серьезно?

– Что серьезно?

– Моя девочка, – проговорил Фирестоун странным голосом, – наконец-то все-таки влюбилась… Неужели влюбилась?

Максим вздрогнул.

– Бросьте эту песню.

– Но если она, – сказал Фирестоун, – довольствуется тем, что находится в одном помещении с тобой? Ну да, она же вся в меня…

Максим сказал резко:

– Прекратите! Я не хочу ничего об этом слышать.

– Почему? – спросил Фирестоун с интересом. – Не готов, как говорят у молодежи, к серьезным отношениям?.. Знаешь, на самом деле никто к ним не готов. Особенно те, кто говорит уверенно, что вот теперь-то готовы. Это всегда цунами… Подхватывает тебя, как щепку, и несет, и несет…

– Это вы что-то несете, – отрезал Максим. – Я не из таких, кого может что-то подхватить из тех инстинктов, что достались нам от динозавров. Но я обещаю не увольнять Аллуэтту, пока она сама не захочет уйти!

Фирестоун кивнул.

– Прекрасно, – сказал он деловым тоном. – Это я и хотел услышать. Еще увидимся!

Он хлопнул, подмигнул заговорщицки, словно они в одном тайном обществе, и быстро пошел к автомобилю, послушно притормозившему у самой кромки дороги.

– Сомневаюсь, – пробормотал Максим, но магнат уже сел и сам, по старинной привычке, закрыл дверцу. Максим не знал, услышал ли его этот напористый делец с запоздалой программой перевоспитания взрослой дочери.

Глава 14

В дальнем углу огромной лаборатории сложены 3D-принтеры, ими еще приходилось пользоваться: новейшее оборудование из-за уникальности стоит дорого, приобрести не по карману, а вот так, по старинке, удается сделать то, что можно быстрее и дешевле на хай-тековском оборудовании..

Максим посмотрел, как Джордж и Евген, чертыхаясь, вручную настраивают одну старинную установку, сложную и медлительную, такое было с теми же видеомагнитофонами, что, едва появившись, моментально завоевали мир невиданной революционной технологией, каждый смог дома смотреть любой фильм, но так же быстро они исчезли полностью, уступив место более совершенным возможностям цифровой записи.

Так же ушли и принтеры, уступив новой волне хай-тека, а потом вообще придут наноботы и будут делать вроде бы то же самое, но на качественно ином уровне.

У Георгия на экран выскочила с бравурной музыкой, чуть ли не маршем, реклама, что такой-то выиграл в национальную лотерею США миллиард двести миллионов долларов и сегодня получает этот крупнейший за всю историю выигрыш.

– Что, – спросил Френсис, – тоже примериваешься?

Георгий надменно фыркнул.

– Я не считаю себя таким уж полнейшим ничтожеством.

– А что, – спросил Френсис обиженно, – так уж все, покупающие лотерейные билеты, ничтожества?

– Все, – отрезал Георгий.

– Ну ты даешь…

– Все, – повторил Георгий с такой категоричностью, что, судя по лицу Френсиса, тому даже восхотелось хрястнуть его по самодовольной роже. – Мы вот не надеемся на счастье для дураков, мы сами работаем, зарабатываем?

Френсис сказал раздумчиво, то ли протролливая, то ли всерьез:

– Но миллиард долларов – это деньги…

Георгий поинтересовался с подозрением:

– Погоди-погоди… а ты что, покупаешь лотерейные билеты?

Френсис отшатнулся.

– Я?.. Ты чего?.. Это я так, теоретизирую. Интересно же, как у дураков мозги работают! Все-таки дураков абсолютное большинство, их как бы знать тоже нужно…

– Зачем?

Френсис сдвинул плечами.

– Не знаю. Так говорят. А я человек такой наивный, такой доверчивый и общечеловечный…

Георгий повернулся к сторону Максима.

– Шеф, ты нас слышишь? Давайте его уволим?.. Хватит нам и одной наивной и доверчивой…

– Кого это? – спросил Максим и осекся, явно же речь не об Анечке. – У тебя странные представления о наивности. Иди работай, а я подумаю, кого уволить. И ты, Френсис, иди, не дефилируй тут.

Френсис ухмыльнулся.

– Пойду, куда денусь. А ты посматривай за этим хитроафедронным. Я слышал, его приглашают в центр Курта Вальденбраудера. Обещают повышение в лаборатории Вениамина Куроедова…

Максим вздрогнул.

– Что? Нашими разработками интересуются?.. Георгий, колись, это правда или гнусный поклеп?

– Гнусный поклеп, – ответил Георгий, – хоть и правда. Я же золотце и гений, и потому мне и предложили оклад в полтора раза выше, а главное – перспективы…

– Ну, – спросил Максим резко, – и?

Георгий сказал со вздохом:

– Нет уж, это всю жизнь свою пустить под откос.

– Верно, – сказал Максим с облегчением, – ты патриот. И тут коллектив.

Георгий отмахнулся.

– Да насрать на коллектив, где мне кофе приносят последнему, а шеф вообще зверь. Но у него фамилия Руд…

Максим спросил настороженно:

– И что?

– А там, – сказал зловещим шепотом Георгий, – завлабораториями знаешь кто? Вениамин Куроедов!

– А кто он? – спросил Максим в недоумении. – Что с ним не так?

Георгий окрысился.

– Не понимаешь? Он Ку-ро-е-дов! Представляешь, говорит на собрании: а позовите-ка Курицина… Нет, Максим Руд звучит не так пугающе. Хотя и непонятно.

За час до обеда Френсис, одурев от сложнейшей перекодировки в дээнкашной спиральке, поднял затуманенные глаза, тяжело вздохнул.

– Когда же нас обгонят железячники?.. Хочу, чтоб во мне все было неорганическое, саморемонтирующееся, без этой сложности!

– А разве в нас само не ремонтируется? – спросил Евген.

– Хочу неорганику, – протянул Френсис капризно. – Это, наверное, даже красиво…

Георгий сказал сурово:

– Работай, раб!.. А то не доживешь до Перехода.

– Зато кто-то из вас доживет, – сказал Френсис оптимистично, – а меня поднимете из праха и восстановите, такого вот красивого и нарядного.

Джордж сказал ласково:

– Френсик, мы тебя восстановим еще наряднее!

Френсис вперил в него подозрительный взгляд.

– Ты что имеешь в виду?

– Он имеет в виду только одежду по моде, – ответил за Джорджа Георгий, – а вот мы с Евгеном даже кое-что тебе подправим.

– Что-о?

– Да так, – ответил Георгий скромно, – по мелочи. Чтоб кофе подавал и тапочки в зубах носил.

Джордж сказал почти застенчиво:

– Я вот тоже все думал… Если даже удастся воссоздать его в точности, то это же будет копия Френсиса, но не сам Френсис?.. Да, его будем воспринимать, как Френсиса, который как бы умер, а потом воскрес. Так же точно будут воспринимать все родные и близкие. Даже жену и детей обманет запросто, но на самом деле Френсис умрет, его не будет, а мы воссоздадим точную копию!

Георгий капризно поморщился.

– А не один овощ?

– Нам один, – согласился Джордж застенчиво, – но… если я вытяну лапки и откину хвост, то это уже навсегда, а возродят только мою копию! Я только тогда я, когда это непрерывный я. Даже во сне, может быть, меня подменяют полностью, и тогда это уже не я, а только похожий на меня, который считает, что он тот самый!

Георгий сказал с неудовольствием:

– А нам не все равно?.. Ты какой-то эгоист. Все я да я!.. А для общества?.. Мы вот воссоздадим Френсиса… да и тебя заодно, таких умных и послушных, а в программе чуточку подправим… ну, чтобы работали все двадцать четыре часа, на баб не смотрели, есть не просили…

Аллуэтта сказала участливо:

– Френсис, они просто дразнят тебя!.. Не обижайся, они не все такие злые…

Георгий спросил с интересом:

– А кто злой?

– Он, – ответила Аллуэтта и указала пальцем на Евгена, – и ты. Остальные почти не злые.

– Почти не считается! – заорал Френсис. – Значит, все мы злые!

– Женщина не авторитет, – сказал Георгий веско.

Джордж смотрел на всех добрыми застенчивыми глазами и молчал в затруднении.

– Женщины и животные все нутром чуют, – гордо сказал Френсис. – Спасибо, Аллуэтта. А они, ты права, злые и противные. А Евген еще и рыжий, это вообще… Когда женщина рыжая – это класс, вам не только можно, но и нужно, однако мужчина должен быть умным.

– Ты хороший, – сказала Аллуэтта. – Хочешь, принесу булочку с кремом?

– Давай, – ответил Френсис, – и кофе в большой чашке!.. Ладно, можешь и шефу занести.

Аллуэтта сказала печально:

– Он не заказывает…

– Ну и что? – изумился Френсис. – А ты носи. Если спросит, скажешь, я послал.

Она счастливо заулыбалась.

– Френсис, какой ты хороший.

– Сам собой любуюсь, – заявил Френсис. – Вот встану с утра и сразу к зеркалу. Какое же я замечательное чудо! Другого такого нет.

Максим все слышал, но не вмешивался, а когда Аллуэтта приготовила его любимый кофе и поджарила гренки, сделал вид, что всецело занят работой и ничего не видит, не слышит, не замечает.

Аллуэтта сказала тихо:

– Может быть, поджаривать по два хлебца?

Он буркнул, не глядя в ее сторону:

– С чего вдруг?

– Ты худой, – сказала она, – как велосипед.

Он поморщился.

– Я пью семь-девять чашек кофе. Если к каждой по две гренки… а ты еще стараешься намазывать сыра побольше, то я скоро в двери не пролезу. Или ты нарочно?

– А мне все равно, – сообщила она тихонько, – толстый ты или худой, больной или здоровый, я все равно тебя не отпущу.

– Ты еще меня не поймала, – прошептал он.

– Но я охочусь, – напомнила она.

– Я, – сказал он, – знаешь ли, такой вот зайчик, о шкурку которого можно обломать зубки. Понимаешь, принцесса, а виноград-то зеленый…

– Не понимаю, – ответила она. – Но моя мама часто пела над моей колыбелькой: никуда не денешься, влюбишься и женишься, все равно ты будешь мой…

Он дернул плечом.

– Ты лежала в колыбельке? Как все люди?

– А ты думал, из-под коряги вылезла?

– Кто тебя знает, – сказал он. – А почему сама кофе не пьешь?.. Цвет лица оберегаешь?

– А что, – спросила она, – у меня хороший?..

– Как у доярки, – ответил он. – Никогда бы не подумал, что атмосфера ночных клубов способствует такому румянцу.

– Это я тебя стесняюсь, – сообщила она.

– Ты? Ты чего-то можешь стесняться?

– Только тебя, – ответила она.

– Ишь ты, – сказал он. – Это с какого времени?

Она ответила негромко:

– Ты знаешь, с какого.

Он умолк, не зная, что сказать, когда легкий и ни к чему не обязывающий треп опасно быстро принимает слишком серьезный оттенок.

– Лучший способ, – сказал он, – сохранить цвет лица – это хорошо высыпаться. Думаю, ты спишь без задних ног. И снятся тебе ночные клубы… Ладно-ладно, прогулки на яхтах, размером с авианосцы.

– Сплю я хорошо, – сообщила она, – хотя очень не нравится унижающее мое достоинство состояние сна. Да, у меня есть достоинство, а ты думал? Моя беспомощность во сне, беззащитность, уязвимость… не от внешних врагов, все-таки не пещерное время, живем в благополучном обществе, однако это состояние, когда лежишь в прострации и не знаешь, что с тобой происходит.

Он посмотрел с интересом: то ли в самом деле так себя чувствует, то ли догадывается, что это хорошая тема для разговора в лаборатории, где все немножко помешанные и говорят не так, как нормальные люди в ночных клубах, на теннисных кортах и пляжах Малибу.

– Понимаю, – сказал он, – конечно, большая часть сна просто проваливается в какую-то дыру, а от остальных жалкие и нелепые обрывки, да и то в лучшем случае…

– Вот-вот, – сказала она жалобно.

– А чаще всего, – сказал он искренне, – вообще ничего не помним. Как будто нас и не существует, верно? Иногда кажется, что в самом деле ночью нас нет, а в постели только сосуд, в который каждую ночь наливают новое вино.

Она сказала с трусливой надеждой:

– А может, то же самое?

– Может, – согласился он. – Но сперва вылили, просмотрели в некой лаборатории, какие-то ингредиенты убрали, что-то добавили, перемешали, взболтали, дали отстояться, а потом снова влили в это тело, которое считается мною, хотя это всего лишь тело, а не я сам.

Она смотрела на него с ужасом, потом с надеждой.

– Правда? И ты так думаешь? Ну тогда все хорошо…

– Что хорошего?

– Ты всех нас спасешь, – заявила она уверенно. – И меня тоже. Вместе с мышами.

Он покровительственно улыбнулся.

– Не трусь. На самом деле ничего страшного не происходит. Меня, правда, это раздражало с детства, ну такой я, свободолюбивый, даже такое насилие над собой не терпел, а теперь, когда у меня есть некие возможности и я начал заниматься вплотную, стараясь понять, что же происходит со мной во сне, то многое понятнее…

– А мне узнать можно?

– Можно, – ответил он. – Годится и стандартное объяснение, дескать, во сне происходит упорядочивание и сортировка полученной за день информации. Что-то в долговременную память, что-то в кратковременную, а потом и вовсе прочь, большинство всего увиденного сразу стирается на фиг… Так что мы в самом деле утром просыпаемся совсем другими людьми. В буквальном смысле.

Она зябко передернула плечами.

– Ладно, но ты сказал, что это стандартное объяснение. Уверена, тебя оно не устраивает.

– Еще бы, – сказал он, – это всего лишь успокаивающая отговорка, основанная на предположении. Это даже не гипотеза, а так, мысли вслух.

– А что происходит на самом деле?

– Не знаю, – ответил он откровенно. – Пока что мы, вооруженные самой могучей наукой и достижениями хай-тека, беспомощно разводим руками. Или клетке можно исследовать вселенную, но запрещено исследовать сам организм?

Он оборвал себя на полуслове, заметив, что в их сторону все чаще оглядываются, у Френсиса вообще рот до ушей. А ведь в самом деле не разрешал отвлекать себя, сейчас непонятно, что нашло, не просто разговаривает, а чуть ли не чирикает…

– Все-все, – сказал он торопливо. – Шеф должен подавать пример, а какой пример подаю я?

– Исчезаю, – ответила Аллуэтта шепотом.

Ее сердце колотилось взволнованнее, чем если бы превратилось в птичку, попавшую в сеть. Сейчас произошло нечто пустяковое, но очень важное, что даже непонятно, почему так взволновавшее. Просто-напросто у них вроде бы появилось… или нет?.. нечто общее, что не хотелось бы показывать другим.

Глава 15

Утром за чашкой горячего кофе Максим провел ладонью по еще сонным глазам, и аппаратура, неверно истолковав жест, в стремительном потоке пронесла на экране заставки новостей, среди которых доминировала скорбь по уходящему из жизни спорту.

Вслед за шахматами умер гольф, протезированные руки посылают мячи точно в лунку с первого же удара. Пробовали ограничить участие таких игроков, однако подобные результаты показывали и те, кто всего лишь модифицировал мышцы рук.

В конце концов соревнования по крикету и прочим играм на траве незаметно сошли на нет, а вот отмену чемпионатов по теннису многие переживали болезненно, хотя уже понятно, что любые виды спорта неизбежно умрут, причем – быстро.

Ладно, это все ерунда, хотя просмотр таких новостей затягивает, вроде бы занимаешься чем-то полезным, а на самом деле воруешь время у действительно важных дел.

А вот это серьезнее: неожиданный конкурент появился со стороны Научно-Исследовательского Института Микробиологии. Доктор наук Зерганов, профессор, сумел изменить один из микроорганизмов, что живет в теле каждого человека на земле, да так удачно, что тот резко усилил все защитные механизмы своего хоста.

Дело в том что в теле каждого человека находится около двух с половиной килограммов микроорганизмов, а по количеству клеток они превосходят человеческий организм в десять раз и больше! То есть на каждую клетку человеческого организма приходится по десять клеток квартирантов, что живут в ней.

Это в старину полагали, что микроорганизмы просто паразитируют в человеке, потом постепенно узнавали, что они помогают переваривать пищу, обеспечивают иммунитет, а потом было смутившее многих открытие, что микроорганизмы, живущие в человеке, и есть, оказывается, сам человек!

Именно благодаря им, внедрившимся в нервную сеть, человек научился мыслить так, как сейчас мыслит, обеспечил себе стремительный взлет хай-тека. И вот сейчас, как явствует из сообщения, достигнутые результаты говорят о том, что практически удалось создать микроорганизм, который усилит регенерацию человеческой ткани в десятки, если не в сотни раз, повысит работу мозга на порядок…

Первые же опыты на животных дали ошеломляющие результаты: любая рана, даже глубокая, заживает за считаные минуты. Но воспрянувшие при этой новости хирурги вскоре ощутили, что придется переквалифицироваться: микроорганизм побуждает все органы к саморемонту, и даже у онкологических больных метастазы исчезают в течение недели.

Сразу же обрушилась волна комментариев, большинство требовали немедленно перестать строить всякие там коллайдеры и закрыть за ненадобностью исследования в области наночастиц. Наноботы, что будут плавать в венах и отдирать склеротические бляшки со стенок, теперь не понадобятся, и вообще здоровому человеку эта техника, эти костыли, оказывается, вовсе не нужны…

Когда он пришел утром в лабораторию, там уже, несмотря на ранний час, собрались все, даже любитель поспать Джордж, а из доносящихся разговоров понял, что жарко обсуждают именно эту новость, а не новую стрижку Ани Межелайтис на слегка передвинутом выше интимном месте.

– Хватит, – сказал он в нетерпении, – нас это не касается.

Аллуэтта старается не попадаться ему на глаза, но и не прячется, стоит рядом с Анечкой. Он кивнул им, старательно распределяя приветствие строго посредине.

Френсис сказал невесело:

– Да ладно тебе, шеф! Ты же видишь, какую субстанцию бросили на вентилятор! У нас же демократия. Большинство простого правящего народа диктует нам, сраным ученым, как жить и чем заниматься.

– Без паники, – сказал Максим с неудовольствием. – Сколько таких публикаций было!.. Многообещающих. Всегда там были слова «открытие обещает…», или «открытие позволит…», но потом оказывается, что только обещало, но не сделало, а другое и не позволило…

Анечка пропищала сзади обиженным голосом:

– Я тоже не верю, когда обещают слишком много! Я тоже хочу многого, но не верю вообще мужчинам. Мало ли какие золотые горы обещают, а получишь… если получишь!.. самую малость.

– Вот-вот, – сказал Максим. – В самом лучшем случае, если все у них получится, им удастся продлить жизнь до биологического возраста в сто двадцать лет. А это и другие группы, у которые другие подходы, обещают. Так что это не революция.

Френсис сказал со вздохом:

– Да, но… сто двадцать! Это все-таки цифра…

– К тому же, – вставил Георгий, – прожить без болезней и старческой немощи…

Евген сказал зло:

– Мы еще не знаем, будет старческая немощь или нет. Но мы знаем, что это крест на исследованиях хай-тека.

– Евген, – сказал Максим с укором, – это ты такой страхополох?

– Каждая ступенька, – сказал Евген, – дается тяжелее, каждый шаг обходится дороже… Вот обыватель и кричит, что нечего деньги вкладывать в какую-то хрень, когда вот оно, здоровье!.. И без всякого труда.

– Но должны же понимать, – сказал Джордж тоскливо, – что нанотехнология обещает больше? Не только реальное бессмертие, но и неуязвимость?

– Обещает, – сказал Максим. – Обывателю все равно, он верит тому, что видит. А видит он, что деньги улетают в гигантскую трубу хай-тека, в то время как микроб можно уже сейчас заполучить буквально задаром по программе правительства, финансируемой из бюджета. Но мы пока ничего сделать не можем, только работать и работать! И очередной мыльный пузырь лопнет, вот увидите.

Он перехватил взгляд Аллуэтты. Дочь мультимиллиардера смотрит со скорбью и глубоким сочувствием. Но единственное, что может сделать, это принести чашку горячего крепкого кофе с поджаренными хлебцами… что она, судя по ее виду, сейчас и сделает.

Священник, который очень уж хотел называться отцом Дитрихом, пришел перед началом обеденного перерыва, обрадовался, что все собрались в одном месте за столом, но, когда все начали расхватывать блюда, спросил внушительным голосом:

– А благодарственную молитву прочли?

– Да, – ответил Максим. – Мысленно.

Священник сказал с укором:

– Да вы протестант!

– А какая разница, – возразил Максим. – Бог-то один!..

– Ну, знаете ли, – сказал священник с достоинством, – хотя Господь един, но представления о Нем разные… Вы кушайте-кушайте, я только что отобедал, с вами только кофе повкушаю, а пока расскажу…

Аллуэтта молча злилась и на тупого попа, и на ученых, что не возражают, и даже на Максима, что вроде бы даже слушает, хотя ест так, что за ушами трещит.

А поп, естественно, утверждал, что без религии жизнь человека черна и вообще невозможна. Животные не знают, что умрут, а человек это понял, когда вышел из животного, и это наполнило его таким ужасом и смятением: зачем жить, если все равно умрешь и все превратится в прах? Не проще ли покончить с нею сейчас?

И чтобы удержать людей от этого, и придумали, что жизнь продолжится и после смерти, только в другом мире.

Религии, как утверждал он важно и напористо, мы обязаны своим существованием. Она дала жизни смысл и надежду. Даже те, кто сумел остаться безрелигиозным, искал эту вторую жизнь для себя страстно и упорно. Самая первая запись, дошедшая из глубин времен в отрывках, повествует именно о поисках бессмертия. Когда Гильгамеш увидел смерть своего друга, ужаснулся мысли, что и он умрет, и посвятил остальную половину жизни поискам бессмертия.

Эликсир бессмертия долго и безуспешно искал Гете в своей алхимической лаборатории, устроенной в подвале. Искали многие.

Последний мощный всплеск был уж совсем недавно, всего сотню лет тому назад, в начале двадцатого века. Самые бунтарские умы выступили против бессмертия – как же, если все «за», то мы должны быть «против», как Валерий Брюсов с его знаменитой «Не воскрешайте меня!», но сильнейшие сумели преодолеть кастовость, Маяковский писал: «…воскреси меня, свое дожить хочу!»

Аллуэтта зыркала по лицам сотрудников лаборатории: почему-то слушают почти уважительно, хотя это же тупой поп, что он понимает, его даже слушать не стоит…

– И всегда казалось, – продолжал священник трубным голосом, – что бессмертие уже вот-вот, стоит только руку протянуть, стоит только прожить еще несколько лет…

– Но сейчас именно тот случай, – сказал Френсис, и снова она удивилась, что сказал нейрохирург серьезно и почти с уважительностью, как будто говорит с другим ученым.

– Откуда это видно? – возразил священник. – Юному Гете, который добывал эликсир бессмертия в своей алхимической лаборатории, тоже казалось, что вот-вот!.. И в Средние века казалось. И в начале прошлого века всему миру казалось, что вот-вот…

– Но сейчас уже есть дорожная карта, – сказал Джордж.

– А она верна? – спросил священник. – Я молчу про черных лебедей, экономические кризисы, метеоритные дожди… Ваш Курцвейл, которого и я весьма уважаю, когда-то предсказал, что бессмертия достигнем в две тысяча тридцатом году, ориентируясь прежде всего на свой возраст, потом, когда время стало подходить ближе, перенес на две тысячи сорок пятый, до которого дожить, конечно, очень трудно, но все-таки шанс есть, если медицина постарается продлить жизнь хотя бы на пару десятков лет…

Максим прервал молчание:

– Вы клоните к тому, что Курцвейл увидел, что в две тысяча сорок пятом тоже не будет никакого бессмертия, перестал выдавать прогнозы, стало неловко, а недавно обмолвился, что рассчитывает на две тысячи семидесятый.

– Именно, – сказал священник с нажимом. – Во всех остальных областях науки прогнозы выдает верно. С теми нет разочарования, если что не укладывается в его сроки, зато ликуем, если совпадает, а вот с бессмертием для каждого вопрос личный, животрепещущий, потому каждого так задевает и разочаровывает, когда желаемая дата все отодвигается и отодвигается. И потому без веры в Господа и бессмертие души тягостно и страшно жить развитому человеку, а только грубому и бесчувственному все равно…

Аллуэтта молча придвинула ему огромную чашку с горячим кофе. Священник поблагодарил ее кивком, словно светский человек, хотя кто знает, в семинарии тоже могут учить вежливости.

– Это сложный вопрос, – ответил Максим уклончиво. – Мы не отрицаем Бога. У нас просто нет фактов, свидетельствующих о Его существовании, а искать их… мы слишком занятые люди.

– Вам и не надо искать, – сказал священник с жаром. – Другие нашли!

– Их доказательства небезупречны, – ответил Максим и поднялся. – Спасибо за интересный разговор. Честно признаюсь, вы весьма удивили.

– За все должны благодарить только Господа, – ответил священник строго. – Это Он говорил через меня.

– Передайте Господу поздравления, – сказал Максим. – Приятно знать, что Он не умер, как утверждал Ницше, не постарел, как решил Камю, а бодр, активен и продолжает учиться.

Вместе с ним поднялись остальные, Аллуэтта встала несколько растерянная, от умных разговоров голова уже гудит, а тут еще трудно понять, когда прикалываются, а когда говорят всерьез.

Эти ученые даже троллят с такими серьезными лицами и так обставляют научными терминами, что даже сами, наверное, верят в ту пургу, что несут с такими блистающими искренностью взорами.

Возле стола Джорджа остановилась поневоле, там Георгий и сам Джордж сцепились в яростном споре насчет того, проигрывает ли Россия технологическую гонку. Джордж, хоть и немец, хотя имя английское, орал, размахивая руками и брызгая слюнями, доказывал, что у нас даже мобильники производить не могут, до чего дожили, какой позор, ну совсем сырьевой придаток, ну совсем до чего наша страна докатилась!

Его поддержали Френсис и патриотически настроенная Анечка, только Евген просто поддакивал с неким злорадством, помня, что он вроде бы украинец, так москалям и надо, Анечка же воодушевилась. Френсис и вовсе кивал и соглашался молча, выказывая свою поддержку мимикой и жестами, полными трагического отчаяния, словно актер крайне провинциального театра, да и то самодеятельного.

В конце концов добрались и до Максима, требуя выразить возмущение и даже, может быть, присоединиться к митингу на Болотной, потребовать от правительства громко и четко, чтобы завтра же в стране были высокие технологии, несмотря ни на что, а то стыдно, за людей не считают.

Он вздохнул, переспросил:

– Точно? Не считают?

– Точно! – прокричал Джордж. – Месяц тому был в Испании на курорте, до сих пор помню, как на меня смотрели!..

– Может быть, – предположил Максим, – надо было вести себя приличнее?.. А насчет якобы технологической отсталости… Не понимаю, то ли я такой вот умный, то ли вы все дураки? Скорее всего, второе.

Георгий язвительно хохотнул:

– Ну да, кто же признается!

Максим сказал со вздохом:

– А с чего вы решили, что у нас должны быть собственные мобильники? Собственные компьютеры?.. Разве в цивилизованном обществе не культивируется разделение труда?.. Уже во времена Гитлера заметили, что он взял курс на подготовку к войне, когда заявил, что Германия должна обеспечивать себя всем необходимым собственными силами. Это называется автаркией, может, слышали? И если кто-то скажет мне, что в какой-то стране начали производство своих компьютеров, своей операционной системы… знайте, та страна берет курс на будущую войну. Мы все должны быть зависимы друг от друга! Компьютеры должны делаться в одной стране, мобильники в другой, автомобили в третьей… Нет ничего позорного в том, что Россия на втором месте по экспорту зерна на рубеж. Напротив, это достойно и почетно. Да, мы основные поставщики газа и нефти, леса и других ресурсов. Этим надо гордиться! Весь мир от нас зависит… Или вам кто-то запрещает покупать компьютеры, изготовленные в других странах?.. Не понимаю этот местечковый патриотизм!.. Мы уже сливаемся в один народ землян, а здесь кипят какие-то дурацкие пещерные страсти!

Френсис сказал негромко:

– Нет Востока, и Запада нет, что племя, родина, род?.. Максим, не забывай, мы все еще покрыты шерстью. А посмотри, какие у нашей Анечки клыки…

– Да ну вас, – обидчиво сказала Анечка и, застеснявшись, ушла к своему столу.

Часть II

Глава 1

Светочка, секретарша Томберга, появилась на пороге лаборатории, красивая и стройная, почти предельно деловая, но слегка покачивающая призывно бедрами, а то местные мужчины забудут, что она еще не замужем.

– Макс, – сказала она с призывной улыбкой Максиму, – хорошие новости!

– Давай, – ответил он, – хорошие я люблю.

Она покосилась на Аллуэтту, та в сторонке вытирает колбы, но все-таки на таком расстоянии, что может слышать, и Светочка заговорила шепотом, кокетничая и делая вид, что отчаянно соблазняет Максима:

– Георгию пришло приглашение на конференцию в Санкт-Петербург!

Максим нахмурился.

– Что тут хорошего? Он мне каждый день здесь нужен.

– Вы эгоист, – упрекнула Светочка мило и, бросив взгляд на встопорщенную Аллуэтту, прощебетала с обворожительной улыбкой: – А ему, как и вам, разве не хочется вырваться из этого монастыря хоть на пару деньков? Хотя, конечно, там отдельной строкой уточнили, что не в тот Санкт-Петербург, что в США, а в тот, что в России на Неве, но все-таки… Вот, смотрите!

Максим конверт брать не стал, кивком подозвал Георгия. Тот прочел, подошли Евген и Джордж, Евген фыркнул, а Джордж сказал добродушно:

– Съезди. Эти конференции и съезды хороши… Правда, для работы ничего не дают, хотя в отчетах будет записано, сколько научной пользы принесло, зато какое удовольствие встретить тех, кто отстал…

Светочка весело поглядывала на Аллуэтту, та захватила с собой пару пробирок и, продолжая вытирать, подошла ближе, чтобы не упустить ни слова, как эта стервочка будет охмурять ее Максима.

Максим сказал отечески:

– Такие съезды важны. Когда смотришь на тех, кто оттягивался и отдыхал, понимаешь, насколько был прав, что уже доктор наук в свои тридцать, а он едва-едва дополз до младшего научного и все еще пробирки моет…

– На их морды тоже смотреть приятно, – вбросил Джордж. – Поглядывают на тебя и думают с завистью, что вот слишком много времени проводили по ночным клубам и бабам, а над тобой свысока посмеивались, мол, несчастный, из библиотеки и лаборатории не вылезает… а теперь ты читаешь научные доклады, тебя цитируют, на твои исследования ссылаются, а им только и остается говорить своим подружкам, что вместе с тобой учились.

Евген покровительственно похлопал Георгия по плечу:

– Съезди! Подними себе самооценку. На съездах всегда меряются, сам знаешь чем. Мужчины иначе и жить не могут. А твои успехи видны каждому.

Он оглянулся на Аллуэтту, та уже совсем близко, а она увидела устремленные на нее взгляды, ох, незаметно переступила незримую черту мужских разговоров, поспешно поинтересовалась с самым невинным видом:

– Так чем мужчины меряются?

Георгий нашелся первым:

– Принцесса, вы слишком невинны, чтобы слушать такие научные термины. И вообще, разговор пустой.

– Почему? – спросил Джордж.

– А вот так, – ответил Георгий. – Никуда не еду. И ничем мериться не буду, я и так чемпион. Хоть и среди равных.

Максим сказал с облегчением:

– Правильный выбор.

Он отвернулся к столу, а Евген повел Георгия прочь, еще раз похлопал, на этот раз уже по гордо выпуклой спине, поинтересовался мирно:

– А в тот Петербург, что в Штатах, поехал бы?

Георгий отмахнулся:

– Это как карта ляжет. Или как именно шлея под хвост попадет.

– В смысле?

Георгий хмуро усмехнулся:

– С Америкой у меня очень непросто. Непростые отношения, как ты говоришь, когда имеешь в виду свою Гелочку. С одной стороны – штатовцы искренне желают нам добра, то есть развития нашей науки, техники, здравоохранения, повышения жизненного уровня, так как это этично, угодно Господу, а также лежит в русле всей их морали и пожелания добра и благополучия всем людям на свете.

– Ну-ну, – сказал Евген нетерпеливо, – а с другой?

Георгий поморщился:

– С другой – желают нам провалиться в ад, сдохнуть, перебить друг друга, а последнему убиться о стену, ибо мы соперники на тех же охотничьих угодьях, претендуем на то же самое место под солнцем.

– То есть, – уточнил Евген, – умные за нас, а дураки – против? Но так как дураков больше…

Георгий вздохнул и покачал головой, лицо его омрачилось.

– Если бы так все просто. Но эти «за» и «против», увы, борются, попеременно побеждая, в каждом американце. Это знаю по себе…

– А ты что, американец?

– Нет, но у меня точно такая же душа.

– Да брось…

– Разве Господь вложил нам не одну на всех? Ну ладно-ладно, разве мы все не от одной обезьяны?..

– Только по отцу, – сказал Евген. – Моя мать была точно украинской обезьяной.

– А я вот, – вздохнул Георгий, – американцами то восхищаюсь за их достижения в науке и готов им помогать во всем, то люто ненавижу их тупое быдло, что колется, пьет и голосует за того президента, который попроще и потупее.

– Ты не один…

– И, хуже всего, ко мне хоть не подходи с опросным листком: я сам не знаю, в какой день проголосую за то, чтобы все ресурсы отдать Америке и помогать ей во всем, а в какой буду требовать, чтобы эту гребаную нацию перебить на хрен, сам готов подтаскивать снаряды!

– Широк, – сказал Евген, – широк русский человек… Спасибо, Господи, что сделал меня украинцем.

Они оба посмотрели, как Аллуэтта несет Максиму кофе на блюдце, где ухитрилась разместить и большой бутерброд. Тот при каждом шаге все сдвигается и грозит вытеснить чашку опасно близко к краю, Аллуэтта уже не идет, а почти скользит, как лебедь по неподвижной воде, согнулась, на лице откровенное отчаяние.

Максим, как чувствовал, повернулся и быстро снял чашку, почти поймал ее, соскальзывающую с краю. Аллуэтта с облегчением перевела дыхание, но все так же старалась не встречаться взглядом с Максимом.

Георгий со вздохом отвел от них взгляд.

– Любить, – сказал он голосом мудрой вороны, – как сказал Экзюпери, это не значит смотреть друг на друга. Любить – это смотреть вместе в одном направлении.

– Ага, – сказал Евген довольно, – так мы с женой, оказывается, любим друг друга?.. Во время завтрака оба смотрим в телевизор.

– Вы такие, – подтвердил Георгий. – Видел я ваш телевизор. Двести сорок дюймов, разделен вертикально пополам, она смотрит комедии, ты – результаты конференций в Далласе…

– Зато на одном диване!

– Диван у вас хорош, – признал Евген, – всего двенадцать метров в длину?.. Можно ходить друг к другу в гости, не сильно и заморишься.

– Тихо, – сказал Георгий. – Раввина принесло опять…

– Это православный, – поправил Евген.

– Но бороды одинаковые!

– А что ашкенази произошли от славян, не знал? Весь Интернет трубит!

Священник с порога строго оглядел громадное помещение, осенил все крестным знамением, но затем принял благостный вид и медленно пошествовал, именно пошествовал, даже вшествовал в лабораторию и некоторое время двигался медленно и величаво, осознавая, что представляет структуру, которой две тысячи лет, а это значит, должны доверять и вкладывать в нее деньги, как в самый надежный банк.

У стола Анечки остановился, грозно насупился.

– А это что, – спросил он грозно, – у тебя такое, дщерь?

Анечка в испуге подскочила, оглянулась вся трепещущая, словно услышала глас Мункира и Надира.

Френсис сказал громко от своего места:

– Анечка, «дщерь» – это не ругательство! Правда-правда. По крайней мере не слишком грязное.

Анечка все еще в трепетном испуге проследила за взглядом священника. Тот с негодованием рассматривал красочный календарь, где в навершие каждого месяца красуется мастерски нарисованный знак гороскопа.

– Почему? – спросил священник, указуя на эти символы.

– Да знаю, – ответила Анечка испуганно, – что не совсем совпадает, но тут отмечено, с какого числа по какое Стрелец, а дальше вот начинается, смотрите, месяц Козерога…

Священник провозгласил:

– Это гнусное суеверие! Вы в какое время живете?

Привлеченный его громовым голосом, подошел Френсис, мигом все понял, сказал Анечке с отеческой строгостью:

– Отец как бы Дитрих прав. Мы не должны опускаться до темных суеверий, когда у нас есть светлое. Анечка, ты эту штуку сними, а уполномоченный священник отрапортует, что он провел воспитательную работу среди недостаточно духовно просветленного научного коллектива, заметно улучшил атмосферу, а остатки язычества изгнал с верой в Христа.

Священник довольно кивнул:

– Верно глаголишь, сын мой.

– Стараюсь, – сказал Френсис, делая вид, что не замечает оскорбительного «сын мой», что с отсталого шамана возьмешь. – Как бы вот так во имя!

– Во имя, – согласился священник и, перекрестившись, сказал важно: – Превыше всего – Дух!.. И духовность наша. Держись, сын мой, за наши духовные корни, и ничто тебя не пошатнет.

Он двинулся дальше, Френсис почесал у Анечки за ухом, словно у кошки, та даже замурлыкала, не отрываясь от окуляра микроскопа.

Максим тоже проводил взглядом невозмутимого священника, чувствуя глухое раздражение. Духовность или наука? Конечно же, духовность! Чтобы овладеть хотя бы азами науки, нужно долго и старательно учиться, потом изучать, показывать результаты работы, а духовность… достаточно просто объявить себя духовной личностью, а то и высокодуховной, все – больше ничего не требуется!

Потому русская интеллигенция практически вся не просто духовная, а высокодуховная, потрясающе духовная, о чем сама и говорит со скромной гордостью, а так как духовность алгеброй не проверишь, достаточно объявить себя духовным и подтвердить, что именно вот так себя, таким чувствует и вот так, как бы по-особому, видит.

Да что там интеллигенция, весь русский народ предельно духовен, потому гнушается всякой работы и всякого труда, ибо труд всегда был уделом рабов, а патриции духа выше такого низменного проявления своей высокой и одухотворенной сущности.

Лучше быть бедным, но духовным, чем богатым, но здоровым, ибо в здоровом теле, как известно, всего лишь здоровый дух, а духовности там не место. Высшей духовностью, как известно, обладают блаженные, то есть дурачки и юродивые, которых на Руси почитали особенно, достаточно вспомнить церковь Василия Блаженного на Красной площади в Москве, напротив Кремля.

И в то же время Максим чувствовал, что смотрит на священника даже с некоторым сочувствием.

Религии сформировались еще в период рабовладельческого строя, потому в них так сильна идеология рабства, другой жизни просто не знали. Единственное, что могло заявить христианство, это, дескать, мы рабы не римского императора, а кое-кого повыше, Господа Бога! А так все остальное: поклоны, мольбы о пощаде, спаси и помилуй, мы твои рабы – это из того дикого и отвратительного мира, и, конечно, спасибо церкви, что тащила, тащила, тащила и вытащила человечество к свету.

Но сейчас, как ни крути, от религии либо приходится отказываться совсем, а это для многих как будто отрывать от себя нечто дорогое и святое, либо заменить ее чем-то более святым для современника. К примеру, верой в вечную жизнь на земле, верой в неограниченные возможности, в святую идею нести мир и порядок по галактике, а потом и по метавселенной.

Увы, священник, взявший себе ник «Отец Дитрих», вряд ли вот так возьмет и откажется от правящей и руководящей длани церкви. Но тут уж ничего не поделаешь, церковь и так уже добросовестно поработала почти две тысячи лет, пора на отдых.

Глава 2

С работы Максим ушел поздно, по дороге домой встретил девушек из своего дома. Его ухватили за руки и попытались увести с собой то ли на вечеринку, то ли на какой-то праздник, названия которого и сами не помнили.

Он отказался, делая вид, что вот прямо от сердца отрывает, но горит срочная работа, хотя, вообще-то, никогда не увлекался такой ерундой, как вечеринки и порхание по женщинам, не понимал, как это – добиваться кого-то из них, как вон Френсис, что ни одной юбки не пропустит. И даже не потому, что такой вот любвеобильный, просто ему кажется, что если не будет их добиваться… то на него что-то подумают ужасное!

Максим же держался принципа, что если нет, то и не надо, подумаешь, а сам если предлагал женщине повязаться, то лишь один раз, и никогда не повторял.

Если ему отвечали уклончиво, что в другой раз, он улыбался и кивал, но уже твердо знал: другого раза не будет. Отложить на другой раз – это придавать простому коитусу слишком большое значение.

Кто знает, что женщина передумает между таким предложением и «следующим разом», что вообразит, чего восхочет, как это будет представлять в воображении и чего будет ожидать. Но он в таких играх не участвует, так как в самом деле не собирался предлагать ничего, кроме коитуса, а обманывать ожидания нехорошо и нечестно.

Квартира, получив сигнал от видеокамеры на подходе к дому, уже наполняет ванну горячей водой, на плите со смачным шипением и потрескиванием заканчивает поджариваться яичница с ветчиной, а экран включился и быстро-быстро отсортировал для него немногие новости из мира науки, которым позволено пройти через фильтр.

Он проигнорировал в последний момент наполненную ванну, принял душ и, на ходу вытираясь, сел за обеденный стол, как вдруг домофон доложил:

– К нашей двери направляется женщина. Судя по фото, ваша сотрудница по имени Аллуэтта. Разрешить, не разрешить?

Максим сказал настороженно:

– Пусть войдет, хотя не понимаю..

– Может, – предложил домофон деловито, – не впускать?

– Ты еще предложи дверью прибить, – буркнул Максим. – Раз пришла, значит, что-то очень важное.

На экране появилось лицо Аллуэтты; пока она подходила к двери, программа замерила еще раз ее лицевой угол, сверила со всеми данными в своей памяти и подтвердила, что да, это именно Аллуэтта, никаких подделок.

Дверь распахнулась в тот момент, когда Аллуэтта протянула к ней руку. Максим поднялся из кресла, Аллуэтта переступила порог, а руках небольшой деревянный ящичек с множеством мелких дырочек по обеим сторонам.

– Извини, – сказала она, – но Френсис сказал, что это срочно.

– Прислал бы по видео, – сказал он, – но ладно, что там?

Она поставила по его жесту ящичек на стол, осторожно сняла крышку. Белый мышонок грызет кочанчик капусты, держа его обеими лапками.

– Френсис велел сказать, – пояснила она, – это ваш Коппола.

– Что? – переспросил он. – Коппола? Не может быть!

– Я тоже не поверила, – призналась она, – я же видела вашего старого мыша… К тому же тот был черный.

– Серый, – поправил он. – Но это не важно, этот совсем белый. И, главное, молодой совсем!

– Потому Френсис и послал так срочно, – объяснила она. – Вдруг процесс пойдет вспять и ты не успеешь увидеть… не поверишь…

Мягкий женский голос произнес из кухни:

– Время ужина. Готовить на двоих?

Аллуэтта, услышав женский голос, насторожилась, а когда поняла, что говорит сама умная квартира, чему-то смущенно заулыбалась, но голос ее прозвучал печально:

– Прикольно… Наверное, ты со своей квартирой часто ругаешься? Обзываешь ее? Может быть, даже бьешь?

Он вскинул брови:

– С чего бы? Она меня понимает прекрасно. Она умница. Я ее люблю.

Она продолжала улыбаться, в ее глазах появилось нечто загадочное, он насторожился.

– А что случилось?

– Тогда почему у нее мой голос, – ответила она и посмотрела на изящные часики на запястье. – Да, все совпадает. Частота, модуляция и… вообще…

Он сказал рассерженно:

– Бред!

Она в изумлении приподняла брови:

– Ты… не знал?

– Нет, конечно, – ответил он. – С какой стати я стал бы ставить твой голос?.. Мне хватает его и на работе.

– Я же не раскрываю рта, – напомнила она.

Он огрызнулся:

– А я все равно слышу!.. И голос моей квартиры вовсе не твой.

Она молча вытянула руку по направлению к экрану.

– Взгляни.

Он скомандовал:

– Синхрон с новым девайсом.

На экране высветились две длинные изломанные линии в частых зубчиках, высоких и низких, потянулись через всю стену. Он сжал челюсти: и без скрупулезнейшего сравнения видно, что да, совпадает в мельчайших подробностях.

Она продолжала смотреть на него с неясным выражением на лице, он пробормотал:

– Все меняет механический голос, что дается по дефолту, на что-то более… ну, более… Я выбрал этот.

– Он был в приложении? – спросила она с явным недоверием.

Он сдвинул плечами.

– Не помню. Возможно, скачал из инета. Ребята-энтузиасты засовывают в пакеты голоса анимированных зверюшек, супермена, бэтмена и вообще всякого…

Он запнулся, вспомнив, что ее голос тогда в баре при самой первой встрече показался ему знакомым, но никак не мог сообразить почему.

– А мои знакомые, – обронила она, – своим пылесосам, кофемолкам и прочей бытовой технике дали голоса президентов, поп-звезд…

– У меня нет мании величия, – ответил он. – Я просто взял самый приятный голос…

Он осекся – блин, теперь придется этот голос удалить, а то подумает всякое-разное.

Она кивнула и произнесла:

– Приятных голосов много. И не заметишь разницы, когда заменишь…

Он поинтересовался по-деловому:

– Тебе что-то еще?

Она покачала головой:

– Только твою подпись. Но если дашь напиться, будет здорово. На улице жара, во рту пересохло. Не дашь – обижаться не буду. Я вообще не могу на тебя обижаться.

Она смотрела просто и бесхитростно, ему стало неловко, но пересилил себя и сказал с сарказмом:

– Но ты привыкла к дорогим коктейлям, а у меня даже простой водки нет. Хотя где-то есть бутылка коньяка, в прошлом году кто-то принес по случаю, но так и осталась нераскупоренной… Будешь?

Она покачала головой:

– Спасибо, нет. Но если дашь воды из-под крана…

– Это есть, – сказал он поспешно. – Сейчас, сейчас…

Он в самом деле ухватил стакан, тугая струя ударила в дно с такой силой, что едва не выбила из ладони. Он поспешно велел уменьшить струю, а когда заполнилось до краев, ощутил какую-то неправильность. То ли сам перегибает, то ли перегибается само, но она вовсе не агрессивничает, нечего так яростно набрасываться, вот стоит у порога, молчит, а как только напьется и отдаст ему стакан, тут же повернется и уйдет.

Выплеснув воду обратно, он распахнул холодильник, из гнезд в дверце на него с немым вопросом уставились четыре пакета с соками.

– Вишневый, – сказал он почти сердито, – апельсиновый, гранатовый и яблочный… Тебе какой?

– Какой дашь, – ответила она.

Он сказал с раздражением:

– Мне все равно, какой налить. А пить тебе. На вкус они разные, ты не знала? Ну, как водка и коньяк!

– Тогда по твоему вкусу, – ответила она тихо.

Он подумал, вытащил пакет, дверца мягко захлопнулась.

– Тебе лучше гранатовый, – сказал он, – а то бледная. Иди сядь на диван, соки пить стоя не совсем полезно. И давай мелкими глотками, чтобы лучше усваивалось.

Она прошла осторожно через комнату, поглядывая на него с опаской, словно сейчас скажет злорадно, что пошутил, а ей надо бежать, пока не вдарил.

Какого хрена, мелькнуло у него рассерженное, еще и соки предлагаю этой стерве, да и сморозил эту хрень насчет мелких глотков. А вдруг она начнет так мельчить, что до утра…

– Держи, – сказал он, когда она села, и протянул ей налитый до краев высокий стакан, – не пролей, а то мой пылесос ругается нехорошими словами.

Она чуть улыбнулась:

– А кто его научил?

Он буркнул:

– Георгий и Джордж как-то заходили. Теперь только пыль убирает, а мыть пол отказывается.

– Переналадь, – предложила она. – Это просто. К нему есть инструкция.

Он отмахнулся:

– У меня и так чисто. А кто убирает, не знаю. Может быть, кофемолка по ночам слезает на пол и шурудит веником.

Она чуть повела глазами из стороны в сторону:

– Да откуда у тебя взяться грязи?.. Вещей почти нет, появляешься здесь, как говорят, только к ночи, да и то не каждый день…

Он сказал зачем-то:

– Вообще-то обычно ночую дома. А иногда на работе.

Она отхлебывала мелкими глотками, как он и велел, но без заметных пауз, придраться не придерешься, даже если хочется, держится предельно скромно, совсем не та светская львица, даже здесь, вне стен лаборатории, словно все еще там и все еще простая лаборантка.

Вот ею и будь, сказал он про себя. Меня не разжалобишь напускным смирением. У вас уловок много, и хотя раньше привыкла просто брать все, что возжелается по праву финансовой мощи своего отца, то это не значит, что не сможешь прикидываться лисичкой или вовсе зайчиком, когда понадобится.

Глава 3

Она смирно и благодарно допила сок, но ему показалось, что сглотнула голодную слюну, обратил внимание на ее впалые щеки. В самом деле похудела, с этой чертовой работой сам не помнишь, ел что или нет, а хватаешь со стола только тогда, когда из живота доносится голодное завывание, на которое обращают внимание в радиусе огромной лаборатории.

– Пирожное хочешь? – спросил он.

Она посмотрела несколько трусливо, словно подозревает жестокую шутку, скажет «да», а он с хохотом ударит по голове и объявит, что такое у них в лаборатории пирожное.

– Если есть готовое, – ответила она нерешительно. – Я не хочу вас задерживать, Максим Максимович.

– Готового нет, – ответил он, – но автомат приготовит любое. Назови свои любимые.

– Вечерний Мистраль, – сказала она, – можно Северное Сияние, но это огромная редкость…

Он повернулся в сторону кухни.

– Северное Сияние!.. Две штуки. И покрупнее.

Она улыбнулась несколько неуверенно, он смотрит так серьезно, что можно подумать, будто его простенькая кухня сумеет создать такой шедевр, но на панели заблистали цветные огоньки, донеслось едва слышное жужжание.

– Целых три минуты, – сказал он с досадой. – Что за формула дурацкая, почему так долго?

Она вымученно улыбнулась.

– Там нужно трижды пропекать, потом особым кремом, снова пропечь… а что еще, не знаю, все держится в секрете.

Он хмыкнул с таким видом, что еще бы, от некоторых и спички нужно держать в секрете.

– Ладно, возьми пока что вот там пирожок.

– Правда? – спросила она в нерешительности. – Откуда у тебя еще и пирожки?

– Как-то купил в кафешке внизу, – ответил он. – С месяц тому. Ничего, он не испортился, там все ненастоящее.

– Я подожду три минуты, – сказала она и вымученно улыбнулась. – Вытерплю.

Со стороны кухни донеслась нехитрая мелодия. Максим вскочил и направился туда с таким видом, словно верит в то, что кухня приготовит именно то, что он заказал.

Она отвернулась и склонилась над поверхностью стола, там назойливо всплывают картинки новостей, но, как она ни старалась увидеть, что же происходит в мире моды или развлечений, фильтр отсеивает все, что не касается медицины, да и то показывает не все, а отдает предпочтение тому, что делается в нейрофизиологии.

Дать команду поискать моду не решилась, квартира явно не признает ее, а стол вообще может послать грубо, у этих ученых свой юмор.

А Максим взял с выдвинувшегося подноса пирожное, хотел переложить на блюдце, но оно, проклятое, обожгло пальцы и выскользнуло, как живая рыбка.

Подхватить не успел, шлепнулось на пол, он торопливо подхватил и снова положил на блюдце. Ничего не прилипло, пол идеально чист, а само пирожное достаточно плотное и твердое, форму не потеряло.

Аллуэтта обернулась, когда он вошел в комнату, брови в сильнейшем изумлении взлетели вверх.

– Как?.. Твоя кухня… сумела?

Он сдвинул плечами.

– Наверное, сумела бы и твоя. Но тогда ваши повара потеряют сверхдоходы? А пока рассказывают лохам и лохиням о некой необыкновенной уникальности, что неповторима…

Он поставил перед нею блюдце с пирожным, которое подобрал с пола, а себе то, что не падало, Аллуэтта тут же схватила, блеснули ее ровные белые зубки, вгрызлась с хрустом, замерла, подняв на него огромные, как блюдца, изумленные глаза.

– Все в точности!.. Все оттенки!..

Она изумилась: Северное Сияние считается верхом изысканности, всего три повара в мире могут их готовить, а тут простой автомат, или не совсем простой, но все равно…

Он ел свое пирожное быстро и равнодушно, словно огурец, а она наслаждалась изысканнейшим вкусом, все еще не понимая, почему он не ценит, почему ученые вообще такие люди.

– Сомневалась? – спросил он понимающе.

– Извини…

– Да все норм, – сказал он великодушно. – Мир меняется стремительно. Не все успевают.

Он говорил уверенно, благодушно даже, мужчина всегда должен быть чуточку, а то не чуточку, покровительственным к женщинам, детям и животным, но вдруг ощутил себя несколько хреново. Самую чуточку, но все же, все же… И было бы из-за чего, а то эта мелочь, что уронил пирожное на пол, а потом положил его на блюдце Аллуэтты, начала грызть, как будто совершил какое преступление.

Мусора на полу нет, вовсе нет, ну совершенно, а если и было бы что, то абсолютно не повредило бы, человек устойчив ко всему привычному, у нас просто запреты на всякое-разное. Никто не будет есть, когда ему в тарелку плюнут, но если это сделает повар или официант у себя на кухне, а потом принесет и поставит на стол, то сожрешь и не заметишь, потому нет ничего страшного, если что-то упадет на пол, а ты поднимешь и съешь… хотя мы так обычно не делаем.

Но все-таки положил ей, оправдывая себя тем, что она ж не видела, когда пирожное упало на пол, где только что прошли, и потому съест без всякого отвращения и даже предубеждения, а вот он видел, ему было бы не так уж и вкусно.

Она осторожно хрустела пирожным, откусывая, как белка, по крохотному ломтику с краешка, а он мрачно подумал, что живем в мире, который совсем скоро все сделает явным. Сперва сможем читать мысли друг друга и видеть, кто что думал раньше… да надо верить, что моя будущая жена простит мне, что иногда все же трахался с ее подружками, и сам ничего не скажу, узнав, что она с кем-то из парней, уже встречаясь со мной, занималась любовью или просто трахалась на скорую руку.

– Господин, – сказала Аллуэтта шутливо, – вы о высоком мыслите? Или об очень высоком?

Он очнулся, возвращаясь из мира философских идей и понятий в мир простой и человеческий.

– Что? Почему?

– Очень уж вид мудрый, – объяснила она, – и величественный. Словно вы открыли, почему вселенная существует и какая у нее цель…

– М-да, – пробормотал он, – в самом деле…

Знала бы, что примитивнее и трусливее его мыслей, наверное, и не бывает. Смущает не столько то, что поднял с пола пирожное и не себе положил, а дал ей, а трусливенькое понимание, что все покровы в будущем будут сброшены и это вот откроется.

