Юрий Викторович Рубцов

МАРШАЛЫ СТАЛИНА

Памяти моих, родителей — участников Великой Отечественной: Александры Ильиничны — труженицы тыла и Виктора Емельяновича — моряка-балтийца.

От автора

Появление в 1935 г. в Красной Армии собственных маршалов было шагом беспрецедентным. С тех пор, как еще в 1917 г. были отменены все чины, титулы и звания, командиры различались у нас только по занимаемым должностям. Термины «офицер», «генерал», «маршал (генерал-фельдмаршал)» воспринимались советскими людьми лишь как реликты царизма. И вот произошел самый настоящий переворот в системе различия военнослужащих.

Из сорока одного военачальника, удостоенного за 56 лет существования в СССР высшего воинского звания Маршал Советского Союза, собственно сталинскими маршалами, исключая самого И. В. Сталина, можно считать лишь девятнадцать.

Вот их имена (в скобках указан год присвоения звания):

— Климент Ефремович ВОРОШИЛОВ (1935 г.)

— Михаил Николаевич ТУХАЧЕВСКИЙ (1935 г.)

— Александр Ильич ЕГОРОВ (1935 г.)

— Семен Михайлович БУДЕННЫЙ (1935 г.)

— Василий Константинович БЛЮХЕР (1935 г.)

— Григорий Иванович КУЛИК (1940 г., лишен звания в 1942 г., посмертно восстановлен в 1957 г.)

— Семен Константинович ТИМОШЕНКО (1940 г.)

— Борис Михайлович ШАПОШНИКОВ (1940 г.)

— Георгий Константинович ЖУКОВ (1943 г.)

— Александр Михайлович ВАСИЛЕВСКИЙ (1943 г.)

— Иван Степанович КОНЕВ (1944 г.)

— Леонид Александрович ГОВОРОВ (1944 г.)

— Константин Константинович РОКОССОВСКИЙ (1944 г.)

— Родион Яковлевич МАЛИНОВСКИЙ (1944 г.)

— Федор Иванович ТОЛБУХИН (1944 г.)

— Кирилл Афанасьевич МЕРЕЦКОВ (1944 г.)

— Лаврентий Павлович БЕРИЯ (1945 г., лишен звания в 1953 г.)

— Василий Данилович СОКОЛОВСКИЙ (1946 г.)

— Николай Александрович БУЛГАНИН (1947 г., понижен в звании до генерал-полковника в 1958 г.).

Почему мы называем этих людей сталинскими маршалами? По самой очевидной причине: еще задолго до 22 сентября 1935 г., когда это высшее звание было введено постановлением ЦИК и СНК СССР, ничто мало-мальски важное не происходило без инициативы или одобрения «отца народов».

Каждую кандидатуру на присвоение маршальского звания Сталин определял лично. Основанием для положительного решения были не только полководческие достоинства кандидата. Как правило, требовалось демонстрировать и личную преданность. В иных случаях даже он, диктатор, вынужден был считаться с объективными факторами — успехами кандидатов в маршалы на полях сражений, постами, которые они занимали в военной иерархии.

Мы остановимся на жизнеописании нескольких высших военных 30-40-х годов. Вместе с тем читателю, думается, небезынтересен и коллективный портрет красных маршалов.

Так, среди них не было ни одного, кто занимал бы в царской армии сколько-нибудь заметный пост (лишь Шапошников дослужился там до полковника). Большинство же по происхождению — рабочие и крестьяне. Жуков, Рокоссовский, Конев, Тимошенко, Буденный, Кулик вышли к тому же из солдатской среды царской армии. Егоров, Тухачевский, Василевский, Говоров, Толбухин дослужились там до офицеров, но невысокого ранга. Потом добровольно вступили в Красную Армию.

Единственный из будущих маршалов — Говоров на некоторое время оказался по другую сторону баррикады: в 1918–1919 гг. служил у Колчака, будучи насильственно мобилизованным, младшим офицером артиллерийской батареи. Потом бежал и, встретившись с частями Красной Армии, вступил в нее добровольцем. Как ни покажется невероятным, этот факт биографии на карьере Говорова никак не отразился. Более того, в 1942 г. он, командующий Ленинградским фронтом, был принят в партию без прохождения кандидатского стажа, а в 1945 г. удостоился высшего полководческого ордена «Победа».

Дарование будущих крупнейших полководцев Великой Отечественной войны, а тогда довольно молодых полковников, комбригов и комдивов, крепло в 30-е — начале 40-х годов в Испании и Китае, в боях в районе озера Хасан, на Халхин-Голе и Карельском перешейке. Много занимались они и военной теорией. В книге И. Х. Баграмяна «Великого народа сыновья» есть упоминание о том, что кое-кто из западногерманских генералов-мемуаристов утверждал: русские полководцы побили гитлеровцев потому, что, учась в военной академии рейхсвера, усвоили военную премудрость по немецким рецептам. Иван Христофорович называл такие утверждения зловредной фальсификацией и не без основания. Большинство советских полководцев учились дома в военных академиях и на многочисленных курсах усовершенствования командного состава, учились напряженно, понимая, что в век техники на привычной лошадке далеко не уедешь. Даже Буденный закончил Военную академию им. М. В. Фрунзе, правда, как с гордостью и не раз он подчеркивал, без отрыва от основных служебных обязанностей. Василевский и Говоров успели до 1941 г. прослушать и полный курс Военной академии Генерального штаба.

Не удалось получить академического образования Жукову, но благодаря неустанной самостоятельной работе он свое редкое природное дарование обогатил военной теорией в полном объеме. Как писал известный американский историк Г. Солсбери о Георгии Константиновиче, «он знал назубок всю классическую военную литературу от Цезаря до Клаузевица».

Первый маршальский «призыв» в 1935 г. целиком состоял из героев гражданской войны. Героев легендарных, масштаб славы которых сегодня трудно даже представить. Нарком обороны Ворошилов, заместитель наркома Тухачевский, начальник Генерального штаба РККА Егоров, инспектор кавалерии Красной Армии Буденный, командующий Особой Краснознаменной Дальневосточной армией Блюхер — имена этих людей к тому моменту, как минимум, полтора десятилетия не сходили со страниц газет, звучали в названиях заводов и колхозов, воинских частей и пионерских отрядов. Им посвящали стихи и песни, книги и кинофильмы.

«Звание маршала получил величайший пролетарский военачальник, непоколебимый ленинец, вернейший соратник Сталина, железный нарком Клим Ворошилов, — писала газета «Красная звезда», откликаясь на появление в Красной Армии первых маршалов. — Кто не знает легендарного народного героя, бывшего батрака, командарма 1-й Конной армии т. Буденного, одно имя которого вселяло страх и панику в ряды врагов?.. Кто не знает непобедимого Блюхера — героя «волочаевских» дней в борьбе за Сибирь и Дальний Восток, за неприступный Перекоп?».

Сегодня часто спорят, можно ли стать героем в войне гражданской и стоит ли возвышать тех, кто отличился, сходясь в бою со своими соотечественниками? Для таких споров есть моральный резон. Но вот в чисто военном отношении многие будущие красные маршалы оказались в тогдашних условиях вполне состоятельными. Широко используя опыт военспецов, успешно громили войска белых генералов.

Вот, например, как в 1921 г. Реввоенсовет республики аттестовал Буденного: «Врожденный кавалерист-начальник. Обладает оперативно-боевой интуицией. Кавалерийское дело любит и хорошо знает… В должности командарма Конной — незаменим…».

Разумеется, первые маршалы отличались далеко не равноценными полководческими качествами. До сих пор спорят: смогли бы маршалы «первого призыва» ощутимо помочь армии справиться с германским нашествием? Несостоятельность Ворошилова и Буденного на крупных постах командующих фронтами проявилась уже в начале Великой Отечественной войны. Представить себе, что Блюхер, не пади он жертвой органов НКВД, через какие-нибудь два-три года справился бы с фронтом, по авторитетной оценке маршала Конева, тоже невозможно: он провалил даже такую ограниченную операцию, как хасанская (против японцев в 1938 г.). А вот Тухачевский и Егоров, на взгляд историков, наверняка смогли бы достойно проявить себя в годину войны. К сожалению, подтвердить это на поле боя им не довелось — как и Блюхер, они пали жертвами сталинских репрессий.

Погром Красной Армии в 30-х годах стал — плюс ко всему — еще и огромным нравственным испытанием для высшего командного состава. Увы, многие опускались до доносов, клеветы, топтания вчерашних товарищей. Очень недостойно вел себя Ворошилов. В страхе перед Сталиным он фактически без проверки просто подмахивал бумаги на арест высокопоставленных военных, присылаемые из ведомства Ежова и Берии. Нарком обороны находил даже извинительные, с его точки зрения, мотивы: «Сейчас можно попасть в очень неприятную историю, — проговорился он в 1937 г., — отстаиваешь человека, будучи уверен, что он честный, а потом оказывается, он самый доподлинный враг, фашист».

Но можно привести примеры и обратного свойства, когда и в условиях тотальной подозрительности, шпиономании и всеохватного поиска «врагов народа», человек с большими звездами в петлицах находил в себе силы противостоять валу репрессий. Так, при ближайшем рассмотрении меняются обыденные представления о Буденном. Да, свою долю ответственности за избиение военных кадров он, заместитель наркома обороны, несет. Но в ряде случаев — на него, кстати, органы НКВД тоже сфабриковали показания о принадлежности к «военному заговору» — вел себя весьма достойно. «В тяжкую минуту он протянул мне руку помощи», — так отзывался о Буденном Александр Василевский. «Вы, Семен Михайлович, мой крестный, спасли меня от расправы, я этого до гроба не забуду», — с такими словами обратился к Буденному в 1945 г. только что назначенный начальником Генерального штаба генерал армии Алексей Антонов.

Целую плеяду Маршалов Советского Союза дала Великая Отечественная война. Во всей красе полководческого таланта предстали Жуков, Василевский, Рокоссовский, Конев, Говоров, Толбухин, Малиновский, Мерецков. Они представляли Ставку ВГК или командовали основными фронтами, действовавшими на решающих стратегических направлениях. Уже это само по себе свидетельствует, что отмечены они были высшим воинским званием по заслугам.

Война с ее самыми суровыми требованиями заставляла в большей мере ценить военные кадры по их способностям к управлению массами людей и техники. Тут даже всесильный Сталин вынужден был — подчас и против своего желания, но в силу нависшей над страной смертельной опасности — отодвигать своих прежних приближенных типа Ворошилова или Кулика и ставить на решающие участки достойно проявивших себя и растущих прямо в ходе войны полководцев.

Из Маршалов Советского Союза довоенного призыва наиболее достойным, в целом оказавшимся на уровне требований современной войны был Тимошенко.