Это не так стыдно, если бы она узнала, что он, к примеру, повязался с ее сестрой, подругами и даже ее мамой. Ну да, какой-то высокий стыд, чем-то да объясняемый, а здесь нечто мелкое, гаденькое, трусливое.

Судя по книгам, фильмам и вообще всей мировой классике, мужчина лучшее должен отдавать сидящей рядом женщине, даже если ее и не знает вовсе. Твердо знал это и готов был так поступить, окажись, к примеру, на необитаемом острове, но почему-то сейчас так мелко и гаденько?

Говорят, на виду и смерть красна, на виду он всегда благороден, но сейчас, когда никто не видит, как-то нехорошо себя повел, крайне мелочно.

Или взял верх инстинкт, что все лучшее – для себя, а остальное – другим?

Он покачал головой. Нет, все-таки он говно. Даже сейчас больше беспокоит то, что Аллуэтта об этом узнает, а не то, что он поступил не совсем как бы хорошо.

– Ты что не ешь? – спросила она шепотом. – О чем таком страшном думаешь?

Он заставил себя улыбнуться как можно беспечнее.

– Да так. О ерунде всякой.

– Да? О какой?

– О тебе, – ответил он любезно.

– Как лестно…

– Как тебе здесь? – спросил он и, не дожидаясь ответа, пояснил: – Без ночных клубов и беспробудных пьянок?

Она ответила очень осторожно:

– Ночные клубы… это какая-то часть жизни. Хотя, когда мама выпускала меня во взрослую жизнь, она строго наказывала «Только не пей и не кури».

– И что? – спросил он.

– Я не пила, – ответила она и уточнила: – Кроме легких коктейлей, и никогда не курила.

– Но все равно, – сказал он, – нет клубов – нет жизни?

Она вздохнула:

– Ты все еще не веришь?.. Нет жизни там, где нет тебя. Есть там клубы или нет, это неважно… Нет, ты не отводи глазки. Я же не домогаюсь больше. Я, как ни странно, но уже счастлива в твоем мире. Мне нравится Френсис, Георгий, Джордж, Евген, Анечка… и даже все остальные, которые скоро прибудут в твою разрастающуюся команду, хотя в первые пару дней я их люто ненавидела…

– Они тебя уже полюбили, – сказал он поспешно.

– Я их тоже, – ответила она. – Но дело в другом… Знаешь ли, чем больше проходит времени, тем больше понимаю, какой была дурой. Нет, не тогда в отеле!.. Тогда я была сама собой. Но потом, когда все это началось…

Она смотрела на него расширенными глазами, он ждал, но она молчала, и он спросил с неловкостью:

– Да, я понял… некоторое несоответствие. Ну, так получилось. Но потом прошло? Сейчас уже выветрилось?

Она вздохнула.

– Я же сильная, понимаешь? У меня дед – скала, отец – стальной человек, и я у них была сильным ребенком, готовым к жестокой жизни, где я всех нагну и буду править!.. Но когда потом в отеле осталась одна, злилась и не знала, что делать, мне все больше хотелось, чтобы ты взял меня… нет, подобрал меня, как дрожащего под холодным дождем щенка.

Он пробормотал:

– Ну-ну, ты не щенок… Ты не палец – всю руку оттяпаешь.

Она грустно улыбнулась.

– Другому – да, а к тебе готова всю жизнь подлизываться. Я же говорю, наваждение какое-то!.. Я немножко сдвинулась.

Мягкий женский голос, в котором она узнала свой, произнес с дружеской настойчивостью:

– У вас учащается сердцебиение. А артериальное давление выше нормы… Дышите чаще.

Максим сказал с неловкостью:

– Извини, что-то он начал лезть не в свое дело. Наскачивал, гад, апдейтов, пока я на работе.

Она сказала с удивлением:

– А почему у меня дом не такой? И даже у моего отца?

Он сдвинул плечами.

– У тебя потому, что ты… слишком умная, а отцу твоему эти ухищрения и не нужны. Он бизнесмен, а дом для него всего лишь нора для сна и отдыха.

– А ты?

Он развел руками:

– Что я… Дом смотрит за мной, а я постоянно смотрю за ним. И вовремя поправляю, налаживаю, устраняю баг. Ты же знаешь закон, что каждая лампочка перегорает раз в полгода. Когда в дома одна, то нет проблем, а когда их тысяча… Так вот в таком ультрасложном доме постоянно где-то что случается. Я могу поправить, а ты?.. Нет, ты дома не ночуешь, а твой отец? Будет всякий раз вызывать бригаду инженеров– наладчиков и терпеть, когда они ползают вокруг него и что-то отсоединяют, меняют…

Она прервала:

– Постой, что значит дома не ночую?

Он ухмыльнулся:

– Ты же золотая молодежь.

– Я ночую в гостиничном номере, – напомнила она. – Это, правда, не дом, но и не чужие квартиры, так на что ты намекнул?

– Я разве намекнул? – удивился он. – Мне кажется, сказал то, о чем судачат в прессе открыто.

Она фыркнула:

– И ты веришь прессе?

Он ухмыльнулся шире:

– Нашей? Разумеется. Я всегда могу определить, проникают эрасты в митохондрии или нет.

– Тогда тебе живется проще, – протянула она. – Хотела бы жить в твоем мире…

– Да? – спросил он. – И что бы ты в нем делала?

Вопрос прозвучал жестоко, он сам ощутил и посмотрел почти виновато, но она ответила просто:

– Кофе тебе подавала бы. Тапочки. Если хочешь, в зубах бы за тобой носила.

– С ума сошла? – спросил он испуганно. – Меня феминистки за такое разопнут.

– Тогда что я буду делать? – спросила она. – Не в лаборатории, а в нашей квартире?

Он взглянул на нее в упор:

– Все-таки решила дожать хилого интеллигента? Не понял, зачем это тебе?

– Даже не знаю, – призналась она, – что будет, когда потеряю эту… цель. Мир рухнет. Мой мир… Нет, мой мир уже рухнул, но закроется вход и в другой мир, твой.

– Подумаешь, – сказал он, – прекрасно жила и без него.

– Когда-то ты прекрасно жил и без митохондриков, – возразила она. – Но ты меняешься, почему нельзя мне?

Он поспешно оторвал взгляд от ее коротких волос. Как ни придавай им форму, но короткие – все равно короткие, а длинные – все равно круто и здорово, а еще и дико красиво. Дура перед ним редкостная, взял бы и прибил. Но вот только она и сопротивляться не будет, дескать, хочешь – прибей…

– Запад есть Запад, – сказал он, – Восток есть Восток, и вместе им не сойтись…

Она спросила недовольно:

– Это кто у нас Запад?

– Я Запад, – пояснил он, – так как ученый. Ну, как кот, хотя тот был больше преподавателем. А ты – Восток, прекрасный, загадочный и нерациональный.

Она покачала головой:

– А ты хоть помнишь концовку этой поэмы? «Но нет Востока, и Запада нет, что племя, родина, род, если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает?!»

– Ого, – пробормотал он. – Кто бы подумал…

– То-то, – сказала она победно, – не надуешь. Я, вообще-то, и училась хорошо, и мой диплом искусствоведа Сорбонны получен честно!

– Кто бы подумал, – сказал он с недоверием. – А-а-а, вот почему ты красивая… Искусствовед, значит?

– Да, – ответила она с достоинством. – Почему у крупного молодого ученого не может быть жены-искусствоведа?

– Действительно, – согласился он. – Да только где их взять?

– А я?

Он оглядел ее с головы до ног.

– Ты?

– Да, – подтвердила она. – Почему бы тебе не жениться на мне?

Он пробормотал:

– Мне кажется, слово «жениться» вообще не прозвучит. Такие, как ты, просто выходят замуж. Или, еще точнее, вступают в брак. Сочетаются. Подписывают брачный договор.

– Я старомодная, – сообщила она.

– Ух ты. С каких пор?

– Когда увидела рядом с собой пустую постель, – ответила она. – Тогда еще не поняла, чего хочу, потом дошло… Чтобы ты взял меня замуж! Чтобы женился на мне. Не я вышла за тебя, а ты взял меня.

– Да понял, понял, – буркнул он, – не совсем еще глухой. Что за бзык… Все мы стараемся быть хозяевами ситуаций. Это инстинкт.

– А женщины хотят, – пояснила она, – чтобы решали за них… Это тоже инстинкт. Но, правда, чтоб решали так, как им хочется!

– Им?

– Нам, – согласилась она.

– Ну да, – сказал он саркастически, – чтобы потом мы были еще и виноватыми.

Она вскинула брови:

– А как иначе? Вы ведь мужчины! Вы принимаете решения. Даже если их принимаем мы.

Ей показалось, что так бы он смотрел на рассуждающего о митохондриях бурундука. Неважно, что говорит, главное, вообще что-то пищит членораздельное и размахивает лапками.

– Очень удобно, – согласился он.

– Мужчины не возражают, – напомнила она.

– Еще бы, – сказал он, – хотя бы видимость лидерства… Вообще-то, интересная проблема. Вот мы с тобой два таких примитивных примата, руководимых только простейшими инстинктами, у которых, правда, на службе послушный головной мозг с хорошо развитыми лобными долями… И вот оба знаем, что перед нами распахивается… нет, не сам по себе, а мы сами его распахиваем, новый мир! И в этом мире не будет, как мы предполагаем, места инстинктам вообще.

Она затаила дыхание, Максим наткнулся на интересную идею или просто неожиданный поворот, теперь только бы перед ним не опозориться, влезть в обсуждение зайчиком, подвякивать и поднявкивать вовремя, вроде и она что-то да понимает, тогда у него язык не повернется ее выгнать.

– А почему не будет? – спросила она. – Тогда наш инстинкт нас туда не пустит!

– Но сингулярность на марше, – напомнил он. – Она вот-вот… скоро все рванется быстрее пули… И тогда как?

– Может быть, – предположила она робко, – в сингулярности тоже инстинкт?

Он посмотрел на нее, как на вылезающую на четвереньках из пещеры дурочку в грязной звериной шкуре.

– В сингулярности?.. Инстинкт?.. Что за дикость… Если, конечно, не предположить совсем уж дикое, что сама вселенная развивается инстинктивно…

– А почему не предположить? – спросила она отважно, еще не понимая, что именно он предположил. – У нас вся жизнь теперь такая дикая… А твоя чудо-кухня кофе тоже делает?

– Да, – сказал он, – прости, что не предложил. Уже темнеет, а тебе лучше взбодриться перед выходом.

Она посмотрела в сторону окна, за которым догорает красочный закат, небо уже в фиолетовых тучах на темно-багровом бархате.

– Пожалуй, – сказала она как можно более просто и буднично, – мне проще остаться у тебя. Ты почти рядом с научным центром, а мой отель на дальнем краю города.

– Вызвать такси? – предложил он.

Она посмотрела с великой обидой.

– Ты меня настолько ненавидишь?.. Я лягу на диванчике.

– Не поместишься, – отрезал он и добавил: – У тебя ноги длинные.

– Я ниже тебя на два дюйма, – напомнила она. – Кстати, считается, это самые идеальные параметры для пары.

– Брехня, – сказал он твердо. – У нас ничего не может совпадать.

– Ладно, – решила она, – если боишься, что диванчик развалится, лягу в кресле. Если согнусь, то… помещусь. Потерплю.

Он поморщился:

– Ладно, ложись на диване. Только…

– И не подумаю, – прервала она. – Спи спокойно. И пусть тебе Анечка снится и в эту ночь.

– Почему Анечка?

– Бедная девушка влюблена в тебя, – пояснила она.

Глава 4

Ночью проснулся, она рядом, ее голова лежит на его плече, обняла и даже согнутую в колене ногу закинула на живот… Прислушался к ее ровному дыханию: в самом деле спит, тихая и мирная, лицо счастливое, умиротворенное.

Первой мыслью было осторожно освободиться, кровать просторная, есть куда отползти, но ощутил, что абсолютно нет желания менять хоть что-то, хорошо и спокойно, странное ощущение, как будто всю жизнь недоставало чего-то, но не замечал, а сейчас вот пришло понимание, что да, жил без важной составляющей жизни.

Мысли начали путаться, появились отчетливые образы, как бывает при засыпании, когда сны уже видишь, но еще чувствуешь тело в постели, затем незаметно погрузился в нечто мягкое и ласковое, словно ребенок в ладони матери.

Снилось настолько приятное, что пытался удержать сон, а когда наконец начал ощущать себя в реальном мире, некоторое время казалось, что все еще там: ее коротко остриженная голова на его плече, только ко всему еще то ли он просунул под ее голову руку, то ли она тихохонько переместилась поудобнее, но теперь он как бы сам придерживает ее и обнимает, опустив по-хозяйски ладонь на плечо.

– Интересный у тебя диванчик, – проговорил он тихо.

Она дернулась, широко распахнула дивные глазища:

– Ой…

– Это я сказал «ой», – проговорил он насмешливо. – А ты сказала что-то другое?

– Да, – ответила она в недоумении, – как это ты меня перетащил, что я даже не проснулась?

– Не думаю, – ответил он, – что я тебя тащил. А ты не лунатик?

Она потрясла головой:

– Ты что?.. Нет, это как-то само… Я же заснула там, на диване…

– А ночью вставала пописать? – спросил он.

Она пробормотала:

– Возможно… Но я была полусонная, все на автомате.

– И на автомате легла сюда, – подытожил он с таким удовлетворением, словно решил сложную задачу. – Ну да, инстинктивные поведенческие реакции.

Она сказала опасливо:

– Ты очень злишься?

– Ничуть, – ответил он бодро. – Это же решала не ты, а твой встроенный механизм. Только сейчас не наглей, поняла?.. В данный момент уже соображаешь, где мы и что мы, на рефлексы не спишешь. Я побуду как бы целомудренным Иосифом.

– А… сколько?

– Что сколько?

– Пробудешь им сколько? – спросила она. – Давай целых семь секунд?

– Ты чего? – спросил он лениво. – Семь секунд – это же миг…

– Галактика Кукарача, – напомнила она, – за секунду преодолевает триста миллионов миль, а в микромире за секунду возникают и сгорают миры!.. Это ты говорил!

– Блин, – сказал он озадаченно, – я уже и забыл, что и где молол… А ты запомнила? Ну у тебя и память, как у дикаря… Опасный ты человек. Я чуть что: дядя Гугль, подскажи… Ишь ты, что значит девственный неразработанный мозг. Чистый, как свежевыпавший снег…

– Пиши на нем, – согласилась она, – что хочешь. А что ты хотел бы написать?

Он сказал с опасением:

– Ничего.

– Почему?

– Что бы я ни написал, – объяснил он, – придется отвечать за написанное. А оно мне надо? В реакциях нейронов и то едва-едва начал разбираться, а уж в тебе…

– Я же простейшее, – сказала она. – Как амеба. Какую форму мне придашь, такая и будет.

Она не двигалась, даже говорила тихо и почти сонно, чтобы не согнал со своего плеча; никогда не думала, что вот так дивно-прекрасно лежать щекой на упругом предплечье, как будто вылепленом под нее, да и он пока расслаблен, всем мышцам дал команду «вольно»…

– Ха, – сказал он саркастически, но все еще лениво, – такая и будешь?

– Буду, – пообещала она. – Лепи, что изволишь.

– Брешешь, – определил он.

– Почему?

– Не знаю, – ответил он. – Мне отец говорил, женщины всегда брешут. Это у них вторая натура. Но вообще-то, я бы поопасался лепить… хотя руки чешутся.

– Лепить или влепить?

Он заулыбался:

– Ну как можно такой мягкой и почти женщине что-то влепить?..

– Ой, – сказала она, – не представляю, что будет, когда я стану совсем женщиной.

– А станешь?

– Чем захочешь, – заверила она.

Ему стало неловко, пора в самом деле встать, а то разговор начинает сползать в опасную сторону, но странное чувство покоя, подобного не испытывал с самого раннего детства, пропитывает не только тело, но и его могучий мозг, и ему впервые не хотелось спугнуть, как присевшую отдохнуть ему на грудь редкую бабочку волшебно прекрасной расцветки.

– Аллуэтта, – скомандовала она, – две чашки кофе и две гренки!.. Сюда, к постели.

Он фыркнул, осмотрел с иронией, как на избалованного щенка, что забрался к хозяину в постель, а теперь еще и бесцеремонно топчется по нему, выбирая место поудобнее для лежки.

– Что, вот так и командуешь?.. У тебя сколько дома слуг: сотня? Тысяча?

Она проговорила медленно:

– Да как тебе сказать…

Приподнявшись на локте, она смотрела в сторону кухни. Там в самом деле тихо прожужжала кофемолка, послышался звук льющейся воды, два характерных щелчка тостера, и через несколько секунд в спальню бодро вкатился столик с двумя чашками горячего кофе и поджаренными хлебцами, покрытыми сверху толстым слоем козьего сыра.

Максим спросил обалдело:

– Как… тебе удалось?.. И на это имя откликается?

В ее глазах искрился победный смех.

– Пей, – посоветовала она, – пока горячий.

Столик повернулся боком, чтобы не пришлось далеко тянуться. Максим поспешно сел, подложив под спину подушку, взял чашку и горячий твердый ломтик хлеба с сыром. Аллуэтта тоже села, приняла все из его рук смиренно, хотя вроде бы одержала над ним некую победу.

– Что, – спросил он, – это было в программе?

– И не только это, – ответила она хитро, – почему мужчины никогда не читают инструкцию?

– Женщины теперь тоже не читают, – сказал он и, взяв вторую чашку со смирно ожидающего столика, с наслаждением отхлебнул горячее и темное, как нейтронная звезда, кофе.

– Я хорошая девочка, – ответила она благонравно. – Консервативная. Я прочла и кое-что добавила.

– Зря, – сказал он. – Никогда не разлеживаюсь в постели. Только проснулся, сразу на ногах. Так что эти функции лишние.

– А когда в постели с женщиной?

– В этой постели ты первая, – заверил он.

Она счастливо засмеялась.

– Хоть и брешешь, но приятно. Так и говори, всем нам такое лестно.

– А зачем брехать? – ответил он с холодком. – Я же не добиваюсь твоего высокого внимания.

Она преувеличенно горестно вздохнула.

– Иные времена, иные нравы. Теперь мы добиваемся… Сколько ни говори, что уже можно вообще обходиться без мужчин, а не получается.

– Очень у многих получается, – заверил он. – И ты это знаешь.

– Получается, – согласилась она. – Только у меня не получится. Мне нужен ты.

– Под каблук?

– Как хозяин, – ответила она. – Как рыцарь в сверкающих доспехах, а я – оруженосец, что всюду с тобой.

– Этот оруженосец, – сказал он с иронией, – как только увидит, что я направляюсь не в ночной клуб, сразу же… Пей, а то остынет.

Она отвела от его лица укоряющий взгляд, уже в три больших глотка допила кофе, схрустела поджаренный хлебец, в самом деле удивительно вкусно, особенно когда с таким вот нежным сыром, где никаких изысканных пряностей и прочих добавок.

Он принял у нее чашку, столик выждал, когда поставят ему на спинку, мигнул сенсорами и бодро покатил обратно.

– Еще и помоет посуду, – заверила она.

– Да что там мыть, – ответил он, – сполоснуть разве… да и то зачем?

– Пьешь в одиночестве?

– В каком одиночестве? – спросил он. – Теперь одиночества не бывает даже в глухом лесу. Виртуального собеседника можно даже пощупать, какое же одиночество.

Она промолчала, что у нее дома установлено это оборудование, пока довольно громоздкое. Золотая молодежь сразу же приспособила его для занятий сексом, но она попробовала несколько раз и ничего особенно интересного не обнаружила. Однако Максиму о таком заикаться не стоит, раз она старомодная и консервативная.

– Это не то, – сказала она рассудительно, – инстинкты не обманешь… Я хочу просыпаться с тобой, а не с виртуалом.

Он потянулся, сказал наигранно бодро:

– Пора, вообще-то, вставать.

Она молча смотрела, как он вскочил одним прыжком, двери туалетной комнаты распахнулись, уловив его намерение, а когда он оттуда вышел, Аллуэтта, уже одетая, рассматривала себя в зеркало.

– Машина у подъезда, – сообщил он.

– Ты же ходишь пешком, – напомнила она.

– Иногда бегаю, – ответил он. – Но ты же не сможешь?.. Или пойдем по отдельности, чтобы не было разговоров?

Она расхохоталась.

– Это ты мою репутацию бережешь или свою?.. Кроме того, сегодня суббота, выходной день. Какая работа?

– Как и всегда, – ответил он, – рутинная. Шажок за шажком на бесконечно высокую гору. Ме-е-е-елкие такие шажки.

– Я заказала завтрак, – сообщила она. – По твоему вкусу.

Он изумился:

– Ты знаешь мои вкусы?

– Ты должен любить здоровую пищу, – сказала она уверенно. – Пусть даже не любить, а употреблять! Ничего жирного, ничего соленого или сладкого…

Он расхохотался.

– Ошибаешься. Так надо было жить… лет сорок тому. Сейчас до бессмертия не больше тридцати лет. Скорее всего, меньше. Лет двадцать. Потому неважно, сокращу ли жизнь нездоровым питанием на пять или десять лет! Все равно успею.

Она сказала огорченно:

– Эх, я такое назаказывала…

– Неважно, – ответил он, – я всеядное. Для мужчины быть гурманом в еде – позор.

Она с облегчением перевела дыхание. На столе начали появляться тарелки, но Максим сперва отсыпал из набора флакончиков по таблетке, капсуле или желатиновому шарику, набралась полная горсть, засыпал все в раскрытый рот и быстро запил дистиллированной водой.

– Эт чё? – спросила она.

Он отмахнулся:

– Не бери в голову. Ноотропы и… прочее. Мне нужен мощный мозг, работа такая. Вот как ты пилюли красоты…

– Я не пью пилюли красоты, – заявила она.

– Правда? А чего же такая почти красивая?.. А я вот пью. Увы, работа требует…

Она потянула носом:

– А ничего запрещенного не употребляешь?

Он ухмыльнулся:

– Ты просто прелесть. Запрещать можно рядовым потребителям, что ничего не знают, кроме аптеки. А мы в состоянии схимичить любую формулу за пару минут. Главное, чтобы мозг работал! Остальное приложится.

Она смотрела, как он придвинул к себе тарелку поближе и принялся за еду, работая быстро и безостановочно, как комбайн на заготовке силоса.

– Да-да, – сказал он, перехватив ее взгляд, – понравилось, понравилось.

– Я ничего не спросила! – сказала она уличающе.

– Да? – изумился он. – Я что, ответил раньше?

– У тебя же мощный мозг, – обвинила она. – Вот и глючит… А что, бессмертие в самом деле будет лет через тридцать?

– Или раньше, – согласился он. – Ты, конечно, в него не пойдешь?

– Если останусь молодой и красивой, – ответила она с достоинством, – то схожу, а если надо быть старой… ни за что!.. Но если совсем уж честно, а не так, как обычно отвечаем, подстраиваясь под тех, с кем общаемся, то… то я вообще не представляю, как вселенная может существовать, если я умру?

Он помолчал, на языке вертится то одна колкость, то другая, но увидел ее несчастное лицо и неожиданно для себя сказал:

– Ты не умрешь.

Она спросила с надеждой:

– Никогда?

– Никогда.

– Никогда-никогда?

– Точно, – подтвердил он. – Неизлечимых болезней уже нет, есть только трудно излечимые и очень трудно излечимые. А это значит, нужно будет только дожить…

– А если бессмертие не откроете и через тридцать лет? – спросила она тревожно.

– Откроем, – заверил он, – но если вдруг не получится, то все равно уже создадим технологии, позволяющие продлевать жизнь на десять лет! Потом еще на десять, затем на пятнадцать… Так что любой из твоего возраста уже имеет шанс дожить до бессмертия! А ты доживешь точно.

Она посмотрела с надеждой:

– Правда?..

– Правда-правда.

– Обещаешь? – спросила она и, не дожидаясь ответа, тяжело вздохнула: – Это ужасно, если вот так все пропадет.

– Теперь уже не пропадет, – сказал он уверенно. – Мы переступили эту линию. Все, кто сейчас жив… кроме самых древних стариков, уже могут успеть получить все необходимое, чтобы жить дольше, а потом стать бессмертным. Ты останешься молодой и красивой, даже если и постареешь… на некоторое время.

Она спросила трусливо:

– Только на некоторое?

– Да, – заверил он. – Ты же сама видишь, над чем работаем. И точно так же стараются тысячи лабораторий по всему миру. Не мы, так кто-то обязательно отыщет! Человек сможет оставаться в том возрасте, который ему нравится.

В ее взгляде он видел такой страх и такую детскую надежду, что с трудом подавил жажду взять ее за плечи, прижать, обхватить всю и закрыть от жестокого мира, что живет сам по себе, не обращая на них внимания.

– Ладно, – сказал он, – я в лабораторию.

– Я с тобой?

– А не будет ли…

– Если ты не против, – начала она, потом резко оборвала сама себя: – Нет, сейчас выйду я, а ты минут через пять, хорошо?

– Хорошо, – ответил он и подосадовал, что она заметила, с каким облегчением он это сказал, как будто если их кто-то увидит выходящими вместе, это швырнет тяжелую тень на нее или на него. Как говорили в старину, опорочит, опозорит. – Хорошо, давай так…

– Как скажешь, – сказала она и, даже не поцеловав его в щеку, что было бы естественно, подхватила крохотную сумочку и как легкая бабочка порхнула к двери.

Та распахнулась с некоторым замедлением, словно хотела задержать. Максим невольно подумал, что эти нейроинтерфейсы слишком много на себя берут, он же в самом деле смутно пожалел, что она уходит, но лишь чуть-чуть и где-то в самой глубине…

Глава 5

По дороге на работу услышал новость, а на сетчатку глаза спроектировались статьи закона, окончательно запрещающего любые виды охоты, так как это, дескать, будит в человеке зверя. Тот, кто убивает животное, точно так же может убить и человека, а тот, кто хладнокровно разделывает убитое животное, точно так же может резать и увечить законопослушного гражданина и налогоплательщика. У нас одинаковое строение, и перерезать глотку человеку особенно легко тому, кто резал глотки оленям или баранам.

Он подумал, что наконец-то ключевые посты в политике, экономике, бизнесе и, конечно, в науке заняли люди, родившиеся в благословенную эпоху Интернета, когда всем стали доступны знания, накопленные человечеством, и мир начал меняться еще стремительнее.

Интернет позволил каждому, кто хотел развиваться, жадно впитывать собранную информацию, учиться, а затем и выдавать что-то свое. Таким образом во все сферы интеллектуальной деятельности хлынули реки талантливых амбициозных молодых людей, готовых менять мир.

От старости сейчас пока что умирают люди доинтернетовской эпохи, однако и они почерпнули из него массу полезного для здорового образа жизни, для распознавания болезней на самых ранних стадиях и предотвращения все улучшающимися средствами медицины, так что все равно продолжительность жизни выросла рывком, что хорошо для гуманистов и плохо для неповоротливой пенсионной системы.

Переступая порог лаборатории, уловил бодрящий запах кофе, аромат поджаренных свежих хлебцев, а у большого стола, приспособленного под кухонный, Анечка и Аллуэтта раскладывают блюдца в ровный красивый ряд цветочками в одну сторону, как их приучил педантичный Георгий.

– Что? – спросил Максим. – Нашего полку прибыло?

– Еще нет, – ответил издали Георгий. – У них там сложности с переводом. А потом все используют накопленный отпуск… Но ты не волнуйся, я и две чашки выпью. Твою и свою. А потом и у Евгена прихвачу, пока он ворон считает…

– Но-но, – раздался недовольный голос Евгена, он вышел из-за установки ККК-3С, бодрый и сосредоточенный. – У шефа забирай, у эксплуататоров можно, а вот обирать угнетенных – последнее дело. И не ворон я считаю, а выживших дрозофил. Пока закон не принят насчет защиты жизни и недвижимого имущества дрозофил, надо спешить ставить над ними изуверские опыты.

Максим огляделся.

– Надеюсь, хотя бы Френсис, как все люди, в выходные спит до обеда, а потом по бабам?

Евген ухмыльнулся, ткнул большим пальцем, не оборачиваясь, через плечо. Там из-под установки выбрался на четвереньках Френсис, взъерошенный и с раскрасневшимся лицом.

– Шеф, – сказал он, – либо пей скорее, либо поставь обратно. Щас такое скажу, удавишься…

– Ну-ну?

– Еще раз проверил, – сказал Френсис, – твой новый способ… Аллуэтта, твой шеф, говоря народным языком, придумал, как восстанавливать нервную ткань после охлаждения ее до температуры жидкого гелия. Шеф, я бегу подробно описывать процесс, ты проверишь и поправишь, и пусть летит в «Вестник нейрохирургии».

– Кофе выпей, – посоветовал Максим, сердце его ликующе колотилось, – минуты ничего не решают.

– А вдруг опередят? – спросил Френсис опасливо. – Время такое, сейчас решают даже секунды. Над этой темой кто только не бьется!.. Ладно уж, пользуйтесь моей добротой.

Аллуэтта сказала жалостливо:

– Френсис, я все принесу на твой стол.

– Ты золотце, – ответил Френсис. – Жаль, только я один это вижу.

Анечка сказала обидчиво:

– Почему только ты? И я люблю Аллуэтту. Она хорошая.

– И я, – сказал Евген, – но ты иди, иди. Я люблю пить из двух чашек. Это поднимает мое самолюбие самца.

Максим промолчал, Аллуэтта тоже старалась не смотреть в его сторону, Джордж сказал задумчиво:

– Ремонт и восстановление нейронов… для нас это только научная задача, которую удалось разрешить, но… гм… помимо всего прочего это позволяет… например, начать ремонт клеток сразу же с постепенным повышением температуры крионированных!.. А это уже конкретное применение.

Максим отмахнулся.

– Гораздо важнее, если сможем восстанавливать поврежденные деградацией нейроны у живых людей. Это же вернуть страдающих болезнью Альцгеймера ученых снова в строй…

– Можно и других, – сказал Георгий, – хотя, я согласен, их на фига?.. Ладно-ладно, гуманисты чертовы, их тоже возьмем! Но в последнюю очередь. Они все равно, хоть с мертвыми нейронами, хоть с живыми – балласт на шее общества. А что, скажите теоретику, от твоего открытия до практического применения… скока-скока?

Максим сдвинул плечами.

– Недели две. Но, учитывая бумажную волокиту, что уже давно не бумажная, но все равно волокита… не меньше года. Слишком многое нужно будет утрясти, принять, закрепить.

– Что, – спросил Георгий с недоверием, – уже со следующего года?

– Примерно, – ответил Максим. – Хоть и не сразу.

– Абсолютно безопасное, – уточнил Георгий, – размораживание крионированных…

Максим поинтересовался:

– А у тебя кто там?

– Дед и бабушка, – ответил Георгий. – И недолго вроде бы пролежали, а сколько всего изменилось… Вот ахнут!

– Да, – согласился Максим, – удивятся.

– Еще бы не удивились, – сказал Георгий, – даже я сам постоянно удивляюсь… И вот такая мысля странная…

– Ну-ну?

– А не подправить ли им, – сказал Георгий, – ну, скажем, объем усвоенного? Скажем, залить в память то, что было за время их заморозки?.. Или деду убрать его раздражительность? Я его люблю, но тупое ворчание по любому поводу уже доставало.

Он смотрел на всех добрыми глазами идиота, Максим ощутил, что сам такой, обязательно подправил бы, но дед умер в Хабаровске и был там похоронен, а бабушка жива…

Евген пробормотал с тяжелым глубокомыслием неработающего интеллигента:

– Тут этический вопрос: имеем ли мы право.

Георгий сердито прервал:

– Да пошел ты в жопу со своей осточертевшей этикой! Вопрос куда проще: если что-то подправлять, то не проще ли создать себе деда и бабушку такими, какими желаешь их видеть?.. Сейчас любого аватара делают за семь тысяч долларов, цена стандартной начинки упала до сотни долларов, а индивидуальная не превышает двадцати тысяч.

– Это уже со всякими девиациями, – уточнил всезнающий Евген, пояснил: – Перверсиями. Написанными под заказ конечного пользователя. Но то аватар, а тут живой человек! Это обойдется на порядок дороже…

Аллуэтта не верила своим ушам, поворачивала голову то к одному, то к другому, а они спорили и спорили, наконец от своего стола приехал на кресле Джордж, и все умолкли, повернушись к нему.

– А как тогда с теми, – сказал он своим бархатным негромким голосом, – которых со временем поднимем из могил? Они еще больше отстали от нашего странного для них века… Будем им вписывать в сознание какие-то новые факты? Будем ли менять психику, наклонности, привычки, характер?.. Все-таки будет очень непросто объяснить Пушкину и даже Толстому, что крепостных здесь нет и пороть их для забавы просто не получится, вот такая странная этика будущего… Будем ли менять сознание Достоевскому и Некрасову, чтобы те не стремились в казино, где в прошлом проигрывали и казенные деньги?..

Георгий слушал настороженно, спросил первым:

– Это ты к чему?

– Если не проделаем это, – ответил Джордж, – они будут изгоями. Каждому придется жить в изолированной камере, где скоро сойдут с ума. Если будем перестраивать им сознание, то… получается, проделаем это не для них, а для себя?.. Тогда не проще ли, как ты говоришь, создать аватаров с внешностью этих уважаемых и порой даже любимых нами людей и примерным характером, но адаптированных под наши условия?..

Евген спросил сердито:

– А предки пусть спят не воскрешенные?

Джордж ответил ясным голосом:

– Да. Увы, да. Если по логике.

Аллуэтта, что прислушивалась к умным речам и помалкивала, вскрикнула сердито:

– Вы с ума сошли? Они же так надеялись на всех нас!

Джордж уточнил:

– Пушкин и прочие, уточняю, не надеялись. Если и воскресим их, то вне их воли и желания. А те, кто в самом деле залез в дюар и даже оставил завещание с указанием, как и когда их разморозить… с теми будет сложнее. Их указания и завещания для нас не указ… Или указ? Или применим избирательный метод?..

Максим поморщился:

– Знаете, хватит умничать. Будут созданы комиссии, наберут в них юристов, психологов и всяких-разных, а нам нужно сейчас просто делать свою работу. По местам, рабы научного поиска!

Все разошлись, Аллуэтта тихонько и как бы невзначай приблизилась к Максиму, почти прошептала:

– У тебя в КриоРусе дед?

– Прадед, – ответил Максим. – Ему было девяносто пять, умирал от рака простаты. Я уговорил отца и деда поместить его в криохранилище. Мне тогда было пятнадцать. А вот деду не повезло. Он скоропостижно скончался в тайге, это под Хабаровском, я был в Индии, отец еще где-то… В общем, похоронен на местном кладбище.

Аллуэтта поколебалась, зыркнула по сторонам и сказала тихонько:

– Прости, но я полюбопытствовала и… видела дюар с твоим прадедом.

Он дернулся:

– Какого хрена…

– Он же мой будущий родственник, – сказала она быстро. – Должна же начинать знакомиться! С ним все в порядке. А рак простаты, как ты наверняка слышал, полностью начали убирать уже четыре года назад. И если правда, что нервные ткани можно восстанавливать, то надо подумать, как будешь его размораживать…

Он развел руками.

– Честно говоря, я полагал, гранддеду придется померзнуть в дюаре подольше. Сейчас размораживать рано. Нужно добиться стопроцентных результатов. Я не хочу разморозить, вылечить ему рак, а после этого проживет еще пару лет и помрет от старости…

– Многие так и хотели, – сказала она серьезно. – Помнишь, Маяковский так страстно написал: «Воскреси! Свое дожить хочу!»

– Ну да, – согласился Максим. – Он застрелился молодым, ему «дожить» – это о-го-го, а моему деду – это совсем ничего. Потому сперва добьемся стопроцентной надежности, опробуем методы продления жизни не на чуть-чуть, а весьма…

– Хочешь все проделывать, пока он в криосне?

– Да.

– Но для этого придется отложить воскресение?

– Ненадолго, – ответил он. – Все процедуры с каждым годом удешевляются. А им какая разница: пролежать вот так еще три года или тридцать?.. Зато выкарабкаются из дюаров молодыми и красивыми. Может быть, даже сразу бессмертными.

Она закусила губу.

– Ладно, это тяжелобольные. Но те, кто хотел просто перепрыгнуть пару десятков лет?

– Тех, – ответил он осторожно, – можно уже сейчас. Не совсем сегодня, как ты вон уже решила, нужно еще довести эксперименты до стопроцентной надежности, и чтоб никаких отказов…

– Сколько на это?

– Не больше месяца, – заверил он. – На самом деле уложимся, уверен, в пару недель. А вот всякие там разрешения и согласования… это на год.

Она прикусила губу, взгляд стал очень задумчивым и расчетливым. Когда она ушла протирать пробирки, Максиму показалось, что у нее даже осанка изменилась, прибавилось уверенности, и ему чисто по-мужски стало почти неуютно.

Глава 6

Он продолжал размышлять не столько о том, как его открытие изменит мир, оно изменит самую малость, но интерес в обществе к продлению жизни постепенно рос, что позволяло все больше средств и усилий направлять в эту сторону.

Однако настоящий рывок был сделан после того, как не только ученые, но и правительства сообщили, что бесконечного продления жизни удастся достигнуть уже в две тысячи сорок пятом, если, конечно, люди сами этого захотят, так как придется урезать очень многие программы и перебросить те средства на изучение способа достижения бессмертия.

А предположительно в две тысячи пятьдесят восьмом, как было сказано в совместном заявлении на заседании ООН, любой желающий сможет пройти процедуру регенерации организма, что сделает его бессмертным.

Эти вот точные и ясные даты и были тем толчком, заставившим абсолютное большинство, инертные массы, поверить и качнуться в эту сторону с их деньгами и голосами в поддержку.

Правда, хотя это и подавалось в прессе как решительный и окончательный перелом в общественном сознании, однако же сами ученые оставались глубоко разочарованными.

Субсидии появились, да, все верно, но все же недостаточно, чтобы решить проблему в ближайшие годы, как, вообще-то, можно было бы. Создавалось впечатление, что абсолютному большинству все равно, будут они жить столько, сколько сами захотят, или же постареют и умрут.

Денег для научных исследований прибавилось, однако на яхты, личные самолеты и антиквариат, который уж точно станет ненужным при достижения сингулярности, по-прежнему уходит основная масса денег, и с этим уже ничего не поделать, человечка так просто не переделать.

Он напряженно работал, не обращая внимания на разговоры за спиной и шарканье ног, наконец в его сознание прорвался робкий голос Аллуэтты:

– Шеф, обедаем здесь?

Он оглянулся, она стоит снова скромная и тихая, косынка комсомолки плотно охватывает лоб и закрывает его по самые брови, делая глаза еще выразительнее и заметнее.

– В смысле, – сказал он в затруднении, – на рабочем месте?

– За общим столом, – пояснила она, – или спустимся вниз в кафешку?

Он отмахнулся:

– Иди в кафешку. А мы пообедаем здесь.

– Тогда и я здесь, – сообщила она. – Максим, насколько это серьезно… ну, размораживание? Я имею в виду реальные сроки?

Он посмотрел на нее в удивлении:

– Я же сказал, где-то около года это займет… в общем. Хотя, как уже сказал, не всех, конечно. К примеру, самый первый из крионированных, доктор Джеймс Бедфорд завещал разморозить его, когда сумеют лечить рак. Но, как видим, получилось так, что возвращать к жизни крионированных научились раньше, чем справились с его формой рака. У него очень редкий и упорный, будет пробуждаться быстро и резко снова и снова. Нужно сперва найти ключ от него, а уже потом…

Она спросила быстро:

– Остальных можно сразу?.. В смысле через год, когда подпишут все бумаги?

– Да, – ответил он и спросил с настороженностью: – Через полгода или год, что вероятнее. А почему такой внезапный интерес?

– Да так, – ответила она уклончиво, – стараюсь вжиться в ваш мир. Быть полезной. Хоть чуточку.

Они обошли массивную громаду ККК-3С, Максим в сердитом изумлении уставился на пышно накрытый стол, в центре торт с зажженной свечкой.

За столом уже с довольными рожами Джордж, Георгий, Анечка и Евген, а Френсис вскочил и с сияющими глазами приготовился услужить со стулом то ли шефу, то ли Аллуэтте.

Максим мрачно осведомился:

– Это по какому поводу?

Аллуэтта прощебетала:

– Коллектив решил, что раз сегодня выходной день, а все мы вышли на работу, то работа для нас – праздник.

Анечка прокричала счастливым голоском:

– А какой праздник без торта?.. Ура шефу!

Максим сказал саркастически:

– Что-то раньше такое коллектив не решал. Что изменилось?

Френсис перехватил его подозрительный взгляд в сторону Аллуэтты.

– Жить стало легче, – сказал он поспешно, – жить стало веселее! Времена меняются, шеф. Тяжелая работа должна быть в радость. Тяжелая работа сама по себе награда!

– Где-то я это уже слышал, – сказал Максим подозрительно. – От гномов вроде бы. Ладно, потом проведем дознание, во что баймите на установке за триста миллионов долларов… Это что за хрень?

– Селедка под шубой, – объяснила Анечка. – Хотя это не селедка и шубы там нет, но все равно есть можно. Невкусно, зато полезно.

Максим хмыкнул: по запаху чувствуется, что вкусно, но в любом коллективе шеф служит мишенью, так что ладно, привык, только бы Аллуэтту не приучили. Дурочка может подумать, что в самом деле не уважают. Но если раньше было все равно, то сейчас почему-то не хотелось бы, чтобы так решила.

Он видел, как она поглядывает с изумлением на яства: как же, самое изысканное, что подают только миллиардерам за большие деньги. Не понимает, что эту ерунду синтезировать проще всего, куда труднее создавать образцы нервной ткани не перебором случайных вариантов, как делалось еще недавно, а сперва рассчитать и составить формулы, получить виртуальный объект, проверить, как себя ведет, а затем начинать воссоздавать средствами объемной печати.

Аллуэтта в самом деле не могла ощутить разницы между блюдами из редчайших моллюсков, выращиваемых только в одном месте в мире, и этими, выползающими на лоток принтера, в доме отца она напробовалась их достаточно.

Надо будет, решила она, в разговоре со старыми знакомыми обронить как бы невзначай, что на работе они все перекусывают Северным Сиянием и пьют андрогрейп, и это для них не что-то особое, а так, вроде бутербродов на ходу.

Она ела с аппетитом, опередила всех, остальные не спешат, вальяжно переговариваются. Френсис, усмешливо поглядывая на Анечку и Аллуэтту, сказал лениво:

– Наша проблема еще и в том, что мозг с возрастом просто-напросто уменьшается. Нервные клетки отмирают и отмирают. У девяностолетнего мозг всегда весит на сто пятьдесят грамм меньше, чем весил его же мозг сорок лет назад. А когда мозг на уровне десятилетнего, то, сами понимаете, такой человек асоциален. Сейчас мы видим, как в обществе все больше здоровых, крепких людей с крохотным мозгом. От их разрушительной деятельности нас спасает только то, что мы их в изобилии кормим, развлекаем, даем возможность трахать всех, все и даже себя, и они этим счастливы. Но сейчас они пока что в меньшинстве, а вот когда их будет больше и больше…

Аллуэтта зябко передернула плечами:

– Какой ужас!

Френсис сказал гордо:

– Гениальность нашего шефа в том, что он отыскал способ, как стимулировать рост нейронов заново. Не печатать нервные клетки, как пробуют другие, это тупиковый вариант, хотя он и дает временный эффект, а выращивать новую ткань просто в мозгу!.. То есть запустить туда, грубо говоря, ядра нейронов, это я для доступности, а они там пустят корни и начнут выращивать новые как бы стебли…

Анечка сказала Аллуэтте заботливо:

– Не слыхала, что мозг с возрастом уменьшается? Сейчас даже старухи на лавочке у подъезда обсуждают не длину юбок у нынешней молодежи, а с какой скоростью уменьшается мозг с возрастом и как им замедлить этот процесс…

Она спросила с надеждой:

– А что, можно замедлить?

– Пока нет, – ответила Анечка честно, – даже путей нет… А сейчас Френсис скажет, что мы дуры потому, что у нас мозги намного легче. И поменьше в размерах.

Френсис сказал великодушно:

– Это ничего не меняет. Когда мозгов маловато, можно пойти в политику. Вы видели, сколько женщин-президентов?.. К тому же, если честно, это я больше попугать. Главное все-таки не вес мозга, а количество в нем связей…

Максим сказал трезвым голосом:

– Когда мозг высохнет до ста грамм, никакие связи не спасут. А он высохнет…

– У двухсотлетних, – уточнил Френсис. – К тому времени что-то успеем сделать. Например, дать обратный ход. Поясню для Аллуэтты: поливать засохший мозг, чтобы снова пустил корни и начал разрастаться до тех размеров, какой был у Великого Лунария.

Георгий сказал желчно:

– Это ученые не знают, а бабки все знают! И фанаты «Спартака» знают.

Джордж сказал печально:

– Раньше они знали, как поднять ВВП и опустить доллар, а теперь знают все о продолжительности жизни?

– Они всегда все знают, – отрезал Френсис, – это ученые ничего не понимают и во всем сомневаются, а эти все знают и подсказывают, как тратить народные деньги!

Аллуэтта зябко повела плечами.

– Но если молодой мозг начинает прорастать в старом, то старый… исчезнет? А как же человек? Его личность?

Френсис посмотрел на нее с интересом.

– Аллуэтта, а ты знаешь, что ты не только красивая?

– А что, – спросила она настороженно, – еще и стерва? Знаю, слышала.

– Нет, умная, – возразил он. – Сразу ухватила суть. Главный недостаток открытия Максима в том, что да, старые воспоминания, что уже стерлись… новая методика восстановить и не пытается. Для этого нужно искать какие-то иные пути, а на это потребуется неизвестно сколько лет или десятилетий. Зато все то, что сохранилось, благополучно перекочевывает в новую массу мозга.

Аллуэтта спросила с усилием:

– Значит, нужно начинать пораньше?

– И не один раз, – подтвердил Френсис. – Если, конечно, поход к сингулярности замедлится. Но ты молодец… Сразу смотришь на практическую сторону вопроса. Бизнесвумен!

– Да? – спросила Аллуэтта. – Вообще-то, так упрощается процесс адаптации к новому миру. Что-то старое теряется и уже не помешает вписываться в новое общество с его причудливыми отношениями…

Френсис толкнул локтем Максима:

– Я же говорил!.. А ты – красивая, красивая!

Аллуэтта спросила опасливо:

– Он так говорил?

– Постоянно, – сказал Френсис злорадно. – Хоть ты и комсомолка, а он все равно видит твои золотые волосы.

– Уже отрастают, – сказала она поспешно. – У меня вообще волосы растут быстро.

Френсис сказал заговорщицки:

– Можем ускорить. Раз плюнуть. Это простой процесс, давно изученный. Если хочешь.

Она покосилась в сторону Максима:

– Даже и не знаю…

– Он тоже хочет, – сказал Френсис, понизив голос, словно Максим не сидит рядом. – Только не скажет. Понимаешь, у нас, мужчин, есть гордость… Мужчины – это мы с шефом. Евген не в счет, у него особая гордость, украинская. Георгий и Джордж еще не определились в приоритетах…

Максим проворчал:

– Френсис, ты не слишком маши перед нею хвостом. Она уже что-то задумала. По глазам вижу.

– Ха, – ответил Френсис саркастически. – Покажи мне женщину, которая что-то да не задумала!.. Более того, всегда задумывают что-то хитрое и коварное. Ну и что?

– Как что? – спросил Максим, посмотрел на друга, махнул рукой. – Ладно… Передай мне то печенье рядом с тобой, что с изюмом.

– Это не изюм, – ответил Френсис.

– А что?

– Тебе лучше не знать, – сообщил Френсис. – Просто ешь и наслаждайся.

– Нет уж, – отрезал Максим, – сам ешь. Тогда передай вон те коричневые палочки… Если скажешь, из чего сделаны, – убью!

Глава 7

Евген насытился первым, установка по щелчку его пальцев и приказу нейроинтерфейса синтезировала легкое красное вино, неделю назад его в очередной раз объявили полезным и нужным для тех, кто хочет жить долго и счастливо.

Хвастливый лозунг «Умереть на бегу» и американский вариант «Умереть в своих башмаках» начали выходить из моды ввиду показушности, потому все производители товаров в первую очередь поспешно подчеркивают их необходимость для здорового образа жизни и непременного продления на радость себе и обществу.

– И что, – сказал Максим, усиленно стараясь не коситься на цветущую радостью Аллуэтту, – мы хорошо проводим время или как?

– Смотря откуда зреть, – ответил Евген. – С точки зрения интеллектуального меньшинства, к которому принадлежу я и еще несколько человек в мире, просто замечательно. С точки зрения Ани Межелайтис, яркого выразителя абсолютного большинства, мы просто придурки.

– Придурки, – согласился Джордж, – меняющие мир.

Он шевельнул над головой пальцами, словно показал кому-то рожки, стена напротив вспыхнула экраном новостей во множестве окошек.

Джордж небрежным жестом вывел одну на всю стену. Там сыпались сообщения, что правительства европейских стран наконец-то выделили дополнительные средства из бюджета, чтобы оплачивать крионирование всем желающим.

– Ну как? – спросил он с иронией. – Спохватились наконец!

– Ну да, – согласился Френсис, – когда крионирование оказывается почти ненужным или устаревшим.

Посмотрели на Максима, тот сказал рассудительно, он же не просто Максим, а заведующий лабораторией:

– А как иначе, народ только сейчас массово поверил в крионику. Раз уж появились сообщения о первых благополучных опытах по размораживанию теплокровных, то да, теперь можно рискнуть, как они считают, хотя какой теперь риск?.. Хотя уже видно по результатам, что подопытные полностью сохранили память, привычки и наклонности. Но если бы какое правительство выделило деньги на крионирование раньше, его бы сразу в шею без выплаты пенсии!

Джордж сказал с тоской:

– Вот только теперь начнут спешно строить добавочные хранилища, создадут комиссии по распределению фондов…

Максим покачал головой:

– Все равно массового перехода от погребения в земле или сжигания в крематориях не произойдет.

– Уверен? – спросил Евген.

– Полностью, – ответил Максим. – Дело даже не в религии. Большинство не в состоянии выйти из накатанной колеи. Как поступали деды, так, дескать, и мы…

Аллуэтта оторвала взгляд от экрана, она чувствовала, что, если заговорит, на нее будут смотреть, как на щуку, которую вытащил из проруби Емеля, но все равно сказала, чувствуя, как голосок вот-вот задрожит:

– Но количество желающих крионироваться сразу увеличилось на два порядка! Уж не тысячи, а миллионы готовы… А это значит, проблема с размораживанием примет несколько иные масштабы.

Максим смолчал; снова показалось, что у Аллуэтты нечто на уме, зато Френсис просто расцвел, как майская роза под теплым солнцем.

– Аллуэтта!.. Поздравляю с полноценным членством в нашем тесном коллективе высоколобых. Во-первых, ты пришла на работу в выходной, что делает тебя членом элитнейшего клуба, во-вторых, ты приняла участие в обсуждении на равных… Не завидую тому, за кого изволишь выйти замуж. Красивая, да еще и умная!.. Просто адова смесь.

Максим нахмурился, все дружно посмотрели на него и как будто в самом деле пожалели, хотя кто их знает, ценности и приоритеты меняются причудливо.

– Миллионы, – сказал он, – это разве много?.. Из десяти миллиардов, или сколько нас сейчас?.. Нет, мы еще не скоро скажем, что разумны. Что наконец-то разумны.

Аллуэтта смотрела исподлобья, предполагая каверзу, а Френсис, все уловив, сказал неожиданно мягко:

– Шеф прав, хоть и шеф, что удивительно… даже сейчас, когда строим коллайдеры, все еще руководствуемся инстинктами, и только инстинктами. Все у нас направлено на удовлетворение базовых инстинктов: продление рода, экспансия на новые территории эт сетера.

Она проговорила с опаской:

– А как иначе?

– Сперва перейдем, – пояснил Френсис, – на иную платформу. На кремний, металл или в волновые поля, это уже не так важно. Лишь тогда избавимся от древнего наследия животных… Да и то сомневаюсь, сумеем ли избавиться полностью? Или хотя бы в весьма значительной мере? Но все-таки, все-таки…

Евген сказал гордо:

– На меня не кивай, я уже сейчас почти сингуляр. Элитный, украинский!.. Ты вот за кого болеешь?

Френсис ответил равнодушно вежливо:

– Спасибо, я здоров.

– Я тоже здоров, – возразил Евген, – я спросил, за московский «Спартак» или киевское «Динамо»? У них завтра сшибка в финале!

– Ты нездоров, – ответил сухо Френсис, – давай отсядь от меня, а то еще заразишь.

Евген картинно изумился:

– Чем?

– Дуростью, – ответил Френсис сердито. – Дуростью почему-то легко заразиться, а вот умностью нет. Как думаешь, почему?

Громко заржал Георгий:

– Ну ты нашел у кого спрашивать… Он же пока дрозофильщик недобитый! Вот перейдет на мышей…

– Сам ты дрозофил, – сказал Евген. – Я вообще не понимаю, что было бы, если бы я был, скажем, в этом существе с разинутым ртом на той стороне стола, которое именует себя почему-то Георгием?.. Это было бы ужасно. Нет, это немыслимо, невозможно!..

Френсис фыркнул:

– Почему?

– Не знаю, – тоскливо, но с достоинством ответил Евген. – Только чувствую, что ну никак не мог быть в его глупом теле. Или вообще быть им. Я должен был оказаться здесь! И только здесь. В этом теле.

Георгий рассматривал его беззлобно, повернулся всем корпусом к Максиму:

– А вообще интересный вопрос… Я тоже иногда не понимаю, почему я именно здесь?.. И в этом времени?.. Я же мог быть в теле римского легионера или египетского раба на постройке пирамид!.. Но я здесь, на самом краю времени!.. Это слишком невероятное совпадение, чтобы позади меня миллионы лет, а впереди – ничего, чтобы именно я оказался на этом постоянно сдвигающемся острие времени!.. Нет, чего-то мы еще недопонимаем.

– Невероятно, – согласился со вкусом и Джордж. – Вообще невероятно, что при необъятности вселенной и времени мы оказались в этой вот точке.

– Вот именно, – воскликнул с жаром Георгий. – В этой, а не в конечной, когда все уже позади, как должно быть хотя бы по теории вероятностей, а мы бы только наблюдали пришедший к концу мир…

Джордж медленно проговорил, растягивая слова:

– А может быть, так оно и есть?

Аллуэтта прошептала Анечке тихо:

– О чем это они?

– Умничают, – обиженно сказала Анечка. – Образованность все хочуть показать!.. А мы как бы ничего не поняли, что значит – две дуры такие глазами хлопаем.

Аллуэтта шепнула еще тише:

– Пусть так и думают. Но мы же знаем, как на самом деле?

Анечка посмотрела на нее с подозрением, потом заулыбалась:

– Ну да, конечно!

На экране среди новостей мелькнула грандиозная панорама ВВЦ, которую старшее поколение все еще называет ВДНХ. Там затеяли полную реконструкцию, когда снесут все старинные помпезные здания, олицетворяющие мощь и достижения СССР, а выстроят вот это, смотрите, просто чудо, Православный Комплекс Приобщения к Иисусу.