Великую Отечественную он встретил на посту наркома обороны СССР. Да, он несет свою немалую долю ответственности за недостаточную подготовку Красной Армии к войне, на нем груз вины за поражение советских войск под Харьковом в мае 1942 г. Но многое у него и в полководческом активе. Именно возглавляемые им войска Юго-Западного фронта в ноябре 1941 г. провели первое в истории Великой Отечественной войны успешное контрнаступление в районе Ростова-на-Дону. Зимой 1943 г. он удачно провел Демянскую наступательную операцию на Северо-Западном фронте. Однако вскоре маршал был отлучен от командования фронтами и до конца войны выполнял лишь отдельные поручения Ставки.

«Тимошенко в некоторых сочинениях оценивают совершенно неправильно, — рассказывал маршал Жуков К. Симонову, — изображают его чуть ли не как человека безвольного и заискивающего перед Сталиным. Это неправда. Тимошенко — старый и опытный военный, человек настойчивый, волевой и образованный и в тактическом, и в оперативном отношении. Во всяком случае, наркомом он был куда лучшим, чем Ворошилов, и за тот короткий период, пока им был[1], кое-что успел повернуть в армии к лучшему. Случилось так, что после харьковской катастрофы ему больше не поручалось командовать фронтами, хотя в роли командующего фронтом он мог быть много сильней некоторых других командующих, таких, например, как Еременко. Но Сталин был на него сердит и после Харькова и вообще, и ото сказалось на его судьбе на протяжении всей войны. Он был человеком твердым, и как раз он никогда не занимался заискиванием перед Сталиным, если бы он этим занимался, вполне возможно, что он получил бы фронт».

Несложная статистика поможет составить представление о тех полководцах, которые заметно выдвинулись в ходе войны с Германией. Она длилась 46 месяцев, и 43 из них командовал фронтами Иван Конев, больше 36 — Леонид Говоров, 34 месяца — Константин Рокоссовский. Свое право вести в сражение огромные массы войск они завоевали неоспоримыми достоинствами — умом, талантом, волей. При этом не следует забывать, что начинали-то они не в ореоле славы, а сравнительно молодыми генералами, за. редким исключением народу неизвестными. И выдержали здоровую (как правило) конкуренцию со стороны весьма даровитых военачальников, назовем хотя бы таких же, как перечисленные выше, командующих фронтами и армиями на разных этапах войны — П. И. Батова, А. В. Горбатова, Г. Ф. Захарова, И. Е. Петрова, М. М. Попова.

Среди трофейных немецких документов было обнаружено любопытное досье на советских полководцев. Министр пропаганды И. Геббельс записал 18 марта 1945 г.: «Мне представлено генштабом дело, содержащее биографии и портреты советских генералов и маршалов… Почти все не старше 50 лет. С богатой политико-революционной деятельностью за плечами, убежденные большевики, исключительно энергичные люди, и по их лицам видно, что народного они корня… Словом, — делал вывод нацистский бонза, — приходится прийти к неприятному убеждению, что военное руководство Советского Союза состоит из лучших, чем наше, классов…». Дело, разумеется, не только в происхождении, не только в политических убеждениях, хотя и они играли огромную роль. Наши полководцы оказались попросту талантливее.

Каждый из них отличался своим неповторимым полководческим почерком. По мнению президента Академии военных наук М. А. Гареева, Конев, например, обладал редкой интуицией, умело сочетал мощь артиллерии с быстротой, натиском и внезапностью удара. Некоторые зарубежные военные историки называют его «гением внезапности». Но Иван Степанович не всегда находил себя в обороне, особенно в начале войны. Так, будучи командующим Западным фронтом, в сентябре 1941 г. допустил фактический развал фронта, открыв, как и командующий Резервным фронтом маршал Буденный, путь немцам на Москву. Говоров был непревзойденным мастером боевого применения артиллерии и отличался высочайшей организованностью. Рокоссовского и Малиновского отличало умение гибко маневрировать войсками в ходе операций.

Выдающимся мастером стратегического планирования проявил себя Василевский, начальник Генерального штаба с 1942 г., представитель Ставки ВГК на ряде фронтов. Он обладал редким даром тактично побуждать подчиненных самим находить нужные решения, не обязательно навязывая по каждому случаю приказы и указания сверху.

Но, конечно, особняком стоит маршал Жуков. По оценкам многих военных историков, после Суворова наше Отечество не знало полководца такого масштаба. И в этом, надеемся, читатель убедится, прочитав очерк, специально посвященный этому маршалу.

В условиях сложившегося в СССР жесткого руководства со стороны партийной верхушки политические руководители, совершенно некомпетентные в военном деле, очень часто имели возможность бесконтрольно вмешиваться в оперативную деятельность командиров и командующих. Это была одна из особенностей советской системы и не самая лучшая. Интересно размышляет по этому поводу военный историк Гареев, сравнивая условия, в которых действовали наши генералы и маршалы, с одной стороны, и военные руководители союзников и противника, с другой: «Генералы Эйзенхауэр, Монтгомери или Макартур, будучи связанными определенными политическими решениями, не испытывали на себе произвола и довлеющего политического диктата. Даже немецкие генералы, находясь под прессом фашистского руководства, могли довольно часто подавать в отставку и, за редким исключением, без особых последствий».

Некомпетентное вмешательство же советских политических руководителей в стратегические и оперативно-политические вопросы «затрудняло проведение в жизнь наиболее целесообразных решений и способов действий, вынуждало наших военачальников тратить огромные усилия на преодоление искусственно создаваемых кризисных ситуаций и трудностей, затрудняло полную реализацию их полководческих способностей». Тот же Жуков за излишнюю настойчивость и стратегическую инициативу уже в июле 1941 г. лишился поста начальника Генштаба. Как справедливо пишет современный американский историк У. Спар, не всегда его гениальные озарения (добавим: как и других наших полководцев) востребовались политическим руководством.

Невозможно в связи с этим обойти личности Сталина. Это тем более необходимо, что он сам носил маршальские погоны (не имея до того ни единого воинского звания — каково!), любил, когда об этом вспоминали, особенно в сравнении с лидерами стран-союзников (наша печать так и сообщала: «президент Рузвельт, маршал Сталин и премьер-министр Черчилль»), А с Победой принял звание Генералиссимуса Советского Союза, специально учрежденное «под него».

Выполнение Сталиным функций Верховного Главнокомандующего было крайне противоречивым, как, впрочем, и вся его деятельность во время войны. Сильные стороны вождя — редкая память, умение быстро вникать в суть сложных военно-политических вопросов и подчинять интересам политики решение экономических и стратегических проблем, сильная воля и твердый характер основательно работали на победу. Например, Черчилль был поражен, насколько быстро, буквально «молниеносно» «русский диктатор» раскрыл суть показанного ему плана «Торч» по высадке союзников в Северной Африке, над которым «мы так настойчиво бились на протяжении ряда месяцев».

Однако Сталин нередко превращал политику в самоцель и не всегда учитывал при этом военно-стратегические соображения. Скажем, в 1942 г. по следам успешной Московской битвы он, вопреки точке зрения Жукова и мнению Генерального штаба, настоял на плане стратегического наступления на всем протяжении советско-германского фронта, хотя сил и средств у Красной Армии для этого не было. Подобный авантюризм обернулся тяжелыми поражениями в районе Любани, в Крыму и под Харьковом и утратой завоеванной было стратегической инициативы. На деятельности Верховного отрицательно сказывалось отсутствие систематизированных военных знаний и боевого опыта.

По поводу способностей вождя к стратегическому руководству войсками существует немало точек зрения, в том числе и противоречащих друг другу. На наш взгляд, строже и объективнее высказался на этот счет маршал Жуков, причем не в мемуарах, которые подверглись изрядной «переработке» в ЦК КПСС и Главном политическом управлении Советской Армии, а в речи на пленуме ЦК в 1956 г. Это было время редкой раскрепощенности, свободы от мертвящего давления культа личности Сталина. К сожалению, речь так и осталась непроизнесенной, но от этого ее значение ничуть не умаляется.

«…С первых минут возникновения войны в Верховном руководстве страной в лице Сталина проявилась полная растерянность в управлении обороной страны, использовав которую противник прочно захватил инициативу в свои руки и диктовал свою волю на всех стратегических направлениях, — считал Жуков. — …У нас не было полноценного Верховного командования. Был Сталин, без которого по существующим тогда порядкам никто не мог принять самостоятельного решения, и надо сказать правдиво, — в начале войны Сталин очень плохо разбирался в оперативно-тактических вопросах. Ставка Верховного Главнокомандования была создана с опозданием и не была подготовлена к тому, чтобы взять в свой руки и осуществить квалифицированное управление Вооруженными Силами.

Генеральный штаб, Наркомат обороны с самого начала были дезорганизованы Сталиным и лишены его доверия».

На второй день войны, вспоминал Георгий Константинович, вождь направил в помощь командованию воюющих фронтов все руководство Генерального штаба, включая его начальника. На резонное предупреждение, что подобная практика лишь приведет к дезорганизации управления войсками, диктатор отрезал: «Что вы понимаете в руководстве войсками, обойдемся без вас». В результате он, «не зная в деталях положение на фронтах, и будучи недостаточно грамотным в оперативных вопросах, давал неквалифицированные указания, не говоря уже о некомпетентном планировании крупных контрмероприятий, которые по сложившейся обстановке надо было проводить».

По свидетельству Жукова, Сталин только через полтора года войны начал более или менее разбираться в тактических и оперативно-стратегических вопросах, больше доверять профессиональным военным.

Все разумные пределы перешла и максимальная централизация руководства в руках Сталина. Без его участия не решался ни один сколько-нибудь серьезный вопрос ни на фронте, ни в тылу, а это изрядно вредило делу, сковывало инициативу руководящих кадров. Невольно вспоминается меткое замечание нашего известного оборонщика С. П. Непобедимого относительно сравнения немецких фельдмаршалов с маршалом Жуковым (и не в пользу последнего, равно, как и других советских военачальников): «А попробовали бы его соперники повоевать под командованием Джугашвили!».

В СССР не была изжита и практика, некогда распространенная в Российской Империи, — иные фавориты Елизаветы Петровны и Екатерины II получали чин генерал-фельдмаршала вовсе не за подвиги на поле брани. Нечто подобное случалось и при советской власти. Личная преданность вождю, готовность выполнить любой его приказ, самонадеянная уверенность, что «нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики», обеспечивали высшими воинскими званиями и постами людей малокомпетентных в военном деле, но зато имевших большой вес в партийно-политическом истеблишменте.

Среди наиболее выразительных «фаворитов» — народный комиссар по военным и морским делам, а затем нарком обороны СССР (1934–1940), член Государственного Комитета Обороны и Ставки ВГК в период Великой Отечественной войны Ворошилов; член ГКО, министр Вооруженных Сил, министр обороны СССР (1947–1949, 1953–1955) Булганин. Ну, а чем, как не предельной близостью к вождю можно объяснить факт присвоения звания Маршала Советского Союза уже имевшему специальное звание Генеральный комиссар госбезопасности народному комиссару внутренних дел (1938–1945, 1953), члену Ставки ВГК и ГКО (1941–1945) Берии.