Торжествующие телеведущие радостными голосами рассказывали о всенародном энтузиазме при известии о начале демонтажа последнего из знаковых примет режима сталинской эпохи, из-за которого Россия теперь вынуждена каяться перед всем миром до конца веков, величественнейшего из фонтанов «Дружба народов».

– Был там в детстве, – сказал Максим с непонятной ноткой в голосе, – там по кругу, как говорят теперь, представители всех республик того времени…

– А между ними, – подхватил Джордж, – проложены снопы золотой пшеницы и пучки конопли, основных сельскохозяйственных культур царской России и СССР. Я знаю, я же не русский, потому там был несколько раз.

Максим шумно вздохнул, а Георгий сказал мечтательно:

– Мир был чище…

– Еще бы, – сказал Френсис с иронией, – поля засевали маком и коноплей…

– И что? – возразил Максим. – Из мака зерна на лекарства и маковые пироги, из конопли самые лучшие веревки.

Евген подтвердил с готовностью:

– Куда прочнее льняных! У нас целые области коноплю выращивали! Никто и не знал, что это адский наркотик. Из нее еще бумагу делали, одежду, обувь, нитки, канаты и тросы… А семена ели… А что сейчас?

– Прогресс движется зигзагами, – сказал Максим. – Вперед, но с небольшими… маа-а-ахонькими скачками вбок и даже назад. Но все же…

– Ага, – сказал Евген, – махонькими. Ну да, совсем.

Дальше он заговорил, что не только мак и конопля, но из аптек исчезли безобиднейшие таблетки и микстуры, которыми привыкли пользоваться при простуде и кашле, но Аллуэтта дальше уже не слушала, присматривалась к Максиму.

Тот допивает короткими глотками кофе, взгляд уже сосредоточенный, сейчас встанет из-за стола и всех погонит на работу, хотя остальные еще бы посидели, все-таки выходной, можно бы чуть и полегче…

– А правда, – спросила она отважно, но ощутила, как от испуга сжались все внутренности, – что здоровое полноценное общество не может существовать без развитой преступности во всех сферах деятельности и всех ветвях власти?

На нее уставились с изумлением, а Евген сказал с одобрением:

– Настоящая дочь своего отца!

Максим дернулся, а Джордж сказал мягко:

– Ну что ты, Женечка, ты прям расист!

– Я генетик, – парировал Евген. – А яблочко от яблони… Это даже народ знает и запечатлел.

Аллуэтта сказала почти твердо:

– Если нет преступности, то можно сказать с уверенностью, что в такой стране отсутствует демократия и политические свободы. Вспомните, при диктаторских режимах преступность везде сводилась к нулю!

– Верно-верно, – заинтересованно сказал Джордж. – Человек должен развиваться всесторонне, именно это гуманно и демократично! А это значит то, что и значит, не нужно разъяснять, все мы знаем, какие стороны есть у человека, какие инстинкты, какие подспудные желания и что мы ох как развиваем в первую очередь.

Георгий повернулся к Максиму:

– Не будем брать его в сингулярность?

– Может, – сказал Максим, – сперва в исправительную колонию? На каторжные работы с утра до ночи?.. Исправят во имя демократии и гуманизма, и нам польза?

Джордж охнул, по-детски округлив глаза.

– На каторжные работы? А у нас здесь что?

Глава 8

Томберг вернулся из кратковременного отпуска здорово похудевшим, бледным, с вытянувшимся лицом и какой-то растерянной улыбкой. Сразу же до лаборатории докатились слухи, что и он прошел иммортализацию.

Хотя, конечно, вовсе не иммортализация, но как хочется, чтобы она была, да и чем черт не шутит, а вдруг на этот раз в самом деле удалось поотключать все механизмы, ведущие к старению?

Те счастливчики, у которых удалось отключить хотя бы несколько, уже переходят в стан долгожителей. У Томберга еще на прошлой операции заблокировали около двух десятков, таким образом продолжительность его возможной жизни даже из специалистов никто не решается называть точно. Где-то, как говорят, прибавка составит лет тридцать, может, даже семьдесят, но никто не решится настаивать на своей цифре, дело абсолютно новое.

В мире сотни тысяч лабораторий, обмениваясь друг с другом результатами, упорно штурмуют проблему со всех сторон. Рапорты о достижениях, успехах и прорывах сыплются лавиной, но пока что радикальное продление жизни дается трудной ценой.

Трудной в буквальном смысле: несколько высококвалифицированных специалистов несколько недель готовят пациента к операции, беря у него пробы, модифицируя гены и вводя обратно, потом послеоперационный период, уже короткий, и наконец, выписка из больницы… На все уходит около двух месяцев, а работают над одним человеком даже не подготовленные врачи, а сами авторы методики.

Так что даже ей, Аллуэтте, далекой от науки, понятно, это только успешные опыты, и даже когда объявят, что достигнуто бессмертие человека, то еще не значит, что такое дорогое бессмертие будет доступно всем и каждому.

Максим первым встретил директора, едва тот переступил порог, Анечка бросилась к Томбергу с букетом цветов, Аллуэтта подошла и улыбалась, больше ей по рангу лаборантки не положено, но Томберг всех поблагодарил, а Аллуэтту поцеловал в щеку, то ли отечески, то ли в благодарность за ККК-3С и щедрое частное финансирование.

В честь возвращения пригласил весь коллектив лаборатории в кабинет. Вообще-то, как директор НИИ, мог бы пригласить и работников всех лабораторий и отделов, но именно их лаборатория после получения первого же гранда в двадцать миллионов долларов начала пользоваться особым вниманием.

Аллуэтту со старомодной учтивостью сам усадил в кресло, поставив его поудобнее, что Аллуэтта приняла с королевским величием, хотя пугливо, и повела взглядом в сторону Максима, вдруг тот возненавидит ее еще больше.

Джордж сказал с восторгом:

– Данил Алексеевич! Поздравляем! Поздравляем с бессмертием!

Томберг кисло улыбнулся:

– Может, я и бессмертный, не хочу умалять труды наших коллег. Хотя, вообще-то, все мы бессмертные, пока не умрем.

Джордж заверил:

– Но вы-то уже не умрете!

Томберг пожал плечами:

– Как знать. Не говоря уже о несчастных случаях, которых у человека с долгой жизнью должно быть больше, можно вспомнить и о всякого рода новых болезнях, которых еще нет, но точно будут, все-таки вирусы мутируют очень быстро… К тому же кто знает, не захочется ли мне самому закончить жизнь, подчиняясь древнему инстинкту, что заложен в каждое живое существо?

Джордж сказал горячо:

– Не захочется!

Томберг грустно усмехнулся:

– Кто знает, кто знает… Еще никто не шел по дороге бессмертия. Во всяком случае, достаточно долго. Так что на самом деле я совершенно не чувствую разницы: быть смертным или бессмертным. И потому ничего не хочу оставлять на потом. Вдруг все равно не успею?

Евген сказал с хищной улыбкой:

– Да и другие обгонят! На Украине сейчас создан целый НИИ для продления жизни нашего президента…

– Да, – сказал Томберг, – конечно. Вообще-то, я, сказать честно, разочарован. Это не миллион долларов получить наличными прямо в руки. Там сразу видно… А с бессмертием то ли получил, то ли не получил. Все только на практике!

– Да и потом, – сказал Френсис рассудительно, – то ли бессмертие, то ли просто очень продленная жизнь… Нет уж, сингулярность, только сингулярность!.. А насчет «генов суицида», Данил Алексеевич, можно почти не беспокоиться. Евген уже в шаге от того, чтобы определить самые запрятанные. А там я по доброте своей несказанной помогу ему отключать.

Томберг коротко усмехнулся:

– Спасибо. Вообще-то, я даже предположить не могу, что во мне могут проснуться такие механизмы, характер вроде бы не тот, но… когда-то я не верил, что постарею. Что у вас за это время? Как адаптация нашей новой лаборантки?

Максим нахмурился, этот вопрос можно бы задать в конце, все-таки существует субординация, но смолчал, а сама Аллуэтта, все улавливая, сказала скромно:

– Спасибо, Данил Алексеевич. Все хорошо.

– Не обижают?

– Все хорошо, – повторила она, – Данил Алексеевич.

– Ну вот и ладно, – сказал он добродушно. – Передавайте поклон батюшке. Скажите, у него хорошая дочь.

Она скромно опустила глазки и не ответила, а у Максима едва не вырвалось уточнение, что красивая – это еще не значит хорошая, но смолчал: сейчас Томберг не великий создатель метода генной терапии, а директор, болеющий за финансирование возглавляемого им института..

Часа через два после обеденного перерыва она все чаще проходила, словно невзначай, мимо стола Максима, вдруг ему что понадобится, наконец решилась принести ему кофе без его просьбы и услышала, как прямо из экрана прозвучал заботливый женский голос:

– Максим, ты устал, начинаешь ошибаться. Выпей кофе, закрой глаза и немного отдохни…

– Заткнись, Мата, – попросил он и снова склонился над трубками микроскопа.

Аллуэтта осторожно опустила край подноса на его стол и начала переставлять чашку с кофе, блюдце с поджаренными гренками и кусочками сахара.

– Мата?

Он зыркнул в ее сторону.

– Да, Мата. А ее прабабушку звали Сири.

Аллуэтта усмехнулась:

– У меня в детстве была Сири. Сири тогда была у всех на смартфонах. А почему правнучку назвал Матой?

– Была шпионка Мата Хари, – пояснил он. – Эта тоже обо мне все знает и все равно шпионит.

– Ей виднее, – сказала Аллуэтта. – Вон твое сердце в уголке экрана бьется, гемоглобин падает… Она умная, о тебе заботится.

Он усмехнулся:

– Ученые твердят, что компьютер вообще никогда не пройдет тест Тьюринга, но население твердо уверено, что их домашние приборы вполне разумны.

– Ты обо мне или о Георгие? – спросила она. – Он потому и не женится, что спит со своей кибермоделью?

Максим ответил равнодушно:

– Да кто из мужчин не… скажем так, не подоминировал над своими разговаривающими вещами? Но практически никому это не мешает жениться.

– А потом и женатыми бегать по чужим женам, – сказала она.

– Верно, – согласился он. – Но Георгий не считает, что его кибермодель разумна. Да и зачем? Мужчины редко требуют от жен наличие разума.

– А что они требуют?

Он пожал плечами.

– Да все по старинке, как я вижу. Верность, преданность, любовь, сопереживание… Хотя в таком случае проще купить собаку.

– А чего хотел бы ты?

Он добросовестно подумал.

– Я… даже не знаю. Когда столько интересной работы, как можно думать о какой-то другой хрени?..

Она ощутила, что задерживаться дольше будет совсем чересчур, и так это выглядит странно, он даже пить не решается, раз у нее нет в руках чашки, и, улыбнувшись как можно беззаботнее, ушла с прямой спиной и не показывая, что его слова не просто задели, а ранили в самое сердце.

Двери лаборатории широко распахнулись, то ли ворота ада, то ли рая, Томберг вошел огромный и величественный, как слон магараджи.

Все поднялись и повернулись к нему лицом, он сказал трубным голосом:

– Операция по срыванию звезд с неба науки проведена с блеском! Докладываю коллективу, что директор у вас не абы хто и почему-то зачем. Помимо Акварберта, известного открытиями в области генетики, сейчас удалось договориться о переводе в нашу лабораторию еще и Лоуренса Крафта…

Френсис громко ахнул:

– Это который рассчитал модель нуклотрасферринга?

– Он самый, – ответил Томберг довольно. – Оба уже сворачивают свои дела на старой работе, а через пару недель будут готовы прибыть в наши райские кущи. Приготовьте им рабочие места, но не слишком, не слишком!.. Они звезды, но и вы у меня звезды.

Анечка сказала льстиво:

– У нас вообще здесь звездное небо. А вы, Данил Алексеевич, светите ярче всех! Как планета какая-то!

Он посмотрел на нее исподлобья, поняла ли она сама, что брякнула, но выяснять не стал, сцепил пальцы в замок и поднял над головой в жесте победителя.

Когда он удалился, Френсис довольно потер ладони, подошел к Анечке и что-то долго ей нашептывал. Та сперва поднимала брови, хмыкала, но слушала все внимательнее.

Френсис наконец ушел, она с полчаса работала, но теперь Аллуэтта то и дело ловила на себе ее оценивающие взгляды.

Как и чувствовала, Анечка не смогла долго выдерживать некую тайну, распирающую ее, как глубоководную рыбу на поверхности океана, кивком подозвала великосветскую лаборантку и сказала шепотом:

– Аллуэтта… все-таки мне кажется, ты зашла не с того конца.

– Ты о чем?

Анечка понизила голос:

– Хотя ты уже сумела как-то переломить отношение наших ребят к себе, но Максим Максимыч… гм… дело не в том, что он крепкий орешек… Видишь ли, мы все ничего не проиграли от того, что ты здесь. Даже выиграли! И оборудование самое хай-тековское, и деньги есть на опыты…

Аллуэтта спросила так же шепотом:

– Но они же есть и у Максима?

– Да, – ответила Анечка, голос ее был полон сочувствия, – но тебя навязали не нам, а ему… Мы только пользуемся тем, что твой отец от щедрот подкинул нашей лаборатории. А расплачивается за все Максим Максимович.

Аллуэтта воскликнула жалобно:

– Чем?.. Я вообще стараюсь ему не попадаться на глаза!

– Но ты есть, – напомнила Анечка. – Он все время помнит, что это все подачка твоего отца…

– Это не подачка, – горячо запротестовала Аллуэтта.

– А что?

– Деловая сделка, – ответила Аллуэтта с жаром. – Обоюдовыгодная.

– Для кого?

– Для всех, – сказала она. – Вы получили самое совершенное оборудование, лучшие слесаря ждут ваших заказов, чтобы выточить новую деталь, мой отец выгадал то, что я сейчас не в ночном клубе, а здесь…

Анечка спросила шепотом:

– А ты?.. Выиграла или уже не уверена?

Аллуэтта закусила губу, подумала.

– Не знаю. Сейчас уже не уверена. По-моему, я все же поступила глупо. Женщины дерутся за мужчин так же, как и мужчины за женщин, но нельзя привлекать посторонних. А отец в этом деле посторонний. И Максим мне этого никогда не простит…

– Знаешь, – сказала Анечка после паузы, – мы тут советуемся с нашим дружным коллективом по важному вопросу, как встретить новых членов нашей команды. Мы уже ее, так сказать, золотое ядро. И ты тоже, как старожилка!.. Я, понятно, в самой середке этого ядра, как самая умная и даже почти мудрая, а ты будешь как самая красивая. Но, если хочешь, как самая богатая.

– Ни за что! – вскрикнула Аллуэтта.

– Придумаем небольшой такой корпоративчик, – сообщила Анечка. – Пока не решили, то ли прямо здесь на работе, места много, то ли где-то в лесу с шашлыками.

Аллуэтта поморщилась:

– Как все стандартно! Лес, костер, шашлыки…

– А что, – поинтересовалась Анечка, – лучше на яхте в полмиллиарда долларов, во дворце короля Сиама или арендовать отель Гранд Диамонд?

– Конечно, – начала Аллуэтта уверенно и осеклась под насмешливым взглядом Анечки. – Извини, я тоже в плену привычек.

– Что-нибудь придумаем, – сообщила Анечка. – Твое присутствие обязательно.

– Спасибо!

Глава 9

Лимузин остановился впереди, вышел Фирестоун, но Максим некоторое время шел, погруженный в думы, с модификацией гена DUMU-7 тоже начались проблемы, вздрогнул, едва не натолкнувшись на молча наблюдавшего за ним магната.

– Добрый вечер, – сказал Фирестоун. – Думал, только я заканчиваю работу к полуночи.

– У меня так не всегда, – ответил Максим, защищаясь. – Но сегодня день особенно трудноватый.

– А у меня свободный вечер, – сказал Фирестоун. – Нет-нет, не пугайтесь, вам не придется проводить его со мной, ха-ха, вы даже побледнели, правда-правда!.. Это я сам по себе такое отвратительное чудовище или же потому, что будущий тесть?.. Ладно-ладно, это я шучу так… Так, настроение какое-то не такое… Я же еще молод по современным меркам, мне всего шестьдесят, а вот что-то иногда сердце пошаливает, иногда в боку колет… Пойдемте вон к той кафешке. Помните, мы там уже сидели?

Максим произнес с сочувствием, что удивило его самого:

– С вашими-то деньгами можно отгрохать научно-исследовательский комплекс, который будет заниматься только вашим здоровьем.

– А так честно? – спросил Фирестоун. – Ладно-ладно, не отвечайте, я же вижу, что хотите сказать, но вежливость не позволяет. В мое время было не по-мужски обращаться к врачам раньше, чем тебя переедет грузовик. Правильно было умирать в своих башмаках. Или, как говорят у русских, на бегу. Хотя, добавляют, при удаче можно дождаться и эпохи всеобщего бессмертия, ха-ха!

Они пошли медленным прогулочным шагом. Максим ощутил, что вовсе не жаждет отделаться от магната как можно быстрее.

– Новостные ленты, – объяснил он, – борются за посещаемость, вот и ставят хлесткие заголовки.

– А что, – спросил Фирестоун, – бессмертия ждать не стоит? Или стоит, но очень не скоро?

– Вполне возможно, – ответил Максим сдержанно, – оно уже достигнуто.

– Что?

– Да вот так, – ответил Максим. – Бессмертие создается как?.. Берутся нужные гены, перепрограммируются и снова запускаются тому же человеку, от которого взяли. Все! Человек бессмертен. Конечно, если не попадет под автомобиль или чем-то себя сам не убьет, но от старости не умрет. Более того, старость вообще не наступит. Но все равно трудность этого метода в том, что сложнейшую операцию на генах могут проводить пока только несколько человек в мире, да и то лишь в двух-трех лабораториях на планете, специально оборудованных под эти нужды.

Фирестоун посматривал скептически.

– Да? Это единственная трудность?.. Тогда эти лаборатории начали бы расти везде, как грибы в сыром лесу.

– Увы, – сказал Максим, – трудность не единственная. Сперва полагали, что главная будет в том, чтобы в самом спешном порядке передать свой опыт и навыки коллегам, для них тоже выстроить такие же лаборатории. Дескать, спрос на их услуги все равно в миллионы раз будет выше, чем могут удовлетворить. Да и как иначе, когда десять специалистов мирового уровня месяц бьются над тем, чтобы без ошибок перепрограммировать довольно большой участок генокода, а затем внедрить его обратно без нежелательных последствий?

– А как на самом деле? – спросил Фирестоун. – Расскажите, я же о науке спрашиваю, а не о бабах или, простите за грубое слово, спорте.

– На самом деле, – ответил Максим, – раньше наивно думали, что в генокоде достаточно изменить какую-то молекулу, как полагают в народе, или ген, как думали специалисты, и человек станет бессмертным. Ага, разбежались… Таких участков оказалось несколько десятков. Если не сотни. И не таких уж и крохотных.

– Ага, – сказал Фирестоун с мрачным удовлетворением. – Потому никто не может сказать точно, сделали человека бессмертным или нет?

– Верно, – согласился Максим.

– И много еще работы?

– К сожалению, – ответил Максим, – больше, чем хотелось бы. Создалось впечатление, что организм отчаянно защищается от бессмертия. Вообще-то эгоистично говорить то, что скажу, но ему в самом деле так стоило делать до тех пор… в смысле умирать, пока эволюция не создала нас. В самом деле, если бы наши предки стали бессмертными, по планете все еще бродили бы кроманьонцы. Или питекантропы, в зависимости от того, когда человек вдруг стал бы бессмертным.

Фирестоун хмыкнул:

– А если бы бессмертными стали простейшие?

– Ого, – ответил Максим, – вы и про них знаете? Простейшие и населяли бы планету до сих пор. Эволюция поступила мудро, отложив бессмертие до нашего времени. Мы сумеем им распорядиться правильно, а не просто жить да поживать в довольстве.

– А бессмертные не станут жить в довольстве?

Максим улыбнулся.

– Мы же не живем?

– То мы, – ответил Фирестоун и посмотрел на него дружески, – а народ попроще?

– Могу предположить, – сказал Максим, – что первые сотни и даже тысячи бессмертных не будут жить в довольстве.

– Это понятно, первые будут лучшими… А когда бессмертными станет и остальное говнецо?

– Первые, – проговорил Максим в задумчивости, – ринутся на покорение новых вершин. Возможно, таких наберется даже миллион, я безголовый оптимист…

Фирестоун повторил:

– А что с остальными жителями Земли?

Максим ответил с неохотой:

– Некорректный вопрос. На него и ответы дают обтекаемые, чтобы не обидеть этого простого человечка. У нас же как бы демократия! А лучше так и вовсе увиливать от ответа либо делать заведомо красивые и успокаивающие заявления, что все хорошо, все поют и всем достанется в духе отнять и поделить.

Фирестоун посмотрел на него с интересом.

– Но мы с вами одного поля ягоды. Мы трудоголики.

Максим кивнул, да, он трудоголик, но ответил все же обтекаемо:

– Многие, как ни странно, и сейчас не хотят становиться бессмертными. Хотя, конечно, многие из тех, кто бессмертие яростно отрицал и на этом что-то зарабатывал, ринулись в числе первых к столу раздачи… В общем, мы прилагаем все усилия для того, чтобы снизить стоимость операции на генах. Ударными темпами ведутся параллельные разработки, где бессмертия стараются добиться, создавая новые лекарства. У них, конечно, самый идеальный вариант: проглотил пилюлю и – в организме запускается самообновление, делающее ткани бессмертными.

– Как скоро это будет?

– Обещают, – ответил Максим, – что скоро.

– А как на самом деле?

Максим снова развел руками.

– Вам как, оптимистично или правду?

Двери кафе перед ними распахнулись, Максим остановился и пропустил вперед Фирестоуна. Хоть и магнат, и это значит, мало заслуживающий уважения, но человек в возрасте, а это обязывает.

– Я правду вынесу, – пообещал Фирестоун. – У меня крепкие кости.

– Я могу отвечать, – пояснил Максим, – только за свой коллектив. Мы тоже стараемся изо всех сил упростить процедуру… конечно, не за счет качества, но у нас есть известные ограничения. А вот у фармацевтов нет, так как лекарство можно улучшать и улучшать, пока не будет стоить центы.

– А почему нельзя улучшать ваш метод?

Максим посмотрел на него с интересом.

– А как вы это видите? Заменить команду лучших нейрохирургов мира, которых можно пересчитать по пальцам одной руки, бригадой низкооплачиваемых слесарей-водопроводчиков?..

Фирестоун хмыкнул, кивнул.

– Да, верно… Но лекарства еще когда будут, да и будут ли?.. Никто не отменил ножа хирурга. Во всяком случае, вы спасете жизни нобелевским лауреатам, самым великим ученым… верно?

Максим ответил нехотя:

– Вообще-то, медицина должна спасать всех, но… вы же сами понимаете..

Фирестоун с удовольствием посмотрел на обнаженную красивую официантку, что принесла им кофе и пару трехэтажных пирожных. Она улыбнулась, заметив его оценивающий взгляд, и удалилась, красиво покачивая идеальными ягодицами, где ни намека на морщинки, больше похожие на прекрасно отрендеренные модели скинов.

– Я еще застал время, – сказал он в ответ на удивленный взгляд Максима, – когда женщины только боролись за свои права ходить обнаженными. Однако мерзкие бабищи в правительстве всякий раз блокировали их требования, не желая давать преимуществ красивым дурам, которым просто повезло с комбинацией генов. Но теперь, когда это всего лишь вопрос трех-четырех часов пребывания в кабинете хирурга…

Максим засмеялся:

– Ну да, у женщин у руля больше возможностей, как и денег. Всяк соглашается только на то, что ему выгодно.

Фирестоун кивнул.

– Здесь та же ситуация, что и с мужчинами. Те стеснялись обнажаться в публичных местах в первую очередь из-за проблем с пенисом. Большинство почему-то уверены, что у него короче, чем у соседа, но когда операция по увеличению до любой мыслимой длины и толщины стала делом опять же одного-двух часов, то сразу же большинство тут же проголосовало за отмену этого дикого – ха-ха! – запрета.

– Я читал об этом, – сказал Максим вежливо и подумал, но не сказал вслух, что тогда даже старики согласились с отменой, потому что почти не осталось пожилых, кто не нарастил бы себе крупные выпуклые мышцы и не натянул бы поверх них здоровую молодую кожу, – процесс перехода на другую основу идет через такой… промежуточный этап.

Фирестоун допил кофе, жестом заказал еще. Максим поинтересовался:

– Не слишком… на ночь?

Фирестоун отмахнулся:

– Когда наработаешься так, что с ног падаешь, то никакой кофе не помешает заснуть. Тем более, как говоришь, скоро переход на другую основу?

– Я не сказал, что скоро, – поправил Максим. – Сперва доведем наше нынешнее тело до… гм… не совершенства, это и не нужно, но добиться отмены болезней и продления жизни до бесконечности нужно. Чтобы основная масса, как они говорят, «осталась людьми». Другие же перейдут на небиологическую основу… а потом уже и всякие там волновые поля, которые пока в теории. А вам что, такое в самом деле интересно?

– Не меньше, чем вам, – заверил Фирестоун. – Я жаден к новому. Мне всего подавай много и сразу. Не был бы с таким характером, стал бы мультимиллиардером?.. Почему на вашем странно честном лице такое патетическое изумление?.. Все очень просто.

– Не для меня, – ответил Максим.

– Ну да, – сказал Фирестоун с легким сарказмом, – вы же ученый, для вас все непросто. Но может меня потянуть к людям, что создали этот мир, а теперь создают следующий?

Максим проворчал:

– Насколько вы… серьезно?

– Абсолютно, – ответил Фирестоун, – современный мир создан учеными. Да и вообще… Первым ученым был тот, кто слез с дерева или вышел из пещеры, а потом поднял палку и придумал колесо. К тому же мне приятно, что мой зять – трудяга, как и я, а не прожигатель жизни.

Максим нервно дернулся:

– Ну и шуточки у вас!

– А что, – спросил Фирестоун с интересом, – она вас еще не дожала?.. Значит, точно влюбилась, моя маленькая дурочка. Иначе бы действовала напористее… Знаешь, мы оба выполнили условия сделки. Теперь у тебя самое совершенное на сегодня оборудование, а еще я влил двадцать миллионов долларов на всякое ваше разное, о чем не жалею, так как выгадал больше, как мне обычно и удается! Вы сумели показать моей дочери совершенно другой мир и с другими ценностями. Я на это смутно надеялся, хотя и не верил, что у вас получится. За такое не жаль отдать и миллиарды.

Максим буркнул:

– Благодарности не по адресу. Мы практически не общаемся.

– Знаю, – ответил Фирестоун. – Но с нею общаются ваши сотрудники. Для нее оказалось огромным потрясением ощутить наличие других ценностей. До этого она, как и вся золотая молодежь, полагала искренне, что все, кто не имеет миллиона в кармане, – неудачники. Но теперь, узнав вас и ваших людей, она стала другим человеком. Ну, как мне кажется.

– Сплюньте, – сказал Максим.

– Да, – согласился Фирестоун, – есть риск, что старое возьмет верх, но сейчас я благодарю вас.

– Не за что.

Фирестоун широко улыбнулся.

– Знаете, я был бы рад, если бы вы стали моим зятем. Честно! Но не сложилось, так не сложилось. Все равно я не просто доволен, я просто счастлив. Сделка удалась… Кстати, что за проект там у моей девочки?

Максим насторожился:

– Даже проект? Самостоятельный?

Магнат проговорил задумчиво:

– Я думал, вы в курсе.

– Нет, – отрезал Максим, – не в курсе.

– Точно? – переспросил Фирестоун. – Я, грешным делом, уже решил, что это вы ей подсказали… Неужели девочка сама додумалась?

Максим поинтересовался:

– А что за проект?

– Да так, – ответил магнат с таким равнодушием, что Максим почти поверил, – детская блажь… Просто девочка освоилась, как я вижу. Впрочем, если она в меня…

– Тьфу-тьфу-тьфу, – сказал Максим.

Фирестоун победно улыбнулся.

– Как там Кармен поет: «Тебя люблю-ю-ю я… так берегись любви мое-е-е-е-ей»!.. Ладно, еще увидимся.

– Тьфу-тьфу, – сказал Максим, но прозвучало это так, словно он привычно шел по наезженной колее, и Фирестоун, не уловив прежней ожесточенности, заговорщицки подмигнул и сказал другим голосом:

– Кстати, вы можете оказать мне крохотную услугу?

– Вряд ли, – сказал Максим и пояснил из вежливости: – В слишком разных мирах вращаемся.

– Но мы заинтересованы оба, – напомнил Фирестоун, но не стал уточнять, в чем состоит их заинтересованность. – Я не могу навести справки об Аллуэтте, она с той стороны защищена и сразу ощутит мое вмешательство, хотя это не вмешательство, а просто любопытство… то я, чтобы не сказать «забота», в мое время чурались высоких слов, а от вас у нее защиты просто нет.

Максим спросил с неохотой:

– Почему? От меня защититься проще пареной репы.

– Девочка влюблена, – сказал Фирестоун со вкусом, – а в кого влюблены, от того нет защиты.

Максим дернулся:

– Да бросьте вы эту песню!

– Хорошо, – легко согласился Фирестоун. – Узнайте, чем это она занимается таким интересным.

Максим сказал нехотя:

– На работе просто лаборантка, а также разносит всем кофе и булочки. А чем занимается помимо работы… это не мое дело.

– Правда?

– Это непристойно, – произнес Максим с достоинством, – вызнавать о женщине.

– Зато интересно, – сказал Фирестоун и подмигнул. – Ладно, вы догадываетесь, что я имею в виду.

– Нет, не догадываюсь, уж простите.

– Она что-то задумала, – сообщил Фирестоун. – Меня это беспокоит. Мне кажется, это связано с вашими исследованиями. Все-таки подумайте, хорошо? Чтобы моя дурочка ни во что не влипла… Я позвоню через пару дней. Или даже сам нагряну. Хорошо?

– Попробую, – ответил Максим. – Ничего не обещаю, из меня сыщик, думаю, неважный.

– От вас у нее тайн нет, – повторил Фирестоун. – Очень на вас надеюсь! Мы не должны дать пропасть этой дурочке… ха-ха!

Он прислушался к не слышимому для Максима голосу, кивнул по старой привычке, соглашаясь с незримым собеседником, поднялся со вздохом.

– Надо бежать? – спросил Максим с невольным сочувствием.

Фирестоун, похоже, уловил, улыбнулся широко и открыто.

– Таких людей, как мы с вами, дела преследуют и ночью!.. Увидимся.

Он вскинул руку в жесте прощания римского легионера перед боем. Максим кивнул, не поднимаясь, Фирестоун быстро вышел из кафе. Максим увидел, как лимузин распахнул перед магнатом дверцу, а в ушах некоторое время слышался этот уверенный голос, и что-то в нем было такое, словно бы заставляющее усомниться, что магнат в самом деле назвал Аллуэтту дурочкой.

Глава 10

Аллуэтта после той ночи не напрашивалась к нему. Может быть, ожидала, что он позовет, но Максим сцепил челюсти и держался, хотя не было ни одной ночи, чтобы во сне не мял ее тело.

После разговора с магнатом все же осталось нехорошее послевкусие. Несмотря на предубеждение, более классовое, чем искреннее, он чувствовал, как постепенно тает инстинктивная вражда к мультимиллиардеру, а этого как бы не должно быть. И то, что он даже не закончил школу, не говоря уже об универе, нашло объяснение, оправдание и даже сочувствие. Подумать только, в богатейшей стране мира его семья жила в такой бедности, что пришлось бросить школу и пойти подрабатывать, чтобы семья не умерла с голоду.

Однако на что он намекнул? И с какой целью?.. Такие люди просто так не проговариваются.

Какой проект мог родиться в дурной голове этой избалованной красотки, что сейчас всеми силами доказывает всем, что хоть и красотка, но умеет быть не такой уж и избалованной?

Он продумывал это, укладываясь спать, а когда раскрыл глаза и вскочил с постели, ощутил, что продолжает развивать идеи, чем еще начала заниматься Аллуэтта, если ее отец ничего не выдумал, а он может, родители такие, всегда чего-то страшатся.

В лаборатории застал одного Георгия, но тот, похоже, и ночевал здесь, потом подтянулись Джордж и Анечка, следом пришла Аллуэтта, что удивило и обрадовало, он был уверен, что красотка проспит до обеда, последним пришли Евген и Френсис.

Френсис сразу предупредил с порога:

– Всем встать и строиться!.. Наш старый лев Томберг идет в данном направлении. И не просто идет, а распижденно!

– Ого, – ответил Максим рассеянно, – что-то важное несет в клюве.

Аллуэтта спросила шепотом у Анечки:

– А как это… распижденно?

Анечка отмахнулась.

– Ты же видела кадры фильмов, снятые в рапиде? Когда замедленная съемка, или, как говорят у вас, дикарей, Slow-motion?.

– А-а-а, – протянула Аллуэтта, – это называется наука проникает в быт?

Двери подобострастно распахнулись перед Томбергом, тот вошел царственно и величаво, в самом деле стареющий лев, что не позволит себе ни одного лишнего движения, не суетливая мартышка какая-то, и Аллуэтта поняла значение слова «распижденно»…

Максим вскочил первым, за ним поднялись остальные.

– Данил Алексеевич, – сказал он, – наш коллектив весьма приветствует вас, наше самое красное солнце.

Томберг небрежно-лениво отмахнулся, с глубоким удовлетворением оглядел всех, глаза блестят, как у кота, укравшего на кухне большую толстую рыбину.

– Через неделю, – провозгласил он трубно, будто на митинге, – в большом зале Метрополя пройдет челленджная конференция по вопросам привлечения частных инвестиций в инновационные разработки.

– Медицины? – спросил Евген.

Томберг отмахнулся:

– Будут всякие, но остальная мелочная ерунда типа коллайдеров или освоения космоса меня не заботит.

– Золотые слова, – сказал Евген подобострастно.

– Очень многие уже дали, – продолжил Томберг, бросив на него поощряющий взгляд, – согласие на участие.

Он помолчал, Евген сказал с восторгом:

– Ой, как здорово!

А прямодушный Георгий рыкнул:

– Кто?

– Три десятка, – закончил Томберг, – глав крупных трастовых фондов, магнаты массмедиа, хозяева вертолетостроения, три директора банков… Это очень дженерик!

– Про медиков можно не упоминать, – подсказал Френсис, – эти налетят, как мухи на мед.

Максим проговорил нерешительно:

– К счастью, нам вроде бы участвовать не обязательно?

Томберг воззрился на него в высокомерном изумлении.

– Это как? Почему? С какой стати?

– У нас, – сказал Максим и невольно покосился на тихую как мышь Аллуэтту, – с финансированием все в порядке. Даже стыдно перед другими лабораториями.

– Тем более, – сказал Томберг энергично. – На вашем примере можно показать, как достаточное финансирование двигает исследования. И благодаря таким денежным вливаниям миллионы жизней будут спасены от смерти!..

Максим видел, как поморщился Френсис. Только что по новостной ленте проплыли победные кадры с конференции по сокращению численности населения, где удалось добиться новых значительных успехов. С одной стороны, стараемся уменьшить, хотя и так сокращается даже в Африке, с другой – стараемся продлить жизнь… Хотя, конечно, противоречие только кажущееся.

– Но мы только поприсутствуем? – спросил Максим с надеждой.

– Да, – согласился Томберг милостиво. – Но если будут вопросы, то отвечайте в духе!.. И в аксепте. Надеюсь, у нас полный элаймент?

– Абсолютно, – заверил Френсис. – Выпивка будет?

– Будет, – подтвердил Томберг. – И промогерлз будут.

– Если не в костюмах шахидок, – сказал Френсис, – то я уже бегу. Правда, хотя бы одну надо бы в украинский костюм…

Томберг покосился на Евгена.

– Подам такую идею. Ожидается и сам Айвэн Перепеляк, он владеет всеми лесами Канады, а он из запорожских казаков. Нет, даже козаков!.. В общем, готовьтесь эдьюкировать, а то и вовсе эдуцировать консьюмеров!

Максим спросил мрачно:

– А как же наша срочная работа?

– Работу пока задвиньте, – отрезал Томберг. – Вон Френсис уже догадался, в какое место. Он у вас самый догадливый! Хорошего работника я для вас сманил?.. В общем, вам надо эдьюкировать собравшимся бизнесменам наши достижения. Там вполне акцептабильные негоциаторы, и если подфайнтюнить наши предложения, то у нас будет полный элаймент!

Максим ответил за всех:

– Данил Алексеевич, мы не хэппи от этой биг айдиа, но если вы с этим о’кей, то мы тоже, куда денемся?.. Мы посвичим от одной идеи к другой, но отыщем нужные или хотя бы интересные для бизнеса.

– Займитесь этим, – сказал Томберг величественно. – Вы должны отсатисфачить нас и показать им компэйнабилити!.. А теперь – кол фо экшн!..

Он повернулся и пошел к себе, Аллуэтта с огромными глазами повернулась к Анечке:

– На каком языке он говорил?.. Мой переводчик с ума сошел.

Анечка хихикнула, потом расхохоталась, а добрый Джордж сказал заботливо:

– Это в молодости Томберга так говорили. Вавилонский язык, в общем. Сири тогда еще не справлялась, это сейчас нет проблем.

Уже в дверях Томберг величественно обернулся.

– Кстати, – сказал он, – Максим Максимович, после работы зайдите ко мне. Мне нужно прочекать и апрувить улучшайзинг вашего топофмайнда.

Он закрыл за собой дверь, Аллуэтта прошептала с вытаращенными глазами:

– Здорово же они отрывались!

– Это не жаргон, – заботливо объяснил Джордж, – это был такой вот переходный язык.

Френсис бодро повел плечами и провозгласил трубно:

– Жопиздан афта профакап дедлайн очень велл и делает всех хэппи!

Аллуэтта остановилась, не зная, как реагировать, Анечка тут же шепнула на ухо:

– Жопиздан – это job is done, поняла?.. Френсис, как всегда, дурачится.

– Нет, – возразил Френсис, – я ностальгирую. Это мое детство. Как часто я слышал «Омайгад! Мы профакапили все дедлайны!» А теперь что? Унылая проза. Но Томберг прав, постригитесь, оденьтесь поприличнее. На шутинге все должно быть о’кей!

Прибалдевшая Аллуэтта спросила у Анечки:

– Что за шутинг?

– Съемка, – ответила та шепотом, – но если относиться не слишком серьезно… Правда, если Максим Максимыч придет в кроссовках, он будет не один. Ты проследишь, чтобы он… приоделся?

– Как? – спросила Аллуэтта.

Анечка окинула ее внимательным и оценивающим взглядом.

– Надо посоветоваться с Френсисом. Он хитрый. Нужно только успеть, пока он не смылся домой.

– Что? – изумилась Аллуэтта. – Я думала, вы тут и живете…

– В лаборатории? – переспросила Анечка. – А знаешь… в какой-то мере прямо в точку. Домой уходим только ночевать. Хотя вон Георгий и даже Френсис не раз оставались здесь и на ночь.

– Зачем?

– Жаль тратить время на дорогу к дому и обратно. А ты что подумала?

Френсис взял за пуговицу Георгия, озабоченным взглядом подозвал Джорджа.

– Конференция в «Метрополе»? – повторил он задумчиво. – А это не слишком чипово для нашего лахари таргета?.. Ученые – ладно, их принимать можно и в сарае, но директора трастовых фондов, банкиры… Хотя это не наше дело.

– Наше дело, – согласился Евген бодро, – наелся и в хлев. Кому как, а мне клево повидаться со старыми друзяками. Только на таких конфах и встречаемся!

Френсис ухватил за плечо Максима:

– Эй, ты куда?..

– Работать все равно надо, – буркнул Максим.

– Да, – согласился Френсис, – надо. А ты знаешь, что на конфу приедут Теренц Кайтинг и Эрранд Шпигун, а с ними наверняка будут Изабелла Бондаренко и Лена Коцюбец! Может, даже сама Эмма Тирлинг!

Максим дернулся.

– Уверен?

– Ты что, не следишь за новостями генной инженерии?.. Теренц опубликовал за последние три месяца пять статей!

– Стоящих?

– Да нет, но там есть пара интересных предложений. А Лена Коцюбец, доказывая, что женщины могут заниматься генной модификацией не хуже мужчин, провела ряд интересных операций.

Максим спросил с недоверием:

– С генами?

Френсис отмахнулся:

– С простейшими. Я имею в виду, с политиками и общественниками. Она везде и очень умело использует козырь, что она – единственная женщина в высших кругах нейрогенетиков. И попробуй куда-то ее не пропусти!.. Вот такую бы тебе жену.

Максим невольно покосился на Аллуэтту, та постоянно находит работу поблизости, а уши у нее за дни работы в лаборатории заметно вытянулись.

– Иди ты… Я скоро встану под гордое знамя асексуалов.

– Не пустим, – отрезал Френсис. – Мы там ведем строгий прием. А ты запятнан подработками в сфере жигольности.

– Это было давно, – буркнул Максим. – Денег я так и не получил.

– Клиентка зажала? – сказал Френсис понимающе. – Богатые все жадные. Или ты не справился?

– Да иди ты, – сказал Максим снова. – Что там насчет Эммы?

– На конфе ее увидим, – сказал Френсис уверенно. – Она не пропускает ни одной! А попробуй не пригласить – тут же заявит о сексизме.

Максим пробормотал упавшим голосом:

– Может, мне все же не ходить?

Френсис покровительственно похлопал его по плечу.

– Я кое-что уже придумал.

– Что?

– Будешь в безопасности, – пообещал Френсис.

– Но… как?

– Я тебя когда-то подводил?

– Нет, – ответил Максим с настороженностью, – но по теории вероятностей шансов на это все больше.

– Жизнь развивается по другим законам, – сообщил Френсис. – Иди работай, если тебе это необходимо. Я пока начну готовиться к этой многообещающей конференции. А ты встряхнись!.. Никто не должен и даже не обязан на каждой из них жениться. Хотя это не значит, что не попытаются захомутать снова.

– Может, – проговорил Максим в затруднении, – все-таки воздержаться?

Френсис покачал головой:

– Ты что?.. Это будет скандал! И вызов. Хочешь продемонстрировать неуважение к Томбергу?

– Придется идти, – сказал Максим обреченно.

– Но можно сделать красивый ход, – сказал Френсис бодрым голосом. – И все бабы от тебя отстанут враз и навсегда.

– Ого, – без уверенности сказал Максим, – это бы здорово.

– Возьмешь с собой Аллуэтту, – сказал Френсис.

Максим дернулся, подпрыгнул на стуле, словно сел на торчащий гвоздь.

– С ума сошел?

– Это тебя ни к чему не обязывает, – торопливо заверил Френсис. – Совершенно!.. Зато представь себе их кислые рожи, когда наши золотоискательницы увидят рядом с тобой эту красотку… не спорь, Аллуэтта очень красивая и породистая. Сразу поймут, у них шансов отныне никаких и начнут высматривать других женихов.

Максим поморщился.

– Да, ты прав, но Аллуэтта…

– А сам ей скажу, – вызвался Френсис. – И предупрежу, что это только для того, чтобы отогнать остальных охотниц за престижными мужьями. А вовсе не потому, что вот такая самая. Ты это сказать не сможешь, а мне легче. Понял?

Максим сказал с неохотой:

– Ну, если только так… А ты скажешь.

– В своей манере, – пообещал Френсис, – в своей манере.

Как только Максим поспешно удалился, Френсис кивком отозвал Аллуэтту в сторону, она пошла с настороженностью, а он огляделся по сторонам и прошептал:

– Аллуэтта, ты можешь… как бы это сказать, поработать и после окончания рабочего дня? Я могу за переработку выписать денежную премию. Небольшую, правда, мы бедные, но все же…

Она ответила с удивлением:

– А разве я и так не остаюсь на час-другой после?

Он вздохнул.

– Есть работа потяжелее. У нас на носу конференция с участием как светил медицины, так и богатых промышленников от фармацевтики, директоров трастов, банкиров. А еще, по достоверным источникам, ожидается появление двух очень амбициозных женщин, которые в свое время пытались заполучить Максима.

У нее оборвалось дыхание, но продолжала смотреть ему в глаза, почти не моргая.

– Боюсь, – договорил он с новым вздохом, – как только увидят Максима, могут снова возобновить атаки… А он такой мягкий, отказываться ему нелегко.

– Правда? – спросила она, он уловил грустный сарказм в ее голосе. – Может быть, и не захочет отказываться.

– Он уже хочет, – заверил он. – Даже подумывает не пойти вовсе. Но это заранее отказаться от возможностей… В общем, ты поняла, чего я хочу?

Она покачала головой:

– Нет.

– Ты пойдешь с ним, – пояснил он. – И будешь отпугивать всех женщин.

Она грустно улыбнулась, даже не спросила, в самом ли деле она такая страшная, ответила поникшим голосом:

– Спасибо, Френсис. Ты в самом деле добрый. Но, конечно, это немыслимо.

– Почему?

– Максим Максимович меня просто ненавидит, – ответила она невесело. – Мой отец уговорил взять меня к нему на работу, но это было сделано, как я понимаю, только ради ККК-3С, которой вы так гордитесь. Я для него неприятная обуза.

Он сказал быстро:

– Аллуэтта! Если бы ты разуверилась в успехе, ты бы уже уволилась. А так… Пойдешь?

– Он будет против?

– Как раз нет, – заверил он. – Он сам мне предложил, но не уверен, что ты согласишься. Понимаешь, он глубоко в душе чуткий, ранимый и очень трепетный. Но очень глубоко. И даже застенчивый. Мы, ученые, почти все такие.

Ее лицо вспыхнуло счастьем, глаза заблестели, словно две ярких звезды.

– Что? Я не соглашусь?

– Ну да, – сказал он, не моргнув глазом. – Он же тебя обижает.

– Я согласна, – выпалила она и чуть не выпалила, что согласна на все, – я, конечно же, согласна!.. Я его не разочарую. По крайней мере, им не дам к нему подойти и близко.

– Это нам и надо, – сказал он весело. – Аллуэтта… а знаешь ли…

– Что?

– Ты… хорошая, – сказал он.

Глава 11

Максим подъехал на такси, у отеля уже теснятся дорогие автомобили, хотя есть и несколько нахально дешевых, он узнал среди них старенький «Опель», на котором много лет ездит Эрнандес Фриц, миллиардер, основатель и владелец фармацевтической компании «Долголетие». К чести Эрнандеса можно сказать, что ему миллиардное состояние безразлично, использует, чтобы теперь уже целый коллектив ученых продолжал разрабатывать новые лекарства на основе открытой им двадцать лет тому формулы трипангола-бренка, когда он был еще почти неимущим доктором наук.

Из роскошного «Кадиллака» выпорхнула блистающая молодостью, свежестью кожи и переливами бриллиантов молодая женщина.

– Максим!

Он пошел к ней деревянными шагами, Аллуэтта сказочно прекрасна, ничего общего ни с глупенькой лаборанткой в его хозяйстве, ни с той великосветской наглой стервой, что так властно сняла его в баре.

– Прости, – сказал он неуклюже, – я опоздал…

– Ничего подобного, – возразила она щебечуще, – это я приехала раньше. Ну что, пойдем?

– Да-да, – сказал он торопливо.

Она просунула руку в белой перчатке до локтя ему под локоть, швейцар поклонился и торопливо распахнул перед ними двери, вряд ли даже заметив рядом с такой ослепительной женщиной что-то еще двуногое.

Огромный зал отеля, арендованный для заключительного раута, залит ярким светом роскошных люстр, вдоль двух стен столы, накрытые белоснежными скатертями, бармены едва успевают наполнять бокалы шампанским, а официанты разносят фужеры на узких подносах с магнитными покрытиями.

– Нехило, – пробормотал Максим, – чувствуется, не ученый совет все это устраивал.

Она прощебетала:

– Признайся, ученые просто не хотят заниматься такой ерундой, как делать деньги. Только ваши Скорберг и Аксельшир начали продвигать свои открытия в жизнь, основав фармацевтические компании.

– Но сразу же кончились, – ответил он, – как ученые. Хотя да, ты права. Здесь или-или.

– Скорберг спас многие жизни, – уточнила она мягко, – выпуском своего кабиненака. А половину своего состояния он вложил в разработку новых лекарств.

– Не все открытия можно вот так сразу пустить в дело, – пояснил он тихонько. – Фундаментальные вообще не окупаются. А если и окупаются, то через десятки лет. А то и сотни.

В дверях появился Грейнинг, глава крупнейшей судоходной компании, рядом с ним рука об руку жена, рослая красивая женщина из семьи богатейших техасских скотоводов. Она всегда выглядела настолько блистательно, что несколько лет тому сам Генри Фицрой-старший на какой-то встрече, подвыпив, предложил Грейнингу, чтобы его жена пришла в киностудию на пробу. Дескать, ее типаж очень подходит для роли Боудиции, королевы амазонок.

Все присутствующие при той встрече с удовольствием и злорадством пересказывали, как судопромышленник вскинул бровь, подумал, покачал головой.

– Нет-нет, – ответил он вежливо, – что вы, спасибо.

– Да пустяки, – сказал Фицрой-старший благодушно, – она действительно ослепительно красива и киногенична. Это нисколько не любезность.

Скорберг покачал головой.

– Я сказал «спасибо» в смысле «нет». Она сниматься не будет.

– Но почему?

– Она, простите, леди.

Фицрой тогда открыл и закрыл рот, медленно покраснел, словно ему дали хлесткую пощечину. Но Скорберг смотрел с самым невинным видом, дескать, как ты меня оскорбил, предложив моей благородной жене играть в – подумать только! – кино, так и я тебе ответил тем же, указав на твое место и деликатно намекнув, что мы не ровня.

И хотя актрисы зарабатывают баснословные состояния и постоянно на обложках журналов и в инете, но это как бы не совсем чистая популярность. Ну как бы трудно представить себе королеву Англии или хотя бы ее детей с татуировками.

Максим шепотом пересказал Аллуэтте тот случай, сам поглядывал на присутствующих женщин и подумал, что в самом деле что-то в высшем круге не заметил на женщинах татуировок вовсе, в то время как манекенщицы, фотомодели и самые яркие актрисы бывают покрыты ими с головы до ног.

Однако эти актрисы обычно поднимались из самых низов, выходили из подворотен с их субкультурой, у них иные ценности, потому да, женщин можно отличить, да и не только женщин, по обилию татуировок.

В высшем свете, среди «приличных», так сказать, татуировки вообще не в ходу, а если кто-то из высших и женится на красоте из низов, та в первые же дни спешно избавляется в кабинете пластической хирургии от этих постыдных родимых примет улицы.

Аллуэтта прошептала:

– Чего так косишься?.. Ты видел меня всю. У меня нигде нет татуировок. И не было.

– Еще бы, – пробормотал он. – Барыня…

– А ты барин.

С дальнего конца зала к ним уже спешил Френсис, красиво держа в обеих руках по наполненному до краев фужеру с искрящимся шампанским.

– Вот, – сказал он, – держите, халява, сэр!.. Хватайте, леди.

Максим кивнул, Аллуэтта сказала мило:

– Спасибо, ты такой заботливый.

– Может, за мной приударишь? – предложил Френсис. – Я долго ломаться не буду.

Она улыбнулась.

– А ты чего такой радостный?

– Геннелайтис рвет и мечет, – сообщил он с удовольствием, – ты его не знаешь, но Максим помнит. Он три года долбился в одну интересную тему, а я обошел его на вираже и опубликовал в «Анналах» отчет о результатах, когда он только-только закончил работу и уже плясал джигу!

– И как он? – спросила она.

– Сказал, что убьет меня, мою жену и мою собаку!.. Ну ладно, меня понятно, будущую жену уже не жалко, но собаку за что?.. Этого я ему никогда не прощу!

– За это удавить мало, – посочувствовал Максим. – Ишь, собаку он убьет, сволочь!.. Другое бы дело кошку.

Френсис подумал, сказал нерешительно:

– А кошку за что, ее тоже немножко жалко…

Максим спросил с подозрением:

– Ты что, кошатник?

Френсис отшатнулся.

– Как ты мог подумать?

Максим всмотрелся в него внимательнее.

– Да вообще-то, мог… Аллуэтта, взгляни на него. Правда же в нем есть нечто…

Аллуэтта ответила в тон:

– Есть-есть. Я давно за ним заметила. То ли американский шпион, то ли кошатник…

– Да ну вас, – сказал Френсис обидчиво, – не буду с вами здесь общаться.

Он забрал у них полупустые фужеры и, поставив на поднос проплывающего мимо официанта, живого, а не дрона, гордо удалился.

Аллуэтта заметила, как вошел в зал и остановился у стены плотный мужчина в потертых джинсах и помятой майке, кроссовки на ногах растоптанные, словно не снимает вот уже лет пять, явно доктор наук и профессор, они такие, почему жена не приодела к такому случаю, если отправила сюда просить денег?

– А этого знаешь? – спросила она шепотом.

Максим проследил за ее взглядом.

– Конечно. Это же сам Эдуард Миттель!

– Прости, – сказала она, – но мне это говорит… мало.

– Ну да, – ответил он, – это же не стриптизер и не рок-певец. И даже не модный дизайнер…

– Судя по его виду, – прошептала она, – он много не попросит. Может быть, я дам ему из своих?

– Карманных? – переспросил он. – Аллуэтта, у него состояние… даже не знаю. Наверное, все же побольше, чем у твоего отца. Он основал компанию ГЕНЗИКО с девизом «За подлинно интуитивный интерфейс», то есть это он отучил пользователей читать инструкции. Теперь понимаешь, кто это?

Она растерянно кивнула, ну да, это даже она слышала, бытовые приборы, снабженные его программами, не просто начали понимать команды-жесты, но и подсказывали: «Если хотите кофе крепче – опустите ладонь ниже. Если еще крепче – ниже. Если две чашки – покажите два пальца…»

Эти программы, с небольшими модификациями, оказались пригодными практически для всех приборов на работе и в доме, и теперь домохозяйка, какая бы ни была тупой, легко управляется с самыми сложными и навороченными девайсами и гаджетами, потому что те сами сообщают, что могут сделать еще и как именно.

Аллуэтта начала смотреть на него с уважением, совершенно сбитая с толку, у такого в самом деле состояние должно быть побольше, чем у ее отца.

– Он такой же, – проговорила она тихо, – как и все тут… сумасшедший. Он что, своими деньгами и не пользуется?

– У него есть голова, – ответил Максим с непонятной усмешечкой, – а в ней мозг. Мозг – это такой интересный орган, с помощью которого люди думают. Хоть и не все, конечно.

– Кому-то хватает и спинного? – спросила Аллуэтта. – Спасибо, это я уже слышала.

– Неужто в свой адрес? – картинно изумился он. – Какие бывают злые люди! Могли бы и промолчать. В общем, он здесь не для того, чтобы просить денег.

– Прости, – сказала она с раскаянием. – Высматривает стартаперов?

– Да, – ответил Максим, – как вон и Брауншильд, видишь?

Она повела взглядом в ту сторону, там, в небольшой компании делового вида мужчин, оживленно рассказывает что-то, подкрепляя слова энергичными жестами, черноволосый и достаточно моложавый, чтобы еще не думать о продлении жизни, человек.

– А этот, – спросила она нерешительно, – только пришел… поделиться?

– Представь себе, – сообщил он с неприятной усмешечкой. – Он уже две трети своего состояния просто раздал по стартапам. Еще в прошлом году у него было триста миллиардов.

– Осталось всего сто? – спросила она и посочувствовала: – Совсем обнищал…

– Сейчас у него четыреста, – подсказал Максим. – Он все еще работает, а не в ночных кубах на яхте… Первый миллиард сумел заработать на простеньком роботе, размером с вишневую косточку, а потом и вовсе с зернышко пшеницы. Догадываешься, о чем речь?

– Нет, – ответила она честно.

– Робот влезал в ухо, – пояснил он, – и там чистил от серы и всякой пыли. Делал все так нежно, что любой наслаждался процессом. Кто из нас когда-то да не совал мизинец в ухо и не тряс там, раздражаясь, что не может достать самые зудящие места? «Утютю», так назвал он своего любимца, не только старательно чистил, но и массировал, чесал, за это его и раскупали наперебой.

– Понятно, – прервала она, – потом он его продал, а сам занялся другими штуками?

– Не сразу, – ответил Максим. – У него купила патент одна могучая корпорация, что переделала робота для диагностики толщины барабанной перепонки, у пожилых она утолщается, из-за чего старики становятся тугоухими. Так вот дальше робот превратился в диагноста, а затем и в хирурга, а Брауншильд получал небольшие, как он скромно сказал нам, отчисления, что позволило быть спонсором в целом ряде стартапов. Пойдем, надо вон с теми поздороваться…

Она шла с ним рядом, ослепительно улыбалась, умело играя роль и в то же время наслаждаясь возможностью хотя бы казаться той, которой так страстно хочется стать, слушала разговоры этих звезд науки, и сердце стучало от сладковатой жути, что находится в самом центре, где принимают решения насчет судьбы всего человечества.

Глава 12

Потом была короткая деловая часть, где медики выступали с короткими сообщениями, рассчитанными заинтересовать инвесторов. Аллуэтта не вслушивалась, почти все непонятно, хотя ученые и стараются говорить очень доступно, да и задача у нее другая, но, когда на сцену поднялся Максим, она встрепенулась и превратилась в слух.

К ее огорчению, он, умеющий говорить ярко и зажигательно, очень коротко и суховато сообщил, что в их лаборатории уже готовы начинать массовое внедрение генетически модифицированных нейронов. Таким образом все дети, подвергнутые этим модификациям, станут практически бессмертными или, как осторожно выражаются ученые, с бесконечной продолжительностью жизни.

Осталось только решить такие пустяки, с которыми ученые брезгают связываться, но должны взять на себя политики и бизнес: подготовить к шоку общественность, переубедить несогласное большинство, а оно всегда несогласно, даже когда еще не понимает, чего от него хотят, и, главное, пролоббировать в правительстве принятие соответствующего закона. А если не закона, то хотя бы разрешения.

– И, конечно, – закончил он, – это вам нужно взять на себя всю сложную организацию этого дела. Все-таки у медиков несколько другие приоритеты и задачи. Спасибо!

Аллуэтта встречала его с сияющей улыбкой, понимая, что сейчас они с Максимом на всех новостных каналах, ее отец наверняка видит тоже либо ему покажут в записи.

Она не успела сообщить, как он хорош и как здорово выступал, как к ним направились двое, в которых Аллуэтта сразу узнала ученых: только они могут держаться так среди банкиров и финансистов, словно те нечто вроде официантов, а они двое – властелины вселенной. Правда, и Максиму издали улыбаются, как третьему властелину, но когда с ним обнимались, то уже не сводили с нее удивленных взглядов.

Максим сказал с неловкостью:

– Это Аллуэтта… моя…

– Подруга, – весело перебила Аллуэтта, пока он не сказал «лаборантка», – очень близкая, это я на всякий случай, чтобы вы даже не пытались меня увести.

Они заулыбались, показывая, что шутку поняли, предупреждены, Максиму жутко повезло, а она прижималась к нему боком, улыбалась и выказывала, как счастлива.

Подошел Френсис, снова с бокалами, сообщил, что уже простил их, свиней таких, но когда Аллуэтта с улыбкой забирала у него бокалы, вдруг напрягся, произнес уголком рта, не двигая остальной частью лица:

– Тревога, тревога… Приближается цунами.

Аллуэтта чуть повернулась, быстро охватывая взглядом ту часть зала. Там среди беседующих парами и группками в их сторону идет солидный мужчина с небольшим животиком, а с ним под руку яркая молодая женщина в желто-оранжевом платье.

Аллуэтта мгновенно рассмотрела во всех подробностях, взвесила и оценила дорогую заколку в высокой прическе, крупные серьги, золотой медальон на цепочке, идеально выверенное лицо, удлиненные к вискам глаза, широкий рот, безупречно вырезанный нос. Нижняя челюсть модной в этом сезоне формы, тонкая шея с идеальной кожей, низкий вырез платья открывает грудь как сверху, так и с боков, разрез опускается до пояса, где талию перехватывает тонкое плетенье из позолоченной шерсти геномодифицированных шиншилл.

Она тоже смотрела на Аллуэтту очень внимательно. Максим видел только то, что обе женщины радушно улыбаются друг другу, что с простака возьмешь, а они в самом деле улыбались, и улыбки были похожи на блеск отточенных шпаг.

Мужчины пожали друг другу руки, чувствуется старая мужская дружба, а женщина проворковала сладчайшим голосом:

– Макс, милый!.. Как я счастлива тебя видеть!.. А это твоя сотрудница? Какая милая… Меня зовут Лена, Лена Коцюбец, мы с Максом старые друзья, даже очень старые и очень-очень друзья…

Аллуэтта заулыбалась так же сладко:

– Как вы угадали!.. Я Аллуэтта Фирестоун, мой отец меня чуть под замок не посадил, но я удрала и теперь вот дожимаю Макса, чтобы он женился, как и обещал!

Максим чуть не поперхнулся, но огромным усилием воли заставил себя оставаться неподвижным, а мужчина толкнул его в бок и сказал шепотом:

– Поздравляю. За такую красотку я отдал бы все те миллиарды, которыми владеет ее отец.

Лена ослепительно улыбалась Аллуэтте, та тоже улыбалась, Максиму даже показалось, что все искренне, раз обе смотрят такими сияющими глазами.

Едва они удалились, Аллуэтта сказала обеспокоенно:

– Я не слишком?.. А то как-то нечестно…

Максим смолчал, но Френсис шепнул с одобрением:

– Правильно, нужно сразу тяжелой артиллерией!.. Изо всех орудий. Чтоб в нокаут, а оттуда на носилки.

– Ой, – сказала она, – а то мне показалось, что это запрещенные приемы…

– У женщин нет запрещенных, – подбодрил он. – Вам можно все. Спасибо, Аллуэтта. Теперь Лена переключит внимание на других кандидатов.

Она счастливо выдохнула:

– Слава богу…

– Но слишком не расслабляйся, – предостерег он, – она все равно будут поглядывать и на Максима. Так, на всякий случай. Вдруг ты ослабишь внимание или заинтересуешься кем-то еще…

Она воскликнула пламенно:

– Да ни за что!

– Все равно, – сурово сказал Френсис. – Бди. Максим хоть сам и не богат, но тех, кто с ним работал, уже сделал миллиардерами. И сам мог бы, возжелай такую ерунду, как деньги. У женщин нюх на таких людей!

Она ощутила себя так, словно она муха, а ее прихлопнули не свернутой в трубочку газетой, а целой бетонной плитой.

– Не подпущу, – сказала она храбро. – Не дадим вредить науке. Бизнесменов много, ученых не хватает всегда… Ой, вон там двое смотрят в нашу сторону…

Френсис обернулся, жизнерадостно помахал рукой.

– А-а, Марлоу!.. Привет!

Пара, замеченная Аллуэттой, разом заулыбалась и синхронно двинулась к ним. Женщина прижималась боком к мужчине, но смотрела радостными и даже влюбленными глазами на Максима.

– Кто? – прошептала Аллуэтта.

Максим молчал, Френсис ответил тоже быстрым шепотом:

– Изабелла Бондаренко, а мужчина… ладно, неважно, потом…

Мужчины обменялись рукопожатиями, женщины поулыбались друг другу, моментально оценивая друг друга. Марлоу начал расспрашивать Максима, как это ему удалось заполучить ККК-3С, об этом завистливо гудит весь мир нейрофизиологов, а Изабелла толкнула своего спутника в бок и сказала капризно:

– И почему они решили провести конференцию в Метрополе? Это когда-то здесь был центр, а теперь почти сарай…

Марлоу сказал добродушно:

– Милая, да какая разница?.. Зато просторно.

Изабелла повернулась к Аллуэтте.

– Вы обязательно должны заглянуть к нам, – прощебетала она счастливым голосом. – Мы сняли настоящий королевский номер! Это в «Гранд Империале»!

Аллуэтта толкнула Максима в бок:

– Слышал? Мы обязательно придем, милая Изабелла. Если номера там в самом деле настолько великолепны, я, пожалуй, куплю тот отель. Правда, Макс?.. Будем в нем останавливаться по дороге из Токио в Лос-Анджелес.

На этот раз даже Максим ощутил, что удар попал в цель: лицо Изабеллы на кратчайший миг окаменело, но тут же снова защебетала, довольная, счастливая и располагающая, глаза сияют, улыбка до ушей, жемчужные зубки блестят, и вообще нет более доброжелательной и расположенной ко всему хорошему на свете женщины.

Когда они удалились – на таком светском рауте после официальной части непристойно долго оставаться на месте, нужно общаться, – Френсис сказал с тихим восторгом:

– Ну какой же я гений!.. Надо в зеркало посмотреть, что-то еще в себе отыщу. Как я не прогадал, взвалив самое трудное на Аллуэтту!

– Всегда готова, – храбро ответила Аллуэтта.

– Ты молодец, – сказал Френсис.

Аллуэтта бросила короткий взгляд на молчащего Максима.

– Мне отступать нельзя.

– Это прекрасно, – сказал Френсис с ликованием, – когда общественные интересы сливаются с личными. Почти коммунизм по Томасу Мору.

– И его жены Кампанеллы, – буркнул Максим.

Аллуэтта посмотрела на него с неверием, всерьез или прикалывается, ответила Френсису:

– Мне есть что защищать.

Френсис снова взял с проплывающего мимо подноса фужеры с шампанским, довольный от макушки до пят, отошел к группе солидного вида мужчин, всем видом подчеркивая, что ему никаких грандов и дотаций не нужно, такие красавцы денег не просят.

Он как раз общался в трех шагах от Максима со старыми приятелями, в какой-то момент повернулся к Аллуэтте, послал ей предостерегающий взгляд и тут же намекающе посмотрел в сторону входа.

Оттуда через толпу ученых и финансистов нацеленно протискивается троица в составе немолодого мужчины в старомодном костюме, чем-то похожего на ковбоя на отдыхе, такими бывают либо профессора, либо богатые промышленники, и двух молодых ярких женщин, не то ухватившихся за его локти, не то поддерживающих его.

Максим, глядя на них, невольно подумал, что доля взрослого населения резко возросла, что привело к заметным изменениям в обществе. Даже те, что в юности бунтовали «против всего», в зрелости стали консервативными и трезвомыслящими. А это привело не только к сокращению количества ночных клубов, но и к более консервативному поведению, к сдержанной моде, хотя, конечно, оставшаяся в меньшинстве молодежь все так же отрывается на вечеринках, но уже не чувствует себя тем большинством, что может выйти на митинг и в силу простого большинства сменить старых маразматиков в правительстве на молодых и дерзких студентов.

Женщины еще издали улыбались Максиму жарко и призывно, взгляды были такими обещающими и даже многообещающими, что Аллуэтта ощутила, как из глубин мохнатой женской души поднимается пещерная ярость матриархата.

Они и дотащили престарелого ковбоя до Максима с Аллуэттой, хотя в конце тот рассмотрел, кто там впереди, сам устремился навстречу, с жаром обнял Максима, церемонно поцеловал пальчики Аллуэтте, по восточной моде загибая их так, чтобы чувственно коснуться губами самых кончиков под наманикюренными ногтями.

– Какие же вы молодцы, – сказал он с жаром, – пришли на это не новое, но такое нужное в нынешнее время мероприятие!

Максим сказал Аллуэтте:

– Позволь представить тебе Герберта Галахера, автора концепции «Стареть с достоинством», а затем и производной – «Уходить с достоинством»!

– Очень приятно, – произнесла Аллуэтта светски, – я много слышала о вашем движении.

Слышала она в самом деле немало: по мере того как идеи трансгуманизма и близкого бессмертия стали проникать в массы, тут же отыскались сотни политиков, поспешивших оседлать эту волну: пошли требования «бессмертие бесплатно и всем», «наука должна служить обществу» и подобные им популистские лозунги, часто и щедро вбрасываемые в массы, как когда-то вбросили «panem et circences».

В их лаборатории, когда вспоминали о так называемом народе, что работает из-под палки, но требует всего и даром, часто называли имя именно Галахера, лидера популистской партии, а Френсис потешался, потирал ладони и говорил, что он же предупреждал, так и будет, когда адепты бессмертия разворачивали среди населения широкомасштабную пропаганду.

Георгий, словно принял упреки в свой адрес, оправдывался, напоминал, что это было необходимо, девяносто девять процентов бюджета раньше уходило на всякую ненужную херню, требовалось повернуть людей к этой проблеме и ввести их в свои ряды, чтобы они требовали от своих депутатов интереса к неограниченному продлению жизни.

Сейчас Галахер взглянул на нее остро и понимающе, тоже понял, что эта блестящая красотка могла слышать от Максима и вообще от специалистов, рвущихся к бессмертию.

– Думаю, – сказал он Максиму покровительственно, – мелкие разногласия останутся в прошлом? Сейчас все мы заинтересованы, чтобы как можно скорее ваши наработки перешли в стадию клинических испытаний.

– Дело за вами, – ответил Максим. – За политиками.

Галахер отмахнулся:

– Ах да, билль о правах эмбрионов… Чепуха. Законы принимают не боги, а люди. Сегодня один, завтра другой…

– Нам не так уж много нужно, – сказал Максим. – Хотя бы ослабить натиск простого народа на генетику, прислужницу империализма, что портит простых людёв! Неужели обществу нечем заняться?

Галахер сказал задумчиво:

– Вообще-то есть пара костей, которые можно бросить СМИ и прочему электорату…

Женщины смотрели на Максима сияющими глазами, и как только Галахер умолк, одна сразу воскликнула:

– Максим!.. Мы в прошлый раз не дотанцевали самбу!.. За тобой должок. Да еще с процентами…

Последние слова произнесла таким нежным зовущим голосом, что Аллуэтта едва не разорвалась на части, словно проглотила противотанковую гранату. Можно было не сомневаться, на какие проценты намекает эта оголившаяся до неприличия стерва и даже по какой причине они тогда не успели дотанцевать, подумать только, самбу!

Она улыбнулась мило и проговорила светским голосом:

– Мы с Максимом собираемся на днях объявить о помолвке… и сразу же после нее я сама прослежу, чтобы он отдал все долги!

Глава 13

Женщины продолжали улыбаться все так же лучезарно и счастливо, нужно быть тоже женщиной, чтобы заметить изменения в их лицах и во взглядах, потому Максим лишь стиснул челюсти, да еще Галахер улыбнулся, что-то почуяв: ремесло политика включает умение держать нос по ветру.

– Развлекайтесь, – сказал он Максиму добродушно, – потом поговорим.

И, подхватив женщин под руки, увел достаточно властно, но они на этот раз уже не стремились вернуться. Максим, проводив их неверящим взглядом, вздохнул с облегчением и подумал со смутной благодарностью, что Аллуэтта все-таки молодец, сыграла жестко, быстро и без всякой игры в любезности, обрубив притязания золотоискательниц одним касанием.

Подошел Френсис, кивнул вслед удаляющейся троице.

– Видишь, Аллуэтта, – сказал он с отвращением, – вся та дикая тупая масса, что орала и доказывала, что умирать необходимо, дескать, таков закон эволюции, а мы вредим человечеству… сейчас вдруг переменила взгляды и требует, чтобы им дали бессмертие бесплатно и сразу!

Максим сказал с тоской:

– А политики вроде Галахера тут же оседлали эту волну и яростно борются на права простого человека. Выразители, так сказать.

Аллуэтта сказала с сильно бьющимся сердцем, счастливая, что и ей можно участвовать в разговоре умных, и страстно пугающаяся возможности провалиться:

– И ничего с ними не сделать?

– А что сделаешь, – уныло сказал Максим. – Скользкие, как угри только что из реки.

Френсис сказал покровительственно:

– Максим, ты старше меня, но бросаешься на эту стену, как ребенок… только лоб расшибешь, ничего больше. Не нужно с ними спорить и доказывать.

– А что делать?

– А ничего, – ответил Френсис хладнокровно. – Простого человека ничем не переубедишь, а политик – тоже очень простой и неумный, только очень хитрый. Он всегда лучше нас знает, чем заниматься науке, как у кого ворует правительство и как правильнее забить гол в ворота… или что там у них.

– И что ты предлагаешь? – спросил Максим зло. – Согласиться, что бессмертие всем и бесплатно?… Или хотя бы неограниченную продолжительность жизни?

Френсис кивнул.

– Да. Соглашаться.

– Что?

– По крайней мере, – уточнил Френсис, – не спорить. Ты же понимаешь, это бесполезно. С простыми людьми спорить… это все равно что с домашним хомячком.

– Но я не могу согласиться с очевидной нелепостью!

– И не соглашайтесь, – сказал Френсис мирно. – Но про себя. Отвечай, что да, конечно, неограниченная по продолжительности жизнь, а в недалеком будущем и бессмертие – для всех и каждого.

– Чего-чего?

– Но ввиду того, – договорил Френсис, – что это требует сложнейшего оборудования стоимостью в миллиард долларов и хирургов высочайшей квалификации, сперва будет доступно только единицам. Потом десяткам, сотням, тысячам… А затем и массово: всем и бесплатно. По социалке. Как, вообще-то, и будет на самом деле, никакой брехни.

Аллуэтта сказала отважно:

– Френсис прав, Максим. Это как телевизоры, топовую модель в сто тысяч через пару лет отдают за две-три. Так и с бессмертием, я же слышала!

– Где? – буркнул Максим.

– У нас в лаборатории, – пояснила Аллуэтта.

– Нашла, – сказал Максим, – где набираться мудрости…

Френсис посмотрел на нее хитрыми глазами. По лицу Максима видно, что ему приятно, когда Аллуэтта сказала «у нас»

– А где еще, – поддержал он, – Аллуэтта права. Одного меня стоит послушать, это же кладезь мудрости! Конечно, между открытием возможности бессмертия для единиц и массовым внедрением разрыв во времени будет весьма заметным… но о таком пустяке упоминать не стоит.

– А за это время большая часть простых вымрет, – сказал Максим хмуро, – остальных приучим довольствоваться сытой жизнью без болезней и в достатке.

– А общество бессмертных, – сказал Френсис, – обойдется без этой жруще-срущей протоплазмы.

– Все равно неприятно, – сказал Максим. – Не люблю обманывать. Но и правду не скажешь.

– Вот-вот, – сказал Френсис. – Просто занимайтесь своим делом, с дураками не спорьте. Если требуется по обстоятельствам, даже соглашайтесь. Понятно же, всегда и во всем все делается как надо, а не как обещаем простым электорателям, которые всерьез уверены, будто это они выбирают правительство и определяют, как жить обществу.

Максим сказал раздраженно:

– Просто не люблю этих популистов! Видел, он даже подпрыгивал, указывая на себя пальцем: смотрите, какой гуманист, хочу щастя для всех и сразу! Задаром!.. А нас, значит, которые понимают, что ничего даром не дается, сразу в фашисты какие-то…

– Не бэри в голову, – лениво сказал Френсис. – Человек глуп, туп и нэ развит, как почти все демократы. Лучше посмотри, какая у нас Аллуэтта красивая… Аллуэтта, это ничего, что «у нас», а не у него? Тоже хочется твоим обаянием попользоваться.

Она сияюще улыбнулась.

– Подлиза!

– Еще какой, – согласился Френсис. – К красивым женщинам подлизываться ну совсем не стыдно. Даже наоборот! Кто не подлизывается, тому должно быть стыдно. У него что-то не так с ориентацией.

Максим, не реагируя на празднично легкий тон Френсиса, сказал с прежней злостью:

– Неужели он всерьез полагает, что клеточная терапия высшего уровня вот так должна быть доступна для всех? Для всех сразу… или вообще не разрешать, если пользоваться будут только те, кто сможет оплатить?

Френсис сказал, рассеянно наблюдая за дефилирующими гостями:

– Может, он полагает, что социальная страховка покроет и такие расходы?.. Тогда он вообще… У него сколько детей?

– Пока ни одного.

– Женат?

– Четырежды.

– Ну, точно демократ!.. И полагает, что дети соседа должны кормить и заботиться не только о своих родителях, но и о нем?

Максим фыркнул.

– А для тебя новость, что для большинства демократов бутерброды с ветчиной растут на дереве? Они предпочитают верить в такое, иначе пришлось бы становиться вегетарианцами, вступать в партию зеленых, спасать каких-то пингвинов…

Френсис взглядом подозвал официанта, пожилого седого красавца в безукоризненном костюме, молодых уже не научить нести поднос с множеством фужеров с таким изяществом.

– Это Алькоретто? – спросил он.

– Альдарванно, сэр, – ответил официант бесстрастно.

– А нам все одно, – сказал Френсис беспечно. – Максим, держи… Аллуэтта, а тебе такое можно?

– Бесстыжий, – сказала Аллуэтта, – мне все можно.

– Здорово, – сказал Френсис с уважением.

Она метнула взгляд на Максима и поспешно добавила:

– Но я не все себе позволяю. Я скромная. И послушная.

Официант удалился, оставив в их руках по бокалу. Френсис царственно озирал зал, где образуются причудливые узоры из тщательно одетых бизнесменов, рассеянных ученых и ярких женщин, то ли жен, то ли эскорта, то ли золотоискательниц, хотя одно не отменяет ни другое, ни даже третье.

– А ведь бизнес, – сказал он, – даже сейчас интересует не бессмертие, а возможность на нем заработать.

– Возможно, – сказала Аллуэтта, – от них лично бессмертие и так не уйдет?

Она взглянула на Максима, тот покачал головой:

– Могут не дождаться.

– Почему?

Он двинул плечами:

– Мы не знаем, все ли включатели старения отключили или в темноте закоулков прячутся еще сотни?

– Джордж уверяет, – сказал Френсис, – что все. И вредных последствий не будет. Я тоже почти оптимист… умеренный, но оптимист.

– Ты у нас орел, – сказал Максим мрачно, – как в политике, так и в бабах, серфинге, нумизматике, сиськах Ани Межелайтис… а Джордж, хоть и дурак во всех этих важных вопросах, зато в плане хирургии на хромосоме как бы виртуознее всей нашей группы. Но и он все равно дурак.

– Блин, – повторил Фрнсис уже озадаченно, – как может быть дурак во всем и быть в чем-то умным?

– Жизнь полна парадоксов, – заметил Максим. – Зато вот отец Аллуэтты всегда и во всем умный. И на все вопросы знает точные ответы.

Аллуэтта дернулась, не зная, как реагировать, но заставила себя быть овечкой и сопеть в тряпочку, а Френсис посмотрел на нее и предположил задумчиво:

– Все в руке Божьей? Ну да, это универсальный ответ… Кстати, нашего священника давно не видать…

– Сплюнь, – посоветовал Максим. – Тебе что, хотелось бы, чтобы нам прислали действительно умного?

– Ни в коем случае, – сказал Френсис испуганно. – Этот попище в самый раз, словно со страницы демотиватора… Хотя, если подумать, там все должны быть такого же высочайшего и недостижимого нам уровня. Теология, брат, это не какая-то сраная нейрохирургия!

Аллуэтта сказала робко:

– А вы можете хоть сейчас не о своих проблемах?.. Вам же нужно общаться с заказчиками, спонсорами, донаторами, инвесторами…

Максим поморщился:

– Такие конфы больше для галочки. И совместных выпивок. Серьезные инвесторы пристально следят за ходом наших работ, им лапшу не повесишь. Хотя, конечно, есть случаи… Кстати, насчет возможности бессмертия для их детей я хоть и всобачил из спекулятивных соображений, но это правда и за это могут ухватиться.

Френсис покачал головой:

– Да, уже можно… за детей мы глотки порвем, однако… гм…

– Что?

– Сам знаешь, – огрызнулся он, – нам тоже жить хочется… долго. А это не только инстинкт, но и рациональность. Все-таки из детей получится всякое, наркоманы и бездельники тоже, а взрослые уже накопили огромный запас знаний, у них жизненный опыт, научные достижения… которые нужно хотя бы сохранить!.. Потому я предвижу встречную волну увеличения продолжительности жизни взрослых… особенно тех, кто уже близок к последней черте.

Максим сказал хмуро:

– С детьми проще. Теоретически я любому младенцу за два часа могу вживить гены, что сделают его очень долгоживущим, если не вечноживущим, а для взрослых такой методики пока, увы…

– Взрослые всколыхнутся, – предупредил Френсис. – Многие до сих пор не верят, что такое возможно. Но как только появятся первые младенцы, которые будут жить вечно… представляешь, что начнется?

Максим сдвинул плечами:

– Олигархи и миллиардеры к этому давно готовы. Разве не на их деньги существуют все наши исследовательские центры? А остальная масса особой роли не играет. Они могут только организовывать митинги протеста, сами толком не понимая, против чего протестуют.

– А когда поймут, – сказал Френсис, – плюнут и разойдутся. Им и так хорошо, а в сингулярности страшно… Ладно, я пошел подвизаться, а то Аллуэтта меня сейчас убьет.

Он примирительно улыбнулся и в самом деле почти сразу растворился в толпе респектабельных джентльменов и ярких женщин.

Аллуэтта сказала просительно:

– Вы хоть где-то можете не говорить о работе?

– Все любят говорить о самом интересном, – напомнил Максим. – А о чем еще говорить? О сиськах Ани Межелайтис?.. О наводнении в Греции?.. Разрешат ли педофилию и некрофилию в Ираке?.. Это судя по тому, насколько крепкие корни пустит там демократия.

Она поинтересовалась опасливо:

– А ты… над собой никакие опыты не проводишь?

Он сдвинул плечами:

– Сейчас не девятнадцатый век. Единичные опыты ничего не дают. Сейчас обязательно над большими группами плюс должны быть такие же по численности контрольные.

Она сказала тихо:

– Это хорошо…

– Почему? – спросил он. – Что бессмертие достанется сперва другим?

Она сказала, глядя ему в глаза:

– Если ты погибнешь, то… как же я? Кто мне будет платить жалованье лаборантки?.. Кто будет кричать, что кофе принесла недостаточно горячим?

– Я разве такое кричал?

– Кричал.

– Когда?

– Всегда, – сказала она, – только молча. Но я все равно слышу. Я тебя все равно слышу без всяких имплантатов. И что-то мне кажется, ты все-таки над своим геномом тоже поработал.

Максим ухмыльнулся:

– Естественно. Зачем мне брать человека с улицы?.. А потом гоняться за ним для повторного забора материала через каждые три месяца?.. Да, свой геном я знаю лучше, чем чей-то другой.

Она спросила шепотом:

– А мой посмотришь?

– Зачем?

Она посмотрела ему в глаза:

– Хочу, чтобы ты знал обо мне все.

Он улыбнулся.

– Наивная… или прикидываешься? Если бы такое можно было увидеть в генах!

– И что, – спросила она, – генетики стали бы властелинами мира?

Он взглянул остро:

– Соображаешь быстро. Хотя…

– Что?

– Неправильно, – определил он. – Генетики как раз о такой возможности даже не думают. А вот политик, окажись здесь, или бизнесмен-авантюрист…

Она сказала жалобно:

– Максим! Но я же стараюсь. Изо всех своих мышиных сил.

– Да, – согласился он, – никогда бы не подумал. В общем, гены – это гены, а не человек. Вернее, это то, в чем человек живет. Рубашка, в которой он родился и вынужден не снимать всю жизнь. Но когда-то научимся менять эту одежду, даже не меняясь сами. Так что в генах можно увидеть, только из чего состоит ткань твоей одежды, и примерно прикинуть, сколько она продержится, пока обветшает и распадется…

– Фу!

– Хотя, – сказал он не то успокаивающе, не то пугающим голосом, – общая тенденция открытости ведет к тому, что все скоро станет явным… Уже вот-вот. Все, кто что говорил за спиной, какие порочащие слухи придумывал и запускал, где лгал и воровал, все станет явным. Это и будет Страшный суд, когда все мы будем и судьями, и подсудимыми.

Она вздрогнула.

– Ужас… хотя… с другой стороны… когда все виноваты, то это как бы и все не виноваты?.. Или менее виноватые будут судить более виноватых?

– Не знаю, – ответил он честно. – Думаю, что объявят день прощения и покаяния, чтобы все друг другу простили и забыли.

– Это же прекрасно!

– …но ты же знаешь людей, – закончил он, – ничего не забудут и не простят. Это уже новое поколение, что вырастет в мире открытости, будет держаться иначе… Хотя зачем мы говорим о таком пугающем мире? Пойдем общаться.

– Пойдем, – сказала она живо и, ухватив его под руку, пошла с сияющей улыбкой на лице в глубь зала.

Глава 14

Томберг, к счастью, не спрашивал, как там все прошло, да он и сам не ожидает немедленных результатов, зато на конференции явно завязывались какие-то полезные контакты, делились планами и обещаниями вот-вот закончить нечто грандиозное, а для директора важно, чтобы люди его центра были на виду.

В обществе вскоре, как по мановению незримого дирижера, вспыхнула шумная дискуссия насчет нового учебника истории. Про мерзких генетиков, что портят природу человека, на время не то что забыли, но отодвинули на десерт.

Френсис подошел к Максиму, пихнул его локтем:

– А Галахер действует!

– Ты о чем?

– Старые грехи замаливает, – пояснил Френсис. – Помнишь, на конфе сказал, что есть у него пара костей, можно бросить их голодному на сенсации обществу…

Максим удивленно покачал головой. Вообще-то, в богатом событиями мире такое могло бы проскользнуть незамеченным, но, судя по всему, Галахер вложил немалые деньги и сумел организовать протесты с шествиями, митингами и битьем стекол, вытащил на трибуны дряхлых старцев и очень юных, что подняли бурю протеста против вопиющего искажения истории, когда из всех школьных учебников полностью исключили великих завоевателей. Только средний возраст отреагировал вяло: кто-то принял с пониманием, а кому-то все по фигу, кроме своей зарплаты и жены босса.

Также со страниц убрали великих королев и царей, оставив только даты их правления, чтобы точнее привязывать деятельность ученых к той или иной эпохе.

Больше всего споров вызвало исключение упоминаний о великом Александре Македонском, он же не просто завоеватель, он пронес и распространил эллинскую культуру по всему дикому Востоку! Им возражали, что та культура заведомо с гнильцой и тупиковая, а также едва-едва не задавила иудейскую. Если бы не восстание Маккавеев, не было бы сейчас компьютеров, Интернета, нарастания сингулярности, а все так же трахались бы по-гречески с животными и бегали голыми на стадионах. Эллинская культура запрещает любой прогресс, свободную волю, в ее миропорядке всеми правят боги, у которых расписано по мелочам все наперед, никакого прогресса не может быть в принципе. Потому эту так называемую культуру эллинов нужно изъять из учебников вообще и нигде не упоминать, кроме как в трудах узких специалистов.

Ученики, подстрекаемые некоторыми влиятельными группами, устроили грандиозные демонстрации, после чего объявили забастовки и отказались ходить в школы, пока не вернут учебники с красочными описаниями кровавых битв, великих сражений, осады городов, дворцовых переворотов и прочего, чем интересна история.

Со школьниками справились достаточно легко, а вот со студентами, устроившими мятежи вплоть до строительства баррикад у входа в университетские городки, пришлось посложнее.

Френсис довольно потирал ладони, поглядывал на экран, где сменяются красочные кадры репортажа с места событий.

– Хорошо, хорошо… Ага, вот подтянули бронетехнику… Держитесь, ребята, не поддавайтесь. Вас пугают, никто не выстрелит в вашу сторону…

После обеда появился священник, поздоровался со всеми громогласно, но руку для поцелуя уже не протягивал. Френсис на это сказал с одобрением, что на православие зря клевещут, оно вполне способно к обучению и обучаемости, просто необходимости не было, когда за спиной царская воля, а сейчас, глядишь, и реформы вполне возможны…

Евген, как человек из западных областей Украины и потому в вопросах религии более подкованный, возразил, что реформы в православии исключены по определению, потому она и называется апостольской, или ортодоксальной, в ней и сейчас все должно быть так, как было в эпоху римских рабов.

Френсис проворчал:

– Униат чертов…

– А ты схизматик!

– Дикари, – сказал Евген с чувством. – Общество прошло через три основные стадии развития: рабовладельческую, феодальную и промышленную. Каждому соответствует определенный этап христианства. Рабовладельческому – православие, феодальному – католицизм, промышленному – протестантство. Недаром же сказано, что прогресс – это три П: порох, печать, протестантство!

– Ладно, – сказал Френсис мирно, – это не мое дело, но все-таки приятно так смотреть на этот великолепный спектакль и шумно аплодировать Галахеру!.. Вот смотрите, кого-то волокут к автобусу, а пара сот видеокамер фиксирует каждую гримасу правозащитника исторических завоеваний.

Священник сказал с отвращением:

– Как вы можете? Да, эти богопротивные юноши по неразумению выступают против власти, освященной самим Господом! Но все равно их нужно только пожалеть, а не бить дубинками по головам…

– Пусть бьют, – отрезал Френсис кровожадно. – Быстрее дурь выбьют. Правда, бестолочь останется, что не комильфо… Но мне, вообще-то, по фигу, кто кого бьет.

– А что, – укоряюще сказал священник, – на свары людские смотреть приятственно?

– Когда дерутся там, – пояснил Френсис с оптимизмом, – в нашу сторону не смотрят.

Анечка со своего места крикнула:

– Нас оставляют на десерт!

– Тебя точно на десерт, – согласился Френсис. – Эх, еще бы какую заваруху. Надо еще Чичрамина натравить в помощь Галахеру, он у нас в универе был спецом по разжиганию. Так бы и доработали спокойно до эпохи бессмертия.

Евген буркнул:

– С таким населением бессмертия мало. Нужно еще и неуязвимость. А то как этот простой народ пойдет громить здесь все во имя Господа… или сохранения Извечных Ценностей… мало не покажется. Простому народу все можно! Это называется торжество демократии.

Джордж, у которого дискутировали буквально за спиной, поднял руку и, не оборачиваясь, сперва растопырил ладонь, затем оставил торчать только указательный палец. На экране мгновенно сменилась картинка на более мирную, зато помпезную Первого канала: на Красной площади идет подготовка к последнему военному параду в честь Победы над Германией, так его объявляли, хотя последним хотели сделать еще в прошлом году, в позапрошлом, но патриотически настроенное население грозило свернуть такое продавшееся мировой закулисе правительство.

Максим в полнейшем раздражении отвернулся от экрана.

– Дикари, – процедил он зло, – ну что за дурь?.. Блин, из года в год это вот празднуют!.. Идиоты. Весь мир давно, можно сказать, един, никто старается не вспоминать о старых ссорах и драках, все забыто, все смотрят в будущее, только мы в прошлом и старательно напоминаем себе и всему миру, что помним, вы все гады, сволочи, вы можете дружить и объединяться в единое человечество, а вот мы не станем! Мы особые, у нас и дорога особенная. И хотя на самом деле дорог у нас нет и не было, но как бы есть…

– Направление? – спросил Френсис саркастически.

– По кругу, – добавил Георгий. – Направление по кругу.

Аллуэтта сказала рассудительно:

– Но есть же у нас это, как его… праздник такой! Или не праздник, а обычай? Называется «прощеное воскресенье».

– Наверное, – спросил Максим, – прощаемое?

Она подумала, покачала головой:

– Нет, сама слышала, что прощеное. Еще бабушка так говорила, помню. В такой день все просили друг у друга прощения за обиды и сами прощали, чтобы дальше идти уже чистыми.

Максим подумал, нахмурился:

– Странно. Прекрасный обычай. Сейчас снова возвращаемся к нечто подобному, только называем это покаянием. Не покаянием отдельных людей, а целых народов. Это немножко другое. Немцы начали первыми, у них это уже психоз, даже неловко за них, потом Испания извинилась перед евреями, что изгнала их не то в четырнадцатом, не то в пятнадцатом веке… Поляки покаялись перед немцами за те зверства, что творили в последнюю из великих войн… И только у нас культивируется это злобное «Никто не забыт, и ничто не забыто». А без этого в сингулярность не войти.

Он умолк, она договорила:

– Или нас просто не пустят. Верно?

Максим вздохнул:

– Вот ты красивая, а смотри, понимаешь.

Она посмотрела на него внимательно:

– Я правда красивая?

– Будто ты не знаешь.

– Мне важнее, как видишь ты.

– Ты бесподобна, – признался он. – Я почти начал забывать, что ты редкостная стерва.

Она вздрогнула, но он смотрит на нее с улыбкой, дескать, пошутил, и она вымученно улыбнулась в ответ, совсем недавно гордилась репутацией сильной и беспринципной стервозы.

– В тревожное время живем, – сказала она тихо. – Мне страшно, Максим. Жила, как стрекозка, а ты вот, большой и мудрый муравей, не пускаешь меня в свой домик. Хочешь, чтоб я замерзла в лютую зиму, о которой и не думала.

Максим сказал злорадно:

– Ты все пела? А теперь вот попляши!

– Как велишь, – сказала она. – И что велишь, то и плясать буду. Только пусти к себе!

– У тебя свой домик, – буркнул он. – Побольше моего.

– В моем от той зимы не спрятаться, – призналась она. – Только в твоем. Возле тебя.

Он посмотрел на нее внимательно и с новым интересом.

– Неужто ощутила, что живем во все еще очень дикое время? Да, пока что заканчивается период позднего Средневековья. Не заметно? Еще бы… А умным видно по тому, что надо бы все усилия сосредоточить на важнейшей деятельности, то есть на науке, но населяющие планету существа девяносто девять процентов усилий, средств и всего-всего расходуют… уж не говорю про кремы для лица, но… кому понадобятся «памятники старины» в уже близкой сингулярности?

Она сказала несмело:

– Спорт…

– Вот-вот, – сказал он ласково, как разговаривал бы с дурочкой, только что не погладил по голове, – такая дикость, как спорт… Хотя исчезло довольно много из этой ерунды мерянья… мускулами, но все еще народу дай панэм эт цирцензес, да побольше, побольше! С другой стороны, может быть, и не стоит сингулярность так уж приближать? А то в нее запросятся и эти вот идиоты, что сидят на трибунах стадионов и требуют то ли мяч, то ли какую-то шайбу… пусть сперва вымрут? А то отказывать им как-то недемократично…

Она сказала отважно:

– Но заодно вымрут и те, кто достоин сингулярности, но возраст не позволит ждать еще два десятка лет!

– Соображаешь, – рассеянно ответил он и повторил почти машинально: – Хоть и красивая.

Она оглянулась, куда это он смотрит. К ним идет собранный, словно сейчас поднимется на ринг, Френсис, челюсти сжаты так, что под кожей играют тугие желваки.

– Ахтунг, – сказал он.

– В чем? – поинтересовался Максим.

– Только что, – сказал Френсис, – обнародовали статистику о наших долгожителях. У кого хреновое настроение, советую взглянуть. Вообще может повеситься и тем самым освободить мне столик, а то расширяться нужно, я человек широких запросов.

Аллуэтта сказала услужливо:

– Только скажи. Все тебе расширим!

Френсис отшатнулся:

– На что намекаешь? Максим Максимыч, обращаюсь к руководству с жалобой! Что она мне хочет расширить? Что за непристойные намеки?

– Ни на что не намекает, – ответил Максим. – У тебя все и так шире некуда. Покажи! Ты куда? Не расширение, а статистику покажи!

Френсис кивнул в сторону своего экрана, тот моментально соединился с главным на стене, а там появились, быстро сменяясь, непонятные для Аллуэтты графики.

Подошел Георгий, сказал понимающе:

– Deadlock… о нем уже поговаривали, но не так открыто.

Аллуэтта отступала к Анечке, та тоже подошла и смотрит внимательно и печально.

– Чего это они так? – спросила Аллуэтта. – Все такие серьезные…

Анечка ответила шепотом:

– Сто двадцать лет… В общем, большинство тех, кто перевалил через этот рубеж, как говорят, психологически важный, заканчивают жизнь самоубийством.

– Ох, – прошептала Аллуэтта. – Почему?

– Пока не разобрались, – объяснила Анечка тихонько. – Известно только, что в сто лет и даже в сто десять все были полны желания идти в будущее. Никакие мысли о самоубийстве не возникали. А потом вот не просто возникли, но и…

Френсис покосился в их сторону, но ничего не сказал, ухватил со стола листки с распечатками, где графики перемежаются со сложными формулами, принес к столу Максима и положил поверх его бумаг.

– Что сие? – спросил Максим.

– Новые данные, – ответил Френсис хмуро. – Подтвердившие те, что встревожили, но малость… Теперь видим, что это не единичные и не случайные моменты.

Максим, морщась, просмотрел бегло, цифры злорадно указывают на то, что все это не очередная журналистская болтовня. Те из долгожителей, что первыми подверглись долгому и мучительному процессу ревилитации, долго и счастливо, как говорится, жили первые годы, упиваясь ощущением, что отодвинули смерть еще лет на двадцать, а потом с ними начало что-то происходить…

Нет, тело оставалось достаточно молодым и крепким, даже мозг достаточно ясным, для чистоты опыта брали только тех редких счастливцев, кому благодаря редкому сочетанию генов не грозила какая-либо деменция. Но именно они начали умирать примерно в сто тридцать лет при наличии идеального здоровья и механических безотказных сердец, печени, почек и всего прочего.

То, что умирают еще в семьдесят-восемьдесят, понятно, не всех может охватить медицина, но есть категория граждан, которым по своим финансовым возможностям доступны все новейшие лекарства, препараты и все штучки хай-тека, с которыми, как уверяют специалисты, можно жить бесконечно долго или, как они же добавляют со снисходительной усмешкой, «пока не надоест», в полной уверенности, что такое не надоест никогда.

Однако же ни один из самых благополучнейших богатых и здоровых людей не перевалил за сто сорок лет. Умер даже Герберт Гунандсон, который в свои сто тридцать лет заявил, что он счастлив, полон энергии, оптимизма и обязательно будет жить вечно.

Он так говорил еще в сто тридцать два года на юбилее, но уже как-то неуверенно, задумываясь, а через полгода скончался в полном сил теле и при почти идеальном здоровье.

Максим читал, а Френсис топтался рядом, заходил то с одной стороны, то с другой, словно под другим углом зрения график смертности изменится.

– Как, – произнес он с тоской, – мы были абсолютно уверены, что отключили все то в организме, что ведет к смерти!

Максим буркнул:

– Нет, мы отключили все, ведущее к старости. Сколько раз то мы, то наши конкуренты объявляли о победе над старостью! Но всегда находилось что-то еще, незамеченное, из-за чего организм продолжал стареть. Но на этот раз было сделано вроде бы все! Полная победа!.. У тридцатилетнего и через сто лет организм останется в состоянии тридцатилетнего!.. Так что же?

Френсис сказал со вздохом:

– Старость ни при чем. Герберт Гунандсон не зря ухлопал сорок миллионов на свое здоровье. Он умер в полном здравии. Организм у него был сравнительно молод. Однако что-то остановило его часы…

– Часы отключили мы, – напомнил Максим. – Чтобы человек не старел.

– Да-да, – сказал Френсис. – Тогда что? Может, через какое-то время организм все равно подает команду на самоуничтожение? Даже если придумает, как отключить и вот это?

Максим молча упер локти в стол, голову опустил на кулаки. Сложность даже не в том, как отключить и этот переключатель, а вообще его обнаружить.

– Нужно привлекать психологов, – сказал он с досадой. – Или не надо?.. У нас ситуация, как если бы взялись на основе двенадцатилетнего подростка изучать его будущие проблемы в половой сфере. Или даже изучать характер, прогнозируя на десятки лет вперед. Не очень умно, понимаем же, что через пару лет в его организме произойдет мощная гормональная перестройка, он станет совершенно иным и все наши расчеты полетят к чертям.

– Не пугай, – сказал Френсис нервно, – а то уже начинаю думать, что вообще не узнаем, что заставляет умирать после ста тридцати лет, потому что исследовать нужно успеть в очень короткий промежуток!

Максим пробормотал:

– В тот, когда человек вдруг теряет оптимизм и желание жить вечно?

– Да, – сказал Френсис, – но очень быстро. А пациента, возможно, надо связывать и держать под антидепрессантами. Что, если в его организме происходит некий запланированный хитрейшей эволюцией новый гормональный переворот? Какого человечество еще не знало, так как никто до него еще не доживал? Или не гормональный, но все равно очень быстрый. Почему-то человек внезапно начинает вести себя иначе! Но почему? Вчера думал так, а сегодня мнение переменил в обратную сторону.

– Хуже всего, – пробормотал Максим, – он уверен, что именно сейчас прав, так как обычно чем человек старше, тем больше знает и понимает. А вот мы…

Френсис сказал со вздохом:

– Ясно. Пошел искать дальше…

– В каком участке?

– Давно присматриваюсь к одному, – ответил Френсис. – Все вроде бы понятно, изучено, проверено и запротоколировано, однако там есть пара микро-РНК, что вроде бы ничего не делают…

– Мусорные?

– Тоже так думал, – ответил Френсис, – у нас же до фига мусора, что весьма затрудняет… Но вдруг не мусор? Место там больно удобное, чтобы оттуда посылать некоторые важные сигналы…

– Я же говорил, – проговорил Евген раздраженно, – надо подчищать психику!.. Ну и что, если Совет по этике еще не принял решения? А тут люди мрут. Добро бы просто на улице, а то наши, за которыми ведем наблюдение. Вполне можем корректировать, не дожидаясь разрешения. Зато спасем жизни!

– Можем, – ответил Георгий и посмотрел на Максима. – Можем спасти.

– В широких пределах, – согласился Максим. – Уже сегодня. Но почему не делаем?

Френсис покрутил головой.

– Сам знаешь. Когда начали разбираться, что можно убрать, а что нужно оставить, оказалось…

– …что нужны все, – угрюмо сказал Георгий.

Аллуэтта открыла рот.

– Разве? Я бы от многого…

Френсис повернулся к ней, сказал с сочувствием:

– Лапочка, без твоей наглости и стервозности не было бы и твоего напора, твоей уверенности и жизненной мощи. Сидела бы в уголке и, посапывая, вязала на спицах. А то и вовсе крючком, позор какой!

Аллуэтта распахнула глаза во всю ширь, дивное превращение вчерашней стервы в наивную дурочку.

– Правда?.. Может, Максиму это и нужно?

Френсис сам тоже открыл рот, постоял так и осторожно закрыл.

– Не думаю, – сказал он нерешительно. – Конечно, всем нам такую хочется… а потом видим, что не то хотели. Так что оставайся такой, какая есть. Напористой, хитрой, но податливой. Не помогает шкура светской львицы, надевай шкурку бедного зайчика.

Подошли Джордж и Евген, уставились на экран, не слушая отвлекающий треп Френсиса с красивой женщиной, не о митохондриях же с такими говорить.

– Не зря ли, – пробормотал Джордж.

– Что? – спросил Максим.

– Просто продляем жизни, – сказал Джордж торопливо. – Хотя понимаю, гуманность и все такое, что мы без гуманности, но это же так страшно, когда видим этот страшный обрыв. Все-таки не зря нас предупреждали… Сперва разобраться, а потом…

– Мы все делали правильно, – оборвал Максим. – Люди жили до предела!

– Но видите же, что получилось.

– Это может быть совпадением, – возразил Френсис, но было видно, что сам не верит своим словам. – Скажем, магнитная буря или понижение атмосферного давления… Вдруг да на стодвадцатилетних действует особенно сильно? И чем больше лет, тем сильнее?

– Выходит, бессмертия не получить? – спросила Аллуэтта. – К двумстам годам все покончат с собой?

– К двумстам годам, – возразил Френсис, – найдем путь, чтобы сделать их бодрыми и оптимистичными хоть в пятьсот лет! Слава героям!

– Героям слава, – автоматически ответил Евген от своего столика.

Часть III

Глава 1

Максим молчал, чувствуя на себе их взгляды, во рту такая горечь, будто по всему телу разлилась желчь. Сотрудники все молодые, знают хорошо науку, но не жизнь, а он наобщался с дедом по отцу и с дедом по матери, люди абсолютно разные, но в одном сходились так, что даже говорили одними и теми же словами.

Бессмертия, как понял он в разговорах с ними и теми стариками, что приходили к ним в гости, как ни странно, гораздо более страстно жаждут молодые, чем старшее поколение. Хотя, казалось бы, именно им нужно бы заботиться о том, чтобы продлить жизнь на века.

Но человеку никуда не деться от той мощнейшей программы, что заставляет сперматозоид изо всех сил мчаться к яйцеклетке, пробивать ее лбом и давать жизнь новому существу, что будет развиваться, расти и покорять мир.

Эта программа повелевает, что человек должен вырасти, взматереть, дать потомство, защитить его от врагов и вырастить, а потом обязан умереть, освободив место новому поколению.

Потому молодые, что еще не дали потомство или не успели его вырастить до половой зрелости, так страстно жаждут жить и так яростно борются за бессмертие. Потом они, видя уже внуков, которых выращивать и не надо, это делают их сыновья и дочери, слышат уже другой мощный приказ все той же программы: все, пора освобождать место…

И вот появляется целая сложная разветвленная философия, что человек должен умирать совсем не потому, что надо освобождать место, а для прогресса якобы просто необходима смена поколений… В последнее время муссируется идея, что бессмертие недопустимо, власть захватит новый Гитлер и будет править вечно.

Джордж сказал плачущим голосом:

– Пытаться сейчас отключить эту программу… это уничтожить человека. Все-таки мы пока что в основе своих мотивов не отличаемся не только от волка или воробья, но даже от кузнечика или бактерии.

Максим оглядел их серьезные лица:

– Что, испугал вас Френсис?

Евген запротестовал:

– Нисколько! Подумаешь, программа. У нас такие хакеры…

Он умолк, а Максим сказал веско:

– Вот-вот, почему это человек обязан оставаться человеком? Который на самом деле не человек, а волосатая и дикая обезьяна.

Он перевел взгляд на Френсиса, тот понял и подхватил веселым бодрым голосом юного бойскаута, проигрывающего на трубе утренний подъем:

– …что использует свой так называемый разум только для того, чтобы лучше выполнять самую древнюю и глубинную программу животного: плодиться, расширять кормовую базу, доминировать!

Георгий хлопнул в ладоши, то ли всерьез, то ли с иронией, но Анечка тут же подхватила, рядом захлопала Аллуэтта, что во всем ориентируется на Анечку, такую умную и серьезную, а глядя на девушек, захлопали и остальные.

Френсис шутливо раскланялся, но указал на Максима, дескать, часть похвал и ему, он же начальство, все равно примажется.

Они разошлись к столам, что давно уже не столы в старом привычном значении, как и сами они не биологи, что лишь изучают организмы. Аллуэтта с трепетом понимала, что теперь это больше инженеры, которые программируют новые формы жизни, стараясь сделать их лучше, чем создала природа или, как хвастливо говорят сами биологи, лучше, чем сумел Господь Бог.

И уже начинают кое-что внедрять в человека, сперва избавляя от болезней, а вот-вот начнут изменять его всего-всего…

И от понимания такого у нее по всему телу бежали мурашки, то страха и восторга, то беспричинного ужаса, что переходит в ликование, она здесь, рядом с Максимом, а он изменяет человека и все человечество!

Освоив лабораторию так, что и с закрытыми глазами ни на что не наткнется, она разносила кофе, булочки, поджаренные горячие гренки, а когда подошла к Максиму, пугливо огляделась по сторонам и горячо зашептала:

– Максим… я живу одна в гостинице, ты один в своей квартире. Не находишь, что это несколько глупо?

Он изумился:

– Что глупого? Все так и должно.

– Почему бы нам не спать в одной постели? – спросила она. – Тебя это ни к чему не обязывает!.. Даже мой отец не помнит тех диких времен, когда переспавший с женщиной обязан был на ней жениться. У тебя могут случиться застойные явления.

– Не случатся, – заверил он.

– Понимаю, – ответила она, – но я могла бы позаботиться лучше.

– Нет, – отрезал он.

– Почему?

Он сказал откровенно:

– Я тебя боюсь.

– Ого, – проговорила она озабоченно. – Почему? Разве я не твоя покорная лаборантка?..

Он покосился опасливо в ее сторону.

– Самой не смешно?..

– Но я такая, – сказала она настойчиво. – Максим! Как ты можешь отказывать женщине?.. Хочешь, сейчас зареву?

– Упаси боже, – сказал он. – Это шантаж, гнусный шантаж.

– А что мне еще остается? – спросила она шепотом. – Я уже в отчаянии. Ладно, я все равно сегодня приду.

– А я не открою дверь.

– Влезу в окно.

– Я на двадцать четвертом этаже, – напомнил он. – А стена как бы скользкая.

– Тогда буду ломиться в дверь, – сказала она зловеще. – Стучать, орать, рыдать, соберутся все соседи, я им расскажу, что ты меня выгнал с ребенком… почти беременную…

– Зараза, – ответил он. – Ладно, но спать будешь на диване.

Она вскрикнула шепотом:

– Да хоть на коврике у твоей кровати! Положив голову на твои тапочки.

– У меня нет тапочек.

– Я куплю, – пообещала она. – Я знаю твой размер. Сегодня по дороге домой куплю. Или прямо щас пошлю дрона…

– Не смей!

– Он принесет не сюда, – ответила она быстро, – я заберу потом, после работы.

– Иди, – сказал он, – скройся и не показывайся на глаза до позднего вечера!

Она пискнула:

– Слушаю и повинуюсь!

Кто-то из его команды сделал не тот жест, экран с готовностью вспыхнул и выдал крупное потное лицо климатолога, рассказывающего, какие ужасы ждут человечество при грядущем потеплении.

Максим раздраженно качнул головой, экран погас, а он раздраженно подумал, как же народ любит пугалки и страшилки, на что СМИ с готовностью откликаются, выдавая такую вот чушь. Добро бы только в кино, но с жаром пересказывают друг другу всякую хрень, жадно вылавливают в новостях все отрицательное, а новости делают тоже люди, им зарабатывать надо, а чем больше гадостей наговорят, тем шире аудитория…

Но за последние, к примеру, сорок лет ни одна пугалка не сбылась: население удвоилось, но никакого голода и войн за кусок хлеба, зерна собирают втрое, вечно вымирающая от голода Индия уже сама экспортирует продовольствие, кто бы подумал; Африка зазеленела, радиоактивные осадки почти исчезли, уровень воды в Мировом океане все тот же, нефть не только не кончилась, а все увеличивается и увеличивается, две трети ядерных установок уже демонтированы, народ переходит на солнечную энергетику, атмосфера все чище и чище, ни один вид животных не вымер, мобильники уже есть даже в самых диких племенах, как и Интернет, бедные страны развиваются быстрее богатых, перспективы прекрасные, однако эти алармисты все нагнетают и нагнетают.