Даже единичные факты лишения высшего воинского звания, полученного явно незаслуженно, были не попыткой восстановить строгий порядок, а наказанием за верность прежнему хозяину или за измену хозяину новому. В полной мере это относится и к Берии, низвергнутому с политического Олимпа спустя несколько месяцев после смерти Сталина; и к Булганину, активному члену антихрущевской группировки, возникшей в президиуме ЦК КПСС и разгромленной на июньском (1957 г.) пленуме ЦК.

Маршалам, как, впрочем, и всем другим людям, и на войне, и в мирное время требовались немалые решительность и личное мужество. В памяти сразу встает образ Рокоссовского. В ходе обсуждения в Ставке плана операции «Багратион» (по освобождению Белоруссии летом 1944 г.) он высказал несогласие с мнением Сталина. Тот дважды посылал маршала в соседнюю комнату «подумать» и изменить свою позицию. Но Константин Константинович настоял на своем и оказался прав. А ведь он не понаслышке знал, какая участь может ждать того, кто разгневает Верховного, ибо еще до войны провел по ложному обвинению три года в заключении.

А вот командующему Западным фронтом в осенне-зимней кампании 1943–1944 гг. будущему маршалу Соколовскому такого вот мужества не хватило. По настоянию Ставки он 11 раз предпринимал наступательные операции. Понимал, что проводить их нецелесообразно, видел, какими огромными жертвами (было убито и ранено более 330 тысяч человек) они сопровождаются, но не возразил, не настоял на более оптимальных решениях, пока Ставка сама не сняла его с должности.

Личное мужество требовалось и тогда, когда бои отгремели. Тем более, что в условиях тогдашней политической системы и вождей победоносных войск, прославленных на весь мир маршалов и генералов, словно в мрачные времена бироновщины, никакие заслуги не могли спасти от произвола, шельмования и даже ареста.

Опала, как известно, не миновала и самого выдающегося полководца второй мировой войны Жукова. Для его ошельмования Сталин, по многочисленным свидетельствам испытывавший настоящую ревность к полководческой славе маршала, созвал в июне 1946 г. специальное заседание Главного военного совета. Только благодаря твердости Маршалов Советского Союза Рокоссовского, Василевского, маршала бронетанковых войск Павла Рыбалко, решительно отвергших версию о заговорщических намерениях Георгия Константиновича, вождь не решился на арест Жукова и ограничился высылкой его во второстепенный Одесский военный округ.

Имевшие еще с дореволюционных времен ясное представление о таком понятии, как офицерская честь, некоторые маршалы исподволь пытались передать его и Сталину. Как-то Верховный беседовал со ставшим 30 июля 1941 г. начальником Генерального штаба маршалом Шапошниковым, выпускником еще Императорской Николаевской академии. Сталин спросил, какое наказание наложено на генерала, представившего в Ставку неточные сведения, и изумился, услышав в ответ: «Ему объявлен выговор». «Это очень тяжелое наказание, — пояснил Шапошников. — Получивший выговор от начальника Генерального штаба должен подавать в отставку».

О таком понимании офицерской чести, о взыскательном, но, безусловно, уважительном отношении к человеку в погонах вспоминали, увы, не часто, разве что по прихоти вождя. Гораздо чаще сталинских маршалов либо привлекали к исполнению полицейских функций, что всегда считалось унизительным для человека военного, либо их самих по вымышленным поводам преследовали, морально травили, стреляли. Читатель встретит подобные сюжеты в очерке о каждом из героев этой книги. И это — не прихоть автора, а жестокая реальность, в которой существовала армейская элита.

Заманчиво сравнить высший руководящий состав нашей армии, находившийся у руля до войны и после нее. Конечно, в таком вопросе сложно избежать субъективизма, тем не менее попытки такого анализа предприняты. Вице-президент РАН А. А. Кокошин сопоставил уровень анализа проблем будущей войны, характера угроз интересам безопасности СССР, который осуществлялся военными руководителями и мыслителями (часто это были одни и те нее лица) в 30-х годах, с одной стороны, и в 60-х, с другой. Так вот, в мнениях «шестидесятников» наблюдается гораздо большие прямолинейность, одномерность и однозначность: «Оценки, дававшиеся Р. Я. Малиновским и другими военачальниками того периода, явно уступали по своей глубине не только тем, что выходили из-под пера таких военных интеллектуалов, как А. А. Свечин, Б. М. Шапошников, М. Н. Тухачевский, но даже и оценкам конца 20-х годов…». Даже выделявшийся среди военачальников послевоенного периода маршал Соколовский не может сравниться по своей образованности, эрудиции и культуре со многими военачальниками-теоретиками 20-30-х годов.

Причина такого явления кроется как в общих политико-идеологических установках государственного и партийного руководства 60-х годов, так и в сравнительно более низком культурно-профессиональном уровне высшего командного состава, и через 30 лет не оправившегося от последствий репрессий 30-х годов, «первыми жертвами которых оказались лучшие русские и советские военные интеллектуалы».

«Независимое военное обозрение» познакомило читателей с рейтинговым списком «100 великих военных лидеров» всемирной истории, опубликованным в американской газете «News». Открывающийся именами Джорджа Вашингтона, Наполеона и Александра Македонского, он включает всего четырех наших соотечественников — Петра I, Суворова, Конева и Жукова. Составление рейтингов — вещь тонкая, очень субъективная, неизменно вызывающая споры и возражения. Есть они и у нас, поскольку на место в подобном списке вправе претендовать куда больше советских маршалов. Хочется надеяться, что по прочтении этой книги точку зрения автора разделят и читатели.

И последнее. Хотя речь здесь идет о военных руководителях, автор сознательно избегал подробного описания тех или иных сражений. Бесспорно, маршала привычнее видеть склонившимся над картой или управляющим войсками, идущими в полымя боя, но, согласись, читатель, куда интереснее взглянуть на героев книги в разных ипостасях.

ВОРОШИЛОВ

Я — рабочий…

и не имею военной подготовки.

Климент Ворошилов

Перед тобой, читатель, — во многом уникальный и лишь недавно извлеченный из засекреченного «цековского» архива документ.

Он посвящен Клименту Ефремовичу Ворошилову — «первому красному офицеру» и первому же Маршалу Советского Союза, человеку, с 20-х годов пребывавшему в ближайшем окружении Сталина. Как же надо было досадить своему могущественному покровителю, чтобы заработать столь зубодробительные оценки.

«РЕШЕНИЕ ПОЛИТБЮРО ЦК ВКП(б)

(Протокол 36, пункт 356)

О работе Ворошилова К. Е.

1 апреля 1942 г.

1. Война с Финляндией в 1939–1940 гг. вскрыла большое неблагополучие и отсталость в руководстве НКО. В ходе этой войны выяснилась неподготовленность НКО к обеспечению успешного развития военных операций. В Красной Армии отсутствовали минометы и автоматы, не было правильного учета самолетов и танков, не оказалось нужной зимней одежды для войск, войска не имели продовольственных концентратов. Вскрылись большая запущенность в работе таких важных управлений НКО, как Главное артиллерийское управление, Управление боевой подготовки, Управление ВВС, низкий уровень организации дела в военных учебных заведениях и др.

Все это отразилось на затяжке войны и привело к излишним жертвам. Тов. Ворошилов, будучи в то время народным комиссаром обороны, вынужден был признать на Пленуме ЦК ВКП(б) в конце марта 1940 г. обнаружившуюся несостоятельность своего руководства НКО.

Учтя положение дел в НКО и видя, что т. Ворошилову трудно охватить такое большое дело, как НКО, ЦК ВКП(б) счел необходимым освободить т. Ворошилова от поста наркома обороны.

2. В начале войны с Германией тов. Ворошилов был назначен главнокомандующим Северо-Западным направлением, имеющим своею главною задачею защиту Ленинграда. Как выяснилось потом, тов. Ворошилов не справился с порученным делом и не сумел организовать оборону Ленинграда. В своей работе в Ленинграде т. Ворошилов допустил серьезные ошибки: издал приказ о выборности батальонных командиров в частях народного ополчения, — этот приказ был отменен по указанию Ставки, как ведущий к дезорганизации и ослаблению дисциплины в Красной Армии; организовал Военный совет обороны Ленинграда, но сам не вошел в его состав, — этот приказ также был отменен Ставкой как неправильный и вредный, так как рабочие Ленинграда могли понять, что тов. Ворошилов не вошел в Совет обороны потому, что не верит в оборону Ленинграда; увлекся созданием рабочих батальонов со слабым вооружением (ружьями, пиками, кинжалами и т. д.), но упустил организацию артиллерийской обороны Ленинграда, к чему имелись особенно благоприятные возможности и т. д.

Ввиду всего этого Государственный комитет обороны отозвал т. Ворошилова из Ленинграда и дал ему работу по новым воинским формированиям в тылу.

3. Ввиду просьбы т. Ворошилова он был командирован в феврале месяце на Волховский фронт в качестве представителя Ставки для помощи командованию фронта и пробыл там около месяца. Однако пребывание т. Ворошилова на Волховском фронте не дало желаемых результатов.

Желая еще раз дать возможность т. Ворошилову использовать свой опыт на фронтовой работе, ЦК ВКП(б) предложил т. Ворошилову взять на себя непосредственное командование Волховским фронтом. Но тов. Ворошилов отнесся к этому предложению отрицательно и не захотел взять на себя ответственность за Волховский фронт, несмотря на то, что этот фронт имеет сейчас решающее значение для обороны Ленинграда, сославшись на то, что Волховский фронт является трудным фронтом и он не хочет провалиться на этом деле.

Ввиду всего изложенного ЦК ВКП(б) постановляет:

1. Признать, что т. Ворошилов не оправдал себя на порученной ему работе на фронте.

2. Направить т. Ворошилова на тыловую военную работу».

Впрочем, как оказалось впоследствии, милые бранятся — только тешатся. Будучи переведен на «тыловую» работу (о ее характере расскажем ниже), Ворошилов мало что потерял. Скорее даже приобрел: на ниве командования фронтами, подобно некоторым другим военачальникам, не «погорел», а вот наградами, почетом и влиянием обделен не был: почти до конца Великой Отечественной войны входил в Ставку Верховного Главнокомандования, получил (уже в мирное время) две звезды Героя Советского Союза. А на параде Победы на трибуне Мавзолея именно он и маршал С. М. Буденный плотно обступали Сталина. Для тех же полководцев, которые в действительности привели свои победоносные войска в Берлин и Прагу, Вену и Будапешт, отвели лишь боковую трибунку.