Хотя, может быть, это и к лучшему. Так человечество и не заметит, как войдет в бессмертие, испугаться не успеет, более напуганное каким-то мифическим потеплением или озоновой дырой.

Тренированный и дисциплинированный мозг пытался увильнуть от работы, то и дело переводя стрелки на Аллуэтту, но Максим брал его за шиворот и тыкал носом в нужное, полезное, необходимое, однако время от времени чувствовал, что снова начинает думать об Аллуэтте.

Мур не предполагал, выводя свое наблюдение над прогрессом компьютеров, что его назовут «законом Мура», хотя, конечно, это никакой не закон, но для простого человека сойдет и некорректная формулировка. А главное, совсем не мог предположить, что наткнулся на некую универсальную константу.

Эволюция жизни на Земле с удивительной точностью соответствует этому закону: миллиарды лет на простейших, сотни миллионов на динозавров, миллионы на млекопитающих и десятки тысяч на человека, из которых десять тысяч он старательно пытался понять, что он такое, а в последнюю сотню лет ускорился так, что эволюция может только сказать с удовлетворением: ура, получилось…

Что удивительнее всего, этот закон применим и для происхождения Вселенной. Из двенадцати миллиардов лет после Взрыва почти десять на формирование элементарных частиц, полтора миллиарда на рождение звезд и галактик, последние полмиллиарда лет продолжается еще более бурное расширение, как мы его называем, а на самом деле это просто рост здорового организма. В ускоряющемся темпе создаются тяжелые элементы, которых раньше не могло существовать, звезды гаснут, а из остатков создаются новые, более продвинутые, с улучшенной теплоэнергетикой, современные, дающие жизнь таким планетам, на которых впервые есть элементы, из которых способна возникнуть органическая жизнь…

Солнце возникло из самых первых звезд, но не напрямую, а после того как те гасли, из их остатков формировались другие, сгорали, гасли… и так несколько раз, так что Солнце – самая совершенная звезда во Вселенной, наша Земля – самая совершенная из планет, а мы, люди, самая совершенная форма материи, для которой и возникла Вселенная и старалась, чтобы человек вырос, взматерел и принялся перестраивать уже всю Вселенную.

Собственно, Вселенная создавала человека для себя как рабочий инструмент, что, вообще-то, понятно и правильно. И если на Земле он мог существовать, как вся остальная жизнь, то для Вселенной его бессмертие и волновая форма являются практически обязательным требованием.

Первым из.

А пока что нужно суметь сделать так, чтобы самые блестящие умы продолжали работать, а не умирать от старости, только-только войдя в полную мощь. Да где там войдя, кто знает, какими бы титанами стали Ньютон, Павлов, Эйнштейн, проживи лет хотя бы двести?

Он откинулся на спинку кресла, с усилием потер кулаками покрасневшие от напряженного всматривания в экран глаза. Френсис шел мимо с двумя мышками в клетке, рассказывал им что-то предельно нежно, Максим уставился на него в недоумении:

– Ты чего?.. А нематоды?

– С ними успешно, – заверил Френсис. – В переводе на человечину, живут уже по пятьсот лет. Может быть, стали бессмертными. Проверю еще на мышах… Слушай, а ты почему тут сидишь?

Максим сказал с подозрением:

– А что?

– Да так, – ответил Френсис. – Это же я существую… и весь мир есть потому, что есть я. Он для меня, а как иначе?.. Ну, а ты при чем?.. Неужели и ты что-то чувствуешь, понимаешь, или это только декорация, как оно и есть на самом деле?

Максим проворчал:

– А если эта декорация тебе по морде хлопнет?

Френсис вздохнул:

– В том и великая загадка бытия… Существую только я, но к тебе и подобным тебе имитациям нужно относиться так, что вроде бы вы тоже существуете… Странный парадокс, а я люблю простые парадоксы, без вывихов.

– Это для эффекта реальности, – сказал Максим, – на самом деле, конечно, существуешь только ты, это понятно. Я же вижу, к примеру, что мир позади тебя исчезает, как только ты не смотришь, а на краях твоего периферийного зрения вдесятеро уменьшается количество полигонов…

– Верно, – радостно сказал Френсис. – Даже размытость некоторая… Но если это говоришь ты, то как можешь говорить ты, если существую только я?

– А это ты и говоришь, – пояснил Максим. – Только проецируешь ответ с этой стороны. Ты мог бы вложить его в говорящее дерево, шкаф или стул, но человек естественнее, верно?

Евген в сторонке слушал их с явным отвращением, Аллуэтта остановилась с подносом в руках, там полно чашек с кофе, спросила с сочувствием:

– Что, серьезному ученому такое и слушать смешно?

– Конечно, – ответил Евген с сердцем. – Какой бред несут! Ясно же, что существую только я и Великая Украина, а все остальное – декорации!.. А ты как считаешь?

Аллуэтта опустила на стол чашки с кофе, выпрямилась и оглядела их большими трагическими глазами.

– Как вы можете такое говорить?.. Понятно же, существует только Максим Максимович.

– А ты? – спросил Френсис коварно.

– Я? – удивилась она. – Что я?.. Если он существует, существую и я. Кому еще кофе?

Они быстро разобрали чашки, импровизированный кофе-брейк всегда кстати, Максим сказал с чашкой в руке:

– Если предположить, что усложнение началось не с простейших на Земле, а гораздо раньше… еще с момента Большого Взрыва, то наша эволюция вписывается в общую эволюцию Вселенной… Она растет, ширится, усложняется, и мы во многом выполняем ее волю… или программу, называть можно по-разному. Педанты сразу уцепятся: считать ли тогда Вселенную живой, им все еще важно искать эту линию, отделяющую разумное от неразумного, живое от неживого, дикари немытые.

Она уловила не столько ход его мыслей, темна вода в облацех, а то, что он полагает правильным, и спросила отважно:

– А что, такая линия есть?

– Нет, – ответил он и посмотрел на нее, как на соратницу, полностью разделяющую его взгляды, – нет такой грани! Все переходит одно в другое постепенно. Если доискиваться истоков разума, то можно и Праатом до момента Большого Взрыва считать разумным, а можно и человека разумным не считать, разум пока что подчинен инстинктам и неукоснительно выполняет его волю.

Она поймала его мысль и, не пытаясь даже уловить ее глубины, а то и так уже мурашки по всему телу, сказала с самым серьезным видом, не столько понимая смысл, сколько чувствуя женским инстинктом, что нужно выговорить уверенно и с чувством, чтобы этого, как подсказывает тот же инстинкт, нужного ей самца оставить себе и не отдать другим женщинам:

– Хочешь сказать, человек усложняется не сам по себе?

– Да, – отрубил он. – Усложняется Вселенная! Это всеобщий процесс. В начале времен было всего с полдюжины легких элементов, и так длилось миллиарды лет. Потом началось образование более тяжелых, еще более тяжелых, совсем тяжелых, начали образовываться сложные структуры вроде галактик и простейших звезд… звезды старели и взрывались, а из обломков образовывались звезды еще более сложной структуры.

Она сказала с улыбкой:

– Ну да, наше Солнце и вся планетная система из обломков!

К ее удивлению, он ответил серьезно:

– Молодец, прямо в точку! Мы все из обломков звезды третьего-четвертого поколений. Судя по составу, даже не одной, а трех-четырех. Это ответ наивным на то, почему нет древних сверхцивилизаций. Им не было из чего образовываться.

– Интересно, – спросила она, – почему все так уверены, что должны существовать и другие цивилизации в космосе?

Он поморщился:

– Дикари. На Земле тоже одни народы вышли из моря, у греков их вытесали из дерева, у германцев вылепили из пота, у ацтеков из перьев… Вселенная – единый организм! И разум мог образоваться только в одном месте. Ну представь себе, что разум образовывался бы в ноге, руке, в заднице…

– В заднице есть, – напомнила она.

– Ну да, – согласился он. – Вспомогательный, хотя у некоторых он и есть главный. В общем, ты поняла, разум во Вселенной мог появиться только в определенный момент, не раньше и не позже, и появиться мог только в одном месте. Значит, если он здесь есть, то больше нигде нет и не будет.

– Конечно, – сказала она убежденно, – еще бы!

Замерла, вдруг заметит, что она просто подвякивает, не понимая смысла, ну как попугай повторяет слова, однако Максим, поглощенный озарением, проговорил с усилием:

– А так как человеческая цивилизация начала стремительно ускоряться… то это значит, что Вселенная вошла в стремительное ускорение. Нет, с разбеганием галактик все та же скорость, ускорение идет в лице нашей цивилизации. Мы – ее нервный ганглий. Первый и пока, возможно, единственный. Как дальше пойдет… не знаю. Но уверен, Вселенная знает, что делает.

Она спросила недоверчиво:

– У нее есть план?

– У муравьев нет плана, – возразил он, – но они завоевали планету. Ты молодец, Аллуэтта!..

– Ой, – сказала она испуганно, – я что, брякнула что-то правильно?

– В точку, – сказал он. – Мыслишь нестандартно. А вроде красивая…

Глава 2

Она заулыбалась, но решила, что дальше искушать судьбу не стоит, а то ляпнет такое, что сразу все разрушит, пошла к установке, что помимо биологических материалов умеет синтезировать и кухонные деликатесы, шепотом велела приготовить все самое вкусное, что любит заведующий лабораторией, вон сидит, отвернувшись, уже и забыл о них, такой бесчувственный…

Установка посомневалась, судя по задержке, может быть, советовалась в облачном датацентре насчет предпочтений заведующего, никогда таких сложных заданий не давали, ведь не обязательно же самое употребительное является одновременно и самым вкусным, но спустя целых двадцать минут на лоток начали выдвигаться бесконечные поджаренные хлебцы, кубики козьего сыра, чашки с горячим кофе…

Аллуэтта шепотом ругнулась на дуру, быстро продиктовала несколько названий, что застряли в голове со времен последних вечеринок в роскошных ресторанах из ресторанных меню.

– И не спеши подавать, – прошипела она, – я скажу, когда будет можно!

Максим работал, одновременно раздумывая, что новации входят в жизнь очень уж стремительно, и кто-то все еще обсуждает дурацкие шоу по жвачнику, но кто-то примеривается, каким будет в сингулярности, составляет скрупулезные планы, что в организм вставить, а что удалить. Многие готовы удалять как органы, так и некие гадкие эмоции. Их теперь стереть можно, хоть пока дорого и непросто. Однако это лучше, чем жить с какой-то фобией, отравляющей жизнь.

И таким образом уже намечаются два чуть ли не подвида в едином некогда потоке людей. Одни просто люди, какие мы все есть сейчас, а другие уже в мыслях и планах те, какими станут, когда можно всобачивать имплантаты в тело, менять организм, психику, возможности мозга..

Он точно знал, как поступит он, но когда косился на Аллуэтту, рассчитывая, что та не видит, то не знал: плакать или смеяться, никогда не видел столько наивной дурости, высокомерия, чистоты и желания учиться новому, необычному.

Причем она прекрасно отличает новый способ приготовления крепкого коктейля от способа печати стволовых клеток и готова учиться именно работе со стволовыми клетками.

Аллуэтта как почувствовала его взгляд, сделала кофе и понесла его на подносе к столу Максима, опустив скромно глазки, как примерная школьница в закрытом учреждении для благородных девиц.

– Это мне? – спросил он. – Спасибо. Присядь, отдохни.

Он сам не понял, почему у него вырвалось такое, но никогда не перестающий работать и искать всему рациональное объяснение мозг подсказал, что Аллуэтта с утра на ногах, а на таких чудовищных каблуках уже наверняка устала.

– Благодарю, – сказала она с опаской.

– За что?

– Что не вдарил, – пояснила она и присела рядом на самый краешек свободного стула, готовая испуганно вспорхнуть в любой момент..

– У меня такой вид?

– Всегда, – подтвердила она. – Максим Максимович, я тут нечаянно подслушала разговор Георгия и Джорджа.

– Подслушивать нехорошо, – сказал он строго.

– Правда? – изумилась она и сообщила с огорчением: – Но это так интересно… Джордж говорит, что установка всего в миллион долларов требует расходных материалов еще на десять миллионов. Это правда?

Он фыркнул.

– Джордж преувеличивает, по своему обыкновению. Не на десять, а примерно на пять-семь. Правда, если очень-очень экономить.

– А если не очень?

Он поморщился:

– Наука всегда экономит. Это вы там на яхтах и дворцах не экономите! А мы экономим.

Она сказала с огорчением:

– Ну до чего же я дура…

– Зато какая красивая, – сказал он ей в тон.

– Правда? – снова переспросила она, сказала обвиняюще: – Смеетесь над дурочкой, а это нехорошо! Священник вас осудит за негуманное отношение к животным.

– Хорошо, – возразил он. – Сразу как бы повышаешь свой статус.

– Что, – спросила она, – серьезно?

Он кивнул:

– Мы же пока что люди со всеми слабостями и рефлексами, доставшимися нам от питекантропов. Хотя все больше человечков начинают осознавать, как много придется оставить в этой жизни… Что ты так смотришь? Ах да, не в смысле перехода в мир иной, хотя переход в сингулярность то же самое, что переход в мир иной, только покруче…

– Да что там эти ваши человечки начинают осознавать, – спросила она, – что-то я не заметила. Я же тоже человечек.

– Общество еще не бурлит, – согласился он, – любое общество в массе тупее некуда, но верхушка уже насторожилась… В том числе и финансовая. Вы этого не заметили?

– Максим Максимович, – сказала она печально, – не надо меня на «вы». Мы же знакомы…

– Да? – переспросил он. – Я думал, современные девушки не знакомятся с посторонними даже в постели!

– Я не современная, – пояснила она, – я суперсовременная.

– Тогда ладно, – сказал он, – сейчас наступило время, к которому никак не может привыкнуть простой человек с нормальной психикой. К примеру, идеально работающие приборы, еще не отработавшие гарантийный срок, приходится выбрасывать, потому что за это время созданы следующее и даже послеследующее поколения, те работают во много раз лучше… Вернее, не они работают, а мы, потому что все приборы уже давно стали частью нас самих. Мало кто это понимает, но человек, даже искренне ратующий за отказ от технологической цивилизации и возврат к природе, не откажется от мобильника, автомобиля и прочих технических штучек. И вот человечку, который все еще ошарашен этим временем и не приспособился к нему, предлагают вступить во что-то вообще невообразимое.

Она зябко повела плечами.

– Я бы не рискнула.

– Вот-вот!

– Одна бы не рискнула, – пояснила она, – но с тобой… хоть в огонь.

– Абсолютное большинство населения, – согласился он, – и не помышляет ни о каком переходе в сингуляры. Их полностью устраивает, что они отныне почти полностью здоровые, не болеют, а еще вот-вот их всех сделают бессмертными. В сингуляры пойдут только ученые, да и то не все. С точки зрения трансгуманизма трудно назвать учеными даже, например, мирового уровня археологов, что раскапывают кости очередного фараона и с торжеством рапортуют о величайшем открытии века, что даст новый рывок всей науке: дескать, фараон спал, оказывается, не только со своей женой, но и ее сестрой! Лучше бы сиськи Ани Межелайтис обсуждали, все-таки дешевле и в самом деле интереснее: как же она ухитрилась увеличить их на два размера без операций?

Она чуточку улыбнулась, хотя хотелось хихикнуть, но удержалась, сказала как можно серьезнее:

– Насчет перехода в сингуляры дискуссии если и ведутся, то где-то у вас там, на страницах научных журналов…

– Почти верно, – сказал он, и она сразу приободрилась. – Дискуссии даже там хоть и ожесточенные, но осторожные. Дабы народ не волновать. Хоть он туда и не заглядывает, там нет Ани Межелайтис, но журналисты могут подсмотреть, а потом такие ужасы распишут!

– А там что, – спросила она, – как будем переходить в волновую форму?

– И ты, – спросил он, – намылилась?

– Я за тобой, – пообещала она. – Не отстану.

Он вздохнул:

– Ну что за щасте мне привалило… И такое переводить в волновую форму? Туда нельзя даже лучшим из лучших!.. У всех инстинкты о-го-го!.. Даже Курцвейлу и Обри надо кое-что убирать, а другое что-то усиливать.

Она сказала осторожно:

– А можно не убирать…

– Ну да, – заметил он саркастически, – еще бы!

– Всего лишь, – закончила она, – усилить чувство ответственности. Взрослости.

Он запнулся, подумал, посмотрел с интересом:

– Кто подсказал?

– Сама придумала, – ответила она настороженно. – А что не так?

– Напротив, – ответил он, – очень разумно. В самом деле сама?

– Я же сказала, – ответила она сердито. – И что особенного? Я же просто сказала, что думаю!

– Хорошо думаешь, – одобрил он. – Давно с тобой такое несчастье?

Она посмотрела на него исподлобья:

– Со второго-третьего дня… как начала здесь работать.

– Какая же свинья у тебя отец, – сказал он с глубоким сочувствием. – Порхала бы себе и дальше, нектары и амброзии хлебала, танцы и веселье круглые сутки… Даже зверь у тебя отец, а не простая свинья!

Она сказала недоверчиво:

– Да ладно, я же вижу, ты так не думаешь. Напротив, злорадствуешь, ржешь так глубоко внутри…

– Не ржу.

– Ржешь, – повторила она. – Ладно, пойду, а то уже смотреть начинают… Через полчаса обед, не забудь.

Он проводил ее взглядом, двигается она по лаборатории, несмотря на свои заявления, уже уверенно, почти по-хозяйски, чувствуется жилка сильной натуры. Ишь, готова в сингулярность, даже не зная, что это такое и что ее там ждет!

На самом деле обществу в целом еще далеко до сингулярности, хотя та приближается стремительно, а люди даже не избавились от простейших и давно знакомых болезней, и вообще из-за новых технологий фактически уже разделяются на два вида: здоровые изначально и… прочие. Большинство болезней оказалось проще лечить на генетическом уровне, то есть еще новорожденному поправить пару ДНК, и он уже никогда не будет знать, что такое геморрой, аденома предстательной и прочие-прочие, которые и не считаются болезнями, так как всего лишь результат нашего прямохождения, но сильно осложняют жизнь, а излечить их практически невозможно, так как после операции нарастают снова, а лекарствами эти наросты не убрать.

Увы, взрослым операции на генном уровне ничего не дают, но детей вот изначально удается от них избавить. Такие взрослые, обремененные тяжелыми болезнями, что и не считаются болезнями, так как «от возраста», должны бы любой ценой ломиться в сингулярность, но поди ж ты, рассуждают, как это мудро и правильно – дожить до внуков и помереть…

Он вздохнул и повернулся к подопытным мышкам.

Глава 3

При всем равноправии женщины предпочитают оставаться женщинами не только в том, что носят платья. Максим лишний раз уверился в этом, когда от установки по быстрому синтезу потянуло вкусным запахом.

Аллуэтта и Анечка с таким азартом и самозабвением колдуют там, словно только что открыли формулу вечной жизни и теперь лишь что-то подправляют в ней, придавая по-женски красивую форму.

Заметно, что командует уже Аллуэтта, хотя совсем недавно льстиво выспрашивала у Анечки, что здесь и как, и вообще ходила за ней хвостиком. Впрочем, смена ролей Анечку не обижает, скорее веселит, она себе цену, как виртуозному манипулятору, знает, а роль лучшей кухарки можно и уступить, не жалко.

Он поднялся из-за стола, с кряхтением разогнул застывшую спину. Френсис оглянулся, заслышав шаги. Максим подошел к нему, помахал руками, разгоняя кровь по телу.

– Ну ты как?

Френсис горестно вздохнул:

– Работаю, как лошадь на водопое.

– Понятно, – ответил Максим. – Есть только один вид работы, который не вызывает депрессии.

Френсис сказал заинтересованно:

– Какая? Хочу!

– Та, – сказал Максим безжалостно, – которую не обязан делать. Давай-давай, не отлынивай! Самая тяжелая часть работы – решиться за нее взяться.

– Да я уже почти приступил, – заверил Френсис. – Я вот думаю, обычно те, кто лучше других умеет работать, лучше других умеют и не работать. А так как не работать лучше всех умею я, то значит, лучше всех умею и работать?.. Шеф, это намек, что можно бы повысить жалованье такому ценному работнику!

– Я тебе повышу, – сказал Максим с угрозой. – Так повышу…

Он прошел дальше, поглядывая и принюхиваясь, женщины с одинаковым азартом занимаются наукой и кухней, все-таки мы с разных планет, верещат, как две мартышки, что отыскали вместо одного банана целую гроздь.

Аллуэтта оглянулась, просияла, но спросила шепотом:

– Он что, такой ленивый?

– Кто?

– Френсис…

– Ну и уши у тебя, – сказал Максим. – Тебе бы в ЦРУ. Он не ленивый, а… понимаешь, наша работа на девяносто процентов из скучной рутины вроде проверки и перепроверки результатов. А всем хочется заниматься только творчеством! Увы, автоматизация до лабораторий еще не доползла.

Она сочувствующе вздохнула. Понятно, в первую очередь роботами заменили сборщиков автомобилей и вообще всех на конвейерах. Потом пришла очередь обслуживающего персонала, в том числе даже официантов.

Впрочем, почему даже? От официанта, как и любой прислуги, требуется бесшумность и незаметность, то есть ни одного лишнего движения. Подал на стол и снова замри у стены, не шевелись, не моргай и даже не дыши, не отвлекай на себя вниманиие, в общем, будь роботом.

Так стоят часовые в людных местах, так работали кассиры в магазинах, служащие в муниципалке… Сейчас вся эта масса народу высвобождена, их работа автоматизирована, но им приходится выдавать некую зарплату, которую снова начали называть зряплатой, но не давать же им подохнуть с голоду… хотя почему бы не сделать это как-то гуманно, что вроде бы это они сами восхотели, по своей свободной воле? Как она слышала краем уха, созданы целые научно-исследовательские институты, что разрабатывают изящные программы по сокращению населения Земли, чтобы уменьшалось как бы само по себе под вздохи и сожаления тех, кто это сокращение запланировал и активно проводит в жизнь.

Максим прошел мимо и вскоре исчез за исполинской установкой ККК-3С, Аллуэтта не решилась проследовать с ним дальше. Здесь все на виду, и пока она позволяет себе пройти с ним рядом не больше пяти шагов, а вот завтра уже можно будет решиться на целых шесть.

Анечка сказала с сияющим лицом:

– Готово. Можешь звать за стол.

Аллуэта ответила с опаской:

– До обеда еще пять минут.

– Ученые точные, – сказала Анечка, – но не занудные.

– Поняла, бегу.

К ее облегчению, из-за рабочих столов с огромным удовольствием поднялись все, даже Джордж, который всегда уверяет, что он сидит на голодной диете и вот совсем, ну совсем никогда не хочет есть.

Только Евген некоторое время двигался в направлении обеденного стола, как зомби. Максим как-то объяснил Аллуэтте, что гордый потомок запорожцев недавно отыскал «гены суицида», так их называют в обиходе. Это те самые, что находятся в полусонном состоянии вплоть до глубокой старости, а затем их активность растет по экспоненте. Однако отключить их не удается. Где-то есть то ли запасные механизмы, то ли организм умеет создавать новые, но по этой теме работают несколько десятков лабораторий, идет соревнование, кто быстрее, проще и дешевле отыщет «выключатель», потому Евген жаждет закрепить за собой приоритет открывателя и потому последнее время и ночует в лаборатории.

Аллуэтта отправилась вытаскивать из-за стола Георгия, тот в последний момент вспомнил, что пора покормить своих мышек. Аллуэтта начала уверять, что она сама покормит, Георгий надменно напомнил, что лучшие повара всегда мужчины, даже в мире людей, а уж для мышей так и вообще…

Максим и Френсис уже сели за стол, Максим оглянулся на спор Георгия с Аллуэтой, проворчал:

– Господи, ну что эта дурочка прицепилась…

Френсис посмотрел с изумлением:

– Ну дура, а что тебе еще надо? Умная женщина не менее притягательна, чем искусственный разум.

Максим сказал в нерешительности:

– Я не совсем тебя понял… Хочешь сказать, что умные тебе неинтересны? А вот мне искусственный разум очень даже нравится.

– Мне тоже, – согласился Френсис. – Ну там, чтоб два раза не повторять «подай-принеси».

– А интегралы…

Френсис прервал:

– Не надо! Вот этого не надо. Нужна умная, даже очень умная, но не слишком. «Подай-принеси» понимает, этого достаточно. Ты что, извращенец?

– Н-нет…

– И я вроде нет. Как мне временами кажется. Но временами думаю, если мы в самом деле достигнем бессмертия и войдем в сингулярность, то почему мы сейчас такие вот и здесь?.. Если сингулярность достижима, мы должны быть на вершине времени, в его конце, а все события – в прошлом. Но если мы здесь и такие, то это значит, сингулярность не может быть достигнута?

Максим сказал с интересом:

– А другие варианты?

– Есть, – ответил Френсис. – Сингулярность достигнута, сам сингуляр уже в конце времени, а все остальное видит в прошлом. Но мы в данном случае являемся цифровыми, так сказать, персонажами. Некий сингуляр создал мир, содействовал зарождению жизни, а теперь смотрит, как она развивается. Временем он не ограничен, так как может заглядывать в любую точку, хоть в пещерные времена, хоть в эпоху Карибского кризиса, или смотреть на взрыв первой атомной бомбы. Потому я вот, тоже он и есть, он смотрит моими глазам на мир, наблюдает за моими переживаниями, страданиями, радостями, моим развитием и умиляется, это же он таким был всего несколько миллионов лет назад!..

Максим спросил скептически:

– То есть Бог?

Френсис кивнул:

– Да, он Бог. Точнее, я – Бог. Потому что я хоть и здесь, но я одновременно и там.

Максим придвинул ему подрумяненные хлебцы на блюдце.

– Ешь, в сингулярности таких не будет.

Подошел наконец Георгий, Аллуэтта заботливо придвинула ему широкую тарелку со вкусностями.

Они заканчивали с обедом и неспешно разделывались с булочками и гренками, прихлебывая из больших чашек кофе, когда в лабораторию важно вошел священник, неся впереди себя огромное брюхо.

Френсис с интересом покосился на важно шествующего по лаборатории священника.

– Может, пригласить его к столу? Для прикола?

Максим покачал головой:

– У православных сейчас постные дни. Так что наш святоша уже нажрался всяких севрюг с хреном и белуг с аджикой, закусил грибочками сорока сортов, и теперь ему дышать тяжело…

– Да-а, – сказал Евген озадаченно, – поджаренные хлебцы точно есть не станет.

– И на митинг не пойдет, – сказал Френсис.

– На какой?

Френсис отмахнулся:

– На любой. Сейчас народу делать нечего, вот и митингуют. Все от власти чего-то требуют. Эти уволенные за ненадобностью официанты, кухарки и менеджеры магазинов точно знают, как править страной, а тупое правительство ну никак не желает их слушать!

– А что, – сказал Евген обидчиво, – если молодые, то тупые? Галуа вон в восемнадцать лет математику открыл, а Шварц генетику придумал. Сам Алферцев вчера шел во главе демонстрации…

Джордж сказал скорбно:

– Евген, опомнись. Гении в математике не всегда гении в, скажем, ловле рыбы. От того, что Алферцев в двадцать восемь получил Нобелевскую премию за создание молекулы кренбрелазы, не значит, что он умеет ладить с женой или управлять процессами в стране!.. А он замахивается решать и в области, где еще ни рыбы, ни улова в силу недостаточности развития!

Евген поморщился.

– Ну вот, – сказал он со скукой, – а теперь скажи: вот доживешь до моих лет, поймешь…

– Не скажу, – ответил Джордж почти ласково, – потому что гусенице рано рассказывать, как правильно махать крылышками. Алферцев гений в биологии и полный идиот в жизни. Как можно ходить на митинги, требуя резкого повышения качества жизни, даже не зная, откуда деньги берутся!

Георгий сказал примирительно:

– А что в этом плохого?

Джордж всплеснул короткими руками:

– Шутишь? Да посмотри запись их вчерашнего митинга! Этот наш Алферцев идет во главе и орет: «Долой правительство! Долой президента!»

Георгий сказал настороженно:

– И что? Я тоже так считаю. Нужен кто-то помоложе, поэнергичнее.

Джордж тяжело вздохнул:

– Господи, да если бы смена президента, правительства или даже всей системы власти хоть что-то изменила бы, я бы первый побежал строить баррикады!.. Но тебе не приходило в голову, что вот от нынешнего президента мы требуем, чтобы в первый же месяц своего правления он сделал то, что не могли ни князья, ни все цари, ни Ленин и Сталин, ни Хрущев и вся последующая за ним советская, полусоветская и как бы демократическая власть…

Евген спросил с подозрением:

– А что же? Скажешь, народ у нас… в смысле у вас, москалей, такой? Да ты расист! Хотя в чем-то я тебя понимаю…

– Не народ, – сказал Джордж. – Но вот посмотри на статистику… минутку, выведу на экран… Отодвинь свою чашку. Вот смотри, во всем мире по уровню жизни с заметным отрывом идут страны с протестантским вероисповеданием, затем католики, а в конце – православные. Девять из десяти самых богатых, культурных и развитых стран Европы – протестантские! Католические намного беднее. А уж о православных – России, Болгарии, Греции – и говорить не буду, чтобы твой сладкий компот не показался уксусом. Как у нас работают, сам знаешь… Та-а-ак, а вот взгляни сюда. Это страны, где живут католики и протестанты. Протестанты в целом всегда значительно богаче, зажиточнее, нравственнее, у них меньше разводов, больше здоровых детей, выше квалификация…

Максим, прислушиваясь, оглянулся, далеко ли священник, тот как раз задержался у стола Анечки, наклонился и рассматривает детализированную картинку из жизни Древней Эллады, что, конечно, языческая и противоречащая церкви…

– В США, – заметил Френсис картинно, явно красуясь эрудицией, и значительно посмотрел на тихую Аллуэтту: смотри, кто тут самый умный, – где религия изначально отделена от государства, все президенты были протестантами! Конечно, за исключением католика Кеннеди, которого убили в начале первого же срока. Чтоб статистику не портил.

Джордж кивнул, хотя и болезненно поморщился, очень уж не любит спорить и говорить неприятные для собеседника вещи.

– Да, – сказал он, – и это лыко в строку, так как католиков четверть населения, могли бы активнее… Но главное в том, что протестантство – единственная религия, что распространяется и сейчас, а это дает удивительные результаты! Вот смотрите: В Латинской Америке за последние годы из католицизма в протестантство перешло около двадцати миллионов семей. И все резко повысили жизненный уровень в сравнении с католиками!

Евген сказал скептически:

– Ну-ну, в чем разница? Вот уж не поверю, что в наше время религия может играть какую-то роль в повышении уровня ВВП!

– Абисняю, – продолжал Джордж сердито, уже повышая голос, что выглядело не страшно, а комично, – на пальцах. В любом обществе труд – непрестижный удел рабов. Дан Богом человеку в наказание за грехи. В протестантском обществе – чем больше и лучше трудишься, чем выше поднимаешь квалификацию, тем лучше исполняешь долг перед Богом. Если в своем труде можешь получить прибыль выше, но довольствуешься меньшей – совершаешь грех перед Богом. Мы все работаем, чтобы жить, протестант живет, чтобы работать. Для всех нас профессия – бремя, для протестанта – форма существования. Это доступно или как-то подать вам материал проще? На пальцах? Вся наша жизненная стратегия требует минимизировать количество работы при сохранении заработка, а у протестанта – максимизировать доход, даже если это требует интенсификации труда!

Френсис сказал от своего места:

– Я бывал в США и Германии и заметил, что если у нас человек прячется от работы, как пес от мух, то там труд воспринимают как подарок небес… Чудаки!

Джордж сходил к кофейному автомату, заодно захватил и пару бутербродов, но все равно на лице оставалось выражение недовольства и озлобленности.

– И вот, когда у нас, мягко говоря, далеко не протестанты, вы мне расскажите, что достаточно сменить «плохого» президента на «хорошего», и враз все станет хорошо, все разбогатеют, асфальт будут класть правильно, никто воровать не станет…

Евген запротестовал:

– Все так, но не верю я, что в наше время религия имеет какое-то значение!

– Эх, – сказал Джордж с тоской, – в том-то и дело, специалисты уже пришли к выводу, что в протестантских странах она сыграла свою роль и может быть… отменена, мягко говоря. За последние века общества полностью перешли на протестантскую этику, она теперь воспроизводится сама по себе, уже без подпитки религией. США, Германия… уже полностью могут стать атеистическими, у них сейчас протестантство вроде королевы в Англии: декорация для ленивых дураков, что едут издали, чтобы посмотреть на этот цирк и оставить в лондонской казне деньги… а вот мы, увы, даже не знаю… в такой заднице… только прически менять, когда метастазы по всему телу… Это я о смене президентов, если кому-то нужно для доступности.

Евген сказал обидчиво:

– Ну, знаешь ли!.. Что-то же делать надо? Нельзя же сидеть в этой заднице и дальше?

– Верно, – сказал Френсис очень серьезно. – Нужно прическу сменить.

– И галстук, – сказал Георгий. – Это важно.

– Да идите вы все, – сказал Евген рассерженно. – Я понимаю, как добиться смены президента!.. А как сменить религию?.. Да еще на такую, которая требует больше работать? Три ха-ха!

– Надо Галантеру сказать, – посоветовал Максим. – Этот что угодно сменит. Хоть в семье, хоть в отдельно взятом регионе, хоть в стране.

– Князь Владимир, – буркнул Джордж, – ислам не принял для России только потому, что пришлось бы отказаться от пьянства… Эх, после этого пусть кто-то скажет, что дети не отвечают за дурость родителей!

Максим пробормотал:

– Только бы наши не отвечали за нашу… Так, у всех чашки наконец-то пустые? Все, хватит, скоро лопнете. За весла, галерники!

Глава 4

Ближе к концу рабочего дня Анечка подошла к Аллуэтте со спины, но не гавкнула над ухом, как сделал бы грубый Евген, уже знает, что дочь магната – существо трепетное, может на месте пустить от страха лужу, а сказала заговорщицким шепотом:

– Аллуэтта, литтл Аллуэтта… помнишь, я говорила насчет вечеринки?

Аллуэтта обернулась, в изумлении распахнула глаза.

– Что, правда? Я думала, так шутишь. Какие вечеринки у серьезных ученых?

– Этим ученым не больше сорока, – напомнила Анечка. – А кому и тридцать, что вообще-то теперь почти младенец. Так что да, могут. Еще как могут. Ты готова?.. Хотя что это я, дура, спрашиваю!.. К чему-чему, а к этому ты всегда готова, верно?.. Правда, у нас бассейны шампанским не наполняют…

Аллуэтта тяжело вздохнула:

– Когда журналисты пишут о вашей работе чушь, вас это почему-то возмущает!

– Хочешь сказать, – спросила Анечка весело, – бассейны шампанским не наполняете?

– Нет, конечно!

– И коньяком?

– И даже пивом, – отрезала Аллуэтта.

– Жаль, – сказала Анечка таким искренним голосом, что Аллуэтта поверила. – А я размечталась…

– Что, хотела бы искупаться в бассейне, заполненном шампанским?

– Нет, – сказала Анечка, – хотела, чтобы кто-то из ваших купался, а я показывала на них пальцем и говорила…

Она запнулась, Аллуэтта сказала с горечью:

– Представляю, что могла бы сказать.

– Не представляешь, – победно улыбнулась Анечка. – Я не родилась в семье миллиардера. Богатый и образный язык улицы – мой великий и могучий! И типун к нему не пристанет, я иммунная.

И все-таки, видя, как все трудятся в самом деле каторжно и всякий раз остаются после окончания рабочего дня, Аллуэтта сомневалась, что задуманная вечеринка состоится. Даже Френсис, что выглядит плейбоем, на самом деле предпочитает возиться с мышками, чем идти куда-то общаться с женщинами, пить, танцевать, тратить на эту ерунду время и силы.

Анечка, однако, развила кипучую деятельность, пыталась привлечь и Аллуэтту, но та устрашилась, что ее заинтересованность будет слишком явной, сказала, что будет за нее болеть, но так, в щелочку.

– Соберемся у Бориса Явлинского, – сказала она через три дня. – Это приятель Максима еще со школы.

– В тридцати километрах от Москвы, – сообщила Анечка, – купил двадцать или чуть больше гектаров… нет, намного больше, точно не знаю, возвел хижинку, как он называет, на две тысячи квадратных метров со спальнями, тремя бильярдными, бассейнами и прочей ерундой, чем сам не пользуется, но по принципу «хай будэ». Так что все друзья, а потом и друзья друзей, кому нужно по делам в Москву хоть на пару дней, останавливаются у него.

– Я его уже люблю, – сказала Аллуэтта. – Удивительно, что Максим с таким дружит.

Анечка сказала с легкой насмешкой:

– Борис сам редко бывает в том доме. Он, как и Максим, спит либо в машине, либо в самолете… А то и вовсе в кресле в своем офисе.

– Работа прежде всего, – сказала Аллуэтта упавшим голосом. – Какой же у Максима иной мир… Будто другая планета! А то и вселенная.

Анечка посмотрела на нее внимательно:

– Ощутила?

– Еще как… До костей пробирает.

Такси примчалось легкое и с открытым верхом, дважды переспросило маршрут, так как Максим не помнил номера, рассказал только общий вид дома. Навигатор погуглил, отыскал подходящую картинку на карте и, закрыв за пассажирами двери, понесся на большой скорости, проскакивая рядом со встречными в полудюйме друг от друга.

Аллуэтта наслаждалась покоем и уютом, Максим рядом, а она на этот раз не отпугивалка, а полноправная спутница. Хотя, как догадывалась, могут и здесь оказаться хищницы, что нацелятся на него: молодой, перспективный, уже несколько человек на знакомстве с ним сколотили состояния. С этими она справится. Сама не думала, что у нее такой убойный арсенал и такое злобное желание сразу же пускать в ход самое тяжелое орудие.

На экране сменяются новости, сперва самые важные, это о том, как у Ани Межелайтис не оказалось трусиков на приеме после того, как она их вчера потеряла на улице, потом пошли менее важные, что-то насчет войны в Саудовской Аравии и столкновениях между Индией и Пакистаном, а в конце показали какие баррикады сооружают бастующие в центре Москвы. Новостями науки никто не озаботился, кто это смотреть станет, это же не футбол или соревнование, кто дальше плюнет…

Аллуэтта покосилась на потемневшее лицо Максима.

– Не расстраивайся.

– Да я не расстраиваюсь, – ответил он вяло. – Чего мне расстраиваться?

– В самом деле, – ответила она. – Ты едешь на встречу с друзьями, где малость отдохнешь от изнурительной работы. А ты все думаешь об этих, что безобразия безобразят…

– А что простому народу еще делать? – сказал он раздраженно. – Он хочет быть занятым и востребованным! Вот и строит баррикады, требует… Ты же видишь, автомобиль мчится сам, ни один водитель не смог бы вести с такой точностью и скоростью, избегая столкновений. А это была массовая профессия. Почти такая же, как кассиры в магазинах, сторожа и прочие менеджеры… А курьеры, разносящие всего лишь письма и посылки? Как только пошли в массы тридэ-принтеры, стали не нужны не только курьеры, но даже сами магазины…

Она слушала счастливо, в машине уютно. Почти такими же словами ей однажды объяснил и отец, но тогда она не слушала. А сейчас вспоминала и заново понимала, что да, целые отрасли промышленности перешли на автоматику, начиная с добычи полезных ископаемых, производства и доставки по нужным адресам. Так что народу нужно либо учиться новым профессиям, либо требовать возврата в феодальный век.

Навигатор сказал бесстрастно:

– Изменение маршрута!.. Справа на шоссе выдвигается колонна демонстрантов, требующих отставки правительства…

– И что, – буркнул Максим, – предлагаешь присоединиться к протестам?

– Проскочить не успеем, – ответил навигатор тем же голосом. – Предлагаю через семь минут съезд направо, а затем окольной дорогой… Утвердить? Отклонить? Ваш вариант?

Максим сказал быстро:

– Над нашей точкой прибытия никаких проводов. Можешь просто долететь. Ситуация позволяет.

– Требуется ваше разрешение, – отчеканил навигатор.

– Разрешаю, – отрубил Максим.

Автомобиль набрал скорость, через пару секунд качнуло, Аллуэтта покосилась в окно и увидела удаляющуюся дорогу.

– Извини, – сказал Максим виновато. – Не спросил…

– И не надо, – ответила она шепотом. – Делай со мной все, что пожелаешь. Ты всегда прав.

Он умолк, сидел хмурый, а она прижалась к нему, как лоза к дубу, только что не обвила во всех сторон.

– Скоро прибудем, – сказал он успокаивающе. – Чертовы митингисты!.. Работу им подавай! А то, что сейчас острый спрос на медиков, биологов, химиков, технологов нанопечати… нет, для этого учиться надо, а они хотели бы коров пасти на лугах, охотиться с ружжом на оленей, рыбу ловить сетью с лодки…

Она тихо засмеялась:

– Перестань. От того, что все считают себя умными, не значит, что так оно и есть. Они искренне уверены, что правы. И что даже знают, как управлять страной, хотя не понимают и не пробовали навести порядок в собственном дворе.

– Умница, – сказал он.

Она притихла, стараясь понять, что нового проявилось в его уверенном голосе. Максим не двигался, взгляд устремлен в лобовое окно, хотя там только синева неба с одиноким растрепанным облачком, но видит наверняка не облако, а свои митохондрики, это пока что единственный научный термин, который ей удалось запомнить…

Пол под ногами не провалился, однако Аллуэтта сразу ощутила, что идут на посадку. В салоне тихо, но она заметила, что плотные струи воздуха пошли наискось вверх: автомобиль оснащен квадровинтами и может опускаться вертикально, вписываясь строго в парковочное место, но во дворе у Явлинского простор, и автомат, быстро рассчитав оптимальный вариант экономии топлива, повел в экономном режиме, постепенно снижаясь и нацелившись на короткую взлетную полосу.

– Мне все еще не верится, – призналась она. – Вы такие умные, даже ученые, как тот кот на дереве… и вдруг вечеринка!

Он сказал почти безучастно:

– Да, архаичные личные встречи сотрудников или даже собутыльников уходят в прошлое. Намного проще виртуальные или же с помощью аватаров.

– Это не то… – протянула она.

Он покосился в ее сторону чуть насмешливо.

– Конечно, наиболее дикие и косные, – продолжал он со вкусом, – все еще сохраняют старинную привычку «увидеть своими глазами». Даже если хотят всего лишь посмотреть на развалины римского форума, египетские пирамиды или камни Стоунхенджа.

– А что в этом плохого? – спросила она жалобно.

– Как хорошо, – ответил он, – что твой отец не занимается туризмом. Для этих вымирающих чудаков, не желающих принять новый мир, все еще существуют целых три туристических агентства на планете! По-моему, это все еще много. А по слухам, совсем недавно были тысячи в каждой из крупных стран.

Широкие ремни безопасности не дали качнуться к лобовому стеклу, Аллуэтта только чуть подалась вперед, и тут же ремни исчезли.

Двери распахнулись, Максим выскочил первым, подал руку Аллуэтте. Она с благодарностью приняла, чувствуя в этом жесте нечто особенное, мило старинное и правильное, даже как бы оперлась на эту надежную и крепкую мужественность, чувствуя себя сразу защищенной и вообще спасенной от всего на свете.

– Понимаю, – сказал Максим, – почему он здесь не живет.

– Здесь мило, – упрекнула Аллуэтта. – Зря ты так.

Дом, точнее – дворец, выстроенный по технологии меняющегося дизайна, выглядит несколько нелепо с его почти крепостными стенами цокольного этажа, готического второго и чего-то совсем непонятного третьего, но даже Аллуэтта сообразила, что сейчас идет медленная и потому незаметная для глаза трансформация одного типа здания в другое.

Загородный домик, как его величает Борис, постоянно скачивает апдейты и, повинуясь алгоритмам, меняет не только программы кофемолок, как было в старину, а форму всего здания, а то и структуру материала, из которого построен.

Пока что это дорого, но если у Явлинского шальные деньги, и он их копить не собирается, то почему не внедрить все суперсовременное, а технологам не опробовать здесь свои хай-теки?

– А где народ? – спросила Аллуэтта.

– На той стороне дома, – объяснил Максим с усмешкой. – У него там два десятка гектаров только под развлечения.

Автомобиль, освободившись от пассажиров, не стал экономить топливо, а поднялся вверх вертикально, завис на мгновение, а потом метнулся по горизонтали с такой скоростью, что мгновенно исчез из поля зрения.

Из дома выскочил поджарый мужчина и бросился к ним, улыбаясь широко и раскидывая руки.

– Максим!.. – закричал он весело. – Ну наконец-то собрался!.. И с такой великолепной женой, моя иззавидуется…

Аллуэтта сказала поспешно:

– Я не жена, просто сотрудница!

Явлинский широко улыбнулся.

– Знаю, но хотелось посмотреть на его рожу. Смотрю, он что-то не торопится опровергать. А своей жены у меня нет, так что имейте в виду…

Аллуэтта ликующе улыбнулась:

– Запомню. Но Максима не променяю. Он говорит, что я дура, а дуры вроде бы по дурости верные и преданные?

– Точно, – подтвердил Явлинский, – только дур, увы, не осталось… Все хитрые и умные, а зачем нам такое добро, мы сами хитрые и даже местами хитрющие… ха-ха не скажу какими. Пойдемте, представлю вас тем, кто уже прибыл. Из ваших только великолепная Анечка и загадочный Евген в рубахе с петухами. Ждем остальных…

Продолжая обнимать их за талии, он настойчиво увлек гостей в сторону дома, явно намереваясь повести насквозь, что и понятно. Каждый на его месте вот так бы невзначай старался похвастаться если не достатком, то вкусом и оригинальностью. Сейчас с программируемой перестраивомостью домов можно воплощать любые фантазии.

По широкой мраморной лестнице в стиле древних королей поднялись на веранду, а оттуда в холл, огромный, стильный, суперсовременный, только вот то ли отдавая дань консерваторам, то ли выказывая широту натуры, Явлинский поставил и камин, это такая нелепая штука, в которой в средневековой Англии, где с ее влажным и мерзким климатом вообще жить невозможно, жгли дрова, чтобы хоть как-то согреть и подсушить воздух, а то плесень свисала прямо со стен и потолка. Потом эта нелепая мода, как признак аристократизма, мол, крестьяне себе такого позволить не могут, распространилась и по Европе.

Аллуэтта с чувством легкого превосходства подумала, что Явлинский даже не понимает нелепость камина в таком доме. Это почти так же глупо, как и те, кто ездит на другой конец планеты, чтобы «вживую» посмотреть на Колизей или гробницу Тутанхамона.

Но Явлинский, в отличие от того планктона, человек умнейший, и это лишь доказывает, что можно быть гением в перестройке кристаллических решеток, но бараном в чем-то другом, а то и во всем остальном.

Мой Максим бы так не сделал, мелькнула мысль. Хотя нет, он даже не станет возиться, все перепихнет на меня…

И от этой внезапной мысли стало так сладко и радостно, что она хихикнула и прижалась к нему на ходу.

Максим посмотрел с некоторым удивлением.

– Нравится здесь?

– Да, – ответила она с жаром. – Твой друг просто чудесный!

Явлинский сказал довольно:

– Понятно по голосу, какую-то глупость заметила… Наверное, камин?.. Не знаю, почему его программа всобачивает всякий раз в любой дизайн и любую обстановку.

Максим сказал беспечно:

– А тебе не все равно?

– Конечно, – согласился Явлинский. – И пальцем не шевельну, чтобы позвонить и указать на этот баг. Другие позвонят, у них времени больше.

Пристыженная Аллуэтта тихо улыбалась, но, чтобы сделать Явлинскому приятное, поглядывала во все стороны и нахваливала вкус и стиль, на что тот тоже улыбался понимающе, не дурак, давно уже и светский человек, хотя все еще остается ученым, что представляет из себя вообще адскую смесь.

Глава 5

Народ постепенно подтягивался со всех сторон, большинство опускались на парковочную стоянку сверху на автомобилях, одна веселая компания прибыла на скоростном автобусе, похожем на гибрид гоночного автомобиля и танка, а двое примчались на осовремененных мотоциклах с гироскопами.

Аллуэтта, хотя и привыкла общаться в незнакомом обществе, там как рыба в воде, но обрадовалась, увидев Анечку, а потом и Евгена, что поздоровался издали и сразу же исчез куда-то.

Она ухватила Анечку под руку и по великосветской привычке сразу же постаралась шепотом выяснить, на чем Явлинский заработал деньги. Анечка посмотрела с укором, разговор о деньгах неуместен и даже неприятен в среде ученых, но сообщила шепотом, что Явлинский очень точно угадал год, когда заядлые баймеры начнут переходить от стрелялок к стратегиям.

Для подростков и молодых инженеров, объяснила уже громко и не зыркая по сторонам, естественно бегать в шутерах или стелсах с мечом или винтовкой, выполнять чьи-то задания и пробиваться к новому левелу.

Даже появление детей еще не меняет наших пристрастий, и только потом, с годами, когда есть прогресс по работе или службе, когда сам опекаешь целую группу людей…

То есть когда молод, то бегаешь, прыгаешь, стреляешь, стелсишь, выполняешь задания вышестоящих товарищей, получаешь из их рук ордена и медали, но постепенно приходит возраст, когда оставаться в рядовых – это признаться в неразвитости, в неспособности самому ставить задачи перед теми, кто моложе и неопытнее.

Тогда и наступает переход к стратегиям, когда уже не бегаешь сам, а посылаешь бегать других, и награды не сам получаешь, а раздаешь.

Ни короли, ни генералы не бегают с мечами или автоматами, у них задачи поглобальнее: сохранить и расширить свое королевство, установить дружеские отношения с соседями, развивать экономику…

Парадокс в том, что в начале эры компьютерных игр все баймеры были только подростками и студентами. Взрослых практически не было, а уж тем более не отыскать было пенсионера, хотя, казалось бы, это и есть для них наилучшая забава!

Постепенно подростки и студенты взрослели. Явлинский это учел и рассчитал сложный график корреляции меньшей выработки половых гормонов, выбросов адреналина, истончения коры мозга и после этого вложил все деньги, свои и привлеченные, в стратегические игры, которые к тому времени практически растеряли аудиторию.

Расчет оказался удивительно верен: достигнув определенного возраста, игроки массово переходили на стратегии. Даже, казалось бы, самые тупые из вечно пьяных слесарей и те переставали бегать с винтовкой по руинам Нью-Йорка, а садились на трон королевства и пытались рулить множеством подданных и решать массу проблем, хотя и выбирали, понятно, самый легкий уровень сложности.

– Понятно, – протянула Аллуэтта, – хороший деловой расчет… Те подростки, что увидели первые персональные компьютеры, сейчас все уже пенсионеры? А так как армия все пополняется…

– Деловой, – согласилась Анечка, – но он все равно пока что не оставляет науку. Хотя, конечно, сейчас больше выступает в роли спонсора… Пусть мужчины пока тут беседуют, а я тебе покажу что-то. Пойдем!

Заинтригованная Аллуэтта кивнула Максиму, дескать, она ненадолго, и с Анечкой вошла в дом через одну из дверей на торце.

Анечка ориентируется неплохо, явно бывала здесь и раньше, провела Аллуэтту на второй этаж и распахнула дверь одной из комнат:

– Смотри!

Аллуэтта переступила порог и замерла, очарованная. Вся широкая стена напротив отдана под экран от потолка до пола. В прекрасном цвете и в разрешении, неотличимом от реальности, встает прекрасный город с чистыми дорогами и цветниками, масса людей спешит по делам или медленно прогуливается, во все стороны снуют сотни автомобилей, а когда Анечка подвигала пальцами, город то масштабировался до вида с орлиного полета, то изображение приближалось так, что реснички на глазах ребенка выглядели как бревна.

– Это его последняя разработка, – сообщила Анечка загадочным тоном. – Он придумал и создал байму, что сразу стала суперхитом, видишь? Обычный город с обычными людьми, наподобие старых симсов, однако живет своей жизнью, можно за всеми наблюдать часами или годами, там все развивается, люди работают, общаются, вступают в браки, рожают детей, отдают их в школы…

– А можно и не наблюдать? – спросила Аллуэтта.

– Можно, – согласилась Анечка, – все равно они живут сами по себе. Но в любой момент можно вмешаться, взять какого-то персонажа под контроль, сменить ему работу, вступить им в другой брак, вообще вести его некоторое время, пока не надоест, а когда оставишь, он уже будет продолжать эту новую карьеру и новую линию жизни.

– Игра для домохозяек, – определила Аллуэтта.

Анечка поморщилась.

– Все мы, – ответила она с неудовольствием, – в чем-то домохозяйки. Даже самые неистовые мужчины. Вроде бы незатейливая с виду, но яркая и красочная, верно? Пришлась по вкусу всем. Даже ярые фанаты хардкора приобретают и запускают, чтобы посмотреть, «чем все закончится», но у такой вещи по дефолту не может быть конца! На смену стареющим персонажам приходят их дети и внуки со своими амбициями, стремлениями, тараканами…

У многих действие не прерывается даже в дни, когда идут на службу или уезжают в отпуск, а по возвращении с любопытством смотрят, что за это время произошло с персонажами, вроде бы тщательно выверенными… почему так случилось, почему та пара развелась, а эти поженились, они этого не предполагали, когда генерировали и подправляли характер…

– Все равно не на мой вкус, – сказала Аллуэтта.

– Байма принесла Явлинскому, – сказала Анечка, – уже несколько сотен миллионов долларов, а продажи только начались! Сейчас он спешно делает такую же, но на фентезийном материале.

– Простой заменой? – спросила Аллуэтта.

– Угадала, – ответила Анечка. – Заменил горожан рыцарями, простолюдинами, магами, принцессами, эльфами и прочими троллями, а также изменив реалии на средневеково-сказочный мир… Как видишь, здесь только город поменять на рыцарские замки, одежду, а там просто ввести более строгую мораль… Вон на ту баронессу посмотри, посмотри!..

Аллуэтта вскинула брови:

– Баронессу?

Анечка смутилась:

– Я видела, в новой байме ее делают баронессой, а здесь она да, хозяйка картинной галереи…

Аллуэтта всмотрелась, перевела взгляд на Анечку, у той появился и начал разрастаться румянец на обеих щеках.

– Здорово, – сказала Аллуэтта. – Он использовал твои фотографии?

– И видеозаписи, – ответила Анечка чуточку застенчиво. – Я даже дневник дала ему прочесть, чтобы характер перенес в точности…

– Здорово, – повторила Аллуэтта уже с восторгом, – а в средневековом ты баронесса? Характер тот же?

– Чуточку сдержаннее, – пояснила Анечка, – тогда были суровые нравы. Я там после гибели мужа-феодала сама правлю замком и землями, отбиваюсь от женихов, принимаю проезжающего мимо короля, строю дороги и мосты, даю грандиозные балы…

Она раскраснелась от удовольствия, даже голос зазвучал четче, Аллуэтте показалось даже, что и фигура несколько подтянулась, а спина стала ровнее, хотя Анечка и раньше не была горбатенькая.