…Впервые Ворошилов встретился со Сталиным в апреле 1906 г. на IV (Стокгольмском) съезде РСДРП. Сближению помог случай — их на время работы поселили в одной комнате. Но какую роль сыграло для истории это незначительное событие! До самой кончины Сталина они шли рядом. Первый — лидером, второй — ведомым, никогда не претендовавшим на самостоятельную роль. Не прошло и двух лет после смерти Ленина, как Ворошилов на XIV съезде (декабрь 1925 г.) ничтоже сумняшеся заявил: «Товарищу Сталину, очевидно, уже природой или роком суждено формулировать вопросы несколько более удачно, чем какому-либо другому члену Политбюро. Товарищ Сталин является — я это утверждаю — главным членом Политбюро». Именно таким — слепо преданным, покорным, нерассуждающим — оказался Ворошилов нужным вождю и тем, как показала история, обеспечил свое политическое долголетие.

К Октябрю 1917 г. Ворошилову было уже 36 лет. Революция дала ему, сыну сторожа на железной дороге в заштатном Луганске и кухарки, имевшему два класса образования, огромный шанс выдвинуться. Как председатель луганского совета рабочих депутатов, он был заочно избран на 2-м Всероссийском съезде Советов, проходившем в дни октябрьского переворота, членом ВЦИК. В ноябре 1917 г. Клим приехал в Петроград и сразу окунулся в события общегосударственного масштаба. Вместе с Дзержинским он занимался организацией ВЧК. Выполняя постановление Совнаркома, ликвидировал бывшее Петроградское градоначальство и фактически возглавил столичную власть.

Как-то сразу стала складываться его репутация как человека военного. Хотя оснований для этого было немного, в чем признавался он сам. Беседуя с французской делегацией в 1927 г., Ворошилов говорил: «Я — рабочий, слесарь по профессии, и не имею специальной военной подготовки. Я не служил в старой, царской армии. Моя военная «карьера» началась с того, что в 1906–1907 гг. я перевозил нелегально оружие из Финляндии в Донецкий бассейн и там строил вместе со всей нашей организацией большевистские военные рабочие дружины. Работал я в то время на заводе, а затем сидел, как полагается всякому приличному большевику, в тюрьмах, был в ссылке (с 1907 до 1914 г. я пробыл с маленькими промежутками в тюрьме и ссылке). С 1914 г. работал в Царицыне, затем в Ленинграде до апреля 1917 г. С апреля пошел на профессиональную партийную работу. В Красной Армии работаю с марта 1918 г., но уже с ноября 1917 г. я был на военной работе в качестве революционного «градоначальника» Ленинграда».

Личной храбрости, природной сметки, дара организовывать людей Ворошилову было не занимать. В феврале 1918 г., когда немецкие войска продвигались вглубь Украины, на своей родине в Луганске он сформировал партизанский отряд численностью в 600 человек. Уже через несколько месяцев из таких отрядов выросла 5-я Украинская армия, которую возглавил Климент Ефремович. Под ударами немецких войск и частей белоказачьего правительства генерала П. Н. Краснова армия отступала через Донскую область на Царицын. Позднее Ворошилов вспоминал: «Десятки тысяч деморализованных, изнуренных, оборванных людей и тысячи вагонов со скарбом рабочих и их семьями нужно было провести через бушевавший казачий Дон. Целых три месяца, окруженные со всех сторон генералами Мамонтовым, Фицхелауровым, Денисовым и др., пробивались мои отряды, восстанавливая ж.-д. полотно, на десятки верст снесенное и сожженное, строя заново мосты и возводя насыпи и плотины».

Участие в обороне Царицына во главе 10-й армии рядом со Сталиным, который с июня 1918 г. был командирован политбюро ЦК РКП(6) на юг России в качестве чрезвычайного комиссара по продовольственному делу, стало одним из важнейших эпизодов военной биографии Ворошилова. Город, а значит, и важнейшую водную артерию, соединяющую голодный центр страны с богатым югом, удалось удержать в своих руках.

За ценой не стояли. Отсутствие собственной военно-профессиональной подготовки компенсировали большими потерями. И Сталин, и Ворошилов были самыми решительными противниками использования опыта офицеров —и генералов царской армии, видя буквально в каждом из военспецов перебежчика и предателя.

Но что бы советская власть сделала без этих специалистов, какие ее победы в гражданской войне были бы возможны, если бы не кадровые офицеры? Их в Красной Армии было не менее 120 тысяч человек — как минимум в 2 раза больше, чем в белой. Это позволило довести ее численность к 1920 г. до 5,5 млн человек. В Полевом штабе Реввоенсовета республики и других органах военного управления служили бывшие царские генералы и адмиралы А. А. Брусилов, М. Д. Бонч-Бруевич, П. П. Лебедев, В. Н. Егорьев, В. И. Шорин и другие.

Но у Ворошилова торжествовал другой принцип: лучше плохонькое, да свое. «За это время, что мне пришлось командовать[2], — заявил он на VIII съезде партии в 1919 г., — у нас было 60 000 только искалеченных. Вы можете себе представить, какого напряжения были бои. Несмотря на то, что командный состав был не из генштабистов, не из специалистов».

Эти слова вызвали резкую отповедь В. И. Ленина. В позиции Ворошилова, который выступил на съезде в качестве одного из лидеров так называемой «военной оппозиции», глава Советского правительства увидел выражение целого комплекса пороков: непонимание политики партии в военном строительстве, выражавшейся, в частности, в использовании опыта военных специалистов — офицеров и генералов старой армии, отстаивание отживших форм партизанщины и коллегиальности в управлении войсками, и наконец, достижение цели любой ценою.

«Значит, коллективное командование. Это же сногсшибательно, полное возвращение к партизанщине… — заявил Ленин на VIII съезде. — Это не только нехорошо, а скрывает опасность… В чем тут подкладка? Подкладка в том, что старая партизанщина живет в нас, и это звучит во всех речах Ворошилова… Когда Ворошилов говорил о громадных заслугах царицынской армии при обороне Царицына, конечно, тов. Ворошилов абсолютно прав, такой героизм трудно найти в истории… Но сам же сейчас рассказывая, Ворошилов приводил такие факты, которые указывают, что были страшные следы партизанщины. Это бесспорный факт. Тов. Ворошилов говорит: у нас не было никаких военных специалистов и у нас 60 000 потерь. Это ужасно… Героизм царицынской армии войдет в массы, но говорить, мы обходились без военных специалистов, разве это есть защита партийной линии… Виноват тов. Ворошилов в том, что он эту старую партизанщину не хочет бросить.

Можно 60 000 уложить, но с точки зрения нашей общей линии можем ли мы давать по 60 000 (Ворошилов: А сколько мы убили?). Я вполне знаю, что вы много убили, но, товарищ Ворошилов, в том-то и беда, что все ваше внимание устремлено на этот Царицын. В смысле героизма это громаднейший факт, но в смысле партийной линии, в смысле сознания задач, которые нами поставлены, ясно, что по 60 000 мы отдавать не можем и что, может быть, нам не пришлось бы отдавать эти 60 000, если бы там были специалисты, если бы была регулярная армия…»

На игнорирование Ворошиловым основ военной организации обращали внимание многие профессионалы. Так, бывший генерал царской армии А. Е. Снесарев, военный руководитель (иначе говоря, командующий) Северо-Кавказским военным округом, докладывал председателю Высшего военного совета, что «лично т. Ворошилов как войсковой начальник не обладает нужными качествами. Он недостаточно проникнут долгом службы и не придерживается элементарных правил командования войсками».

Точную и просто уничтожающую характеристику дал ему председатель РВС и нарком по военным и морским делам Л. Д. Троцкий: «Ворошилов есть фикция. Его авторитет искусственно создан тоталитарной агитацией. На головокружительной высоте он остался тем, чем был всегда: ограниченным провинциалом без кругозора, без образования, без военных способностей и даже без способностей администратора».

Несмотря на заступничество члена политбюро ЦК Сталина, Троцкому после царицынских «подвигов» командарма-10 удалось таки снять его с должности. Кроме того, ЦК РКП(б) принял специальное постановление, которым запрещал использовать его на командной работе в Красной Армии.

Обстоятельства сложились таким образом, что в июле 1919 г. Клим, отправившийся на Украину, на короткое время все-таки стал командующим 14-й армии. Уже через месяц за самочинную сдачу Харькова деникинским войскам он был предан суду ревтрибунала. Разбирая обстоятельства дела, члены трибунала, как рассказывал историк Р. А. Медведев, пришли к выводу, что военные познания Ворошилова не позволяли доверить ему даже батальон. Невежество командарма было столь велико, что стало… смягчающим вину обстоятельством — трибунал ограничился только отстранением Ворошилова от должности.

Зато присвоить себе чужие успехи он был не прочь. Например, докладывая о борьбе с мятежом Н. А. Григорьева, Климент Ефремович похвалялся: — «Под моим личным руководством банды были разбиты…». Отвергая подобные притязания Ворошилова, командующий Украинским фронтом В. А. Антонов-Овсеенко писал: «Ворошилов был командующим на определенном участке внутреннего фронта. Имел на нем вначале большие неудачи, поправленные удачами на других участках, где командовал не он… Приписывать себе одному успех борьбы с Григорьевым он может лишь по большому недоразумению».

К слову, многие из тех, кто, так или иначе, высказывал независимые суждения о весьма скромных достоинствах Ворошилова как военачальника, сгинули в пучине репрессий: и бывший царский генерал интеллектуал Снесарев, и большевик до мозга костей Антонов-Овсеенко…

С образованием в ноябре 1919 г. Первой Конной армии во главе с Буденным Ворошилов был назначен членом ее РВС. Крупные успехи армии в боях с войсками Деникина и Врангеля должен по праву разделить со всем личным составом и Климент Ефремович. Он стал широко известным, вырос в политическом отношении. Как участник X съезда партии, весной 1921 г. вместе с другими делегатами участвовал в подавлении Кронштадтского восстания. На съезде он был избран членом ЦК РКП(б).

После окончания гражданской войны Климент Ефремович забыт не был. До 1924 г. он командовал войсками СКВО. Вскоре на своей карьере с удовольствием ощутил, насколько с кончиной Ленина возросла роль Сталина. Ворошилов сразу же попал в состав РВС СССР и был назначен командующим Московским военным округом. Эти назначения явно преследовали цель ограничить влияние в РВС Троцкого и его ближайших сторонников. В январе 1925 г. Лев Давидович и вовсе был отставлен с постов наркома и председателя РВС: его сменил М. В. Фрунзе. Оставаясь командующим войсками МВО, Ворошилов стал также заместителем наркома.

Фрунзе остался в истории нашей армии как удачливый реформатор. Под его руководством были осуществлены грандиозные преобразования, по крайней мере, в советской истории ни одна из последующих попыток реформирования армии (а их было около десятка) не была столь успешна. К февралю 1925 г. армия сократилась до 560 тысяч человек, была введена территориально-милиционная система, что давало огромную возможность экономии средств (необходимость — почти как сегодня!). Создавались национальные формирования, шло техническое перевооружение войск, все административные, строевые и хозяйственные функции сосредоточивались в руках командира.

Роль замнаркома Ворошилова была в этих процессах, однако, весьма скромной. Шанс выдвинуться появился у него, как только Фрунзе посягнул на святая святых — политических комиссаров и перенес акцент в реформе на введение жесткого единоначалия. Всеохватывающую коммунизацию Вооруженных Сил он назвал «ненужной и вредной утопией». В феврале 1925 г. в момент обострения противостояния «триумвирата» (Сталин, Зиновьев, Каменев) с Троцким он осмелился высказать и еще одну крамольную мысль: «У нас ведь 700 тысяч членов партии… и нельзя требовать, чтобы эти 700 тысяч по каждому вопросу мыслили одинаково». Военный самородок явно становился опасным для верхушки партии своим авторитетом, независимой позицией. Как вспоминал бывший помощник Сталина Б. Бажанов, вождь увидел во Фрунзе будущего Бонапарта и высказал в своей среде резкое недовольство этим.

Все остальное было делом техники. Фрунзе чуть ли не насильно — решением ЦК — был уложен на операционный стол. Доза хлороформа «оказалась» непереносимой, и… уже в ноябре 1925 г. Ворошилов занял ставший вакантным пост народного комиссара по военным и морским делам. В его лице Сталину нужен был покорный исполнитель его воли. И за Климом дело не стало.

В 1926 г. он вошел в состав политбюро ЦК ВКП(б) и оставался там аж до 1960 г. Это — своеобразный рекорд, недостижимый для других старожилов политбюро В. М. Молотова, А. И. Микояна и Л. М. Кагановича. В чем причина такого долгожительства, учитывая, что сам факт вхождения в политбюро не только не уберегал выдвиженца от репрессий, но скорее привлекал к нему дополнительное внимание? Ведь сколько человек в разные годы по воле вождя входили в партийный ареопаг, но очень скоро переставали дышать не только кремлевским озоном, но дышать вообще: С. В. Косиор, Я. Э. Рудзутак, В. Я. Чубарь, Н. А. Вознесенский, П. П. Постышев, С. И. Сырцов, Г. И. Петровский…

В этом контексте интересно сравнить Ворошилова с другими многолетними соратниками Сталина. По мнению Р. А. Медведева, как политическая личность он значительно уступал многим своим «коллегам» по влиянию: «не обладал умом, хитростью и деловыми качествами Микояна, у него не было организаторских способностей, активности и жестокости Кагановича, а также канцелярской работоспособности и «каменной задницы» Молотова. Ворошилов не умел ориентироваться, подобно Маленкову, в хитросплетениях аппаратных интриг, ему недоставало огромной энергии Хрущева, он не обладал теоретическими знаниями и претензиями Жданова или Вознесенского и даже как полководец Ворошилов больше понес поражений, чем одержал побед». Но может быть, именно из-за отсутствия каких-либо выдающихся способностей он, замечает историк, дольше других сохранил свое место в верхах партии и государства. С этим мнением трудно не согласиться.

Вот по части легенд и мифов вокруг своего имени Ворошилов превзошел всех. С благословения вождя из наркомвоенмора (с 1934 г. — наркома обороны) лепился образ правофлангового Красной Армии, воплощение всех военных доблестей. И половины правды не было в том, что писала «Правда», например, по случаю присвоения ему 20 ноября 1935 г. высшего воинского звания Маршал Советского Союза: «Климент Ворошилов — пролетарий до мозга костей, большевик в каждом своем движении, теоретик и практик военного дела, кавалерист, стрелок, один из лучших ораторов партии, вдумчивый и кропотливый организатор огромной оборонной машины, автор ярких и сильных приказов, властный и доступный, грозный и веселый…».

«Ворошиловомания» захватила процесс подготовки страны к военной опасности (в честь наркома был назван тяжелый танк «КВ» — «Клим Ворошилов», а наиболее меткие юноши и девушки боролись за звание «Ворошиловский стрелок»), не миновала песенное творчество («Ведь с нами Ворошилов, Первый красный офицер, Сумеем кровь пролить за СССР…»), отразилась в топонимике (город Луганск был переименован в Ворошиловград, а Ставрополь — в Ворошиловск, не говоря уже о более мелких населенных пунктах и других географических объектах, вроде горных вершин).

Для непосвященного человека это было тем более удивительно, что Красная Армия имела в своих рядах куда более масштабных военных деятелей и удачливых полководцев. Достаточно назвать имена В. К. Блюхера, А. И. Егорова, С. С. Каменева, М. Н. Тухачевского, И. Ф. Федько, Б. М. Шапошникова. Надо, однако, ясно понимать, что линия на возвышение посредственного военачальника, каким, чем дальше, тем больше представал Ворошилов, была сознательной акцией Сталина. Акцией продуманной, расчетливой, и как показали события, результативной: когда пришел Тридцать седьмой год, нарком обороны стал усердным помощником вождя. Он не только не встал (за редким исключением) на защиту своих подчиненных, но и, наоборот, активно подбрасывал дрова в костер преступных репрессий.

Невозможно представить, чтобы Ворошилов не понимал: за свой «культик» надо платить по-крупному. И он старался. Именно его устами Сталин был объявлен «одним из самых выдающихся организаторов побед гражданской войны». Написанная в 1929 г. к 50-летию вождя статья «Сталин и Красная Армия» с годами выросла в одноименную, многократно переиздаваемую книгу, в которой все теснее становилось от восторженных эпитетов. Через двадцать лет, к 70-летию вождя автор книги «логично» подошел к выводу о том, что «победоносная Великая Отечественная война войдет в историю… как торжество военно-стратегического и полководческого гения великого Сталина».

А как он изощрялся на Всесоюзном съезде стахановцев в 1935 г., на разные лады величая своего покровителя маршалом: «первым маршалом социалистической революции», «великим маршалом побед на фронтах и гражданской войны и социалистического строительства и укрепления нашей партии», «маршалом коммунистического движения всего человечества», а напоследок даже «истинным Маршалом Коммунизма». Словно подсказывал, что и сам не прочь приобрести такое же звание (конечно, не столь «масштабное» — «всего лишь» воинское). И — выпросил таки.

Гораздо посредственнее выходило у Климента Ефремовича в деле, прямо ему порученном. Чем дальше военное дело уходило от канонов первой мировой и гражданской войн, тем более у Ворошилова выявлялось отсутствие настоящего профессионализма. Надо прямо сказать: как наркома обороны его выручало то, что в руководящем звене было немало пусть нелюбимых им, но зато знающих толк в военном искусстве «умников» вроде Егорова, Свечина, Тухачевского, Уборевича, Шапошникова.

Маршал Жуков позднее вспоминал в этой связи, как в 1936 г. на его глазах шла разработка нового Боевого устава: «Нужно сказать, что Ворошилов, тогдашний нарком, в этой роли был человеком малокомпетентным. Он так до конца и остался дилетантом в военных вопросах и никогда не знал их глубоко и серьезно. Однако занимал высокое положение, был популярен, имел претензии считать себя вполне военным и глубоко знающим военные вопросы человеком. А практически значительная часть работы в наркомате лежала в то время на Тухачевском, действительно являвшемся военным специалистом. У них бывали стычки с Ворошиловым и вообще существовали неприязненные отношения…

Во время разработки Устава помню такой эпизод, — продолжал Жуков. — При всем своем спокойствии Тухачевский умел проявлять твердость и давать отпор, когда считал это необходимым. Тухачевский как председатель комиссии по Уставу докладывал Ворошилову как наркому. Я присутствовал при этом. И Ворошилов по какому-то из пунктов, уже не помню сейчас по какому, стал высказывать недовольство и предлагать что-то, не шедшее к делу. Тухачевский, выслушав его, сказал своим обычным, спокойным голосом:

— Товарищ нарком, комиссия не может принять ваших поправок.

— Почему? — спросил Ворошилов.

— Потому что ваши поправки являются некомпетентными, товарищ нарком.

Он умел давать резкий отпор в таком спокойном тоне, что, конечно, не нравилось Ворошилову».

Если в 30-е годы техническое перевооружение Красной Армии достигло немалых рубежей, то это в меньшей степени было заслугой наркома обороны. Он даже в 1938 г. продолжал преувеличивать роль крупных кавалерийских соединений в будущей войне: «Конница во всех армиях мира переживает, вернее, уже пережила кризис и во многих армиях почти что сошла на нет… Мы стоим на иной точке зрения… Мы убеждены, что наша доблестная конница еще не раз заставит о себе говорить как о мощной и победоносной красной кавалерии… Красная кавалерия по-прежнему является победоносной и сокрушающей вооруженной силой и может и будет решать большие задачи на всех боевых фронтах». Как же такие настроения тормозили процесс моторизации и механизации Красной Армии, выход ее на передовые позиции в мире!

По этому вопросу Ворошилов постоянно сталкивался со своим заместителем, начальником вооружений РККА Тухачевским. «Если недоучет артиллерийской проблемы до империалистической войны, — доказывал Михаил Николаевич, — послужил причиной тяжелых потрясений на фронтах почти для всех стран, вступивших в войну, то недоучет новых возможностей в области вооружения самолетами, танками, химией, радиосредствами и т. д. может послужить причиной еще больших потрясений и поражений в будущей войне». Отчаявшись добиться от ретрограда-начальника необходимого понимания, обращался напрямую к Сталину. Генсек понимал, в чем потребность времени, давал «добро» на техническое переоснащение армии, но и от услуг Ворошилова не отказывался.

Хотя подчас могло сложиться впечатление, что нарком не был таким уж ретроградом. Когда в августе 1937 г. маршал Буденный пожаловался Ворошилову, что «враги народа в лице Тухачевского, Левичева, Меженинова и всякой другой сволочи, работавшей в центральном аппарате, а также при помощи Якира и Уборевича, до последнего момента всяческими способами стремились уничтожить в системе вооруженных сил нашей страны такой род войск, как конница», и высказал категорическое возражение «против какой бы то ни было реорганизации конницы и ее сокращения», Климент Ефремович дал, казалось бы, достойный ответ. Его резолюция гласила: «т. Буденному С. М. Конницу обучали не враги народа, а мы с Вами и Вы больше, чем я, т. к. непосредственно этим занимались. Как конница себя «чувствует» при совместных с танков [ыми] частями и авиацией действиях Вы отлично знаете. В разговорах со мной Вы признавали (много раз) резко изменившиеся условия для существования и действий конницы в соврем[енной] войне. Конницу нужно и будем сокращать. КВ. 31/VIII.37».

Жаль только, что разумное начало, проявленное в этом случае, в большинстве других напрочь изменяло наркому обороны.