Слышно было, как на лестнице простучали шаги, Аллуэтта оглянулась, это вошел Явлинский, веселый и белозубый, сказал победно:

– Что, понравилось?.. Это я соперничаю с Господом, создаю миры! Будущее даже не за стратегиями, а за симсами!.. Вы помните времена, когда даже первый Sims несколько лет был на первых местах в топе, а потом с допами занимал несколько позиций в первой десятке?

Анечка заулыбалась, Аллуэтта сказала с неловкостью:

– Увы, меня как-то обошло стороной… как и большинство женщин. Это вы, мужчины, всегда за все хватаетесь первыми, хорошее это или плохое – неважно, лишь бы новое…

– Это чудесное свойство, – заверил Явлинский. – Пусть первыми везде суются мужчины, это правильно. Слабые гибнут, выжившие обеспечат потомством всех женщин… Взрослому человеку в баймах больше нравится «играть в куколки», чем выполнять задание некоего сержанта и, обвесившись оружием, носиться по подземельям, уничтожая нечисть. Не так ли?

Аллуэтта покачала головой:

– Честно говоря…

– Ах да, вы же не играете! В общем, я делаю ставку на такие вот симы. Взрослый, как уже сказал, тем более – пенсионер, не хочет выполнять чьи-то приказы. У него самого дети, которыми руководит. А пенсионеры так и вообще обожают учить всех вокруг и поучать, уверенные, что только они знают правду, как нужно обустроить мир. Вот и в симах они обустраивают. И чем больше дается в их распоряжение инструментов и способов воздействия, тем охотнее они погружаются в этот мир. А разве не это нам нужно?

Аллуэтта переспросила:

– Нам?

– Нам, – уточнил он, – людям науки. Чтобы эти вот бездельничающие не перекрывали трассы, не строили баррикады, не беспорядили на улицах… пусть играют! Пусть все свои амбиции воплощают в этих баймах!

Анечка сказала с некоторой обидой:

– Я не бездельница, но я играю… даже баймлю!

Он сказал виновато:

– Анечка, ты другое дело! Сколько проводишь перед экраном? Час, два?

– Полчаса, – ответила Анечка застенчиво. – Больше не получается.

– Ну вот, – сказал он уверенно, – а эти будут торчать в ней с утра до вечера! И пусть торчат. Пусть лучше играют, чем воруют. Или машины на улице бьют. Анечка, включишь большую беседку? А то у меня почему-то дистанционка не сработала…

– Сделаю, – заверила Анечка. – Возвращайся к гостям.

Он улыбнулся Аллуэтте и ушел, Аллуэтта сказала ей намекающе:

– Похоже, ты здесь освоилась.

– Не слишком, – ответила Анечка, – но бывала здесь, бывала. Ты это хотела узнать?

– Ну…

– Не слишком часто, – сообщила Анечка, – но когда мужчина так мил… Пойдем на второй этаж, у него главный пульт там.

– В спальне?

– Угадала, – сказала Анечка со смехом.

Вернувшись во двор, Аллуэтта отыскала Максима и быстрым шепотом рассказала про телестену, на которой живет последняя версия суперсимулятора.

Максим слушал рассеянно, иногда кивал, не забывал поглядывать на гостей в ожидании Френсиса и Джорджа. То, что для Аллуэтты почти чудо, для него давно уже не новость. Вон даже у Евгена, предельно здорового человека со здоровой психикой, не испорченного никакими веяниями времени, эпохами, модой и прочими вещами, в доме на всю стену в предельном разрешении и трехмерности идет роскошная байма «Life», тоже наследница знаменитой серии симсов, где куча народа занимается обычной жизнью: работает, развлекается, ходит на свидания, женится, заводит побочные связи…

Евген по своей занятости обычно посматривает на них только одним глазком, когда завтракает или возвращается поздней ночью с работы, но иногда делает зигзаг, когда однообразная работа вызывает тошноту, влезает в их жизнь, но мелочами не занимается, а выполняет первую и самую важную заповедь Господа, которую тот дал еще Адаму.

Дело в том, что жизнь в реале накладывает строжайшие ограничения на все наши инстинкты, оставшиеся в неизменном виде со времен питекантропов. От колыбели и до могилы ходим в жестокой узде, не смея ступить ни шагу вправо или влево, избегаем семи смертных грехов и миллиона мелких, следуем заповедям, полученным Ноем, Моисеем, Христом и другими реформаторами общества, а котел звериных инстинктов еще больше кипит, придавленный тяжелой крышкой определенного образа жизни, когда ни шагу влево, ни шагу вправо, даже подпрыгнуть низзя…

Евген в байме не может смотреть на женщин, которых еще не, тут же бросается к таким, тащит в постель или бассейн, а то копулирует в кабинке лифта или в парке. Конкурентов уничтожил, все женщины мира принадлежат ему!

На работе с жаром доказывал Максиму и другим, что потому и абсолютно лишен всяких психических отклонений, у него все реализовано, может спокойно и с рвением заниматься работой, а вот они все страдают от неудовлетворенности, психуют, всякие там нервные срывы, а вот он всегда доволен, как целое стадо слонов.

В лаборатории посмеивались снисходительно, умные люди предпочитают более интеллектуальные и сложные игры, но он ронял еще снисходительнее, что в сложные играют те, кто на работе ни хрена не делает, а у него мозги горят, выкладывается по полной, еще бы стал и дома задачи решать, когда вон сколько баб, всех нужно хватать без всяких затей и трахать.

Он почти никогда не дает действию развиться как следует, набрать скорость, делает откат и начинает снова, подправив некоторые параметры, это чтоб все всегда были счастливыми и довольными.

– Ты меня слушаешь? – спросила Аллуэтта.

Он очнулся, сказал слабым защищающимся голосом:

– Да, очень внимательно. Знаешь, у тебя даже голос поменялся.

– Как это?

– Раньше ты разговаривала, – напомнил он, – как комбат-батяня, а сейчас ну просто женщина…

– Сейчас? – спросила она. – Сегодня?

– Нет, – сказал он, – уже несколько дней… Нет, совсем не помню, когда изменила голос…

– Может быть, – спросила она, – когда тебя увидела?

Он покачал головой:

– Нет, тогда разговаривала, как сержант с новобранцем. Да ладно, важно то, как мы сейчас. А про баймы только для тебя новость. Сейчас для каждой из них выпускается обширный редактор. Уже не только для карт или сценариев, как раньше. Теперь можно менять пол, возраст, внешность и одежду главному персонажу и даже НПСам, что, правда, обычно не сказывается на главной линии сюжета, но в последний год начали выпускать с альтернативными концовками, а в будущих проектах мощные баймы с возможностью менять даже сюжет, я смотрел тизеры – впечатлен.

Она сказала с удивлением:

– Когда ты только успеваешь? Я думала, только работа.

Он поморщился:

– Не удается. Мозг устает, требует хотя бы короткой передышки. А смена деятельности, как говорили раньше, отдыха не дает. Нужно именно дать мозгам какую-то конфетку… Баймы – это конфета для разгрузки мозгов. Двадцать минут побаймил – и уже свеж для решения мировых проблем!..

– Так вот откуда, – сказала она со смехом, – такие знания в баймах!

– Точно, – согласился он весело, – хотя пока что квест остается квестом, а бегалка-стрелялка тем же экшеном, однако в стратегиях теперь можно перестраивать все, начиная от погоды и ландшафта и заканчивая характерами персонажей, причем всех, кого пожелает баймер.

– Ого!

– Потому, – сказал он с ехидной улыбкой, – у Георгия даже в стратегии о войне с инопланетянами все голые и все стремятся отдаться главному герою, который ходит с лицом, конечно же, самого Георгия, но фигурой чемпиона по бодибилдингу, так что он противника сперва трахает, потом пристреливает.

– Какой ужас!

– Это называется доминированием, – объяснил он настолько серьезно, что она заподозрила розыгрыш. – А Велет, который тебе так понравился, без всяких изысков просто и ясно реализовал примитивную мужскую мечту: у него там живет и действует второй Велет: с его внешностью, именем и фамилией, даже обстановку в доме скопировал до мельчайших подробностей.

Как и большинство мужчин, постоянно занятых на работе, он оттягивается в байме, где вяжет всех самок, у которых для удобства убрал чувство ревности. Теперь они, беременные от него, ходят по городу с огромными животами, сильно отклоняясь назад и расставив полусогнутые ноги, встречаются друг с другом и без всякой ревности и вражды общаются, вместо ходят по магазинам, это же чистая, как скупая мужская слеза, мечта сильной части населения!

Улицы постепенно заполнялись мамашами с колясками, потом начала бегать детвора, все – его дети. Чтобы не путались с «чужими», Велет удаляет тех деликатненько, отправляя в другие города, и теперь все дети в городе только от него.

Когда комп начал притормаживать, не справляясь с такой нагрузкой, он поскулил и придумал использовать чит, который замедляет течение беременности на тысячи лет, это тоже не ново, многие додумались, так что теперь все женщины в городе ходят с огромными животами, а он наслаждается, глядя на них.

Одно время он пробовал доводить до совокупления и своих подросших дочерей, но среди разработчиков, видимо, попались идейные, возможность инцеста оказалась просто невозможной, даже читы ничего не могли сделать.

Аллуэтта спросила с недоверием:

– Что, даже возможность высокой прибыли не подействовала?

Максим ухмыльнулся:

– Видишь ли… бизнесмены, понятно, настаивают на полной свободе, но бизнесмены вообще-то ничего не умеют делать, кроме денег, а люди хай-тека чаще всего люди с принципами.

– Ух ты, не сдались?

– Значит, – объяснил он, – денег хватало на разработку новых байм, а стараться заработать все деньги на свете, что характерно для бизнесменов, очень даже не свойственно творческим людям…

А вот у Джорджа запросы поскромнее. Он почти никогда не дает действию развиться как следует, набрать скорость, делает откат и начинает снова, подправив некоторые параметры, это чтоб все всегда были счастливыми и довольными, почти всегда позволяет дойти до конечных вариантов, хотя вообще-то баймы такого типа изначально задуманы бесконечными, если не поставить параметры ускоренного старения или резко повысить процент суицидов от малейшей неприятности. Но и у него в каждом виртуальном городе по семье, причем полигамной, а сам он миллиардер, магнат и красавец, что строит искусственный остров в Тихом океане, у него все прекрасно, все богатые и счастливые, вечное лето и бесконечный берег моря с яхтами вдали… Ого, и Велет появился! Пойдем, представлю. Очень интересный человек.

– Чем? – спросила Аллуэтта быстрым шепотом и пояснила еще торопливее: – Надо же знать, чтобы не брякнуть лишнее…

– Разумно, – одобрил Максим, – но здесь впросак точно не попадешь. Он закончил составление полной и завершенной карты животного мира. Это не интересно, но он сделал с ее помощью шокирующее открытие: животные гораздо лучше нас чувствуют принадлежность к общему организму – Сверхорганизму – и потому безропотно дают себя поедать более сильным и ловким, а когда удирают от хищника, то лишь для того, чтобы шел отбор в сторону более сильных, ловких, жизнеспособных.

Эта программа вложена в каждое живое существо, человек сумел ее в некоторой степени подавить, как он думает, хотя на самом деле движим тем же могучим инстинктом и не отступает от его повелений ни на шажок.

Глава 6

Велет, крупный и могучий человечище, беседовал с хозяином и двумя гостями, оглянулся, широкое лицо расплылось в улыбке шире некуда..

– Максимка… Как давно тебя не видел!.. Это твоя жена?

– Почти, – сказала Аллуэтта, опередив Максима. – Выбираем день для обручения.

– Поздравляю, – сказал Велет, он с одобрением взглянул на крепкую фигуру Максима. – Все еще качаешься?

– Да, – ответил Максим. – Я, вообще-то, люблю покачаться. У нас во дворе такие качели!

Велет коротко хохотнул:

– Ты все такой же. Бессмертие получим скоро?

– Если финансы позволяют, – ответил Максим, – приходи, кое-что сделаем.

– Да ты что?

– Не само бессмертие, – сказал Максим поспешно, – хотя и до него близко. Просто возьмем твою ДНК, поработаем с месяц… сможешь оплатить?… а потом тебе же и всобачим. Получишь не только хорошее здоровье, но и прибавку к жизни лет на двадцать. Если за это время не получим полноценное бессмертие, то проведем еще разок процедуру, только наверняка сумеем усовершенствовать. Чтоб и дешевле, и лет уже на сорок плюс…

– Круто, – сказал Велет. – Еще в Библии сказано: достаток в старости – продление молодости. Но, увы, пока таких денег нет. Да и не такие мы старые, чтобы думать о продлении жизни.

– Развлекайся, – сказал Максим. – Ты еще холост? Вон на тебя женщины поглядывают…

Велет гулко расхохотался и пошел в ту сторону, Аллуэтта сказала с облегчением:

– Ну хоть этот не мультимиллиардер!

Максим заверил:

– Бедных среди нас больше. Но у мужчин есть эта слабость: если не достиг высот ни в науке, ни в бизнесе… ни где-то еще, стесняемся показываться вот на таких слетах выпускников. Потому тут больше тех, кто может чем-то да похвастаться… Вон посмотри на того красавца.

Он указал на высокого мужчину, чем-то похожего на него самого, но с заметным животиком, который он старательно втягивает, и с французскими ручками на боках.

– Этот как раз один из самых удачливых… Геннадий Карлашев. Он разработал новую модификацию известного чипа ДЗИНТ, благодаря которому парализованные могут управлять всякой домашней хренью.

– Что-то слышала, – сказала она осторожно.

– Если для чипа, – пояснил он, – раньше требовалась серьезная хирургическая операция, когда не просто вживляют в височную кость, но с ювелирной точностью подсоединяют нервные окончания, то его усовершенствованный чип сам после некоторого времени находит нужные нейроны и устанавливает с ними связь. Правда, внедрение в кость все равно требуется, но такую операцию можно проделывать в любой клинике даже без стационара и делать ее может любой рядовой хирург.

– Здорово!

– Еще бы, – сказал он, – через два часа тебя увозят домой уже с вживленным чипом, что начнет подавать признаки жизни через неделю, а через месяц с его помощью можно волевым усилием управлять всей техникой как в доме, так и во дворе: от автомобиля и газонокосилки, до снегоуборщика.

Она спросила с недоверием:

– Но разве будущее не за автоматизированными системами? Те сами следят за хозяином и подстраиваются под его нужды. Руководить каждым аппаратом в отдельности – дикарство, возврат в прошлый век, пусть и на ином техноуровне.

Он посмотрел на нее с опасливым интересом:

– Ты что, в самом деле понимаешь? Или случайно угадала?

– Конечно, случайно, – сказала она поспешно. – Я же дурочка. Могу только угадывать.

Он кивнул.

– Верно. Автоматизированные системы предпочтительнее, но это требует намного больше вложений. А Карлашев сыграл на желании управлять уже сегодня – всем и сейчас. Чтобы по карману было каждому.

– Понятно, – сказала она, – в науке редко когда открытие сразу приносит деньги, но ему повезло?

– Как сказать, – ответил он уклончиво. – Карлашев теперь занимается созданием новых фабрик, совершенствует свой чип… но каким он был блестящим ученым!

– Был?

– Был, – подтвердил он. – А теперь лишь один из мультимиллиардеров.

– От счастлив?

– Спроси у него самого, – ответил он и тут же добавил: – Хотя нет, не стоит ему портить вечер.

Она спросила шепотом:

– А как получилось, что у вас с одного курса и нейрохирурги и программисты?

– Ты из какого века выпала? – спросил он в изумлении. – Вычислительная техника проникла всюду, потому в нашем медвузе перед моим поступлением были открыты два факультета по кибернетике. Медики обязаны разбираться в новинках медицинской техники и сами генерировать предложения, что и как совершенствовать. Потом кто-то из наших сделал крен в чистую медицину, кто-то в программирование, кто-то остался посредине, как и задумано…

– Значит, – сказала она, – Карлашев, занявшись программами, обошел всех? Ой, прости…

Максим досадливо поморщился:

– Никто никого не обошел, это как сравнивать коня и лебедя. Или ты имеешь в виду финансовый успех? Ну да, конечно…

Она сказала виновато:

– Прости…

– Ничего, – сказал он жестко, – у вас же там все меряется деньгами.

– Я не это имела в виду, – сказала она жалобно.

– А что?

– Он принес себя в жертву, – объяснила она, – заработав много денег и теперь распределяя их по научным центрам!

– А-а, – протянул он и поймал себя на мысли, что хочет верить ей, хотя, конечно, это она просто изворачивается, барахтается в страстном желании выкрутиться и объяснить, что имела в виду совсем не то, что сказала. – Ну тогда все верно, он молодец. У него, кстати, даже такого дворца нет.

Он вспомнил, как его дед говорил, что из его класса трое получили высшее образование и школа этим гордилась, отец скромно упомянул, что из его класса половина закончила вузы и университеты, трое работают в престижных НИИ, а вот уже из его класса только один не получил высшего, хотя многих опередил, открыв в шестнадцать лет авторемонтную мастерскую, а теперь является владельцем автоконцерна.

Наверное, если продолжить экспоненту, то его сын или дочь будут с обязательными кандидатскими, это как минимум, а то и докторами наук…

Анечка обернулась к ним, веселая и разрумяненная, помахала Аллуэтте.

– Ты что там прилипла к этому тирану?.. Иди сюда, нужна помощь!

Аллуэтта стиснула локоть Максиму.

– Прости, – сказала она, – нужно посмотреть, что она придумала.

– Иди, – сказал Максим, – а то неприлично, когда мы вместе все время. Нужно общаться.

Она упорхнула к цветнику женщин, у них свои тайны. Он огляделся, выбирая, куда пойти. Аллуэтта права, их выпуск не похож на предыдущие разбросом интересов своих бывших студентов.

Вон пришел Савчук и осматривается, он дальше всех ушел от медицины, сейчас занимается программой по «реальной картине Вселенной», так как сейчас видим, к сожалению, только то, чтобы было сотни тысяч лет, а то и миллионы тому. Даже самая близкая к нам звезда, альфа Центавра, расположенная на расстоянии всего ничего, может быть уже вспыхнула сверхновой и сгорела, превратившись в черный карлик, а мы все еще видим яркую звездочку и планируем к ней первой посылать звездолет с людьми.

Как все астрономы, он спокоен, отрешен от такой ерунды, что происходит на крохотной песчинке, называемой Землей, всегда благожелателен и снисходителен, как тот, кто устроил Большой Взрыв и теперь наблюдает за красивым зрелищем стремительно разбегающихся галактик.

Он знает, что температура в центре Земли равна шести тысячам градусов, это как поверхность Солнца, но безмятежен, а вот Аллуэтта уже сходила бы с ума от беспокойства…

Максим тряхнул головой, стараясь отогнать мысли об Аллуэтте, что-то слишком часто о ней думает.

– Привет, – сказал он, – последний раз виделись, если не ошибаюсь, два года тому?

– Три, – поправил Савчук и улыбнулся. – Но мы пока не постарели? Чем занимаешься?

– Как раз тем, – ответил Максим, – чтобы не стареть вовсе. А ты?

– Подсчитываю массу Вселенной, – ответил Савчук без улыбки. – Уже собрал в кучу все звезды…

– Ого, – сказал Максим, – а еще про нас говорят, что мы дурью маемся! В каждой галактике каждую секунду рождаются миллионы новых звезд! Даже я это знаю. Да и вообще, что за методика подсчета, если не определено, когда массу космической пыли считать протозвездой, когда звездой, а когда угасшей звездой, и вообще может ли звезда считаться звездой, когда угасла?

Савчук улыбался широко и довольно.

– Как же приятно смотреть на дилетанта, когда он лезет в такие дебри… Скажи, а ты за кого в правительстве?

Максим сказал виновато:

– Прости, я сам полчаса назад высмеивал таких вот идиотов. Что у нас за страсть – считать себя умнее профессионалов?

Савчук посмеивался, обнял дружески, сказал, что еще увидятся, и отправился к павильону для боулинга, откуда уже доносятся веселые вопли.

Максим медленно прогулялся вдоль старинных вычурных мангалов, приспособленных для приготовления шашлыков, трое докторов наук азартно помахивают специальными веерами над темно-багровыми углями, а те в ответ начинают светиться пурпуром, один весело смазывает комочки мяса большим гусиным пером, смоченным в вине, другой попросту брызгает вином, зажав пальцем отверстие, несколько человек наблюдают с веселым интересом, отпускают шуточки. Женщин мало, хотя несколько длинноногих моделей снуют между гостями, улыбаются всем щедро и приветливо. Но это для фона, точно не золотоискательницы, с которыми он всегда чувствовал себя не в своей тарелке, те слишком уж нацелены и умеют поставить любой разговор так, что втягиваешься все больше, а они получают над тобой власть все крепче и неотвратимее.

Из ярко украшенного павильона, откуда звучит томная музыка, вышел Люис Бридженко, увидел Максима, кивнул издали.

Максим помахал рукой, встретились на краю бесконечного патио, Люис рывком выбросил вперед руку, Максим принял его узкую ладонь в свою и с силой сжал пальцы.

– Еще не сдаешь, старик, – сказал Люис. – Пойдем пройдемся, здесь слишком много музыки.

Он увлек его от павильона в сторону теннисного поля, здесь идет веселое соревнование четыре на четыре, при котором постоянно натыкаются друг на друга в попытках достать мячик, а зрители в восторге орут и верещат.

– Ты где сейчас? – спросил Максим.

– В Швейцарском Технологическом.

– А-а-а, – сказал Максим с уважением, – вообще-то, Швейцария на то и существует, чтоб подчеркнуть масштаб Тюменской области, но Технологический у вас в самом деле крут. Даже круче, чем Германский ИНИРД.

– Это точно, – сказал Люис. – Хотя там и немцы. Или не там?.. Сейчас уже в самом деле мы почти один народ и одно большое пестрое племя человеков… или нация, неважно.

Он взял со стола, мимо которого проходили, два бокала с шампанским, один сунул в руку Максиму.

– Пей, – сказал он поощряюще, – теперь можно не стараться продлить жизнь любой ценой. Мы уже тестируем на мартышках кое-какие клеточные технологии.

Он загадочно улыбнулся и посмотрел на Максима пытливо. Тот вздохнул, сделал большой глоток.

– Вам хорошо, – сказал он после паузы, – а у нас и мартышки под запретом. Дескать, почти люди. Того и гляди, правозащитники пробьют в Госдуме закон о защите мышей.

– Тогда удерем в Китай, – сказал Люис, – там пока еще держатся. Говорят, даже над приговоренными к смертной казни проводят опыты. Может, и врут, но это от зависти, что у них хватает смелости, а у нас нет.

– У них еще не отменили? – спросил Максим. – Счастливые. Я бы тут половину населения казнил.

– Я бы две трети, – заметил Люис.

– Я бы вообще оставил только десятую часть, – ответил Максим, – но вслух же такое не скажешь?

Они понимающе поулыбались друг другу, знают, в какое время живут и что приходится говорить в угоду так называемому общественному мнению, еще раз чокнулись краями фужеров.

Мимо прошли весело щебечущие женщины, яркие и красивые, теперь это быстро и недорого, вряд ли заняты наукой, но вроде бы и не явные золотоискательницы, у тех заметнее нацеленность. Эти же, похоже, тоже из одного из многочисленных ныне агентств по эскорту, просто развлекаются и создают для других атмосферу веселья.

– Подумать только, – сказал Люис, – другие вот так и живут. Все время!

– А у нас монастырь, – согласился Максим. – Но монастырь… дело добровольное. Никто там не держит. Но не уходим же?

Люис улыбнулся.

– Даже если выйдут выталкивать в жизнь миллиардеров, будем сопротивляться?

– И хвататься за откосы, – сказал Максим. – Ты все еще занимаешься темной материей?

Люис сказал мрачно:

– Сейчас пытаюсь доказать замшелым пням в академии, что темной материи не было еще совсем недавно.

– Что?

– Она образовалась, – пояснил Люис, – в процессе эволюционного развития Вселенной. То ли некая часть вакуума изменилась и стала темной материей, наполовину все еще оставаясь вакуумом, то ли темная материя, а с нею и темная энергия, произошла от некой неопознанной пока субстанции Вселенной, что продолжает усложняться и вот наконец усложнилась до такого состоянии, что ее засекли наши примитивные пока приборы.

Максим ощутил, как по спине прокатилась волна холода. Такое бывало и раньше, когда пытался охватить разом Вселенную, понять, осмыслить, а сейчас так вообще чувствовал желание пасть на колени и возопить, что он, крохотная тля, мелкая и жалкая, как смеет пытаться понять такие титанические процессы…

Он даже на мгновение закрыл глаза, чтобы не видеть ужаса, разверзшегося перед мысленным взором.

– Блин, какой же у нас разброс, – проговорил он холодеющими губами. – Меня мое любопытство привело к тому, что, всматриваясь в процессы почти что атомарного уровня, тоже бывает жутко, а ты вон куда глядишь… Лучше пойдем к столу, там все собрались, как дикари у костра, на котором жарят тушу мамонта.

Люис улыбнулся.

– Мамонта вряд ли жарили целиком, но пойдем, нехорошо отрываться от коллектива. Твоя красавица еще взревнует… И еще раз выпьем. Что-то мне в последнее время начинает это нравиться. Везде нахожу оправдание, дескать, в вине много полезных веществ… Пойдем, там появилось что-то особое.

Он улыбался, но в глазах появилась тревога, все же понимает, что рулят нами инстинкты, а мозг только подыскивает оправдания и объяснения.

Пока шли к столу, Максим мрачно думал, что в Библии четко сказано: «Пьяницы да не наследуют Царства Небесного», но человек все еще настолько страшится внезапно и резко возникшего в нем разума, что при первой же возможности старается оглушить его, вернуться в бездумное существование животного, когда ни за что не отвечал…

Потому и все дохристианские религии утешающе утверждали, что у человека нет своей воли, судьба предначертана свыше, ничто не изменить, а это значит – человек ни за что не отвечает, все предопределено, даже жизнь самих богов расписана по минутам…

Христианство утверждает, что человек сам распоряжается своими поступками, сам и отвечает за них и что нет круговорота, или кольца времени, когда все повторяется и повторяется, а есть пугающая прямая линия, уходящая в неизвестность…

…и там, как теперь лучшим умам понятно и даже зримо, загадочная манящая сингулярность, к которой привела, как ни странно кому-то, именно религия и оформившая ее в мощную организацию церковь. Странно потому, что на слабеющую церковь кто только не льет помои, как же: умирающего льва так приятно лягнуть, да и вообще по своей революционности и бунтарству молодости все отрицаем и попираем, еще не понимая, что, вообще-то, это не способ показать себя умнее и лучше.

Беда в том, что церковь все еще претендует на роль факела, что вел народы через тьму дикости и невежества, но сейчас этот факел перешел в руки науки.

И хотя в науку верит еще меньше народа, чем в Бога, но эта меньшая часть наиболее образованна, она ярче и занимает все лидирующие позиции в обществе. И уже понятно даже самой церкви, что ей нужно медленно отходить на задний план. Резко нельзя, образуется опасная пустота, а нужно так, чтобы каждый верующий в Бога заменялся верующим в науку, а еще лучше – работающим на нее.

За многочисленными столами, как-то само собой получилось, хозяйничают Аллуэтта и Анечка, это сам хозяин незаметно указал нанятым менеджерам вечеринки, что для этих двух самое лучшее развлечение – дать поцарствовать, угощая других, и женщинам предоставили свободу действий, а себе оставили вспомогательную роль.

Люис сказал девушкам добродушно:

– Поразвлекались, и хватит!.. А теперь идите поработайте. Аллуэтта… вы та самая?.. Аллуэтта, идите развлекайте босса, а то он что-то помрачнел без вас… Анечка, а ты можешь развлекать меня, я же такой капризный и вечно всем недовольный…

Анечка сказала дерзко:

– Люис, ты давно не мой шеф!.. Еще с универа.

– Могла бы и не напоминать, – ответил Люис с неудовольствием. – А вдруг снова стану? Не рискуй.

Анечка подумала и сказала послушно:

– Вообще-то, да, жизнь наша полна… всего. Так как тебя развлекать? Ты не улыбайся, не улыбайся! Времена универа и общаги прошли.

– Анечка..

– Не смотри с таким укором, – велела она. – Сперва поподлизывайся. Ты же умел раньше!

Люис тяжело вздохнул:

– Понимаешь, когда остаешься наедине со звездами… И никого больше, а они все равно далекие и недоступные..

Она посмотрела на него с сочувствием:

– Ладно, уговорил.

Глава 7

Явлинский обошел столы, менеджеры уже рулят снова, официанты носятся, как нагруженные медом пчелы, два столичных ресторана в полном составе на выезде, и он начал придумывать совсем уж дикие коктейли, поджигал, пугая народ, хотя время от времени это оказывалось нечто абсолютно безалкогольное, к радости одних и сожалению других.

Френсис, веселый и счастливый, подошел к Максиму, кивнул в сторону живо беседующих девушек.

– Наша Аллуэтта хороша… Ты в самом деле к ней абсолютно равнодушен?

– Абсолютнее не бывает, – заверил Максим. – Более того, она меня раздражает одним своим видом.

Френсис потер ладони:

– Отлично.

– Что отлично? – спросил Максим настороженно.

– Приударю за нею, – сообщил Френсис. – Она же здесь лучшая, это все видят. Буду везде водить ее с собой и хвастаться. А может быть, удастся и кое-что побольше… А что? Помнишь ту конференцию?.. Тогда смотрела в нашу сторону и выбирала, кого потащить… Ты приглянулся чисто случайно. Точно так же могла и меня.

Максим проговорил медленно:

– А что… ты прав… Давай, действуй.

Френсис на всякий случай спросил еще раз:

– Но ты точно не против?

– Не против! – рыкнул Максим. – С чего бы я был против?

Френсис довольно заулыбался и пошел через аэродроморазмерное патио, лавируя между танцующими. Максим старался не смотреть вслед, но настроение сразу испортилось, все лампы потеряли половину яркости, цвета поблекли, а музыка показалась чересчур громкой и назойливой.

Все же постоянно видел, куда бы ни смотрел, что Френсис танцует с Аллуэттой, потом ее выдрал из его цепких рук Савчук, а за ним Велет. Максим вроде бы не следил за ними, но так получалось само, куда бы ни поворачивался, через минуту уже снова смотрит на то, как мелькает ее яркое платье, видит ее счастливое лицо и даже слышит ее смех, хотя от грохота этой модерновой музыки болят барабанные перепонки и уже потрескивает череп.

Да что это я, сказал он себе почти злобно. Я же человек, должен человечить, а не инстинктничать, мало ли что кричат гормоны. Но если я создан по образу и подобию, то у Него вряд ли бушуют гормоны, так что я должен и обязан быть выше и шире…

Нет, шире не надо, напротив, пора сузить кое-что, во всяком случае, желательно…

Он заметил, что еще двое ярких и многообещающих работников в мире науки Ходкинсон и Чумаченков хоть и веселятся во всю, но время от времени ревниво поглядывают друг на друга. Оба, как знал Максим, претендуют на самый высокий гранд за прорыв в исследованиях. Ходкинсон сумел получить устойчивую температуру ниже нуля, при которой все вещества начинают вести себя необычным способом, даже можно получать темную материю и темную энергию, а полученную антигравитацию реально приспосабливать для промышленности, а Чумаченков экспериментирует со скоростями выше скорости света, тоже получая странные результаты, что не вписываются ни в какую теорию.

Френсис подошел с блюдцем, на котором шевелится что-то красное, сел с Максимом рядом.

– Хочешь попробовать?

– Живое? – спросил Максим.

Френсис хохотнул:

– К счастью, пока нет. Но догадаешься не сразу. Выдумки кулинарных дизайнеров. Это они тоже называют творчеством! Представляешь?

– Все равно не хочу, – ответил Максим. – Я как бы консерватор. В привычках и вкусах. А ты почему уже не отплясываешь?

Френсис сдвинул плечами, отправил в рот деликатес, пожевал, ответил с набитым ртом:

– Даже не знаю… Вроде бы не старый… Малость подвигал ногами, стало скучно. А ты?

– А я не знаю, – ответил Максим честно.

– Староват?

– Да вроде бы нет, – ответил Максим серьезно. – Люди науки стареют медленнее бездельников, не нагружающих мозги, и живут дольше. Но вот на танцы не тянет…

– Мы слишком умные, – сказал Френсис. – А танцы идут от доминирования рефлексов. У нас же это задавлено.

– Похоже, – согласился Максим.

Френсис откусил еще, пожевал, забросил в рот последний ломтик и вытер пальцы о хрустящее блюдце.

– А все-таки, – сказал он со вкусом, откинулся на спинку лавки и закончил: – Хорошо иногда вот так, когда далеко от работы. Голова освобождается, появляется некая философская легкость… Вот я в таких случаях начинаю, как в детстве, задумываться: почему я?.. Почему я во мне?.. Вон ходят мои товарищи, почему я не Вовка Чернов или Шурик Тюпа?.. Я вообще мог бы, наверное, оказаться в теле девчонки!

– Ну-ну, – сказал Максим с иронией.

– Но я, – сказал Френсис с чувством, – вот я, центр мироздания. А они только существа, что наполняют этот мир движением, суетой и щебетом. Статисты, как пишут в книгах, а вот я то, на чем все держится. Убери меня – мир исчезнет.

– Ух ты…

– Потом, – продолжил Френсис невозмутимо, – пришло озарение, что эти все, которые остальные, – тоже я, но только я их не чувствую, как вот волосы на теле. У меня с теми людьми что-то оборвано, а так бы я был сторуким и многоголовым существом… Ну, не по-настоящему, а как бы вот так, зато смотрел бы тысячами пар глаз, думал бы всеми головами… Не знаю, когда эти ниточки оборвались, но когда-то были, потому что я и сейчас иногда чувствую некие рудименты общей нервной системы.

Максим проговорил с иронией:

– Что мы за народ?.. Там музыка, коктейли на столах, надо пить и отрываться, но Савчук втолковывает Велету про возможность нуклеизации, а тебя волнует философская проблема метасистемы бытия!

Френсис криво улыбнулся:

– Да вот такие мы… Уже столько выпил, что ноги едва держат, но никак не удается опуститься до уровня простого и даже очень простого человека, ради которого все якобы и делается.

– Ну, мы-то знаем, что ради этого человечка ничего, вообще-то, не делается.

Френсис отмахнулся.

– Да это я так, повторяю общие лозунги.

– Зачем?

– Не знаю. Все так делают. Нужно же что-то делать, как все, иначе щас вообще в психушку.

– Тоже верно.

– Вселенная развивается сама по себе, целиком, потому и мы как бы развиваемся по своей воле, как же…

Максим пробормотал:

– Человечество возникло в результате жесточайшего соревнования. Самое лютого и беспощадного на земле. Люди не только уничтожали все живое вокруг, но и друг друга, сперва из-за добычи, потом расширяя кормовую базу, затем из-за разного толкования священных книг…

Френсис покачал головой, сказал скучным голосом:

– Ну-ну, это понятно, выживали только самые сильные, жестокие, выносливые и неутомимые. Остальные безжалостно истреблялись, либо их оттесняли на обочину, где те исчезали сами. Ты к чему клонишь?

– В человечестве, – проговорил Максим, – происходит беспрецедентный и опасный отказ от принципа, сделавшего людей царями природы и приведшего к вершинам науки и хай-тека!

– Брось, – сказал Френсис, – это опасно только на длинных дистанциях. А нам до сингулярности один рывок. Стометровка, можно сказать! Вон финиш впереди, до него на одном дыхании… Нам нужна стабильность и все, что к ней ведет: толерантность, политкорректность, мультикультурность… лишь бы продержаться эти двадцать-тридцать лет без серьезных кризисов, а там уже хоть трава не расти, уйдем далеко.

– Как говорят наши гуру, – напомнил Максим, – затем будем заботиться об оставшихся в прежнем человеческом обществе.

Френсис отмахнулся:

– Да пусть заботятся. Не думаю, что таких отыщется много. Я точно пойду вперед, не оглядываясь на того, каким я был в этом теле из костей и мяса. А ты?

– Сам знаешь…

Френсис посмотрел с интересом:

– Об Аллуэтте подумал?

– С чего это? – спросил Максим, защищаясь. – Когда впереди такие перспективы!

– Живем пока что здесь, – напомнил Френсис. – И наши привязанности тоже здесь. Я же вижу, как она на тебя смотрит. Даже волосы срезала по одному твоему слову.

– Пусть смотрит, – сказал Максим с неудовольствием. – И пусть видит, ее миллиарды здесь пустой звук.

Френсис ухмыльнулся:

– Ладно-ладно! Я вижу и то, как смотришь ты.

– Я?

– Перестань, – посоветовал Френсис. – В тебе и чувство злости, и вины, и раздражение, и желание как-то выйти из ситуации, не запачкавшись и не уронив чести… но ты все больше жалеешь ее, не заметил? А от жалости один шажок до желания защитить, а от желания защитить до желания спасти и закрыть собой…

– Заткнись, – оборвал Максим. – Ничего такого нет. Просто отрабатываю деньги, что вложил в лабораторию ее отец.

– Иисусик ты наш, – сказал Френсис с чувством. – В жертву себя принес!.. Только вот многие бы хотели оказаться такой жертвой. Даже и не отбивались бы.

– Хватит, – оборвал Максим.

Френсис всмотрелся в его лицо внимательнее:

– Ого, да у тебя серьезно…

С веранды им замахал руками Явлинский.

– Вы о чем там шепчетесь? – заорал он. – Идите отбывать!.. Чтоб как усе люди!.. Веселые и пьяные. Даже поблевать можно, теперь это можно. Возврат к истокам называется.

– Припасть к истокам, – уточнил Френсис, – ибо припадаешь.

– Филолог, – крикнул Явлинский с отвращением и заявил с апломбом: – Филологов и пьяниц в рай… тьфу, в сингулярность не берем! И гурий им не дадим.

Френсис внезапно посерьезнел, потер ладонью лоб.

– А в самом деле…

– Что? – спросил Максим с интересом. – И тебе поблевать восхотелось? Как нормальному человеку?

– Отбор, – проговорил Френсис очень серьезным и мгновенно протрезвевшим голосом. – А ведь в самом деле будет отбор, ты это понимаешь?

– Такое противоречит демократическим принципам, – заявил Максим.

– В сегодняшнем понимании, – уточнил Френсис. – А какое толкование демократии будет на пороге сингулярности?.. Не-е-ет, не верю я, вот не верю, чтоб в царство божье Сингулярности пустили всех с кувшинными мордами.

Максим сказал скептически:

– Ты о чем? Отбор существует и сейчас. В каждом клубе фейсконтроль, и никто не возмущается. На самолет тебя не пустят без билета, а разве это не ущемление прав простого и даже очень простого человека?.. Главное, чтобы нас пустили. Я имею в виду меня, хотя с натяжечкой можно бы и тебя… хотя надо подумать…

Явлинский прокричал громче:

– Там вы идете или нет, любовнички?

Френсис торопливо вскочил.

– Пойдем. Пусть мир и един, но у нас, увы, не Швеция.

Максим тоже поднялся, Явлинский смотрел на них с балкона и ржал во весь голос, очень довольный, что сумел наступить на больную мозоль.

Глава 8

Аллуэтта наконец освободилась от почетных обязанностей чуть ли не хозяйки вечеринки, прибежала и села рядом с Максимом, тихая и послушная, так он и поверил, дай палец – отгрызет всю руку, но когда вот так опускает глазки, то просто скромница, Золушка.

– Как тебе? – спросил он.

– Замечательно, – сказала она восторженно. – Даже не ожидала! Сколько выдумки… Нет, не само шоу, а гости такие придумчивые, своеобычные, все время прикалываются, да так хитро, что и не разберешь!

– Да? – спросил он. – Может и не прикалывались вовсе?

– Что? – переспросила она. – Неужели о таком можно говорить серьезно? Да ты меня сам разыгрываешь!.. Это же вечеринка, а не!.. Или что, я снова впросак?

– Тебе можно, – определил он, оглядел ее оценивающе, как козу на базаре, и повторил: – Тебе можно.

– Потому что дура?

– Потому что красивая, – сообщил он ей потрясающую новость, – вам все можно. Как же эта хитрая эволюция сумела всобачить в нас это странное чувство?.. А казалось бы, слепа и глуха, простой перебор, мутации, то да се, а какой результат! Даже умнейшие люди теряли головы и творили глупости.

– Только не ты, – сказала она, и он не понял, чего в ее голосе больше, грусти или гордости. – Хотела бы я стать митохондриком!

Он засмеялся, неожиданно обнял ее за плечи, и она замерла от счастья.

– Зачем тебе им становиться, – сказал он ласково, – когда они в тебе уже есть? Причем много.

– Сколько? – спросила она.

– Штук двадцать, – ответил он, не моргнув глазом. – А то и тридцать.

– Ого, – ответила она. – А в тебе тоже?

– Увы, – ответил он, – тоже.

– Много?

– Да..

– А сколько?

– Многовато, – ответил он и сразу же спросил: – Как ты сейчас с отцом? Конфликт поколений?

Она помотала головой:

– Как раз нет. Если бы он меня воспитывал, то да, был бы конфликт… но он весь в работе, без выходных и отпуска, домой приходил только рухнуть в постель и поспать несколько часов, а чаще всего вообще в дальних поездках… так что конфликтовать было не из-за чего. Как часто бывает, чувствуя вину, что не занимается воспитанием, компенсировал дорогими подарками. Зато я его всегда любила и люблю, как и в детстве.

Он уточнил:

– А теперь, когда он вдруг так жестко… ну, с его ультиматумом?

Она проговорила медленно:

– Максим, мой отец… умен, как стадо слонов. Ум не от высших образований, которых у него нет, это что-то иное… Он точно ощутил момент, когда можно поменять ситуацию. Нет, не ситуацию, а мое отношение… Или поменять то, что называется высоко и красиво мировоззрением?

– И ты не стала отбиваться?

– Стала, – призналась она. – У нас был очень крупный, как говорят, разговор… Но его угроза лишить меня всех денег не так подействовала, как мое желание отомстить тебе за то страшное оскорбление.

Он сказал невольно:

– Да ладно тебе! Какое оскорбление?

Она невесело улыбнулась.

– Ты первый, кто мною пренебрег. И то была не игра, ты в самом деле не хотел иметь со мной ничего общего, у тебя свой мир… Помня это, я поспорила с отцом, что я сумею добиться своего. Но хотя отец и выиграл, но мне все равно хорошо… Что деньги? Я счастлива здесь и сейчас.

Он огляделся по сторонам.

– Да, здесь великолепно.

Она чуточку усмехнулась.

– Ты все понимаешь. Этот дворец ни при чем. Кстати, я познакомилась с Фурсенковым, вы с ним учились вместе. Знаешь, чем он сейчас занимается?

Максим покачал головой.

– Не спросил. Поздоровались, обнялись, и нас сразу растащили… Но он не пошел в науку, так что не очень интересен. И не в бизнесе, так что не интересен и тебе…

– Он администратор, – согласилась Аллуэтта. – Конечно, это не круто, но пока что без них не обойтись. Такую профу компьютеры заменят не скоро. Сейчас занимается утилизацией краеведческих музеев и прочих заповедников старины, а эта работа точно не для искусственного интеллекта!

– Ого, – сказал Максим невольно, – и до них дело дошло? Это уже перелом в сознании, согласен. Значит, и самое инертное большинство с трудом и под давлением быстрого роста технологий начинает понимать, что со старым миром вот-вот будет покончено? Ты права, решать надо осторожно, очень осторожно. Тупая масса, которой на самом деле до лампочки все эти памятники старины, но все равно желает их сохранить по принципу «хай будэ», забывая, что на их сохранение требуются о-го-го какие средства и усилия.

Аллуэтта посматривала на него несколько странно, он и сам ощущал, что говорит не то, что нужно, когда рядом красивая и расположенная к нему женщина, очень даже расположенная. Однако если он начнет говорить то, что как бы положено и принято, это поведет его по накатанной тысячелетиями дорожке, а там их ожидает неизбежный финал, к которому его все время старается привести она…

Так что пусть это выглядит глупо, но единственная альтернатива обниманиям, лобзаниям и щупаньям сисек – говорить нудным и правильным голосом, трезвым и без чувственных ноток, о политике, науке, экономике, постоянно придерживая себя, когда руки начинают тянуться понятно в каком направлении, контролировать время от времени учащающееся дыхание и разогретые мысли.

Женщины и мелкие зверьки обладают повышенной чуткостью, Аллуэтта если и не поняла его сдержанности, но ощутила всей сутью, что сейчас нужно только вот так, иначе все рухнет, и сказала ему в тон:

– Ты прав, сейчас даже крупнейшие музеи, как говорит Фурсенков, начали жаловаться на отсутствие посетителей. Местные провинциальные музеи и вовсе посещают лишь сами работники этих музеев.

Максим пояснил напряженно-безразличным голосом:

– В крупных городах их закрывают, ссылаясь на нехватку средств на содержание, в мелких сперва отдают часть помещений под более необходимые для города нужды, а потом либо сносят, либо просто продают тем, кто способен заплатить городу хоть какие-то деньги. А экспонаты… да пусть их разбирают те, кому они дороги.

Она грустно улыбнулась.

– Фурсенков говорит, что даже когда объявили, что сокровища из музеев раздают бесплатно, оттуда взяли меньше трети этих мировых ценностей. Это грустно или… как?

– Кому как, – ответил он. – Мне даже весело. Нет, я не варвар, просто мне так зримее тревожное утро сингулярности.

Она сказала с иронией:

– Одновременно развернулась кампания под девизом, что нужно успеть посмотреть все то, чем восторгалось человечество, перед дальним путешествием, откуда не будет возврата!

– Путешествующих прибавится, – согласился он. – Дураков все-таки много. Хотя это звучит как-то невесело, словно уйти в сингулярность – это умереть, но в самом деле кто из взрослости возвращается в детство, чтобы порассматривать камешки и гвоздики, которыми тогда восторгался? А разрыв между сингуляром и человеком будет на несколько порядков больше, чем между взрослым и ребенком.

– Так на фига смотреть, – спросила она с наивностью, – если потом и вспоминать не захочется?

– Это неважно, – заверил он, – человечек пока что живет в досингулярном мире. Простой человек так далеко не продумывает, он верит умело поданным лозунгам. А денег у него много, отнимать же приходится не напрямую, а со всякими хитростями.

– Пусть смотрят, – сказала она. – Все равно, скорее всего, они все останутся в этом мире.

По виду Максима поняла, что сказала все правильно, и, не удержавшись, прижалась к нему боком. Он, вопреки ее страху, медленно и словно нерешительно обнял за плечи и даже чуточку приблизил еще на миллиметр.

В гостиной, расположившись у низкого столика с коктейлями, Явлинский с хохотом рассказывал, что во всех странах к Рождеству обычно снимают новые фильмы на эту тематику, звезды эстрады готовят праздничные концерты, и у нас уже начали подготовку к Новому году, на котором будут крутить «Иронию судьбы», а на новогоднем праздничном концерте престарелые звезды якобы что-то будут петь шепотом, стараясь не упасть от слабости.

– По данным социсследований, – сказал он весело, – новогодний концерт из Лос-Анджелеса смотрели шесть миллиардов человек, из Нью-Йорка – полмиллиарда, еще по нескольку сотен миллионов набрали концерты, транслируемые на весь мир из Пекина и Дели, миллионов по семь из Англии, Германии, Австралии и Лихтенштейна. А вот новогодний концерт из Москвы набрал триста семьдесят два зрителя, но, говорят, это были сами участники, так как концерт записывается заранее, а также их родня и самые близкие друзья.

Кто-то из гостей заметно огорчился, Явлинский повернулся к Максиму, тот понял безмолвный вопрос и сказал безмятежно:

– Это лишь доказывает, что мир един. Разве это не прекрасно?.. Регина, ты как думаешь?

Регина, настолько красивая и нарядная, что точно из эскорта, капризно надула губки.

– А это не опасно? – спросила она жеманным голоском и таким тоном, что таракану стало бы ясно, бездумно повторяет чьи-то слова, сказанные важно и авторитетно. – Когда вся власть над миром в одних руках? Уже будет ужасно! И недемократично.

Максим не стал отвечать так, как она того заслуживала, тем более как ответить бы хотелось, сказал серьезно, чувствовал, отвечает не только ей, но и десятку гостей, что расположились в глубоких креслах и с бокалами вина в руках, смотрят на него с интересом:

– С этим тотальным контролем все гораздо сложнее, чем подается населению. Да, почти исчезла преступность, но человек только-только расстался с дубиной и звериной шкурой, он все еще остро нуждается в сладостном ощущении нарушения запретов! Мы все индивидуальные животные, одиночки! Это условия жизни на Земле заставили нас сбиться в общество, иначе не выжить в этом страшном мире.

Красотка в недоумении повела взглядом в одну сторону, потом в другую, какой же это страшный мир, когда вокруг столько богатых мужчин.

– Большинство, конечно, – продолжил Максим, – оставались одинокими, и они гибли как в схватках со зверьми, так и при столкновениях с сородичами, что держались группками. Эти малочисленные группки, состоящие в основном из родни, становились родами, а потом племенами, что все-таки вели родословную от одного человека. Но даже так, в родне, ненавидели друг друга, дети старались уйти от власти родителей как можно скорее. Большинство уходили вообще из племени и там гибли, другие же смиряли ярость и оставались, а гнев и бунтарство изливали по мелочам. Самое сладкое бунтарство – это тайком поиметь хоть одну из самок, на которых имеет право только вожак стаи, рода, племени.

Регина загадочно улыбнулась, это она хорошо понимает и без их всякой продвинутой науки, даже непонятно, за что ученым деньги платят, лучше бы у нее спросили.

Явлинский сказал со вздохом:

– Но с тотальным контролем, гм, уже как-то…

– Да, – согласился Максим, – это бунтарство прошло красной нитью через всю историю человеческой цивилизации. Ради этого рисковали жизнями, потому что обиженные имели право защищать свое любыми способами, включая убийство обидчика. Но в последнюю эпоху довольно быстро пошло неожиданное смягчение нравов ввиду появления безопасного секса, и вот уже это почти не нарушение, когда тайком чужую жену…

– И тотальный контроль уже не так опасен? – спросил Явлинский не столько для себя, он-то знает, но для гостей и красотки из эскорта, которую сам не убедит, а вот авторитет Максима, может быть…

– Верно, – сказал Максим, – ценность достигнутого упала резко. Дон-Жуан всю жизнь положил на достижение того, что сейчас считается ерундой и легко доступно любому подростку. Казанова написал вымышленные мемуары, представив себя великим любовником, и тоже это считал своим огромнейшим достижением, мол, вон сколько женщин соблазнил, пусть мне все завидуют, но сейчас это такой пустяк, что совершенно ничего не стоит…

Явлинский сказал намекающе:

– Но свято место пусто не бывает? Человеку необходимо что-то нарушать, чтобы выпускать из себя это звериное чувство иррационального бунта?

– Да, – сказал Максим, – а тут еще полный контроль проклятого правительства, как утверждают бунтари, хотя это вовсе не контроль, а простое наблюдение в целях предотвращения преступлений в интересах того же бунтующего населения. Бунтари умалчивают, что хотя контроль был введен для поиска преступников, но в первые же часы было спасено около сотни жизней тех людей, что были застигнуты инфарктом или инсультом в одиночестве, и только вот такой автомониторинг позволил немедленно послать к ним врачей.

И… что придет на замену?

Явлинский зябко передернул плечами.

– Честно говоря, даже боюсь заглядывать в ту бездну. Во всяком случае, когда у нас такая компания.

Максим намек понял, даже Аллуэтта поняла, а когда Явлинский раскупорил следующую бутылку коллекционного шампанского, она тоже потянула к нему свой фужер.

Явлинский подсел к Максиму с Аллуэттой, ей улыбнулся восхищенно-преданно, так надо, а Максиму сказал доверительно:

– Как ваши клеточные технологии?.. Когда можно будет апгрейдиться? Я уже поднакопил для замены кое-каких проблемных участков…

Велет с другой стороны, медленно отхлебывая вино мелкими глотками, пробасил лениво:

– А я подожду с годик, когда цена опустится вдвое-вчетверо. Пока лучше истратить деньги на расшифровку темных мест генома…

Максим напомнил:

– Ты в прошлом году делал!

– Да, – согласился Велет, – но в этом расшифровали и те участки, которые в прошлом еще не знали, к чему отнести. Разве не так?

– Так, – согласился Максим.

Явлинский спросил заинтересованно:

– Что уже что-то конкретное?

– Да, – ответил Максим.

– Эх, – сказал Велет сокрушенно, – а я такие деньги вбухал! Но получил только общие рекомендации, чего избегать, к чему стремиться…

– С каждым годом все точнее, – согласился Явлинский, – но если ждать окончательный вариант, то можно и… не дождаться. А так я уже пять лет как знаю, что мне грозит диабет просто неминуемо, если я заранее не начну пить А-12, и через десять лет кувикнусь от сердечного приступа, если не буду принимать ежедневно по пилюле Нерц-Герц.

Максим сказал нехотя:

– Но есть и другой путь.

– Ну-ну?

– Поставить имплантат КК-18: он сам проследит за изменениями и сам примет меры. Мало не покажется!

Велет фыркнул:

– Всего-навсего поднимет тревогу заранее, это называется примет меры? Это не наниты…

Глава 9

Явлинский улыбался, а когда Максим спросил шепотом, что за уязвимое место заметил, он же такой, обязательно отыщет и съязвит, но тот сказал удивительно мирно:

– Совсем недавно мы здесь же обсуждали, купить айпад-пять или подождать до выхода следующего, а Велет дергался насчет телевизора нового поколения, помнишь? Каждый месяц выходят модели все круче и круче, а он, наивный, хотел купить, как было в прошлом веке, чтоб раз и навсегда…

– Раз и надолго, – уточнил Максим, – даже такое… утопия. Насколько я помню, он купил тогда не телевизор на всю стену, а очки с телеприемником, а через два месяца ты пришел уже с линзами на глазах…

– Было очень неудобно, – признался Явлинский. – И глаза натирали, и сигнал искажался… Другое дело теперь, когда сразу на сетчатку. Но тогда да, Велет чуть не рехнулся от зависти.

Максим кивнул, хотя это «теперь сразу» не так уж и сразу, просто линзы к этому времени модифицировали, они срастаются с роговицей глаза. Пожалуй, это чуть ли не единственный девайс, что вошел в быт почти без особых нареканий, а с остальными пока много трудностей из-за того, что все стараемся ухватить первыми.

Френсис появился, послушал. Сказал с тяжелым вздохом и бесшабашным голосом:

– Эх, натрахаться напоследок!.. А то скоро придет пора отрезать свои помидоры… хотя не представляю, как тогда жить? И зачем жить?

Голос его звучал так искренне и встревоженно, словно и в самом деле колеблется, Велет даже поверил, судя по его оттопыренной в презрении посвященного губе, а Явлинский даже кивнул и сказал с полнейшим сочувствием:

– Да, это да, я тоже вот не знаю… Нет, траханье могу оставить, конечно, в прошлом диком мире, но, дедушка Зигмунд говорит, что от траханья зависит творчество, изобретательство, креативность, даже усиленное научное мышление…

– Не от траханья, – поправил Велет нравоучительно, – а от выработки гормонов. Можно их тратить на коитусы, а можно и на эту самую науку. Хотя, конечно, лучше на то и другое.