И все же, используя достижения бурно развивающейся в СССР индустрии, удалось значительно поднять уровень технического оснащения Вооруженных Сил. «В середине 30-х годов Красная Армия как с точки зрения организационной, так и количественной, бесспорно, была сильнейшей в мире, — считает авторитетный отечественный историк В. А. Анфилов. — В ней насчитывалось около 1,5 млн солдат и офицеров, до 5 тыс. танков и свыше 6 тыс. самолетов. Сейчас смешными кажутся слова широко известной тогда песни: «В целом мире нигде нету силы такой, чтобы нашу страну сокрушила…», но они отражали действительное положение Советского Союза в то время».

И вот этот мощный, всесокрушающий «бронепоезд» Сталин, Ворошилов и иже с ними сами пустили под откос, развязав невиданные по масштабам репрессии.

Их своеобразным спусковым механизмом стал февральско-мартовский пленум ЦК ВКП(б) 1937 г. Для разъяснения его решений по горячим следам 13–15 марта был созван актив командного и начальствующего состава Наркомата обороны с участием членов политбюро и правительства. Ворошилов представил обширный, в 80 страниц текста доклад, в котором наметил целую программу: «Я повторяю, у нас арестовано полтора — два десятка пока что, но это не значит, товарищи, что мы с вами очищены от врагов, нет, никак не значит. Это говорит только за то, что мы еще по-настоящему не встряхнули, не просмотрели наших кадров, наших людей. Это нужно будет обязательно сделать, нужно очиститься полностью».

И «встряхивание» началось, да еще какое! Десятки тысяч человек были арестованы, заключены в лагеря, физически истреблены. Особенно страшный удар обрушился на высший комсостав. По подсчетам О. Ф. Сувенирова, много лет занимавшегося изучением этого вопроса, за годы Великой Отечественной войны Красная Армия потеряла 180 человек в должности от командира дивизии до командующего фронтом. За несколько же предвоенных лет (в основном в 1937 и 1938 гг.) было арестовано более 500 командиров в звании от комбрига до Маршала Советского Союза, из которых 412 расстреляны и 29 умерли под стражей. Вдумайтесь в приведенные здесь цифры! Какой враг был способен так ослабить армию да еще в канун мировой войны?

Историк, на наш взгляд, более чем обоснованно называет Ворошилова палачом Красной Армии. Да и как иначе, если абсолютное большинство репрессированных командиров, политработников и других лиц начсостава были подвергнуты аресту именно с его санкции.

Поначалу нарком обороны еще сохранял определенную трезвость в оценке ситуации, требовал более тщательно разобраться с тем или иным заподозренным во вредительстве или шпионаже военнослужащих. Но после того как Сталин 2 июня 1937 г. заявил на заседании Военного совета при НКО о том, что в армии вскрыт заговор (имелись в виду Тухачевский и его товарищи по несчастью), он стал ретиво поддерживать насквозь лживую версию о всеохватности «заговора».

«Тов. Ежову. Берите всех подлецов» — эта резолюция, начертанная Ворошиловым 28 мая 1937 г. на списке 26 работников Артиллерийского управления РККА, стала своеобразным и зловещим символом его почти абсолютного пресмыкательства перед НКВД.

А ведь даже те немногочисленные случаи, когда нарком проявил даже не твердость, но хотя бы отсутствие готовности тут же «сдать» людей, показывают его немалые возможности. Одно короткое слово «оставить», написанное на ходатайствах Особого отдела ГУГБ НКВД СССР об увольнении и аресте, спасло жизнь начальникам военных академий Н. А. Веревкину-Рахальскому и И. А. Лебедеву. Даже менее категоричные резолюции наркома: «Пока оставить в покое», «Вызвать для разговора» спасли для нашей армии тогда полковника, а в будущем — Маршала Советского Союза Р. Я. Малиновского, комбрига (в годы войны — генерала армии, командующего войсками нескольких фронтов) И. Е. Петрова, комбрига, а позднее генерал-лейтенанта П. С. Кленова, назначенного перед войной на должность начальника штаба Прибалтийского особого военного округа.

В принципе для Ворошилова, как видно, не было разницы, шла ли речь о людях ему хорошо, а то и близко знакомых, или, наоборот, неизвестных. А. Н. Шелепин, председатель Комитета государственной безопасности, рассказывал в связи с этим на XX съезде партии: «Накануне расстрела Якир обратился к Ворошилову со следующим письмом: «К. Е. Ворошилову. В память многолетней в прошлом честной работы моей в Красной Армии я прошу Вас поручить посмотреть за моей семьей и помочь ей, беспомощной и ни в чем не повинной…».

И вот на письме человека, с которым долгие годы вместе работал, хорошо знал, что тот не раз смотрел смерти в глаза, защищая Советскую власть, Ворошилов наложил резолюцию: «Сомневаюсь в честности бесчестного человека вообще».

Можно допустить, что в конкретном случае и в самом деле могли быть какие-то сомнения — чего не бывает между людьми. Но нельзя не заметить, что прямо-таки с ненавистью Климент Ефремович отзывался буквально о каждом, кто пребывал в руководстве Вооруженными Силами и был осужден по делу о «военно-фашистском заговоре» — Тухачевском, Уборевиче, Якире, Примакове, да и не только о них.

По мнению некоторых работников Главной военной прокуратуры (В. А. Бобренев, Л. М. Заика), которым довелось заниматься реабилитацией жертв репрессий, Ворошилов увидел в НКВД союзника, который помог бы ему (и в самом деле помог) устранить с дороги (и вообще из жизни) более молодых и несравненно лучше подготовленных в военном отношении потенциальных конкурентов. Здесь, на наш взгляд, большая доля истины.

Когда сегодня узнаешь, что органы НКВД располагали компрометирующими данными и на самых ближайших друзей Ворошилова, например, на того же Буденного, невольно задумываешься, а как к ним — знай об этих сведениях — отнесся бы он. Как следует из справки, составленной в июле 1941 г. для наркома внутренних дел Берии, «Буденный еще в 1925 году, после назначения народным комиссаром военно-морских сил СССР Ворошилова К. Е. сблизился с бывшим тогда командующим БВО Егоровым А. И., а в последующие годы с Дыбенко П. Е. (в тот период начальник снабжения РККА) и вместе с ними возглавил антисоветскую организацию правых.

Арестованный Егоров А. И. при допросе 28 марта 1938 года показал: «…Накануне назначения Ворошилова я беседовал с Буденным, который так же, как и я, был резко враждебно настроен к Ворошилову, считая его назначение неправильным, а мое удаление из РККА — ударом и по нему лично».

Егоров показывает о крайнем озлоблении Буденного против Ворошилова, доходившего до террористических высказываний. «Было какое-то озлобление у Буденного в отношении Ворошилова. Дело дошло до такого положения, когда Буденный прямо сказал, что не допустит, чтобы Ворошилов был наркомом и что он готов скорее его убить, чем согласиться с этим назначением… И я, и Буденный относились с большой злобой к Ворошилову… Эти озлобленные настроения Буденного против Ворошилова я использовал для того, чтобы привлечь его на свою сторону в той борьбе, которую я вел против Советской власти».

В те годы, как теперь известно, компромату, касавшемуся Буденного, значения не придали, а в июле сорок первого для каких-либо выводов у Ворошилова руки были коротки…

Объективности ради скажем: были все же и исключения. С 1935 по 1937 г. военным комендантом Москвы служил будущий Герой Советского Союза комдив М. Ф. Лукин. В 1937 г. «за притупление классовой бдительности и личную связь с врагами народа» он получил по партийной линии строгий выговор с занесением в учетную карточку, был снят с должности и переведен в штаб Сибирского военного округа. Когда в 1938 г. его вызвали в Москву, в Комиссию партийного контроля, в здании ЦК Лукин случайно встретил Ворошилова. Узнав об обстоятельствах дела, Ворошилов прямо при Лукине позвонил одному из руководителей КПК Е. М. Ярославскому и попросил внимательно разобраться. Вмешательство наркома обороны оказалось веским — комдива оставили в покое.

Документы, однако, свидетельствует, что подобные благие дела в деятельности Ворошилова все более становились исключением. А ведь очень многие обращались к наркому обороны, надеясь отстоять свое честное имя. В предвоенные годы на его имя ежедневно поступало по 1000–1200 писем в день (!). И не только от известных всей стране людей. Нарком не торопился заступиться и за тех, кто особенно не вырос в чинах. В декабре 1939 г. ему из тюрьмы написал бывший командир батальона 12-й мехбригады майор Е. Г. Кулик: «Я, бывший батрак помещичьих экономий, с 18 лет нес свою голову за завоевание Советской власти, партия меня воспитала. Я люблю свою Родину. Но за что я получил 8 лет лагерей, ничего не понимаю. Кому это нужно? Ведь я невиновен.

Родной тов. Ворошилов! В 15-й раз обращаюсь к Вам, своему наркому, умоляю, Вас, как отца родного, прошу личного вмешательства, спасите, я невиновен».

И в пятнадцатый раз реакции адресата не последовало…

Зато публично Ворошилов не прочь был прибегнуть к откровенной демагогии, призвать к внимательному, вдумчивому, чуткому отношению к каждому заподозренному. Вот, например, какой пример содержит письмо Главного военного совета РККА, принятое на Всеармейском совещании политработников в апреле 1938 г. и подписанное наркомом обороны и начальником Политуправления: «В кой-каких военных трибуналах враги творили свою подлую работу. Немало случаев, когда красноармейцев судили за то, что они допускали ошибки на политических занятиях. Военным трибуналом IV казачьего корпуса 16 декабря 1937 г. красноармеец Кузьмин был приговорен к б годам лишения свободы в исправительно-трудовых лагерях, с поражением политических прав на 2 года. Виновность Кузьмина заключалась в том, что он на политзанятии выразил сомнение на счет правильности некоторых положений ленинизма (о строительстве социализма в нашей стране). Выходит, что за непонимание некоторых вопросов на политзанятиях или кружке кое-где судят и наказывают. Какая же это учеба и кто будет открыто высказывать свои сомнения, если его за это бьют по башке. Это — не политшкола, а изуродованная судебно-следственная камера».

Будто невдомек Ворошилову и Мехлису, за что отправляли людей под арест, а то и на плаху.

К слову, о начальнике Политуправления РККА армейском комиссаре 1-го ранга Л. З. Мехлисе. Это имя не раз встретится на страницах книги, и не случайно. Этот партийный функционер, личный помощник Сталина еще в 20-е годы, был специально поставлен во главе армейских политорганов, чтобы прибавить «очищению» Вооруженных Сил от «врагов народа» особый динамизм. Он стал злым гением многих и многих тысяч командиров и политработников и словно соревновался с Ворошиловым: кто проявит обостренную бдительность и упечет за решетку побольше врагов.

Отношения между ними складывались отнюдь не безоблачно. В Президентском архиве автору удалось найти этому более чем убедительное свидетельство. Документ касается положения, которое сложилось в Разведывательном управлении Генерального штаба. За 1937–1938 гг. там было арестовано 182 человека, после чего начальник политотдела этого управления И. Ильичев доносил Мехлису: «Вам известно о том, что, по существу, разведки у нас нет… Нет военных атташе в Америке, Японии, Англии, Франции, Италии, Чехословакии, Германии, Финляндии, Иране, Турции, т. е. почти во всех главнейших странах». Но эти прямо-таки вопиющие цифры и факты не произвели на начальника ПУРа никакого впечатления. 20 ноября 1938 г. он, не боясь вступить в конфликт с Ворошиловым, между прочим — членом политбюро, через его голову обратился с письмом к Сталину: «В двух записках я докладывал ЦК ВКП(б) и наркому о положении в Разведупре. Там сидит группа сомнительных людей и шпионов. Начальнику политотдела Разведупра я разрешил разобрать в партийном порядке дело Колосова — бывшего секретаря партбюро, связанного с врагами, выводившего их из-под огня… Сейчас тов. Ворошилов распорядился собрание отменить и вопроса не рассматривать. Нарком хочет ликвидировать политотдел, чего делать нельзя. Надо ввести также и комиссара.

С линией наркома в этом вопросе я не согласен. Неправильно также, что собрание отменяется через голову начальника Политуправления РККА… Вообще мне уже пора отвечать хотя бы за кое-что в Наркомате. Я готов отвечать за мою работу. Но я не могу мириться с тем, когда кругом не мало врагов (не только в Разведупре, но и в центральных управлениях), а я нахожусь в роли наблюдателя.

Прошу вызвать меня и дать линию. Наркому я доложил, что вопрос передаю в ЦК ВКП(б)».

Начальник ПУРа, как видим, договорился до того, что в борьбе с «врагами народа» руки ему связал не кто иной, как Ворошилов. Ход с письмом мог быть следствием далеко шедших расчетов: и себя в глазах вождя показать с выгодной стороны, и на наркома обороны тень бросить. Последнее было более чем реальным: ведь далее Сталин подозревал Мехлиса в желании «спихнуть» наркома и самому сесть в его кресло. Именно начальник Политуправления и обрушился с самыми резкими обвинениями на Ворошилова, когда пришла пора подводить итоги финской кампании, но об этом — ниже.

Трудно, даже невозможно постичь логику, которой руководствовался Ворошилов, своими руками уничтожая взошедшие на его глазах военные кадры. Даже тридцать седьмой год не заставил его опомниться. Нарком был полностью раздавлен, превратившись в фиксатор массового уничтожения Красной Армии. Прав был Троцкий, когда писал: «Ясно, что Ворошилов, предавший всех своих ближайших сотрудников и цвет командного состава, представлял после этого деморализованную фигуру, не способную больше сопротивляться».

Сами за себя говорят тезисы его выступления на заседании Военного совета в ноябре 1938 г.: «…Кадры РККА были чрезвычайно политически и морально загажены. Предатели, изменники Родины и своей армии долгие годы жили среди нас и вели свою подкопную работу…

1937 и весь 1938 гг. мы должны были беспощадно чистить свои ряды, безжалостно отсекая зараженные части, до живого, здорового мяса очищая язвы от мерзостной, предательской гнили… Еще не все, но основное, главное уже сделано. Враг уже лишился своих больших глаз и ушей в наших рядах. Но ушки и глазки, разумеется, кое-где еще остались, и до них нужно добраться иначе они разрастутся и принесут стране, РККА огромный и тяжкий вред».

Надо ли удивляться, что эпидемия арестов в Красной Армии в 1938 г. даже превзошла по размаху год 1937-й. Из 845 человек, входивших на 1 января 1938 г. в высший комначсостав РККА (от комбрига и выше), и 269 человек — в высший политсостав (от бригадного комиссара и выше), на протяжении 1938 г. были арестованы 2 Маршала Советского Союза, 2 командарма 1-го ранга, 1 (единственный в то время) флагман флота 1-го ранга, 1 (опять-таки единственный) армейский комиссар 1 ранга, 2 последних командарма 2-го ранга производства 1935 г., 20 комкоров, 3 флагмана 1-го ранга, 13 корпусных комиссаров, 49 комдивов, 36 дивизионных комиссаров, 97 комбригов.

Командные кадры были воистину обескровлены. Об этом на одном из заседании Военного совета с огромной тревогой говорили командующие войсками военных округов. Благодушие сохраняли лишь Ворошилов и Буденный.

Дыбенко (ЛВО): Частью дивизий командуют сейчас бывшие майоры, на танковых бригадах сидят бывшие капитаны.

Куйбышев (ЗакВО):…У нас округ был обескровлен очень сильно.

Ворошилов: Не больше чем у других.

Куйбышев: А вот я Вам приведу факты. На сегодня у нас тремя дивизиями командуют капитаны. Но дело не в звании, а дело в том, товарищ народный комиссар, что, скажем, Армянской дивизией командует капитан, который до этого не командовал не только полком, но и батальоном, он командовал только батареей.

Ворошилов: Зачем же Вы его поставили?

Куйбышев: Почему мы его назначили? Я заверяю, товарищ народный комиссар, что лучшего мы не нашли. У нас командует Азербайджанской дивизией майор. Он до этого не командовал ни полком, ни батальоном и в течение последних шести лет являлся преподавателем училища.

На вопрос с места, куда же девались командиры, командующий Закавказским ВО грустно пошутил: «Все остальные переведены в ведомство Наркомвнудела без занятия определенных должностей». И, продолжая свое выступление, заявил: «Откуда может быть хороший командир Грузинской дивизии Дзабахидзе, который до этого в течение двух лег командовал только ротой и больше никакого стажа командира не имеет».

Буденный: За год можно подучить…

Что тут добавить? Только рассказать о реакции нашего будущего противника. Она была закономерной. В апреле 1938 г. военный атташе Германии в СССР генерал Э. Кестринг сообщал в Берлин: «Благодаря ликвидации большого числа высших офицеров, совершенствовавших свое искусство десятилетиями практики и теоретических занятий, Красная Армия парализована в своих оперативных возможностях… армия не представляет существенный фактор обороны». А по свидетельству начальника штаба верховного главнокомандования германскими вооруженными силами В. Кейтеля, Гитлер вообще «постоянно исходил из того, что… Сталин уничтожил в 1937 г. весь первый эшелон высших военачальников, а способных умов среди пришедших на их место пока нет».

Советские же руководители — словно шоры одели на глаза. Официальная пропаганда твердила, что, «очистившись от врагов», Красная Армия стала еще сильнее. Шапкозакидательские настроения подогревались утверждениями, что на любые происки врага РККА ответит сокрушительным ударом, будет воевать малой кровью и на чужой территории.

Цену такой страусиной политики показала «зимняя война» с Финляндией в ноябре 1939 — марте 1940 гг. Несмотря на значительное превосходство в силах, легкой прогулки не получилось, победа досталась с большим трудом. Весь мир увидел низкую боевую готовность Красной Армии. И во многом в этом был повинен нарком обороны.

«Должен сказать, что ни я — нарком обороны, ни Генштаб, ни командование Ленинградского ВО вначале совершенно не представляли себе всех особенностей и трудностей, связанных с этой войной», — каялся Ворошилов на специально созванном заседании Главного военного совета.

Сталин, наконец, понял, куда может завести армию такой «профессионал». Как вспоминал маршал Жуков, вождь, говоря с ним весной 1940 г., раздраженно отозвался о Ворошилове: «Хвастался, заверял, утверждал, что на удар ответим тройным ударом. Все хорошо, все в порядке, все готово, товарищ Сталин, а оказалось…»

Ситуацией попытался воспользоваться Мехлис. На пленуме ЦК ВКП(б) 28 марта 1940 г., заслушавшем доклад наркома обороны, начальник Политуправления заявил: «Ворошилов так просто не может уйти со своего поста, его надо строжайше наказать». Но даже своему давнему любимцу Сталин не позволил очень уж сильно замахнуться на провалившегося наркома, хотя с должности его и снял. Новым наркомом назначили маршала С. К. Тимошенко.

Вождь, провозгласивший, как известно, тезис — «Кадры решают все!», не мог не понимать прямой связи репрессий и низкой подготовки командно-начальствующего состава. Но и признать, что своими руками и руками своих присных погубил цвет армии, тоже не мог. На совещании начальствующего состава, созванном ЦК в апреле 1940 г. специально для обсуждения опыта боевых действий против Финляндии, внимающим ему он бросил «кость», объяснив, что нашему командному составу «помешали, по-моему, культ традиции и опыта гражданской войны». Он призвал «расклевать культ преклонения перед опытом гражданской войны», преодолеть засилье ее участников, «которые не могут дать ходу молодым кадрам».

А ведь никакого «засилья» уже и в помине не было, подавляющая часть кадров навсегда перешла в «ведомство Наркомвнудела без занятия определенных должностей». Это понимал и Ворошилов, при всей своей податливости не желавший в одиночку отдуваться за неутешительные результаты «зимней войны» и за плачевное состояние армии.

Как вспоминал Хрущев, однажды, когда диктатор обрушился на Ворошилова с обвинениями, «тот тоже вскипел, покраснел, поднялся и в ответ на критику Сталина бросил ему обвинение: «Ты виноват в этом. Ты истребил военные кадры». Сталин тоже ответил. Тогда Ворошилов схватил тарелку, на которой лежал отварной поросенок, и ударил ею об стол».

Однако вспомним: милые бранятся — только тешатся. Ворошилов, утратив пост наркома обороны, остался председателем Главного военного совета, а вскоре стал заместителем главы правительства. Наказали, ничего не скажешь.

В год начала Великой Отечественной войны Ворошилову исполнилось 60 лет. Это, разумеется, был уже не тот лихой Клим, что умел и на коне прогарцевать, и за балетной примой приударить. Испытания предвоенных лет, постоянные моральные тупики, в которые его загонял Сталин, не могли пройти даром. Тем не менее, с политической арены он и не думал сходить, хотя былым влиянием уже не пользовался. Он вошел в состав высшего органа стратегического руководства Вооруженными Силами — Ставки Главного Командования, которая была создана 23 июня 1941 г. (преобразована 8 августа в Ставку ВГК), а 30 июня стал членом высшего чрезвычайного органа власти в стране — Государственного Комитета Обороны СССР (ГКО).

Сталин, разочарованный крупными неудачами своих выдвиженцев генералов Д. Г. Павлова и М. П. Кирпоноса — командующих Западным и Юго-Западным фронтами, которым довелось первыми повести военные действия, решил направить им в помощь маститых военачальников. Вслед за маршалами Шапошниковым и Куликом на Западный фронт 27 июня 1941 г. направился Ворошилов. Прибыв в Могилев, где располагался штаб фронта, Климент Ефремович убедился, что Павлов и его штаб пока не в состоянии разобраться в обстановке и потеряли управление войсками. Но какую помощь был способен оказать им высокий московский гость, и сам-то не слишком разбиравшийся в особенностях современной маневренной войны?