– Вот и я об этом, – сказал Френсис озабоченно. – Гормоны где вырабатываются, в помидорах?.. И как тогда?

Максим покосился на Аллуэтту, она продолжает улыбаться, но как-то напряженно и растерянно, сказал рассудительно:

– Не выказывайте свою дикость при женщине, которая работает в нашей лаборатории и знает, что потерей только помидоров не отделаетесь.

Френсис сказал обрадованно:

– Правда? Тогда точно биоконы за нами в сингулярность не ломанутся. На такие потери не пойдут ни за какое будущее!

Аллуэтта сказала жалобно:

– Что вы все своей сингулярностью пугаете? Как будто все радости придется оставить здесь, а там какая-то тюрьма… или монастырь. Там счастья будет больше, чем здесь!

– Женщина говорит мудро, – сказал Явлинский. – Подумаешь, можно напрямую нажимать на центр удовольствия без всяких прелюдий. И даже детей рожать сразу… из квантового компьютера, сращенного с 4-D принтером. Уже взрослых. С заданными свойствами. Например, точные свои копии, чтоб не было обидно и не называли рогоносцем.

Велет подумал, кивнул.

– Ну а сами и будем создавать свои копии. Не для удовлетворения инстинкта продолжения рода, а дабы быстрее и легче выполнить некие затратноемкие задачи. Несколько личностей, объединенных в одну суперличность, гораздо быстрее справятся с любой проблемой, чем одна…

Френсис помотал головой.

– Не скажи…

– Что не так?

– Но ведь одна личность в состоянии наращивать себе интеллектуальную мощь еще и еще? Хотя бы за счет, как мы сейчас говорим, добавочных чипов, памяти и прочего?..

Френсис спросил, набычившись:

– Хочешь сказать, Борис может вырасти до размеров… ну, дерева? А то и трехэтажного дома?

– И даже пятиэтажного, – сообщил Велет ласково. – И стоэтажного. И вообще, стать размером с материк, а то и с планету.

Явлинский хихикнул из глубины своего кресла:

– А кто мне помешает стать размером с Солнце? Или Альдбаран? Я же такой наглый, посмотрите на меня!

Велет уточнил победно:

– У тебя устаревшие сведения, Альдебаран карлик рядом с Шестой Зебры.

– А Шестая Зебры горошина рядом с А-ЗЕР-21, – крикнул издали кто-то из знающих астрономию.

– Вон видишь? – спросил Явлинский. – Так что все мы сольемся, иначе начнем толкаться плазменными боками в такой тесной для нас Вселенной.

Френсис проворчал с неудовольствием:

– Не хочу с тобой сливаться. Ты противный. А Велет Кафку не читал, с ним тоже не буду.

Велет фыркнул.

– Я с тобой тоже… не очень. Видимо, надо будет разработать законопроект, чтобы всем оставаться в каких-то пределах.

– Это нарушение демократии! – вскрикнул Явлинский.

– В жопу твою демократию, – сказал Велет твердо. – Будем руководствоваться целесообразностью.

– Принудительным равноправием? Да ты коммунист!

– Принудительным, – подтвердил Велет. – Как сейчас принудительно ограничиваем скорость или не позволяем отключать автоводителя.

Регина наклонилась к Аллуэтте, обдав ее запахом пряных духов.

– Они все сумасшедшие? Мы с ними, а они говорят такое?.. Может быть, разденемся донага и станцуем что-то непристойное?

Аллуэтта сказала понимающе:

– Хорошо бы отвлечь, но надо что-то покруче.

– Что?

– Увы, – ответила Аллуэтта, – только клин клином. Сумасшедший разговор можно перебить только еще более сумасшедшим.

Регина сказала кисло:

– Этого я и боюсь. С другой стороны… они все такие надежные. Твой Максим вообще как Монблан, от него идут флюиды вожака стаи. Вы уже в серьезных отношениях или пока только вяжетесь?

– В серьезных, – заверила Аллуэтта. – Самых что ни есть серьезных. Правда, он пока об этом не догадывается.

Регина ответила понимающей улыбкой, кивнула и ушла, расточая улыбки и счастье.

Аллуэтта заметила Анечку, поспешила к ней и сообщила торопливым шепотом, что уже успела по ней соскучиться. И теперь понимает, почему ее так любят в лаборатории, она же становится сердцем любого коллектива.

Анечка довольно улыбалась, но посмотрела через ее плечо и воскликнула с восторгом:

– Это автомобиль Вилминдова приземляется?

Аллуэтта спросила:

– Это кто?

Анечка посмотрела на нее с укором.

– Не знаешь? Это же был самый яркий писатель!.. Он блеснул на закате литературы, потом исчез, все думали, что ушел на пенсию в свои тридцать лет, но сейчас ему пятьдесят, он молод, красив и богат… и занимается все тем же!

Она поспешила к опустившейся машине. Та распахнула дверцу, выпуская крепкого моложавого мужчину, а сама не прыгнула в небо, а осталась на стоянке среди других новинок хай-тека, из которых далеко не все похожи вообще на автомобили.

Мужчина обнял набежавшую на него Анечку, чмокнул в щечку, а та, бесконечно счастливая, махала рукой, призывая подруг и друзей встречать знаменитость.

Аллуэтта шепнула Максиму:

– Работает с Явлинским?.. Анечка рассказала, он создал целую индустрию…

– Работает, – подтвердил Максим. – Я помню время, когда любители модификаций делали свои варианты байм, но такое требует немалых знаний в программировании, а основная масса просто «мапила», то есть мастерила карты для стратегий и симуляторов, я тоже, помню, сделал несколько штук, когда кончились любимые и не мог скачать даже в инете новых.

– Ух ты, – сказала она, – никогда бы на тебя не подумала…

– Я же говорил, что люблю побаймить для быстрейшего отдыха!

– То поиграть, а то делать моды…

– Да, – согласился он, – но теперь нет на свете биолога, кто не был бы и программистом. Так вот баймы становились все совершеннее, а инструментарий для модификаций и создания новых сценариев все проще. Первыми, конечно, начали делать бойкие ребята, они везде первые, затем поневоле подключились писатели, которые уже не могли прокормиться выпуском книг.

– А писатели уже за деньги?

– Умница, – сказал он. – Точно в яблочко. У профессиональных писателей сценарии получаются намного интереснее, как сама понимаешь.

– Еще бы!

– И наконец, – закончил он, – в моддинг пришли настоящие писатели из топовых. Это они дольше всех держались на бумажных, а потом электронных книгах. Производители игр по их наработкам начали выпускать баймы с одним коротким сценарием, демонстрирующим возможности, а писатели создавали на их основе кто романтические мелодрамы, кто боевики, кто ужастики, кто комедии…

– И все-таки… писатели?

Он понял, улыбнулся.

– Да, это слово сохранилось, хотя уже лет полтораста не писали, а печатали: сперва на пишущих машинках, механических и электрических, потом на клавиатуре ноутбуков. Но говорим же «выстрелил», хотя стрелы ушли в прошлое с момента возникновения огнестрельного оружия?

Вилминдов, продолжая обнимать Явлинского и подбежавшую Анечку, прошел мимо, приветливо кивнув Максиму. Аллуэтта поймала его оценивающий взгляд, когда он ее раздел, неспешно снова одел и дружески улыбнулся.

– И тут работа, – сказала Аллуэтта с неодобрением, – сейчас уединятся и будут рассуждать, как повысить вариативность событий в играх?

– Не без того, – ответил Максим с улыбочкой. – Хотя поразвлекаться тоже умеют. Понимаешь, у них принцип: работе время, а потехе – час, но не больше.

– А у тебя?

– Полтора часа, – сказал он, не моргнув глазом. – Даже с минутами.

– Всегда? – уточника Аллуэтта. – Или раз в месяц?

– Иногда еще реже, – ответил он со вздохом. – Ну почему в сутках только двадцать четыре часа?.. Ну пусть бы для всего мира так, согласен, но для меня можно бы сделать исключение?

Она засмеялась.

– И ты бы, как в том анекдоте, только работать-работать-работать?.. Я тебя уже знаю, не обманывай сам себя. А что, индустрия байм все еще прибыльная? Я думала, она тоже начинает уходить вслед за чтением…

– Баймы заменили книги, – пояснил он, – потому что наконец-то начали давать все то, чем ценны книги для все возрастающей массы эскапистов. Современный интерфейс байм подстраивается под запросы баймера, считывает его подспудные желания и воплощает в образы, чего раньше не было. И выяснилось, что эскапистов и раньше было немало, а теперь чуть ли не каждый из нас готов убегать в такие виртуальные миры, где все получается, где вселенная подстраивается под наши желания и запросы…

Аллуэтта слушала внимательно: здесь, в общении с этими удивительными людьми, такими же по духу, как и Максим, на каждом шагу с легкостью раскрываются некие тайны, о которых даже не могла и помыслить.

Писатели, что уже давно не писатели, по словам Максима, все так же создают разнообразные миры, что по большей части ведут родословную от древних симсов, где действительно собственные вселенные, иные даже с собственными законами природы, но большая часть предпочитает готовые модели знакомых городов или даже коттеджей, где и происходит все действие.

– Ладно, – заявила она, – мне уже стыдно, видишь? Уел, не пощадил. Это умных женщин можно обижать, а таких дурочек, как я, это стыд и срам. Немедленно повинись и скажи, что обижать больше не будешь!

– Винюсь, – сказал он послушно, – но обижать буду. Тебя для этого и прислали. Это вроде исправительной тюрьмы, только построже обычных.

Глава 10

Френсис подошел с Евгеном и Георгием, все трое явно под хмельком, у Георгия глаза вообще смотрят в разные стороны, но он первый заметил, что Джорджа с ними нет, спросил у Максима строго:

– Ответствуй, пастырь, где наша звезда геномики? Картирует мутации у особо длинноногих моделей?

– Точно, – ответил Максим. – Они его и утащили… в непонятном направлении.

– Отрабатывают, – сказал Френсис понимающе, – Борис им хорошо платит, а за каждого… гм… очарованного пообещал гигантские чаевые.

– Тогда Джорджа можно не ждать, – сказал Евген. – И вообще-то Борис совсем никакая не свинья, хотя многие его таким считают.

Аллуэтта спросила испуганно:

– За что?

Евген отмахнулся.

– А ни за что. Вернее, за то, что не остался продолжать копаться в генах мышей и дальше, а поставил результаты своего открытия на промышленную основу и начал зарабатывать большие деньги. Ты наверняка знаешь, сильные люди получают кайф от власти, влияния, возможностей, богатства, творчества, реализации смелых идей, но закон природы таков, что сильных и талантливых едва ли один-два процента, к тому же не могут все быть у руля власти, обладать богатством, ибо оно перестает быть богатством, если появится у всех…

– Потому, – закончил он, – для простых людей, чтобы им дать хотя бы иллюзию счастья, раскрепостили интимные отношения, что раньше были как бы под запретом церкви и морали. Теперь простой человечек может легко получать эту простенькую радость, за которую раньше приходилось воевать, прилагать гигантские усилия по так называемому соблазнению…

– И человечек счастлив, – сказал, поддерживая коллегу, Георгий. – Так же счастлив, как и тот, кто открыл новую форму существования бозона Хикса. Или как миллионер, ставший миллиардером и теперь вкладывающий деньги то в хай-тек, то в генетику, куда восхочет…

Френсис кивнул.

– Я помню еще те времена, – сказал он, – когда хиппи вышли на улицы с лозунгом «Трахайтесь, а не воюйте!».

Евген поморщился.

– Вообще-то, лозунг звучал иначе, – сказал он с неудовольствием. – «Made love, no war!»

– Ну да, – согласился Френсис, – когда говно называют экскрементами, то уже и не пахнет, а если фекалиями, то вообще аромат нежных фиалок Франции. В любом случае слабым тоже дали иллюзию счастья…

– Не иллюзию, – поправил Евген, – они в самом деле счастливы!

– И нет войн, – согласился Френсис. – Счастливые не воюют.

– Счастье мешает?

– Не хотят его терять, – уточнил Френсис. – Но вы не забыли, что мы при даме?

Евген огляделся.

– А где тут дамы?.. Аллуэтта, это он тебя так обозвал?

Аллуэтта чарующе улыбнулась.

– Продолжайте. Я в самом деле не дама, а уже и не знаю, что такое… странное.

Максим взял ее под руку, отвел в сторону.

– Ну и как, сильно скучала?

Она помотала головой.

– Ничуть.

– Врешь?

– Честно, – ответила она и посмотрела ему в глаза прямо и бесхитростно. – У вас и разговоры другие… И хотя я половины не поняла, но все понравилось. И ты здесь свой. Тебя уважают, но не так, как где-то… в смысле не напоказ уважают. В самом деле уважают.

– В самом деле, – сказал он озадаченно, – не в самом деле. А как ты отличаешь?

– Не знаю, – ответила она. – Как-то. А что, это вы еще не раскрыли?

– Психология, – ответил он с достоинством, – не наше дело. Психология – это типа шарлатанства, а мы имеем дело только с тем, что можно пощупать.

– Бессмертие можно пощупать?

– Можно пощупать гены, – сказал он, – которые дадут бессмертие. Ты как к нему относишься?

– Не знаю, – ответила она честно. – Вроде бы хочу, но все говорят, что это плохо.

– Все? – переспросил он.

– У нас все, – уточнила она. – А у тебя все «за». Не знаю, почему наши так против. Вроде бы наоборот, все есть, живи и радуйся.

– Позеры, – сказал он, – поют с чужого голоса. У вас же там все гламурненькие, потому говорите только то, что модно и как бы красиво, чтобы выглядеть?.. Но если принесу туда коробку с таблетками для бессмертия, друг друга передавят, только бы ухватить первыми…

Она засмеялась.

– Хорошо говоришь, образно. Думаю, так и будет. Это на обложках журналов мы все такие веселые и беспечные, а на самом деле все только и следят друг за другом, чтобы не обошли, не опередили в топе красивой жизни. А на самом деле красивая жизнь… вот у тебя и твоих друзей действительно красивая.

Френсис, выяснив, что никто из своих не планирует оставаться у Явлинского на ночь, вызвал минивэн, чтобы поместились с удобствами все семеро, хотя для них было бы достаточно и обычного автомобиля с расширенным салоном.

Аллуэтта только изумилась, что вроде бы ежедневно видят друг друга с утра и чуть ли не до поздней ночи, даже в выходные выходят в лабораторию к своим мышкам, могли осточертеть, но даже на вечеринке то и дело отыскивали один другого, а тут еще и возвращаться возжелали вместе!

Аллуэтту галантный Френсис первой подсадил в салон, опередив Евгена, который нерешительно поглядывал на шефа. По идее, помочь должен бы он, все-таки доминант, все женщины в стае принадлежат ему, субдоминанты только по разрешению…

Френсис победно поулыбался, все вот свиньи, а я кавалер, но Анечку тоже подсадил с еще большим старанием, придерживая и стискивая ее булочки, хотя у Анечки булочками они были разве что в школе, да и то в младшем классе.

Когда все устроились в салоне, дверцы захлопнулись и защелкнулись с отчетливым звоном, чтобы никому не вздумалось открыть на высоте.

Едва слышно зажужжали крохотные винты, высунувшиеся из крыши, и земля без толчка начала быстро отдаляться вниз.

Евген, разогретый вином и раскованностью женщин, кряхтел, сопел, запускал лапу в шевелюру и так сочно драл когтями затылок, что уже и невозмутимый Френсис начал почесываться, а респектабельный Георгий просто поерзал хребтом по спинке кресла с двигающимися массажными валиками.

– Не понимаю, – сказал Евген в сердцах, – вот не понимаю, и все!

– Чего? – лениво спросил Френсис.

Евген повернулся к нему с самым сердитым видом.

– Не знаю, – заявил он, – с кем общался ты, но мне как-то не везло, что ли? Не понимаю, как сумеем привести народ к сингулярности, когда они даже имплантаты женской груди до сих пор воспринимают в штыки!.. Я вот, к примеру, из двух женщин с крупной грудью больше ценю ту, которая вставила имплантаты, чем ту, у которой все от рождения, хотя для простого быдла все наоборот!..

Максим сказал брезгливо:

– И тут о сиськах… Господи, куда прятаться?

– Не скажу, – буркнул рядом Георгий, – чтобы не обидеть, я гуманист где-то глыбоко.

– Очень? – спросил Френсис.

– Очень, – согласился Георгий с угрозой в голосе. – Хочешь заглянуть?

– Нет-нет, – сказал Френсис поспешно. – Ни в коем случае! Ты же не только человек широкой… гм… души, но наверняка и глыбокой. Ты же Темного Властелина прокачивал? Куда мне в такие бездны заглядывать! У тебя же там черно, как и в душе… А я человек поверхностный.

– То-то, – сказал им Евген, – а какая кампания в прессе против телекамер? Ах-ах, правительство и сам президент будут день и ночь наблюдать, как они дрочат!.. Не понимаю, надо делать что-то совсем уж экстраординарное, чтобы переломить их косное мнение!

Анечка, что и здесь одним глазом посматривала на экран новостей, что занял все лобовое стекло, а потом по ее мысленному приказу переполз на крышу, когда она возлегла в позе римской матроны, отдыхающей среди рабов после ванны, сперва не обращала на спор внимания, наконец оторвала взгляд от экрана, взглянула на Евгена несколько затуманенно.

– Слушай, ты тоталитарист, да?

– Кто, я? – спросил Евген в растерянности.

– Ты, дружище, – сказал Френсис авторитетно. – Ты все еще считаешь, что мы живем в авторитарной стране?

Георгий педантично уточнил:

– Евген считает, что мы уже живем в тоталитарной стране. А свобода только на Украине.

Евген вскрикнул в возмущении:

– Вы что мне присобачиваете?.. Скоро хвашистом назовете, патриотом, а то и вовсе русским интеллигентом! Я как бы демократ, уважаю базовые ценности либерализма… если мне кто-то в двух словах скажет, что это такое. А в чем дело?

– Ты хвашист, – сказал Френсис с убеждением. – Ты совсем забыл, что мы все наконец-то живем в свободной стране, где нам обеспечены Конституцией всякие там права, в том числе и топать по тем дорогам, которые избираем. Это наше право увеличивать сиськи или не увеличивать, идти в бессмертие или остаться. И я, как свободный человек, глядя на других свободных, что предпочли остаться, совсем не стану рвать жопу, чтобы тащить их в сингулярность, вопреки их убеждениям демократов и русских интеллигентов. Все равно свинья грязь найдет.

Евген вскрикнул с возмущением:

– Но как же забота о младших видах? Из-за чего декабристов вешали прямо за шеи?

– Заботиться нужно о тех, – сказал Френсис наставительно, – кто протягивает руку за помощью. А тащить тех, кто отбивается, плюет тебе в лицо и кусается… если хочешь посмотреть на таких самоотверженных придурков, то посмотри в зеркало. А мы пойдем в сингулярность без тебя, насекомый ты наш.

Аллуэтта прошептала Максиму с опаской:

– Они что, и здесь на работе?

– На работе они о работе, – ответил Максим, – а здесь о всякой ерунде, достойной пьяных слесарей-водопроводчиков. Кто еще, кроме пьяных слесарей, постоянно толкует о судьбе России, тоталитаризме, свободе и демократии, засилье власти?..

– Не знаю, – ответила она. – Вы в лаборатории работаете, да. Хотя и на работе вы какие-то сумасшедшие.

– Это весь мир сумасшедший, – ответил Максим. – Огромный необъятный мир. А мы в нем крохотный островок… Ну как мозг огромного динозавра. Георгий, на такую красотку можно бы смотреть с большим интересом!

Аллуэтта дернулась, но оказалось, что красотка здесь она не одна. Георгий остановил взглядом изображение на экране, где бесподобная Аня Межелайтис объясняет корреспондентам, что отныне будет носить трусики на особых лямках, вот смотрите, а то у меня такая шелковистая кожа, что любые трусики соскальзывают…

– Я и смотрю, – откликнулся Георгий, хотя даже Аллуэтта заметила, что смотрит с несколько особым интересом, как на большую красивую и ядовитую амфибию.

– Что не так? – спросила Аллуэтта и добавила, чтобы все видели ее объективность: – Суперкрасотка!

– Да, – проговорил он язвительно, даже с сарказмом, – но ты посмотри внимательнее… ну хотя бы на ее рот…

Аллуэтта посмотрела, сказала вынужденно:

– Красивый рот, белые идеальные зубы…

– Но какие зубы, – уточнил он, – смотри, вот это кусательные, резцы, вот клыки… жуть!.. а дальше жевательные…

Все улыбались, уже поняли, только Аллуэтта, снова чувствуя себя дурочкой, спросила в недоумении:

– Что?

– Совсем скоро, – напомнил Георгий, – будем смотреть с содроганием на этих животных… Подумать только, клыки!.. как у волка, как вообще у хищников.

Евген завозился в своем уютном кресле, что уже разложилось в спальное место, сказал ревниво:

– Ты давай без перегибов. На жопы тогда вообще лучше не смотреть? Знаешь, слишком рано примеряешь на себя личину сингуляра. Не влезешь с такой мордой.

– А это чтоб шока не было!

– Какой шок, – сказал он серьезно, – у сингуляра столько будет интересных дел, что даже не оглянемся, какими были. Это все равно, что думать, с какими жабрами я был в утробе матери! Ну был, ну и что?.. Сейчас я вот такой. И потом мне будет по фигу, что сперва у меня были жабры и хвост, потом клыки, затем стальные руки и ноги, которые вскоре превратим в энергополя…

Аллуэтта ощутила, как ее начало слегка приподнимать, словно воздушный шарик, но странное ощущение невесомости быстро прекратилось, автомобиль коснулся выпущенными колесами покрытия парковочной посадки и в порядке машинной любезности, запрограммированной заранее, подкатил к ярко освещенному подъезду отеля, где и живут все члены его команды, за исключением Максима и Анечки.

Глава 11

На другой день Аллуэтта послушно переносила мышек в приготовленные для них клетки, апартаменты, а не клетки, если только нет цели специально их сперва помучить, следила за их состоянием и даже самостоятельно собирала данные по контрольным и контролируемым группам.

За спиной рутинная работа, все помалкивают, и она слушала новости с улиц и площадей, часть визуальной информации транслировалась прямо на сетчатку глаза, не вступая в конфликт с тем, что она видит перед собой в реальности и делает.

После того как показали, как простой и очень простой и демократически настроенный народ прошел по центральным улицам, оттесняя полицию, разбивая витрины и поджигая припаркованные у обочины автомобили, выступил политолог-психоаналитик и велеречиво начал объяснять, что человек осознает себя тогда личностью, когда начинает понимать, что родители – это одно, а он – другое. Именно тогда и начинается протест против «родительского засилья». И все, что скажут родители, трактуется только в худшем из смыслов. Улица рулит!.. Только улицей тоже рулят. Другие люди, не родители.

Самое простое, чем может себя проявить дурак, – это сломать что-то, плюнуть в суп соседу, побить стекла на троллейбусной остановке и поорать, что власть у нас говно, нужно другого президента… Какого? А не один хрен, просто другого!

Их легко собрать на любой митинг, для них главное – протест. Опять же, неважно, против чего. Но лучше всего против власти, так как чем круче противник, тем выше самооценка как борца со злом.

Это заметно во всем, например охотнее всего ищут недостатки в романах топовых писателей, измываются над растолстевшей певицей, и неважно, что все равно поет лучше всех, но толстая и сиськи силиконовые!

Порицая других, косвенно хвалим себя, и, когда что-то критикуем, мы тем самым даем понять, что мы бы сделали лучше, а не делаем только потому, что либо некогда, либо там одни сволочи, я туда и сам не пойду… и так далее.

Когда сходятся вот такие в одну кучку, начинается самое интересное: кто придумает, как обговнякать критикуемого покруче! Какие только дурости ему не начинают приписывать, какие только глупости сами не сочиняют!.. И такие довольные, они же отважные, они борцы со злом. Учатся хуже некуда, работать не хотят, но зато такие революционные…

Найден прекраснейший ход, как управлять этими придурками, а они придурки, даже если среди них попадаются и с высшим образованием, но мы-то знаем, что высшее образование было высшим сто лет назад, а теперь это просто фикция.

В общем, придуркам говорят, что они – умные и прогрессивные, а те, кто защищает существующий строй, – тупые и косные, они ж ничего не понимают. Ну, как и родители, тупые и консервативные, не понимают прогрессивных и революционных чаяний молодежи ничего не делать, не работать и не учиться, а только развлекаться и все получать на халяву.

И вот, эти умные и прогрессивные, с соплями до пояса, идут громить государственные учреждения, там же только бюрократы и жулики, жгут по дороге припаркованные дорогие машины, все наворовано, а если сгорит и старый «жигуленок», то что ж, лес рубят…

Молодых и горячих дураков, продолжал психоаналитик, продолжают ловить на их стремлении все ломать и крушить, дабы резко «улучшить мир»…

Она не успела дослушать до конца, от двери кто-то прокричал бодрым голосом:

– Босс, очнись!.. Там смишник прибыл, интервью у тебя взять хочет.

Максим с трудом оторвался от простейшего бинокулярного микроскопа, медленно повернулся.

– С какой стати? – спросил он настороженно. – Снова какую-то гадость измыслит?.. Гони.

Френсис сказал с сочувствием:

– Не получится. Сейчас, когда у нас такое финансирование и третья в мире установка ККК-3С, мы уже в сфере внимания. Конечно, до Ани Межелайтис далеко, но все же нынче в тренде.

Максим сказал с досадой:

– Ладно, проведите сюда вежливо. И чтоб все как рыбы!.. Поглубже в ил, ни звука!..

Анечка сказала трусливо:

– Я вообще стану камбалой. Если получится, конечно, а то Евген говорит, что у меня здесь вот торчит, как у хохлушки, а здесь вообще выпирает…

Френсис сказал быстро:

– Аллуэтта, расстегни еще одну пуговицу на блузке и… проведи его в лабораторию. Когда будет спрашивать глупости, а он будет, ты улыбайся и облизывай губы. Ну, как все это делают.

– Я так не делаю, – отрезала Аллуэтта.

– Правда? – спросил встревоженно Френсис. – А что с тобой не так… Ладно, потом отправим к психоаналитику, а пока иди встречай. И бедрами покачивай, покачивай, не забывай, это важно для мирового пролетариата ученых.

Через десять минут в лабораторию вошли в сопровождении Аллуэтты двое молодых мужчин, на груди и на спине надписи крупными буквами «Пресса». Когда-то так ходили сам корреспондент и оператор, оба таскали сложную и громоздкую аппаратуру, но сейчас, когда техника вмонтирована в одежду, отпала необходимость в операторах. Однако занятость населения стараются сохранить везде, где возможно, и теперь оставшийся без работы оператор заносит корреспонденту хвост на слишком крутых поворотах, хотя злые языки утверждают, что не хвост, а пенис.

– Денис Евстигнеев, – назвался первый и широко улыбнулся. – А это Макс Тимонофф из телеканала «Вести дня». Вы заведующий лабораторией?.. Вы?.. Ах, простите, вы… Вы так молоды, а ваше имя уже упоминается в прессе все чаще и чаще!

Максим ответил вежливо:

– Уверяю вас, свои статьи о внутриклеточных технологиях я размещаю не в прессе.

Корреспондент засмеялся.

– Еще бы!.. Но я подготовился по дороге к вам, успев прочесть в лифте, что вы усиленно работаете над проблемой бессмертия и утверждаете, что оно уже близко?

Максим кивнул.

– Ближе, чем даже думают многие ученые.

– Но вы обмолвились, – сказал корреспондент живо, – что достижение бессмертия возлагаете на молодых и среднее поколение. Это верно?

– Да, – ответил Максим.

– Но почему не на старших? – спросил корреспондент с жаром, словно сенсация запрыгала перед ним, как рыбина на горячей сковороде. – У старших и опыта больше… и жить им хочется больше. Почему у вас такая странная позиция?

– Странная? – переспросил Максим. – Нет, все закономерно. У людей старшего поколения другое отношение к жизни.

– Простите?

– Инстинкт, – сказал Максим. – Тот самый, что ведет от момента рождения, а разум его только обслуживает. В молодости у меня волосы вставали дыбом, как только у меня мелькала мысль, что когда-то умру. Даже не погибну, а умру в глубокой старости. Как это умру? Как это меня не будет? А как же весь мир? Как он будет существовать без меня? И что, я не увижу того, что будет через тысячу лет? Даже через двести?..

Корреспондент передернул плечами и сказал бледно:

– Даже у меня мороз по коже…

– В зрелом возрасте, – сказал Максим, – люди еще остаются активными сторонниками трансгуманизма и приближателями сингулярности.

Корреспондент спросил настороженно:

– И что происходит?

Максим развел руками.

– С самим человеком ничего. Если под ним иметь в виду ту интеллектуальную личность, что сформировалась к этому времени. Однако могучий инстинкт, по мнению которого человек уже развился, отхватил ареал обитания и расширил, а также наплодил потомство и даже воспитал, говорит с похвалой, что теперь вот можно спокойно угаснуть, уступив ареал обитания потомству. А он, инстинкт, настолько силен, что и наш могучий все еще мозг, не утративший интеллектуальной мощи… говорит, что все путем, все норм, все люди до меня умерли, ничего страшного, да и вообще ничего страшного в смерти нет, просто тебя не будет, и ты не будешь знать, что тебя нет…

– Бр-р-р-р! Так и говорит?

Максим невесело усмехнулся.

– Инстинкт говорит ощущениями, языка у него нет. Он слишком древний, но, увы, могучий. И правит всем. А мои нынешние ощущения говорят, что выступать против смерти глупо и недостойно. Хотя умом понимаю, что это неверно, и могу привести миллионы доводов, почему люди не должны умирать. Однако среди этих доводов теперь нет самого главного, самого важного…

– Какого?

Максим внимательно посмотрел на замершего в ожидании откровений корреспондента и настороженного оператора.

– Желания жить, – ответил он.

– Ох, простите…

– Ничего, – ответил Максим. – На самом деле самый главный довод у всех трансгуманистов – это – жить хочется!.. То есть инстинктивное желание молодого и развивающегося организма. А все доводы в пользу вечной жизни и бессмертия – это обслуживание этого инстинкта.

– А с возрастом инстинкт начинает говорить иное, – переспросил корреспондент, – и доводы начинают подбираться другие?

– Совершенно верно.

– Гм…

– И можно решить неверно, – сказал Максим с грустной улыбкой. – Дело в том, что с возрастом человек действительно становится умнее и опытнее, так как в нем есть опыт и знания всех его предыдущих личинок. Однако уверенность в своей непогрешимости может сыграть и дурную службу. Именно в этом случае, если начнешь поддаваться мощному давлению и влиянию древнего инстинкта. Потому это чуть ли не единственный случай, когда правы именно молодые!

Корреспондент повернулся к Аллуэтте:

– Простите… я видел ваше фото на обложках журналов… Вы ведь Аллуэтта Фирестоун?

Аллуэтта ощутила себя на перекрестье взглядов. Особенно тяжелый у Максима, какой-то просто обрекающий.

– Она самая, – ответила она.

– И… почему вы здесь? – спросил корреспондент жадно.

– Никакой сенсации, – отрезала она. – Это же так естественно!.. Бизнес обязан не просто помогать науке и высоким технологиям, он просто… всем обязан науке!.. Никто не заберет с собой миллиарды долларов, когда придет некто в черном и с косой в руках. Но если помочь медикам ускорить их работу, то отдавшие им свои миллиарды магнаты смогут получить средство остаться живыми! А разве не важнее остаться живым, пусть и без денег, чем мертвым миллиардером?

Некий жар в груди заставил повысить голос, она произнесла с жаром:

– Я, знаете ли… выбираю жизнь!..

Корреспондент возразил:

– Жизнь выбирают все!

Она повела рукой, охватывая половину лаборатории.

– Они все равно откроют способ вечной жизни, даже если им не помогать. Наука не стоит на месте, лет через сто, а то и двести откроют! Знаю, многие надеются, что успеют дожить до эпохи бессмертия как бы за чужой счет… но такое может не получиться. Слишком много трудностей даже не в самой науке. Любой финансовый или экономический кризис замедляет, а то и вовсе на время останавливает исследования. Сейчас все страшатся только преждевременной смерти… как будто любая смерть – не преждевременная!

Корреспондент повернулся в сторону и прокричал в пространство, что передачу вел он, Денис Евстигнеев, тот самый, который самый лучший, а интервью ему дала непревзойденная Аллуэтта Фирестоун, что добровольно ушла на фронт науки и, жертвуя всем, ускоряет наступление вечной жизни.

Когда смишники ушли, Аллуэтта даже испугалась, когда все ринулись к ней, начали поздравлять, тормошить, Анечка обняла, так расчувствовалась. Только Максим остался на месте, но она чувствовала его взгляд, что-то изменилось, не поняла, но вроде бы – тьфу-тьфу! – не к худу.

Анечка, оставив Аллуэтту, сама приготовила кофе с булочками и принесла на общий стол, подчеркнув роль Аллуэтты как героини дня.

Аллуэтта едва ли не впервые в жизни засмущалась, ощутила, что краснеет, странное и необычное ощущение. Последний раз это было в младших классах школы, а потом она привыкла, что она – само совершенство, и ей все дозволено.

Френсис сказал ей с одобрением:

– Ты очень хорошо сказала, поддержав нашего босса… А он, оказывается, дипломат!..

Она посмотрела на него с недоверием.

– Шутишь?

Он усмехнулся.

– Правда-правда. Я, правда, не понимаю, где лично ты соврала и в самом ли деле так думаешь, но смишнику ответила правильно. А босс повернул так, что и старшее поколение будет довольно. Дескать, наукой признано, что старшие всегда правы!.. А возражает им этот молодой ученый только в том, что хочет видеть их вечно живущими и здоровыми. Это приятно… Такого, подумают те тузы, надо будет поддержать, если подвернется случай.

– Ну, – сказала она в затруднении, – да, наверное… но вряд ли Максим Максимович продумывал какой-то хитрый ход.

– Почему? Он у нас хитрый.

– Это ты хитрый, – сказала она обвиняющим тоном. – А он мудрый!

Глава 12

Евген опоздал на работу почти на два часа, явился растрепанный, злой и растерянный, долго отдыхивался еще в дверях. Все бросились навстречу, Аллуэтта тут же начала готовить кофе, Анечка сказала, что она дура, тут нужно успокоительное, а кофе успокаивает слабо…

Отдышавшись, Евген рассказал просто удивительное: в квартире перегорел подающий кабель, совсем уж редкостное ЧП, и все комнаты, даже туалет и ванная, погрузились во тьму.

Он только-только пробрался, чертыхаясь, в коридор, чтобы разобраться, почему не включился аварийный аккумулятор, как входная дверь с треском вылетела, отшвырнув его и едва не расплескав по стене, как медузу.

В квартиру ворвались пятеро закованных в нейтридную сталь и вооруженных до зубов супернатренированных парней из Отряда по борьбе с терроризмом.

Темнота их не смутила, видят и без помощи приборов, моментально все обшарили, проверили, просветили, взяли анализы со стен и даже с потолка, мгновенно получили результаты, а уже затем позволили встать с пола и долго расспрашивали, что именно спрятал такое, что пока не удалось найти, но все равно найдем, так что за добровольно-принудительное признание полагается сокращение пожизненного срока…

Ушли, правда, довольно быстро, выяснив на станции, что был скачок напряжения, а у оптового поставщика аккумуляторов дознались, что вся партия собрана в Люберцах, а лейблы «Made in China» наклеивали сами, чтобы косить под признанные бренды.

Перед уходом даже вызвали бригаду по установке двери и сказали, что ремонт за счет их подразделения.

– Да-а-а, – протянул пораженный Френсис, – круто… а как ты сумел запрятать бомбу на кухне так, что ничего не нашли?

– Да иди ты, – ответил Евген измученно. – Сами виноваты! Могли бы не поскупиться и поставить камеры с диапазоном пошире. Вон у Анечки такие, что им все равно: солнечный тень или абсолютная темнота.

– Анечка сама такие попросила поставить, – сказал Френсис. – Она любит, чтобы за нею наблюдали…

Анечка схватила что-то тяжелое, но Френсис заблаговременно отскочил и бросился прочь, как заяц, а она помчалась за ним, как могучий упитанный волк.

Максим посмотрел им вслед.

– Видите? Это Аня Межелайтис доплатит, чтобы в ее спальне, гостиной, ванной и даже в туалете видеокамеры были самые совершенные, передающие все оттенки и краски, зато некоторые вон как наша Анечка…

– Это Георгию, – проябедничал Евген, – Аня Межелайтис не нравится!.. Зубы у нее, видите ли!.. А у кого их нет?.. Межелайтис и сама не пойдет в сингулярность, там ей статус звезды не светит.

Максим поморщился.

– Вопрос насчет Ани Межелайтис… скорее философский… или не философский?

Георгий спросил с любопытством:

– Почему философский?

Максим небрежно помахал кистью руки.

– Так обычно говорят, когда ответ вообще-то не… обязателен.

– Что?

Максим промолчал, зато ответил Френсис, всегда готовый подменить шефа, когда есть повод покрасоваться эрудицией, хотя иногда и приходится набрасывать на плечи роскошную мантию Кэпа.

– Актуально, – сообщил он, – это только сейчас.

Георгий буркнул:

– Намекаешь… на сингулярность?

– И не только, – сказал Френсис. – Про сингулярность, как я понимаю, ты тоже что-то слышал, хотя вряд ли понял. Но уже сейчас начинается, это… ну, асексуалы, внесексуалы, и вообще, жизнь становится настолько богатой, интересной и яркой, что проблемы секса, его привлекательность и занимательность уходят на второй план, если не на третий. И эта проблема, кто с кем совокупляется, уже сейчас многим просто неинтересна… а завтра станет неинтересной всем.

Георгий пробормотал раздраженно:

– Думаешь, не понимаю?.. Но сейчас я бы… в общем, умом я уже принял новый мир, а душой и сердцем сперва уничтожаю всех пидерастов, скотоложников, ворье…

– …всех толстяков, – продолжил Френсис с иронией, – которые за триста килограмм, даунов, пессимистов…

Георгий кивнул с кривой усмешкой:

– Ты прав, прав. Очень многих. Они не заслужили права войти в новый мир. То, что родились в этом веке, не их заслуга. Но как прут, как прут!

– Бесит?

– Даже не представляешь…

Максим слушал, в разговор не встревал, но подумал с тоскливым недоумением, что население планеты все еще обсуждает дурацкие шоу по жвачнику, и лишь немногие, которых считают чудаками, уже примериваются, какими будут в сингулярности, составляют скрупулезные планы, что в организм вставить, а что удалить. Как орган, так и некую гадкую эмоцию, теперь стереть можно, хоть пока дорого и непросто, однако это лучше, чем жить с какой-то фобией, отравляющей жизнь.

Но именно эти немногие и тащат вперед человечество, как крохотные доли мозга посылают сигналы огромному телу, как двигаться, куда идти и что там делать.

Но мозг не может обойтись без тела, так и цвет мира – ученые, не могут без этой серой массы, что выполняет всю черную работу, а истина в том, что все работы – черные, только научное мышление сверкает дивной радугой незапятнанной чистоты.

Но опять, или снова и снова, встает этот проклятый вопрос: всю ли эту массу тащить в сингулярность?

Пока он составлял на экране синтетическую нервную клетку, которой можно будет заменить поврежденный участок в мозге, за спиной разговор уже перекинулся на женщин, что и понятно, в лаборатории большинство мужчин, а у них всегда любой разговор, хоть о политике, хоть о квантовой механике сползает на бабс.

Хотя вообще-то, как он недавно понял для себя, в сексе важен не сам коитус, а доминирование, которое испытывает самец, догнавший и заваливший самку. Раньше женщин добивались долго и старательно. Приходилось тратить целые месяцы, редко – недели, и уж никогда в те времена никто не укладывался в дни. И бабник был как бы героем. Чем больше женщин поимел, тем ты доминантнее.

Сейчас же, когда это так просто, что половина интереса сразу теряется, а потом сам секс становится иным, когда под тобой не дура с вытаращенными глазами, что замерла в сладком ужасе от свершаемого с ее телом, а умудренная опытом и со своими требованиями женщина.

Это убивает и вторую половину интереса, ибо уже и не понимаешь, ты ее или она тебя, когда руководит, требует, указывает. Да ты и сам знаешь, что это в старое доброе время нагнул, задрал юбку и вязанул, а теперь нужно двенадцать минут разогревать здесь, семь с половиной вот тут, не забыть одновременно задействовать эти вот эрогенные зоны, а тут еще надо искать непонятную точку джи…

Эти избалованные дуры требуют вычурных ласк, такое раздражает, и вот уже пошли статистические данные, что среди мужчин растет число импотентов, полных или частичных…

Фигня, почти все эти так называемые импотенты предпочитают быстро помастурбировать между делом, пока зубы чистят или бреются, чем трудиться над женщиной с ее требованиями куннилингуса и прочих, далеко не всем приятных радостей.

Потому время прекрасное, когда секс и доступен, не нужно на нем зацикливаться, как тот прибацанный Дон Жуан, что больше ничего не умел и не знал, и в то же время уже не настолько интересен, чтобы заниматься им больше времени, чем такая ерунда заслуживает.

И снова возвращается почти забытый интерес… нет, это не интерес, а заглушенная на время тоска и томление по единству душ, по верности и преданности, по… неизвестно чему, что все-таки есть между мужчиной и женщиной, что не истребить… ни сейчас, ни потом.

Он тяжело вздохнул, потряс головой, вполголоса ругнулся и обеими ладонями с силой потер уши. Что это с ним, по верности и преданности затосковал – понятно, но при чем тут Аллуэтта, почему ее лицо проступает на любом фоне, куда ни посмотрит…

Едва придя вечером домой, он сразу же сел к компьютеру, тот с готовностью вывел на экран последнюю разработку, однако тут же мягкий женский голос объемно проворковал над головой:

– Милый, с тобой желает поговорить твой друг Сильвестер…

– Это кто? – спросил Максим, вздрогнул, поморщился. – С каких пор он уже стал другом? Тебе нужно повысить уровень фильтрации. И вообще кто-то копался в твоих настройках?

– Нет, – ответил голос, – обычный апдейт. Пока ты отсутствовал, милый, я скачала небольшой двухтерабайтный апдейтик и повысила интеллектуальный уровень твоей квартиры на четыре и семь десятых…

– Блин, – сказал Максим, – вот почему возвращаюсь каждый раз, как в чужую квартиру! А мебель зачем передвинула?

– Все женщины обожают двигать мебель, – сообщил голос, – мне кажется, так тебе будет уютнее.

– Мужчины терпеть не могут двигать мебель, – отрубил он. – У мужчин все должно быть на одном и том же месте!.. А так в самом деле как будто делю пространство с женщиной.

Голос напомнил обиженно:

– Так что с твоим другом Сильвестром? Отказать?

Максим махнул рукой.

– Связь.

На экране возникла картина масштабной стройки, но все закрыло собой массивное лицо Фирестоуна.

– Доброе утро, – сказал он дружелюбно. – Или у вас там вечер?.. Все еще не привыкну, что Земля в самом деле стала круглой, кто бы мог подумать?.. А так было удобно на плоской! У вас какие-то новости есть?

– Новостей много, – отрубил Максим, – но все вам неинтересны и непонятны. Вы, как я понял, интересуетесь Аллуэттой?

– Почти так же сильно, – ответил Фирестоун, – как и вами, зятек. Ладно-ладно, не вскидывайтесь, я же пошутил! Здесь, в Индии, у людей совсем другое чувство юмора, я уж совсем было одичал. А еще ощущаю, что с некоторого времени я уже не та акула в бизнесе, как бывало. Как ни странно, накал борьбы и соревнования в бизнесе сперва заметно снизился, а теперь почти исчез.

– Что случилось? – спросил Максим больше из вежливости, как же, ему просто не жить, если не узнать, как там дела в каком-то бизнесе.

– Благосостояние, – ответил Фирестоун коротко. Взглянув на молодого ученого, пояснил: – Резко повысившееся благосостояние. Когда автоматы вытеснили людей не только с заводов, но из контор, где те протирали штаны, сперва было великое возмущение, вы должны помнить, но, когда им стали выплачивать пособие, фактически равное их жалованью, все быстро утихли. А когда деньги есть, зачем работать?

– Ну… – протянул Максим.

Фирестоун сказал нетерпеливо:

– Мы не берем в пример меня или вас. Мы всегда будем пахать так, что дым из задницы, сколько бы у нас денег ни было. Но простой народ, а его большинство, что пер в бизнес ради больших денег, разом успокоился. Понимаете, у меня почти нет соперников!

– Совсем?

– Почти, – повторил Фирестоун. – Таких же, как мы с вами. Но их мало, а планета большая… Так что работы у меня все меньше, а денег все больше и больше.

Максим спросил с интересом:

– А зачем это вам?

Фирестоун посмотрел на него с интересом.

– Полагаете, стараюсь все проесть и пропить? Нет, деньгами я, как и вы своими работами в медицине, влияю на мир. Я могу в какой-то небольшой стране резко повысить благосостояние, а могу и резко опустить… а то и вовсе довести до нищеты. Вы тоже можете создать лекарство от болезней, а можете – смертельный вирус?

– Это зависит, – сказал Максим недовольно, – от моральных установок человека.

Фирестоун не сводил с него взгляда, в глазах плясали смешинки.

– То есть только вы едите сено, остальные солому?.. У бизнеса тоже есть моральные установки, что бы там ни говорил ваш Карл Маркс. Думаю, не менее прочные, чем у вас, ученых. Это не бизнес придумал атомную бомбу и взрывчатку… Ладно, я же не спорить об этике хотел с вами!

– Наконец-то, – сказал Максим. – А то зачем-то о бизнесе…

Фирестоун фыркнул.

– А вы не подумали, что просто стараюсь выстроить какие-то отношения с зятем?.. Желательно, теплые. Ладно-ладно, будущим…

Максим покачал головой.

– Итак, Аллуэтта…

– Да-да, – сказал Фирестоун. – Что с нею? Что задумала? Насколько серьезно? Выяснили?

– Да, – ответил Максим. – Достаточно серьезное дело.

Фирестоун сказал с тревогой и гордостью:

– У нее мое чутье. Сейчас с учеными нужно быть в тесном контакте, чтобы вовремя узнавать о разных новинках и успевать понять, какие можно использовать для внедрения и быстрого заработка. А говорят, любовь оглупляет… И что там у нее?

Максим сказал мрачно:

– Вы правы, у нее ваше чутье и даже ваша хватка. Я навел справки, да она и не скрывала, просто не считала нужным рассказывать о такой ерунде.

– Ну-ну?

– Она сумела, – ответил Максим, – вырвать по сходной цене лакомый участок земли в три сотни гектаров. Все это в удачно расположенном месте, сейчас там уже вбивают колышки. Похоже, она вручила им план, где какое здание строить.

Фирестоун потер ладони.

– Молодец девочка. Вы в доле?

– Нет, – ответил Максим с достоинством. – С какой стати?

– А разве муж и жена, – сказал Фирестоун, – не одна сатана?.. Ох, простите, вы ведь все еще уверены, что избежите ее железной хватки… Но все равно, она решила воспользоваться какими-то результатами ваших разработок. Это незаконно, если влезла слишком глубоко. Потому ей лучше взять вас в долю. Дабы не пришлось потом в суде…

Максим покачал головой.

– Нет уж, нет уж.

Фирестоун сказал обеспокоенно:

– А вдруг развод?

Максим сказал со злостью:

– Перестаньте!

– Хорошо-хорошо, – ответил Фирестоун послушно, – как скажете. Просто родители обычно заглядывают дальше своих детей и даже стараются как-то удержать от тех ошибок, которые совершили сами… Но это я так, как объяснение, почему так настойчив. Она умная девочка, но все-таки жизненного опыта у меня побольше. А ваша наука – это палка о двух концах. Я это знаю, она еще нет… А вы?

Максим сказал с неохотой:

– Это проблема, кто спорит… Габер нашел дешевый способ производить аммиак в любых количествах, что привело к революции в сельском хозяйстве, но его способ дал возможность создать так же дешево и массово химическое оружие. Эйнштейн своими работами помог разгадать тайны Вселенной, но и… сделать атомную бомбу, так что мы хорошо знаем о проблеме двойного назначения.

Фирестоун кивнул.

– Знаю-знаю, оба получили по нобелевке. А у вас как с безопасностью?

– Сейчас, – пояснил Максим, – никто пробирки не выносит под полой, так что за Аллуэтту не тревожьтесь. Все по имэйлу. На другом конце планеты получают письмо и вставляют принятый кусок измененного генокода в свою бактерию. Это так, упрощено говоря. Или в клетку из организма человека. Хотя опыты с человеческой тканью везде запрещены, но вы же понимаете…

– Понимаю, – ответил Фирестоун. – По бумагам проходят, как мышиные? Хорошо, Интернет сейчас, к счастью, под полным контролем.

Максим сказал вяло:

– Да-да, помню, какой крик подняли правозащитники, что правительство Штатов будет смотреть, как они тайком от родителей дрочат в ванной. Аллуэтта не соприкасается ни с чем опасным. Да у нас и нет опасного. С вирусами работают в особых лабораториях глубоко под землей. Туда не так просто попасть и не просто выйти.

– А этот ее проект? – спросил Фирестоун. – Узнали, с чем он связан?

Он заметно насторожился и подобрался, как для прыжка, Максим сказал медленно:

– Не стоит тревожиться, у нее все чисто. Никакие наши разработки она не использует. Свое грандиозное строительство затеяла сама и по своей воле. Общий план, как она сказала, начертила сама…

Он остановился и посмотрел Фирестоуну в глаза, видит ли тот, что его дочь врет, однако магнат мотнул головой.

– Не делайте такие глаза, – ответил он с удовольствием и даже некоторой ехидцей, – у нее диплом дизайнера международного класса… это сейчас просто. Пара недель обучения, можно даже без появления в аудитории, лишь бы экзамен сдала лично, и вот вы уже специалист! В мое время все доставалось труднее.

Максим сказал нехотя:

– Преимущества дистанционного обучения. В мире остался всего десяток университетов, зато там собрано все лучшее. В общем, она закупила большой участок земли и подписала соглашение с КриоРусом о том, что размороженных будут перевозить прямо в ее реабилитационный центр.

– Ого, – сказал Фирестоун. – Это… реально?

Максим кисло улыбнулся.

– Ваша дочь пошла в вас.

Фирестоун спросил настороженно:

– Простите…

– Деловая хватка, – пояснил Максим. – Таких центров еще нет, но понадобятся остро очень скоро. В нашей лаборатории опробовали новый метод замораживания и размораживания теплокровных с одновременным восстановлением нервной ткани… Или, говоря доступным вам языком, мы брали больных мышей, а еще умирающих от старости и болезней обезьян, замораживали… через недельку размораживали и одновременно лечили, так что те получались на выходе здоровыми. Главная проблема крионики не в том, чтобы суметь разморозить, хотя и это было проблемой до недавнего времени, а чтобы размороженные не померли через недельку от старости и болезней. Иначе какой смысл замораживаться?.. Мы эту проблему на днях решили.

– А этот центр? – спросил Фирестоун, – он… для чего? Хотя да, начинаю догадываться.

– Для адаптации к новому миру, – пояснил Максим. – Грубо говоря, человек прошлого века в нашем мире даже дорогу не перейдет без проблем, а еще умрет от ужаса, увидев вас вот на экране! Он не сумеет справиться с домашней электроникой и, самое главное, не сможет общаться с людьми этого мира. Вот потому и нужно…

– Понял, – прервал Фирестоун, задумался на миг. – Да, влюбленность не отбила у девочки фамильную деловую хватку. Вас записала в учредители?

Максим опешил.

– А меня зачем?

– Пользуется вашими достижениями, – объяснил Фирестоун деловито. – Вы имеете право… Хотя да, я понимаю…

Максиму не понравился его ускользающий взгляд, спросил с подозрением:

– Что там еще хитрое?

– Ничего абсолютно, – заверил Фирестоун. – Насколько понимаю свою дочь, она намерена принести вам этот центр реабилитации в качестве своего приданого. Потому и не заморачивается.

Максим вздохнул.

– Думаете, еще не отказалась от своей блажи? У нее столько вокруг блестящих красавцев из мира моды, спортсмены, модельеры… эти, как их, визажисты…

Фирестоун засмеялся.

– У девочки здоровые вкусы. И крепкая хватка. Лучше сдавайтесь сразу. Полагаете, ее реабилитационный центр чисто благотворительный?

– Смотря как подойти, – ответил Максим с осторожностью.

Фирестоун некоторое время хмыкал, поднимал брови, наконец сказал с сомнением:

– Это не совсем коммерческое, однако… при грамотной постановке дела может принести прибыли больше, чем любая выгодная коммерция.

– Мне это не нужно, – возразил Максим с достоинством. – Я – ученый.

Фирестоун засмеялся, погрозил пальцем.

– Но раз отказываетесь, то чувствуете, что может стать вашим. Ладно, зятек, до следующей встречи!

И снова, когда экран погас, Максим остался с полуоткрытым ртом и с чувством непонятной злости.

Глава 13

Голова тяжелая, даже ночью старался понять, почему дожившие до ста тридцати лет в ясном уме и памяти кончают жизнь самоубийством, а вот идиоты живут, идиоты всегда живут, хотя вообще-то, когда проснулся, сообразил, что идиоты все-таки мрут еще раньше.

Такое ощущение, что организм решил, будто завершил все задачи, поставленные перед ним изначально. Но все-таки, как ни крути, человек должен жить вечно.

Возможно, скрытый механизм самоубийства прячется уже не в ДНК, а в самой психике? И еще один важный вопрос: если человек сам желает умереть, зачем насильно заставляем жить?

С другой стороны, если это не сам он желает умереть, а тупой инстинкт, который заботится не о человеке, а о человечестве?

Но задачи и требования общества требуют, чтобы человек с его накопленными знаниями жил вечно…

Надравшись кофе, отправился на работу, а когда вылез из машины, чувствуя себя чуть ли не стариком, скривился от яркого солнечного света, даже прикрыл глаза ладонью.

Солнце похоже на разрезанный апельсин, такая же сочная радостная оранжевость, даже протуберанцы есть, но настроение так и осталось мрачным, даже когда переступил порог лаборатории.

Все на месте, Френсис сразу повернулся к Максиму, противно свежий и бодрый, даже взбодренный.

– Шеф, Аллуэтта говорит, что уже можно приступать к поэтапному возвращению к жизни крионированных!

Максим не успел среагировать, как за него мягко ответила Аллуэтта:

– Можно… однако не сразу.

– Это как? – спросил Френсис с непониманием в голосе.

– Сперва, – объяснила она, – нужно выстроить сеть реабилитационных центров! Думаете, они нужны только алкоголикам и наркоманам?.. Или разведенным парам?

Максим кивнул и молча ушел к своему столу. На Аллуэтту посматривал искоса, стараясь не привлекать внимания. За это время не стала держаться увереннее, тем более нет и следа от привычной наглости, но сейчас это уже не тупая лаборантка, не понимающая, в каком мире оказалась, голос звучит ровно и профессионально, словно в самом деле знает, о чем говорит… а то и в самом деле знает, все-таки это не высокие технологии нейрохирургии.

После всеобщего молчания Френсис промямлил кисло:

– Ну да, конечно, но все же размораживать нужно…

– Можно, – уточнила она, – а нужно ли, лучше решать в каждом случае отдельно. И не сразу в мир, а сперва в реабилитационный центр, где подготовят к жизни в резко изменившемся мире… Первый такой центр я начала создавать на свои деньги, а потом получим транши от правительства. В конце концов, министерство здравоохранения не сможет остаться в стороне, иначе его закидают камнями.

Евген с бодрым видом потер ладони.

– Деньги получим, половину распилим…

Она посмотрела холодно, в голосе появились нотки высокомерия:

– В моем реабилитационном центре пилить ничего не будем. У меня достаточно денег, чтобы не отщипывать от и без того нищего бюджета.

Анечка сказала успокаивающим голосом:

– Аллуэтта, да это он всегда так шутит!.. Привыкай, он у нас черный юморист.

– Шутить лучше тогда, – пояснила она, – когда вопрос не касается денег. А то шутки шутками… Максим Максимыч, нам нужно только ваше слово!

Максим повернулся вместе с креслом в их сторону.

– Не спешите. Крионированных сейчас в одном КриоРусе где-то около миллиона. У нас ничего не получится, если начнем сами…

Аллуэтта сказала уверенно:

– Максим Максимович, у вас получится!

– Почему?

– Вы левша, – сказала она.

Он в недоумении вскинул брови.

– И что?

– Левши вдвое талантливее, – заявила она. – Вы знаете, что все левши получают зарплату на семьдесят процентов выше, чем правши? Что пятеро из семи последних президентов США были левшами, как и Ньютон, Эйнштейн, Аристотель? Среди гроссмейстеров по шахматам левши в абсолютном большинстве, две трети художников левши…

Он поморщился, оглянулся на быстро отвернувшихся Френсиса и хитро улыбающегося Евгена.

– Это кто вам такую дурь подсказал? К тому же я не левша.

– Вы скрытый левша, – парировала она. – Вот скрестите руки на груди!.. Ага, левая сверху!.. А у правшей всегда правая. А теперь переплетите пальцы… Ну вот, у вас левый сверху, а у правшей всегда правый. Так что вы левша, Максим Максимыч!

Он промолчал, по крайней мере заметно, что она уже вживается в коллектив. Пока еще бегает за булочками для всех, готовит и разносит кофе, но такая скоро и других начнет гонять. Вон Френсис уже сейчас готов сам ей носить кофе, а Джордж так и вовсе будет дорожку подметать…

– Ладно, – согласился он, – левша. Хорошо не рыжий.

Френсис сказал строго:

– Максим Максимыч, вы, как руководитель, должны и обязаны подавать пример политкорректности!

– Френсис у нас политрук, – пояснил Евген сразу же ощетинившейся Аллуэтте. – Даже комиссар. Знаете ли, сперва учредили инквизицию, потом инквизиторы стали комиссарами, а те политруками. Вот Френсис именно он самый. Следит за моральным климатом в коллективе и соблюдением церковных ритуалов.

– А какой у него оклад? – поинтересовалась Аллуэтта.

– Он доброволец, – ответил Евген со вздохом и пояснил: – Добровольцы самые опасные люди на свете.

Подошел Георгий, сказал с достоинством:

– Вы не инсвинируйте нашему шефу всякие неправильные действия. Он всегда в духе политкорректности и толерантности ко всяким непотребствам прошлого, что теперь уже вполне узаконенные потребства. А вы отстаете от жизни, молодой человек! Отстаете, что весьма прискорбно.

Максим слушал разговоры за спиной, мысль крутилась вокруг постулата, что наконец-то границы жизни вида отодвинуты, на этот раз настолько резко, что уже на улучшение условий жизни не сошлешься. Долгие годы рекордом оставалась долгая жизнь француженки Жанны Кальман, потом ее рекорд был побит сразу тремя: немцем Крингером, швейцарцем Тиллером и жителем Турции Абды-оглы. Правда, немец обошел на неделю, а турок и швейцарец на полтора месяца.

Затем, как всегда бывает с рекордами, их начали повторять с завидной регулярностью, и в ближайшие три года уже восемьдесят человек прожили больше ста двадцати лет, после чего наступил новый рывок: житель Нидерландов Керкенс прожил сто тридцать четыре года.

Его рекорд уже не укладывался в постепенное эволюционное расширение возможностей человека. Журналисты быстро раскопали, что он с юности принимал различные антиэйджинговые препараты, и хотя те были грубыми, несовершенными, а зачастую и прямой подделкой, все же это нарушило биохимию организма в нужном направлении.

Френсис сказал за его спиной с энтузиазмом:

– А сколько проживут наши подопечные, уже и не угадать!

– Если все пойдет, – сказал Евген, – как и намечаем, то не умрут вовсе. Каждый прожитый год прибавляет сейчас полгода, а через пять лет будет прибавлять по году, а затем и по два.

– Осталось продержаться пять лет? – сказал Джордж обеспокоенно. – Мы-то продержимся…

– О судьбе человечества беспокоишься? – спросил Евген с ехидцей.

Джордж посмотрел с мягким укором и не ответил, а Георгий сказал веско:

– Человечество пусть идет лесом. Никому из нас его не жалко, а вот наши родители, семьи, друзья, просто симпатичные люди…

Френсис коротко хохотнул.

– Вот так почти все человечество и обретет бессмертие! По старинке, благодаря знакомствам и связям.

Евген оглянулся на Аллуэтту, что, протирая колбы, погладывает в их сторону, сказал громко:

– А также благодаря толстым кошелькам.

– И толстым кошелькам, – согласился Френсис. – А что?..

Аллуэтта бросила салфетку, повернулась к ним, прямая и строгая.

– Пора поднять все завещания крионированных, – сказала она. – Пусть просмотрят юристы. Разделить на группы. Сперва вчерне на три: кто просто хотел проснуться в будущем, кто лишь после того, как найдут лекарство от их болезни, и на тех, кто хотел только при бессмертии.

– На третьих можно не обращать внимания, – сказал Джордж, – а первыми двумя группами можно начинать заниматься уже сегодня.

Френсис послушал ее внимательно, шепнул Максиму:

– Смотри, загорелась. Может быть, теперь от тебя отлипнет.

Максим промолчал, если Френсис прав, то Аллуэтта в самом деле перенесет свое внимание с личных интересов на чисто деловые, что для их центра было бы хорошо и даже коммерчески выгодно, но при одной этой мысли в душе как будто появилась некая пустота. Не что-то особенное, но так, немножко. Не сильно.

Он кивком подозвал ее, взглянул в сияющее лицо.

– Мне кажется, – произнес он мрачно, – ты развернула слишком кипучую деятельность.

Она спросила испуганно:

– Что я делаю не так?

– Все, – отрезал он. Она сжалась, в глазах метнулся страх, он сжалился и пояснил милостиво: – Мы получили только возможность восстановления нервной ткани. И все опыты были только на мышах!..

– А люди?

Он буркнул:

– Я же уже говорил. Не раньше чем полгода. А может затянуться и на год, если чиновники будут, по обыкновению, вставлять палки в колеса.

Она вскинула на него взгляд, он снова ощутил неловкость, глядя в ее глаза, слишком легко читаемые, а она проговорила, запинаясь:

– Но все равно… здания для реабилитационного тоже не вырастут вот так сразу… А сперва еще нужен проект, согласования…

– Но если у нас все сорвется?

Она ответила со вздохом:

– Тогда и у меня все рухнет.

– Бизнес, – спросил он с насмешкой, – это риск?

Она не сводила взгляда с его лица, а когда заговорила, в ее голосе прозвучала печаль:

– У вас, Максим Максимыч, все получится…

Он сказал с неловкостью:

– Тогда получится и у тебя.

– Да, – ответила она погасшим голосом. – Реабилитационный центр у меня получится.

Когда она ушла, Френсис подошел с другой стороны и спросил с интересом:

– А что тебя тревожит в ее центре реабилитации?

– Мы можем не успеть воскресить первого, – буркнул Максим, – а про открытие ее центра уже раструбят по всему миру.

– Точно? – спросил Френсис.

Максим насторожился.

– Ты о чем?

– Точно, – повторил Френсис, – тебя волнует, что не успеем или же… тебя начинает страшить… нет, это слишком сильное слово!.. беспокоить, да и то пока смутно, что Аллуэтта постепенно начнет отдаляться, занятая своим центром?

Максим ощутил как у него по всему телу вздыбилась шерсть, а на спине так и вовсе растет гребень.

– Что-что?.. Почему меня такое будет тревожить?

Френсис широко улыбнулся.

– Никто так старательно не носит тебе кофе к столу и поджаренные тостики.

Максим поморщился.

– Да иди ты. Разве я не босс? А к боссу все вы обязаны подлизываться. А так, вообще-то… баба с возу, кобыле праздник.

Френсис посмотрел на него с непонятной жалостью.

– А вот нам, как сказала Анечка, ее будет недоставать.

– Она так и сказала? – спросил Максим с недоверием. – Чего вдруг?

– Ощутила, как и другие, – сказал Френсис, – что, когда начнут строить центр, ее здесь уже не будет. Дело там новое, понадобится ее присутствие постоянно. Такова эта, как ее, салями. Или нет, сезами. Не знаешь, что это такое?

Максим отмахнулся и развернул кресло к монитору. Некоторое время работал, пока не замигал огонек вызова. Не глядя, мысленно разрешил вход, тотчас же появилось массивное лицо Фирестоуна.

Не поздоровавшись даже, магнат сказал ошалело:

– Максим, что вы делаете?.. Вы превращаете Аллуэтту в такую акулу, перед которой я покажусь мелкой рыбешкой!

– Это вы о реабилитационных центрах? – спросил Максим.

– Здесь, – сказал Фирестоун, – как вообще в хай-теке, кто начнет первым, тот и соберет весь урожай. Весь!.. Без конкурентов. А она уже создала фонды и даже утвердила планы строительства целого города для возвращаемых из криокамер…

– Правда? – спросил Максим. – Я думал, она только красивая.

Фирестоун хмыкнул.

– Повторяю, она моя дочь, и у нее моя деловая хватка. Железная! Я все удивлялся, почему вас все еще не нагнула… Жена подсказала.

– Почему же? – спросил Максим настороженно.

Магнат посмотрел на него со странным выражением.

– Не догадываетесь? Ах да, вы же весь в митохондриях. Я же говорил, бедная девочка влюбилась в вас, вот почему. А это такая сила, что свят-свят, лучше от этого урагана держаться подальше. Она признала вас своим хозяином, если говорить по-мужски упрощенно, и теперь смотрит на вас снизу вверх и ждет от вас счастья, как щенок.

Максиму стало неловко, он поспешно поинтересовался:

– Кстати, за все время, что она здесь, никто из ее прежних друзей так ее и не навестил… Это так получилось само?

Банкир улыбнулся.

– Что-то само, кому-то пришлось помочь, кого-то придержать… Женщины рады, она была как кость в горле, мужчины бы не прочь приехать и увести ее от вас в прежний мир ночных клубов, яхт и гонок на авто ценой не меньше чем миллион долларов, но тут уж я принял меры. Вы сами понимаете почему.

– Да-да, – сказал Максим, – вы говорили. Приобщаем ее к труду. И незнакомым отношениям в… трудовом коллективе.

Фирестоун загадочно улыбнулся, кивнул, дескать, все верно, но у Максима осталось стойкое убеждение, что прожженный финансист имеет в виду что-то еще важное.

Экран погас, Максим потер ладонями лоб и уши, стараясь вернуться в привычный ритм работы, нет, уже непривычный, все начинает ускоряться, ускоряться, ускоряться…

Глава 14

Красное вино – напиток для мальчишек, портвейн – для мужчин; но тот, кто стремится быть героем, должен пить бренди. И только сингомэйкеры пьют чистую воду и простые соки.

Квартира это помнит, потому у Максима всегда дома на столе справа от монитора высокий стакан с дистиллированной водой, а слева – со свежевыжатыми соками, которые установка подбирает сама, постоянно сверяясь с его анализами крови, получая их еще в тот момент, когда он открывает дверь.

Сейчас он протянул руку к стакану, а над головой мягкий голос произнес воркующе:

– Милый, тут к тебе напрашиваются в гости… Разрешить, отклонить?

Максим поморщился.

– Я же тебе говорил, не называй меня милым. А то подумают еще чего лишнего.

– Но в апгрейде сказано, – возразил голос, – что мужчинам это нравится. Особенно одиноким.

– Ага, – сказал он, – да еще и голос такой сексуальный, что прям… А кто там? Дай связь.

Вспыхнул экран, Фирестоун сидит на заднем сиденье автомобиля и водит пальцем по виртуальному планшету. Уловив сигнал, поднял голову, улыбнулся Максиму.

– Проездом мимо, – сообщил он. – Дай, думаю, заеду. Вдруг да чашку кофе дадут. Да еще с гренками, как я слышал. Давно гренки не пробовал. С детства.

Максим сказал настороженно:

– Прошу… правда, у меня не убрано… хотя да, кого это теперь волнует? Вы сейчас где?

Фирестоун взглянул в сторону на невидимый для Максима навигатор.

– Судя по скорости… минут через пять-семь.

– Закажу гренки, – сказал Максим. – Да, у нас дикость, какая была в вашем детстве.

Через семь минут, понятная точность для людей бизнеса, дверь сказала тем же ласково-зовущим в постель голосом:

– Милый, гость идет по этажу.

– Открыть, – велел Максим.

Еще несколько секунд было видно на экране, как Фирестоун двигается неспешно, поглядывая на номера квартир, затем дверь отстрелило в сторону, и он переступил порог, довольный и несколько нахальный, все в мире вертится по его желанию, как же.

– А у вас тут мило, – сказал он приветливо. – Настоящая… эта… ну, келья. У монаха Шварца была такая же, видел.

– Откуда знаете?

– В инете как-то промелькнуло, – объяснил Фирестоун. – Там стены до сих пор в копоти, у него порох взрывался часто… А у вас чисто, на стенах не висят внутренности всяких лягушек.

– На лягушках опыты сто лет не ведут, – ответил Максим. – Им поставили памятники во всех странах и перешли на мышей, те, если вам интересно, теплокровные. Вам чай или кофе?

– И булочку, – сказал Фирестоун. – Хотя я предпочел бы поджаренные гренки, но их готовить нужно особым образом. Секрет утерян.

Максим сказал громко:

– Два кофе и две порции гренок.

Мягкий чувственный голос ответил с придыханием:

– Как скажешь, милый… Для тебя все, что угодно.

Фирестоун сел за стол, ухмыльнулся.

– Программисты прикалываются. Мне тоже такое запустили, я уж подумал, вирус или троян. Ладно, платят им мало, пусть пошалят. Хороший кофе, чувствую по запаху. «Золотой берег»?

Максим сдвинул плечами.

– Мне как-то все равно.

– Лишь бы покрепче, – сказал Фирестоун понимающе. – Я сам такой. И чтобы сладкий…

– И горячий, – сказал Максим.

Он взял с лотка выдвинутые ему навстречу источающие вкусные запахи свежего хлеба поджаренные ломтики, переставил на стол. Фирестоун взял в одну руку чашку, в другую хлебец, с наслаждением потянул ноздрями.

– Запахи детства… Просто и гениально. А сейчас норовят всучить всякую дрянь вроде рогалика по цене автомобиля. Правда, автомобиль теперь дешевле пары носков. Куда мир катится?

Максим сам с удовольствием прихлебывал кофе, поглядывал на магната поверх чашки.

– А кто мешает сейчас?

Фирестоун сказал тускло:

– Да все мешает… Живем, как вбитые в тесные туфли ноги. Как, на ваш взгляд, предложение сенатора Макгилла имеет смысл?

Максим уточнил:

– Пройдет или не пройдет?

– Нет, – ответил Фирестоун. – Меня больше интересует ваше мнение. Все-таки почти зять.

Максим поморщился.

– Меня уже достали ваши шуточки. Нет у меня желания становиться вашим зятем и носить в зубах за вами тапочки. А насчет выступления Макгилла в сенате… Кто-то должен был это сказать первым, не Макгилл, так кто-то еще. Каждый день разрабатываются все более изощренные политтехнологии, с помощью которых удается манипулировать молодежью и выводить их на всякого рода митинги, протесты, демонстрации, погромы, беспорядки… его предложение было закономерным.

Фирестоун прищурился.

– Я лично одобряю, но вы намного моложе, должны думать иначе. А Макгилл как раз предложил повысить ценз для участия в выборах и выдвижения кандидатур на высшие должности!

– И что? – возразил Максим. – Да, я намного моложе, но я целиком за то, чтобы к избирательным урнам допускать не моложе тридцати лет, а то и сорока, а на высшие должности в государстве избирать лиц не моложе пятидесяти. А президентский пост сделать доступным только после шестидесяти лет.

– А как же буря протестов? – спросил Фирестоун. – Вы новости смотрите?

– Иногда, – буркнул Максим. – Буря протестов в СМИ дутая, вы это знаете. И все знают. Им нужны сенсации, вот и раздувают. Но когда эти проекты начали всерьез обсуждать во всякого рода сенатских и думских комитетах и подкомитетах, молодежь ринулась на улицы с протестами, что сразу же вылились в уличные беспорядки, это повредило им больше, чем просто угрюмое молчание.

– Рад такое слышать, – обронил Фирестоун, – хотя вы и молоды…

– Я занят наукой, – отрезал Максим, – а это значит, я стар, как сама наука. И потому по-стариковски не хожу на дурацкие митинги. Чтобы туда ходить, нужно иметь мозги подростка.

– Поговаривают, – сказал Фирестоун, – что и эти протесты спровоцированы, чтобы поскорее провести эти законы через сенат и думы. В самом деле, жизнь человека не только удлинилась почти на треть только за последнее поколение, но и, увы, созревание отодвинулось. Не так ли?

– Не знаю, – сообщил Максим. – Я созрел. Давно. Доктором наук я стал в двадцать семь лет.

– То вы, – сказал Фирестоун с одобрением. – Нам обоим пришлось повзрослеть рано. А вот остальные… Заметнее всего с женщинами, что практически перестали рожать по достижении детородного возраста. Откладывают, дуры, на десяток лет, а то на два…

Максим возразил:

– Можно объяснить и другими причинами, к примеру желанием сперва сделать карьеру!

– Можно, – согласился Фирестоун, – но то, что молодежь стала намного более инфантильной и не готовой к суровой жизни взрослого?

– Это да, – согласился Максим, он смутно ощущал, что Фирестоун ведет какую-то игру, но не видел, в чем ее смысл и где выигрыш. – Никто и не отрицает…

– Но если так, – заявил Фирестоун, – то нельзя таким молодым и недозрелым позволить принимать решение, кому быть президентом, какого курса придерживаться стране, куда идти всем и что делать. Согласны?

Максим кивнул.

– Полностью. Молодым везде дорога: в науку, искусство, спорт, музыку… но только не в политику. Там никакие знания не помогут, только жизненный опыт. Кстати, сенатор Макгилл еще и видный профессор когистики, не знали?

Фирестоун усмехнулся.

– Представьте себе, знаю. Среди ученых тоже попадаются умные люди. Это заодно и вам комплимент.

– Ну спасибо, – ответил Максим угрюмо. – Что касается возраста самого президента, то к нему те же претензии. Ну не может быть президентом человек в тридцать пять лет! Но это я говорю, научный работник, который привык до всего докапываться. А слесарь моего возраста уверен, что не только президент в тридцать лет, но и он сам, слесарь 3-го разряда, может править страной. Хотя у них обоих интеллект и жизненный опыт двадцатипятилетнего, это во-первых. Во-вторых, теперь и в восемьдесят лет практически все чувствуют себя полными сил, здоровья и готовности работать с ясной головой с утра и до вчера. Потому, если на пост избрать, скажем, политика в шестьдесят лет, то он проработает два срока с полной отдачей и уйдет потом в бизнес или общественную деятельность, где еще много лет будет блистать умом и работоспособностью.

Фирестоун слушал внимательно, и хотя Максим чувствовал, что Фирестоун тем более думает так же, но магнату зачем-то нужно знать мнение именно его, Максима, которого для прикола называет зятем.

– Потому, – закончил Максим, – профессор Макгилл абсолютно прав. Для поста президента страны нужно учредить возрастной ценз в шестьдесят лет. Конечно, возражающих, как я слышал, в сенате было много, все до единого, кстати, люди весьма моложе этих шестидесяти, но политтехнолог Кравченко предположил, что Макгилл нарочито называет цифру шестьдесят, чтобы в дебатах ее снизили до пятидесяти пяти, а то и до пятидесяти, что будет тоже успехом, но одновременно и как бы победой оппозиции.

– На улицах предложение Макгилла вызывает бурные протесты, – заметил Фирестоун.

Максим сдвинул плечами.

– Это и понятно.

– Что понятно?

– А посмотрите, – предложил Максим, – кто на улицах!.. Одни подростки да всякая шпана, у которой возраста, как и ума, нет вообще. Солидные люди прямо из офисов проскакивают на автомобилях по скоростному шоссе в свои загородные дома. И вот они рассуждают иначе.

Фирестоун фыркнул.

– А в сенатах, думах и конгрессах, где вообще одно старичье, предложение Макгилла поддерживают вообще единогласно.

– Только пока не знают, – сказал Максим, – как это…

– …провести?

– Через сенаты проведут, – отмахнулся Максим, – а не знают, как оформить или упаковать в такую обертку, чтобы массовый электоратель проглотил и тем самым развязал им руки.

Фирестоун сказал задумчиво:

– Наши люди уже начали готовить некоторые шаги.

Воркующий голос мягко и нежно произнес над их головами:

– Милый, к тебе направляется гостья… Впустить, не пустить, отказать, тебя нет дома, уехал, спишь?

– Лежит пьяный, – добавил Фирестоун саркастически. – Как говорит, как говорит!.. Почти вижу, как она расстегивает пуговицу за пуговицей и даже снимает все с себя…

Максим поколебался, бросил взгляд на невозмутимого Фирестоуна и буркнул:

– Я никого не жду. Так что… не впускать. И не называй меня милым хотя бы при гостях…

Фирестоун сказал довольно:

– Вон оно! С чего и начнется бунт роботов.

Через пару минут дверь красиво распахнулась, заиграла торжественная музыка. Аллуэтта вошла яркая, счастливая и нарядная, но увидела в кресле Фирестоуна, охнула.

– Папа!.. Ты почему здесь? Я же просила тебя не заявляться к Максиму Максимовичу!.. Почему ты так поступил?

Максим при всем неудовольствии, что она как-то сумела пройти к нему, вдруг ощутил некое странное чувство стадности, или как его еще назови, но они с Фирестоуном – два самца и потому сейчас как бы в одной команде.

– Аллуэтта, – сказал он мягко, но строго. – С родителями нужно разговаривать вежливее. Сильверстер прибыл по моему приглашению, если тебе это так важно.

Она распахнула рот.

– Что-о-о?

– Но тебе это не должно быть важно, – сказал он строго. – Иди на кухню и приготовь нам что-нибудь… что твой отец любит.

Фирестоун спросил как ни в чем не бывало:

– А что любишь ты?

Максим надменно искривил губу.

– Я ем все. Мужчине недостойно быть знатоком в еде.

– Я тоже ем все, – ответил Фирестоун бодро. – А говоришь, мы разные!.. Люди дела все из одного металла. А остальные… из не при женщине будь сказано, а моя девочка, как вижу, уже становится ею.

Аллуэтта фыркнула и ушла на кухню, слышно было, как сердито гремит посудой.

Фирестоун хитро смотрел на Максима.

– Так что мы обсуждали?

– Координацию действий большого бизнеса, – тихо сказал Максим и покосился на открытую дверь кухни, Аллуэтта вполне может подслушивать, – и науки. На том поле, которое вроде бы не наше, но принимаемое теми футболистами, чьи решения больно отзываются в научной среде…

– …и в бизнесе, – добавил Фирестоун. – Наверху во всех странах задумываются, как обуздать эту дурь. Аксиома, что человек с возрастом умнеет. Даже тот, кто ничему вроде бы не учится и никакие курсы не посещает, все же с каждым годом обогащается жизненным опытом, что позволяет… ну, скажем, реальнее оценивать, что происходит.

Максим снова покосился на дверь, сдержался от дерзости, что вертелась на языке.

– Как говорят в детском саду, – обронил он, – это аксиома.

– Не секрет, – сказал Фирестоун все так же невозмутимо, – что революции совершаются молодежью, которую в своих целях ведут один-два хитрых жука среднего возраста. У молодежи энергии много, ума мало. Вот ее энергию используют те, у кого ума хватает сообразить, как этих молодых честных дураков разжечь, натравить и бросить хоть на танки, хоть на стены правительственных учреждений.

Максим все больше прислушивался к звукам, доносящимся из кухни.

– Ну? – сказал он отстраненно.

– Так вот, – закончил Фирестоун, – сейчас в самом деле на законодательном уровне принимаются меры, чтобы этих хитрожопых вовремя нейтрализовать. У меня сведения из первых рук! Страной должны управлять эксперты, а ими не становятся в тридцать лет. На митингах же вообще, напоминаю, школьники да студенты!.. А еще уже почти принят в подкомитетах закон насчет ограничения в выборах для слишком молодых… Осталось только голосование во вторник, но, уверен, пройдет большинством голосов. Даже абсолютным.

– Ого, – сказал Максим заинтересованно, – сильно пришлось смягчить для прохождения?

Фирестоун тоже покосился в сторону кухни.

– Всего на пару лет, – сказал он довольно. – Сенат, конгресс, Государственную думу, кнессет, Великий Хурал… всех достала эта бездельничающая молодежь! Ишь, не знают, как навести порядок в собственном доме и дворе, а берутся указывать, как рулить страной и каким курсом вести!.. Если честно, жизнь настолько усложнилась, что сейчас не то что двадцатилетний, даже не всякий взрослый может разобраться в усложненных программах кандидатов в президенты! Такие избиратели ориентируются на их внешний вид, мускулатуру и уверенный голос, а это, увы, совсем не то, что на самом деле нужно управляющему страной.

Из кухни донеслась мягкая мелодия, в широкий проем вкатился столик, мигом оценил, где расположились ученый и магнат, подъехал и убрал шарики, заменяющие устаревшие колесики.

На столешнице два десятка тарелочек с горками аппетитно пахнущих штук, из которых Максим узнал только поджаренные куриные грудки, четыре высоких стакана с напитками.

– Хорошо она вас кормит, – заметил Фирестоун с одобрением.

Максим взглянул косо.

– Сегодня зашла ко мне второй раз. И то наверняка по делу. Первый раз просто как курьер…

– Молодец девочка, – одобрил Фирестоун. – Как курьер?.. Умница.

Максим стиснул челюсти, магнат все истолковывает по-своему, что ему ни объясняй, но смолчал и принялся за незнакомые блюда. На что только простой народ не расходует ум и энергию, у него даже хватает наглости и дурости утверждать, что это искусство, что равно и даже выше достижений науки, ведь искусство вечно… ха, посмотрим, что останется от вашего искусства еще через несколько лет…

– Что-то соли маловато, – сказал Максим. – Пойду поинтересуюсь.

– Больно не бей, – сказал Фирестоун вдогонку. – Хотя, вообще-то, чем сильнее жену бьешь, тем суп вкуснее.

Максим вышел на кухню, Аллуэтта сразу же обернулась, все еще злая и расстроенная.

Он спросил злым шепотом:

– Как ты вошла?

Она широко и предельно невинно распахнула глаза.

– Меня впустили…

– Как?.. Даже без предупреждения?

Она ответила тем же торопливым шепотом:

– Наверное, твоя квартира скачивает апдейты?.. И сама устанавливает все скопом?

– Ну да, – ответил он, – когда мне возиться с каждой по отдельности? Но не во вред же мне себе устанавливать!

Она прошептала:

– А вдруг квартира решила, что это не во вред?

Ее взгляд стал умоляющим, Максим подавил в себе то новое, что все чаще поднимает голову, и сказал зло:

– Ты вся во вред. Это глюк или сбой… Погоди-погоди, а не ты ли внесла изменения?

– У меня на это не хватит ума, – заверила она. – Я женщина, а какие из женщин программисты?..

– Зачатков твоего ума, – сказал он сварливо, – хватило, чтобы прочесть инструкцию!.. А у меня нет пароля, сюда не ходят посторонние!

– Правда? – спросила она, ее лицо засияло, а глаза заблестели, как две утренних звезды, омытые чистой росой. – А может, твоей квартире уже хотелось, чтобы здесь пошелестела женщина?

– Тогда сменю квартиру, – пообещал он.

Из комнаты донесся благодушный голос Фирестоуна:

– У вас что там, быстрый секс на кухонной плите?..

Максим зашипел на Аллуэтту, надел на лицо небрежную улыбку и, появившись в дверном проеме, сказал небрежно:

– Не убили друг друга, и то хорошо. Рецептуру ей объяснял.

– Это правильно, – прогудел Фирестоун. – Им все нужно объяснять. А синяк под глазом теперь замазать еще проще, чем раньше!.. Фармацевтика на марше.

Аллуэтта вскрикнула в негодовании:

– Папа!.. Он меня пока еще не бил!

– Подожди до свадьбы, – утешил Фирестоун. – Потом тебе отольются наши мышкины слезки. Это что за странный пирог?

– Папа, – сказала Аллуэтта с укором. – Что у тебя за вопросы? Каждый день создается что-то новое. Ешь, не спрашивай.

– Я консерватор, – объявил Фирестоун. – Вон как и твой Максим.

Она округлила глаза.

– Это он консерватор?

– Все настоящие мужчины, – заявил Фирестоун, – консерваторы в этой серой повседневной жизни. Жрем одно и то же, всю жизнь носим одни и те же рубашки, брюки и башмаки, ходим по тем же дорогам… зато делаем открытия или хотя бы изобретения. А из знатоков еды или питья путного не выходило, не выходит и никогда не выйдет.

Максим смолчал, поддерживать магната не хочется, но и возражать как-то не с руки, тот все сказал правильно, хоть и мультимиллиардер.

– Вообще-то, неплохо, – сказал Фирестоун, деликатно забыв, что Максим ходил на кухню за солью, он потянулся за чашкой с кофе. – Сделай мне еще, только малость крепче. Это вместо сигареты, раз уж я больше не курю.

Аллуэтта сказала недовольно:

– Только и всего? Хотя тебе можно вместо котлеты подложить твой же тапочек. Съешь и не заметишь.

Максим осведомился:

– И давно курить бросили?

– Двадцать лет назад, – сообщил Фирестоун. – И теперь вместо каждой сигареты выпиваю по чашке кофе… Кстати, Аллуэтта говорила, что вы уже в состоянии менять целые блоки в человеке?

– Это преувеличение, – сказал Максим. – Пока только отдельные гены. Дело в том, что теперь мы знаем, какими они должны быть у здорового человека. Так что стоит заменить подпорченные гены исправленными, и человек будет застрахован от предназначенных ему болезней. А что? Интересует с практической точки зрения?.. Увы, пока запрет на такую методику.

– Но вы же разрабатываете?

– Только в научных целях, – ответил Максим, всмотрелся в напряженное лицо Фирестоуна. – Или вас интересует что-то… особое?

Тот вздохнул, взглянул на Аллуэтту, было видно по его лицу, что очень хотелось бы выгнать дочь из квартиры, но махнул рукой.

– Дело в том… что мой врач провел секвенирование моего генома. Нет, я этим не занимался, но он человек добросовестный, старается отрабатывать высокое жалованье.

– И что на выходе? – спросил Максим уже серьезным голосом.

– Неутешительное, – ответил Фирестоун тем же голосом. – Через три года я ослепну. Медленно, но зато гарантированно. Есть такое неизлечимое пока заболевание… вы о нем наверняка знаете. А потом, увы, болезнь Альцгеймера. Или, говоря проще, маразм.

Максим нахмурился.

– Да, есть такие полностью неизлечимые, как слепота… и даже непонятно, с какого боку подойти.

Фирестоун посмотрел ему прямо в глаза.

– А что такое заменить испорченные гены неиспорченными?

Максим развел руками.

– Правительство не дает разрешения на такой метод. Дело в том, что, изменив вашу ДНК, мы тем самым изменим и ДНК всех ваших будущих детей, внуков, правнуков… и так до бесконечности. Это не грипп или туберкулез!.. Дети вылеченного туберкулезного или его внуки могут снова подхватить туберкулез, а вот все ваши потомки понесут измененную ДНК дальше. Правительство поспешило заранее запретить возможность рождения людей, созданных дизайнерами.

Фирестоун фыркнул.

– Ну и пусть будут мои внуки без слепоты и маразма!.. Что плохого?

– Во-первых, – сказал Максим, – слепота, может быть, спасает человека от чего-то более опасного. К примеру, бешенства. Во-вторых, ученым только дай разрешение на такие опыты… Одни будут лечить болезни, а другие некое изменение могут всобачить в ДНК, мало не покажется. Весь мир может вымереть! Потому и запрет для того, чтобы сперва установить полнейший контроль над всеми-всеми лабораториями мира, и даже подвалами, где могут сделать такое тайком, а уже потом…

– Как скоро это будет? – спросил Фирестоун.

Максим помялся, развел руками.

– Сожалею.

Фирестоун продолжал всматриваться в его лицо.

– Максим, из любого правила есть исключения.

– Из таких нет, – ответил Максим. – Это преступление.

Фирестоун помрачнел.

– Жаль… ну что ж. Ладно, не расстраивайся. Я не один такой. Другим даже приятно будет, что и мильтимиллиардеры мрут.

Аллуэтта молчала, только смотрела отчаянными глазами то на отца, то на Максима.

– Впрочем, – сказал Максим, – вы могли бы зайти завтра к нам. Никто не удивится, это на ваши деньги там все поставлено. Там же и ваша дочь трудится, как пчелка Майя. Перекинемся парой слов перед вашим отбытием во дворец на Лазурном Берегу… или на роскошную яхту.

Фирестоун медленно наклонил голову, все еще не отрывая взгляда от лица Максима.

– Непременно. Непременно.

Глава 15

Как и договорились, Фирестоун на следующий день заехал в Научно-исследовательский центр, пообщался с Томбергом, заглянул в пару лабораторий, которым бы тоже не мешало помочь в финансовых вопросах, побывал в лаборатории Максима и осмотрел ККК-3С, а потом ушел за перегородку к заведующему лабораторией, и некоторое время, как заметили все остальные, там разговаривали приглушенными голосами.

После его ухода Максим заявил, что пообщались насчет перспектив мировой науки и дружбы народов, все хорошо и все поют, а теперь за работу, за работу, шнель, шнель, кому устроить показательную порку?

Не доверяя даже виртуозному Джорджу, Максим снова и снова просматривал выделенный компьютерной программой нужный участок двойной спирали, где присутствуют дефектные гены или даже один дефектный ген, что при сбое приводит человека в возрасте к полной слепоте.

Френсис что-то почуял, начал присматриваться, пару раз заглянул через плечо начальника, охнул.

Когда Максим рассерженно повернулся, Френсис сказал тревожным шепотом:

– Ты что, не утерпел?.. Занялся трансдифференциацией? Этот дурацкий запрет когда-то да снимут! Не рискуй.

– Тихо, – ответил Максим. – Тихо, не ори. Я просто пытаюсь отыскать вариант, как можно будет заменять быстро и дешево такие вот… поврежденные участки.

– А как проверишь? – спросил Френсис. – Ага, угадал!.. Макс, ты не потянешь в одиночку. Я подключусь к расчетам.

– Тебе не стоит, – возразил Максим. – Пусть вся ответственность будет на мне.

Френсис отмахнулся.

– Ерунда. Всего лишь уволят, это же не тюрьма строгого режима.

– И запретят заниматься наукой, – напомнил Максим.

Френсис широко улыбнулся.

– Буду работать подпольно для триады, якудзы или наркокартелей.

– Тебе все шуточки!

– Вся жизнь, – сказал Френсис, – шуточки. Так какой участок планируешь заменить?

Аллуэтта еще раньше Френсиса заметила, что Максим помрачнел, смотрит исподлобья, отвечает иногда и вовсе невпопад, а за обедом ведет себя так, что в самом деле – подсунуть ему вместо пирожного его стоптанный туфель, съест и не заметит разницы.

Она мучилась виной, не пришел бы отец к Максиму с такой идеей, если бы она не рассказывала ему подробно, чем тот занимается… однако, с другой стороны, если Максим может помочь, то можно делать вид, что подчиняются запретам и профессиональной этике, но сделать исключение. На этом мир держится. Законопослушные всегда сидят в норках, а открывают новые земли авантюристы, пираты, разбойники, за что потом получают высшие награды от королев.

Максим тоже замечал, как Аллуэтта смотрит на него отчаянными глазами, но ее впутывать нельзя ни в коем случае, на время визита Фирестоуна вообще услал ее на склад получать мышей, а туда сообщил по внутренней связи, чтобы задержали ее подольше.

Она принесла ему любимые гренки, поджаренные из только что испеченного хлеба, пахнущие просто одуряюще, поставила большую чашку кофе и сама размешала сахар серебряной ложечкой, которую ей подарили на день совершеннолетия.

– Ты вообще не поднимаешь головы, – прошептала она с суждением. – Так до инсульта доработаешься. Смотри, как Френсис работает!.. То прогуляется, то пирожные напечатает и жрет, как орешки…

Он ответил с неловкостью:

– Знаешь ли… не обижай Френсиса. У него очень сложная задача. И, похоже, он расколет ее вот-вот.

Она вздернула брови.

– А что?

– Френсис уверен, – сказал Максим нехотя, – что мною движет фанатичный интерес ученого. Именно потому я, дескать, и хочу провести запрещенный эксперимент.

– Но разве ты не рискуешь?

– Рискую, – согласился Максим, – но это шкурный риск, а не высокий и благородный, как он предполагает.

Она сказала обиженно:

– Знаешь, ты свинья. И на Френсиса не наговаривай, он замечательный. Даже сейчас вот делает доброе дело и мучается.

Максим усмехнулся.

– Да уж… Но не разочаруйся. Не такая уж он и цаца.

– Цаца, – отрезала она с твердостью – И буду с ним цацкаться!

– Не перецацкайся, – посоветовал он. – Я делаю для человека, который оборудовал нам лабораторию так, что она стала третьей в мире по оснащенности!.. Вот как бы так. А ты что думала? Потому что он твой отец?

Она гордо вскинула голову.

– Ничего я не думала!

– Правильно, – похвалил он. – От этого морщины. Если и ты будешь думать, то кто кофе станет носить?

– Мышей обучишь!

Он остановился, брови поползли вверх.

– А что, это мысль… Пищат так же…

– Я тебя убью, – пообещала она.

– Спасибо, – сказал он, – что предупредила.

– Не до конца, – уточнила она. – Только прибью и уговорю Френсиса, чтобы он ввел тебе ген, который заставит тебя любить меня верно и преданно, как вот я тебя!

Он саркастически хмыкнул.

– Такого гена нет. Это так… уродливая мутация. Помогала раньше, а теперь тормозит… наверное.

– А что есть?

Он сдвинул плечами.

– Дурь какая-то. Но и она выветривается. Уже никто не ромеоджульеттничает, не душит за предполагаемую измену, не бросается в огонь из-за неразделенной любви…

Она сказала просто:

– Я бы бросилась.

Он смолчал, в самом деле ответить нечего, а она, не дождавшись ответа, удалилась, стараясь не выказывать печали.

Максим продолжал влезать все глубже и глубже в прямое репрограммирование клеток, механически вспомнил, как Аллуэтта доказывала, что здоровое полноценное общество не может существовать без развитой преступности, будь это политика, бизнес или что-то еще.

Ясно же, что ее отец наверняка нарушал закон, даже законы. Может быть, и сейчас нарушает, уже без необходимости, а чтобы поддерживать жар в крови, большие деньги без риска не заработаешь. А сейчас вот и он идет по этой опасной тропе… с другой стороны, он же прав, сто раз прав, это другим пока нельзя выдавать лицензии на такие работы, а ему можно…

И в то же время, впервые в жизни нарушая закон, он чувствовал непонятный прилив сил, бодрости, звериной энергии. Словно действуя наперекор обществу, он выказывал свою настоящую, прежде скрываемую силу.

Френсис, работая над выделенной ему частью генетического кода, задействовал все вычислительные мощности, просчитал и явился к Максиму, опередив его почти на час.

– Ты просто молния, – сказал Максим уязвленно, – я же тебе дал кусок почти вдвое больше!

Френсис самодовольно ухмыльнулся.

– В моем оказалось много повторяющихся последовательностей. Ну что, завершающая стадия?

– Соединим куски, – ответил Максим, – и полностью перекроем поврежденный участок ДНК!

Френсис посмотрел на него очень пристально.

– Ты можешь не отвечать, – произнес он шепотом, – но это… чисто научный интерес… или же…

– Френсис, – ответил Максим с неловкостью, – я никогда тебе не врал, знаешь. Но на этот раз лучше просто не отвечу, хорошо? Чтобы не пришлось потом врать перед комиссией по этике.

Френсис сказал тихо:

– Вдвоем отбиваться легче. Спина к спине…

– Сомнут, – ответил Максим. – Пока лучше так. Всегда победа будет за нами. Но чуть позже.

Френсис сказал уже громче:

– Максим, мне всегда хотелось работать в твоей команде. И… не зря.

Аллуэтта, уже не страшась мышей, они не какие-то там мыши, а милые такие беленькие мышки, принимала их из рук Френсиса и запускала в клетку. Уже все заметили, что после уколов они долго пищат, а если побывают в руках Аллуэтты, почти мигом успокаиваются, и потому всякий раз просили перемещать мышек ее.

Когда все оказались в двух клетках, она унесла их в дальний угол и там ласково разговаривала с ними, даже чуточку почесывала им горбатенькие спинки и не сразу заметила, как в лабораторию по-хозяйски вошла молодая красивая женщина, лицо стильное, как и фигура, гордый и уверенный вид,

Ее заметили все, Френсис начал подниматься из кресла, Анечка вскрикнула:

– Максим Максимыч!

Аллуэтта видела, как Максим повернулся, лицо озабоченное, взгляд отстраненный, но, едва увидел женщину, взгляд преобразился, лицо засияло радостью.

Он вскочил и быстро пошел к ней, распахивая руки. Она завизжала и бросилась к нему, обняла и жарко расцеловала.

– Господи, – воскликнул он, – Карелла! Это же сколько я тебя не видел?

– Три года, – ответила она, смеясь. – Но теперь я вернулась. И больше тебя не оставлю, вот увидишь!

– Клянешься? – спросил он.

– Клянусь, – ответила она. – Ты живешь все еще на той квартире в угловом доме?

– Да, – ответил он.

– Так и знала, – сказала она победно. – Я велела мои вещи занести прямо туда!

– Ты всегда была сообразительной, – сказал он. – Теперь я и сам тебя не отпущу. Тот испанец слишком уж вскружил тебе голову.

Она отмахнулась.

– Забудь. Я его точно забыла. Но очень долго не понимала, что человек он вообще недалекий, а мне нужен только такой, как ты. Ты всегда был идеалом.

– Но умчалась с ним, – сказал он с укором.

– Дура была, – ответила красавица. – Но теперь я поняла, что была не права.

Аллуэтта, стараясь, чтобы ее никто не видел, прошли вдоль стены, опустив голову, сама тихая, как лабораторная мышь. Дверь приотворилась бесшумно, словно все поняла и глубоко сочувствует, она переступила порог и сразу шагнула в сторону, чтобы не увидели, если кто в этот момент обернется на стук двери.

Выждав пару секунд, она сняла с головы косынку комсомолки и пошла к лифту.

Косынку бросила в урну, куда скидывают по дороге с работы одноразовую обувь.

Максим ощутил неладное еще раньше, чем за Аллуэттой захлопнулась дверь, оглянулся, ничего в лаборатории вроде бы не изменилось, но странная тревога стиснула грудь, словно приближается огромная и неотвратимая неприятность, даже беда, а он даже не понял, с какой стороны и почему.

Через полчаса, обойдя всю лабораторию, он поинтересовался у Френсиса как можно более нейтральным голосом:

– Кстати, что-то дочери магната не видно…

– Аллуэтты? – переспросил Френсис, он не отрывался от окуляров допотопного микроскопа, голос его звучал рассеянно и так отстраненно, словно шел из далекой галактики, населенной удивительными клеточными существами. – Должна была сегодня получать новую партию мышек… Раз уж заведует приемом новых препаратов..

– Уже заведует? – пробормотал Максим. – А я и не знал…

Но ощутил, что приятно, когда вот так она завоевывает не только сочувствие, любовь, но уже и авторитет.

– Поищи, – сказал Френсис еще безразличнее, – ее… там…

Он даже сделал некий жест, но указал на внешнюю стену. Максим кивнул и вернулся к своему столу, однако беспокойство не исчезло, только усилилось.

Карелла пощебетала уже со всеми, только Анечка приняла ее холодновато: не желает забыть, как внезапно умчалась с тем жгучим красавцем, оставив Максима одного, но Карелла продолжала улыбаться и старалась растопить лед, а потом ухватила сумку и, переспросив Максима его адрес, умчалась из лаборатории.

На экране появилось лицо Фирестоуна, на этот раз магнат смотрел не просто внимательно, а очень внимательно, а голос прозвучал с некой осторожностью:

– Максим, как идет работа?

– Быстрее, – ответил Максим, – чем даже рассчитывали. Через неделю будет результат. И можно будет, как бы сказать, кое-что подмонтировать.

Фирестоун отмахнулся.

– Да нет, это я вообще. Риторический вопрос, как о погоде… Как там наша Аллуэтта?

Голос его показался Максиму напряженным. В другое время не ощутил бы разницы, но сейчас все чувства обострились, и сам невольно насторожился.

– Аллуэтта? – переспросил он. – Даже не знаю… А что случилось?

Фирестоун вздохнул, на лицо набежала тень.

– Не знаю. Она оборвала всякую связь. Я даже не знаю, где она и что с нею. Не так просто уйти от наблюдения, но она, видимо, давно приняла меры, чтобы в случае необходимости разом все отсечь.

Максим нахмурился.

– Даже датчики состояния здоровья мертвы?

– Представьте себе, – ответил Фирестоун. – А чтобы их отключить, особенно те, что вмурованы в наши кости… гм… это непросто.

Максим вскочил, сердце начало бешено нагнетать в голову кровь, в висках застучало.

– Я примусь за поиски, – сказал он быстро. – Прямо сейчас же.

– Попытайтесь, – сказал Фирестоун невесело. – Но если не захотела, чтобы нашли, то никто не найдет.

– Но…

– Она такая с детства, – добавил Фирестоун.

Максим ухватил со спинки стула куртку, Фирестоун смотрел вслед с экрана.

– Максим, – сказал он вдогонку.

Максим обернулся с порога.

– Да?

– Сожалею, – произнес Фирестоун. – Очень.

Максим не вышел, а выбежал из лаборатории, на ступеньках сосредоточился и вызвал мысленно такси, а когда через минуту легкий спортивный кар примчался и хвастливо замер у подъезда, играя солнечными зайчиками на хромированных обводах, запоздало сообразил, что не знает, куда мчаться.

С Аллуэттой что-то серьезное, даже отец понимает, не стал спрашивать, как продвигается работа по замене его поврежденных генов, а только о своей своенравной дочери…

Пальцы уже скользили по цветной панели навигатора, однако тот молчит, ни малейшего отклика, Аллуэтта словно выпала из этого мира, что просто невероятно при нынешнем мониторинге всех и всего на свете.

Он в бешенстве стукнул себя кулаком по лбу, давай думай! Ищи, ты же не из тех, кто с бутылкой пива просиживает перед телевизором и пространно рассуждает о необходимости запрета на бессмертие, а то всем места не хватит…

Ищи, ты привык думать, а кто думает, тот обязательно найдет, должен найти, а он не просто должен, он обязан, иначе мир темнеет, а солнце в небе становится черным…

Аллуэтта остановилась на ветхом дощатом причале и рассматривала в бинокль противоположный берег. Пустота и горечь, заполонившие сердце и душу, так и остались, не желая выветриваться даже в этом райском уголке, где никто не подумает ее искать, потому что это дикий заброшенный уголок природы, который ее отец купил много лет назад и сам уже почти забыл о нем. А искать не будут потому, что здесь нет и не может быть ночных клубов, роскошных отелей, шикарных дворцов, где нет блеска, шума, громкой музыки и красавцев мужчин с мозгами кузнечиков…

Она не слышала, как за спиной бесшумно опустился легкий автомобиль, лишь когда зашелестели по опавшей листве шаги, поспешно обернулась.

Максим, заметно похудевший и с запавшими глазами, идет к ней, не сводя отчаянного взгляда с ее лица.

Аллуэтта ощутила, как неистово заколотилось сердце, кровь бросилась в лицо, но вспомнила о Карелле, заставила взять себя в ежовые рукавицы и произнесла как можно более ровным голосом:

– А, Максим… извини, что без предупреждения… ну ты же знаешь мой стервозный характер. Надоело все, вот и бросила.

– Понимаю, – ответил он. – Да, конечно, я не сахар. Да и вообще… У нас совсем не тот мир. Вернее, не этот… Аллуэтта, я что-то не то говорю, что хотел сказать…

Она взглянула на него искоса.

– Как ты нашел меня?

– Сам не знаю, – ответил он честно, – я ученый и должен был найти способ, но все провалилось. И когда уже был в отчаянии, вдруг ощутил, как смогу тебя отыскать.

– Как?

Он невесело усмехнулся.

– Всего лишь довериться инстинктам. Они и повели меня почти безошибочно к тебе. И, главное, я начал чувствовать, что ощущаешь ты. И понял, что тебе совсем-совсем невесело…

Она пожала плечами.

– Пустяки. Палец прищемила.

– Да, – согласился он. – Так прищемило, что у меня все нервы как кипятком с размаху… Ладно, но вот ты бросила все… как мы и ожидали. А чем думаешь заняться? Вернешься в ночные клубы? На яхты в теплых морях?

Она ответила рассеянно:

– Сперва закончу со строительством центра реабилитации крионированных. Уже не сама, найду толковых менеджеров… сама буду в другом месте. А затем либо пингвинов спасать, либо приют для собак открою.

Он фыркнул:

– Почему пингвинов? Почему собак?

– Жалко их…

– В мире сто миллионов бездомных!

Она отмахнулась.

– Ну и пусть. Людей не жалко. Это их выбор. А у пингвинов выбора нет.

Он сказал неуклюже:

– У нас все жалеют, что ты их покинула.

– Жалели, – согласилась она. – Минут пять. А то и шесть. Но пришла Карелла, все изменилось.

Он дернулся, в глазах на миг возникло нечто совсем дикое, но понять она не успела, он сказал замедленно, с усилием контролируя каждое слово:

– Да, изменилось… да…

– Она красивая, – сказала Аллуэтта с горечью, – умная, у нее ученая степень! Она даже знает, что такое митохондрики…

– Все верно, – согласился он. – Мне даже ее муж нравится, хотя, сама понимаешь, сперва к нему отнесся с понятным… гм… ну, не такой уж и неприязнью, но все-таки с предубеждением.

Она прошептала:

– Тебе казалось, только ты должен ею распоряжаться?

– Да, – ответил он виновато. – Вот такой я эгоист.

– И насколько, – проговорила она с трудом, но в то же время и смутной надеждой, – у вас это… серьезно? Почему ты здесь?

– Не могу без тебя, – признался он. – Мир пуст, пресен, потерял все краски. Ни кофе не спасает, ни гендак, ни двойные дозы амигерка. Весь на нуле, голова тоже пустая. Вот уж не думал, что со мной может быть такое… Какой же я ученый, если меня так швыряет это, как говорит твой отец, цунами?

Она подняла голову, всматриваясь в его лицо с недоверием.

– Постой-постой… Ты в самом деле почувствовал? Что мне плохо?

– Я же сказал!

Она всмотрелась в его лицо.

– Но тогда…

Он ответил так же тихо:

– Да. Заработало. Во всяком случае, у нас двоих.

Она проговорила медленно:

– Значит, у тебя получилось… И нобелевка твоя?

Он обнял ее и прижал к груди, хотя она и попыталась слабо воспротивиться.

– Ты и есть моя нобелевка.

Она подняла голову, всматриваясь в его лицо с робкой надеждой.

– И как мы будем?.. Ты женишься на ней, а со мной будешь встречаться?

Он проговорил медленно:

– Ты на это готова?

– Да, – ответила она. – Да и еще раз да. Я не хочу и не могу без тебя. Пусть она будет твоей женой, а я любовницей… я согласна. Я на все согласна.

Он подумал, кивнул.

– Да, это придало бы жизни некую остроту… тем, кто живет в серости. Но в моем мире столько штормов в науке, столько не просто интересного, а волшебного и потрясного, что… обойдемся без лишней драмы и нарочитого усложнения отношений. Скажи мне еще раз, ты приревновала?

Она вскинула голову, глаза красные, с множеством полопавшихся мелких жилок, веки тоже покрасневшие, воспаленные.

– Тебе что, нравится меня мучить?

– В последний раз, – пообещал он. – В последний раз в жизни.

Она сказала в отчаянии:

– А ты как думаешь?

Он почему-то улыбнулся широко и счастливо.

– Думаю, что ты дурочка.

– Вы с нею так обнимались, так обнимались!

– Ну да, – подтвердил он. – Три года не виделись. Это же моя сестренка! Вроде тебя, то пингвинов спасает, то жирафов. Постоянно где-то носится. Но даже была бы не сестрой, как ты могла не увидеть, что я уже не могу без тебя?

Она отшатнулась, глаза распахнулись во всю ширь, хорошенький ротик распахнулся так, что кто-то вдали сказал одобрительно «какая восхитительная дурочка».

Поспешно захлопнула рот, глаза Максима смеются, она прошептала ошалело:

– Какая же я дура… Можно было догадаться, вы же не просто обнимались, а как брат с сестрой, это только я могла не увидеть… И так себя изводила! Слушай, это Френсис советовал тебе жениться на дурочке?

– Он такой…

– Так вот я дурочка, – сказала она с готовностью. – Сам видишь!

– Да? – спросил он с сомнением и медленно вытащил из кармана крохотную коробочку в синей замше. – Хотя, с другой стороны, твой отец предупреждал о твоей хватке. Всегда добиваешься.

– Потому что дурочка, – сказала она поспешно. – Умная давно бы отступила.

Он торжественно преклонил колено и медленно раскрыл перед ней коробочку. Аллуэтта затаила дыхание, глядя на него неверящими глазами.

– Аллуэтта, – сказал он с чувством, – прошу твоей руки. А сердце мое еще с первой встречи в твоем кулачке, только я не хотел в этом сознаваться.

Она выхватила коробочку с такой поспешностью, словно вот сейчас подразнит и спрячет за спину, моментально открыла, колечко не успело блеснуть крохотным бриллиантиком, как оказалось на ее пальце.

Максим поднялся, улыбаясь во весь рот. Она со счастливым визгом бросилась ему на шею.

Content

Юрий Никитин
Alouette, little Alouette…

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть III

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15