Позднее маршал, вспоминая об этом первом выезде на фронт, писал: «Моя поездка явилась кратковременной — с 27 июня по 1 июля 1941 г., — но она была настолько тяжелой и напряженной, что стоила мне, по всей вероятности, многих лет жизни». Наверное, так оно и было.

Пользуясь своими полномочиями члена Ставки, маршал смог лишь информировать Москву о том немногом, что знал сам, да непрерывно запрашивал помощь техникой и маршевыми пополнениями. Это вызывало лишь раздражение, поскольку Ворошилова послали в Белоруссию как раз для выявления возможностей отпора немцам на месте. Между тем войска фронта отступали, уже 28 июня пал Минск. Чашу сталинского терпения переполнил доклад в ночь на 1 июля о прорыве немцев на восточный берег Березины и возможности захвата ими плацдарма на Днепре. В ответ на очередную просьбу выделить резервы Сталин приказал Ворошилову возвращаться в Москву.

Здесь уже искали новые, более эффективные формы управления войсками. Учитывая, что протяженность советско-германского фронта за первые десять дней войны увеличилась вдвое — до 4 тыс. км, а это в свою очередь затрудняло взаимодействие между фронтами, было принято решение дополнительно к фронтовому командованию ввести главное командование на каждом из основных стратегических направлений: северо-западном, западном и юго-западном. В первую очередь они должны были координировать действия войск фронтов, входящих в направления, не допускать самовольный отход без разрешения высшего командования, а также поддерживать высокий боевой и моральный дух личного состава.

10 июля ГКО принял соответствующее решение. Главнокомандующим северо-западным направлением, которое включало войска Северного и Северо-Западного фронтов, а позже обороны Ленинграда, силы Северного и Балтийского флотов, стал Ворошилов. Историк В. Д. Данилов так описывал работу маршала на новом посту: «Прибыв в Ленинград и заслушав доклады командования фронтов, он сразу же развернул кипучую деятельность по организации отпора врагу. Так, на Северном фронте были организованы работы по усилению оборонительной линии Нарва — оз. Ильмень, а также на Карельском перешейке. На Северо-Западном фронте, где складывалась более сложная обстановка, главком потребовал, прежде всего, привести в порядок части и соединения. Здесь он лично поставил конкретные задачи начальникам артиллерии, связи, тыла, командующему ВВС. Особое внимание всех командиров и начальников маршал обратил на необходимость укрепления морально-политического состояния дивизий, находившихся на передовой. С этой целью по указанию главкома в Ленинграде была проведена мобилизация 1000 коммунистов. Их направили в дивизии в качестве полит-бойцов. В самом Ленинграде развернулись работы по строительству оборонительных сооружений и оснащению их необходимым вооружением. Из трудящихся предприятий и учреждений по территориально-производственному принципу формировалось 150 рабочих батальонов численностью по 600 человек в каждом (позже преобразованы в батальоны народного ополчения). Налаживался выпуск вооружения, боеприпасов и продовольствия для них. В формируемые батальоны на добровольных началах включались женщины. Создавались группы подростков для разведки, связи, снабжения личного состава батальонов боеприпасами, продовольствием, водой».

Работа проводилась вроде бы большая, а обстановка вокруг Ленинграда с каждым днем продолжала ухудшаться. К середине августа в результате одновременного наступления противника крупными силами на Карельском перешейке, в Эстонии и на кингисеппском направлении создалось очень тяжелое положение в полосе обоих фронтов.

В. Д. Данилов пытается объяснить, почему это так происходило. «Существенные просчеты и ошибки» маршала он увидел, например, в том, что образованные, по указанию главкома, военный совет и штаб обороны Ленинграда были подчинены Ленинградскому горкому партии и исполкому Ленсовета, а в оперативном отношении — военному совету Северного фронта. «Серьезным просчетом» оказалось и то, что по своему персональному составу военный совет обороны Ленинграда был не в состоянии выполнять задачи по обороне города.

Но Данилов щадит Ворошилова и не говорит в полный голос о главных причинах провалов — все той же недостаточной компетентности маршала, неумении ухватить главное звено в управлении фронтами, стремлении все время сбиваться на частности. В результате Ставка ВГК вынуждена была то и дело поправлять Ворошилова. 23 августа Северный фронт был разделен на два — Карельский и Ленинградский, а Северо-Западный подчинен непосредственно Ставке. Через четыре дня северо-западное стратегическое направление и вовсе было упразднено. Ворошилов встал у руля Ленинградского фронта.

Можно сравнительно легко поменять место службы, но как в одночасье поменять стиль, привычки в управлении войсками?

Из телеграммы Ставки от 1 сентября 1941 г.: «Ставка считает тактику Ленинградского фронта пагубной для фронта. Ленинградский фронт занят только одним — как бы отступить и найти новые рубежи для отступления. Не пора ли кончить с героями отступления? Ставка последний раз разрешает Вам отступить и требует, чтобы Ленинградский фронт набрался духу честно и стойко отстаивать дело обороны Ленинграда. И. Сталин, Б. Шапошников».

Но чем мог по-настоящему ответить военачальник, придерживающийся архаичных взглядов на военное искусство? Ворошилов ответил действиями, которые в постановлении политбюро ЦК от 1 апреля 1942 г. (с него началось наше повествование) были обоснованно расценены как серьезные ошибки: издал подрывавший дисциплину приказ о выборности батальонных командиров в частях народного ополчения, увлекся созданием рабочих батальонов, оснащенных холодным оружием, но упустил организацию артиллерийской обороны Ленинграда и т. п.

А еще ответил личным порывом, выглядевшим, правда, как проявление крайнего отчаяния. 10 сентября в районе Красного Села Климент Ефремович лично, под сильным огнем противника повел подразделение морских пехотинцев в атаку. Вид седого маршала, выкрикивавшего: «За мной, ребята! Вперед!», размахивавшего пистолетом, был способен вызвать уважение к храбрости этого человека. Но и вопрос: а что еще он может, причем такое, что требуется не от лейтенанта, командира взвода, а именно от маршала, командующего фронтом?

Обстановка под Ленинградом меж тем с каждым часом обострялась. 8 сентября гитлеровцам удалось прорваться к Ладожскому озеру и захватить Шлиссельбург. Связь с Большой землей по суше прервалась, город был блокирован. Положение стало крайне опасным.

9 сентября Сталин вызвал генерала армии Жукова. Еще до прибытия Георгия Константиновича на проходившем в кабинете вождя совещании было высказано глубокое сомнение, что положение под Ленинградом удастся выправить, и уж, во всяком случае, не Ворошилову. Выслушав доклад генерала и, очевидно, поверив, что еще не все потеряно, Верховный приказал Жукову лететь в Ленинград и принять под свое командование фронт.

10 сентября Жуков прибыл в штаб фронта в Смольный. Здесь шло заседание военного совета фронта. «Рассматривался вопрос о мерах, которые следовало провести в случае невозможности удержать город, — вспоминал маршал. — …Эти меры предусматривали уничтожение важнейших военных и индустриальных объектов и т. д. Сейчас, более тридцати лет спустя, эти планы кажутся невероятными. А тогда? Тогда положение было критическим».

Жукову не понравились ноты обреченности в словах членов военного совета. Не все возможности обороны были исчерпаны, а руководители фронта и города уже настраивались все взрывать, разрушать, в конце концов погибать. Очень уж это по настроению напоминало атаку во главе с первым советским маршалом под Красным Селом.

Георгий Константинович вручил Ворошилову записку, исполненную рукой Сталина: «Передайте командование фронтом Жукову, а сами немедленно вылетайте в Москву». Маршал воспринял новость с нелегким сердцем. «Отзывает меня Верховный… — сообщил он членам военного совета. Помолчав, добавил: — Так мне, старому, и надо…».

Некогда с помощью НКВД Ворошилов продлил свое пребывание на военном Олимпе, устранив более молодых и более талантливых. Но и репрессии были не в состоянии отменить приговора времени: теперь оно окончательно уценило Климента Ефремовича как военачальника. Его крайне неудачные действия в феврале-марте 1942 г. в качестве представителя Ставки на Волховском фронте окончательно убедили в этом всех и каждого. В последующем, если его изредка использовали в качестве представителя Ставки, то только вместе с другими, более даровитыми военачальниками: Жуковым (в декабре 1942 — январе 1943 г. при прорыве блокады Ленинграда), Штеменко (в декабре 1943 — январе 1944 г. при разработке плана операции по освобождению Крыма), Василевским (в апреле 1944 г. при координации действий сухопутных войск и сил флота при освобождении Крыма).

В последнем составе Ставки ВГК, утвержденном ГКО 17 февраля 1945 г., места Ворошилову не нашлось. Что, правда, не помешало ему, как уже говорилось выше, получить за победу немалые и не заслуженные почести.

После мая 1945 г. к военным делам маршал по существу отношения не имел. Партия бросила его на новый участок — курировать сферу культуры. Благообразный, моложавый, с седыми усами и серебряными висками, он умел произвести благоприятное впечатление. «Милый Ворошилов, — вспоминал писатель Корней Чуковский после их встречи в Кремле, — я представлял его себе совсем не таким. Оказалось, что он светский человек, очень находчивый, остроумный и по-своему блестящий».

В ведении Бюро культуры при Совете Министров СССР, которое возглавил бывший нарком обороны, находились театры, кинематограф, книгоиздательства. Учитывая, что литературой в стране занимался лично Сталин, а в целом культурой ведал агитпроп во главе с секретарем ЦК Ждановым, на долю Ворошилова оставалось совсем немного. И чем-то очень значительным в этой области он не отметился.

Со временем стали ухудшаться его ранее почти безоблачные отношения с вождем. Впрочем, к концу жизни Сталин перестал благоволить не только к Ворошилову, но и к другим давним соратникам — Молотову и Микояну. Но от этого Клименту Ефремовичу было не легче.

Открытое пренебрежение, которое демонстрировал стареющий диктатор, приобретало подчас зловещие формы. Заместитель главкома Военно-Морского Флота адмирал И. С. Исаков привел в своих воспоминаниях характерный эпизод. На одном из заседаний политбюро, обсуждавшем пути развития Военно-Морского Флота, Ворошилову случилось высказаться невпопад. Сталин отреагировал так, что у адресата его слов предательски побежал по спине озноб: «Не понимаю, для чего хочется товарищу Ворошилову ослабить Советский Военно-Морской Флот». Эта реплика, к тому же повторенная дважды, естественно не ускользнула от внимания присутствующих. Когда после заседания все по приглашению Сталина пошли смотреть кинофильм, рядом со старым маршалом образовался вакуум.

Фильм закончился. Вождь, увидев одиноко сидящего Ворошилова, неожиданно встал и, подойдя, положил ему руку на плечо. «Лаврентий, — обратился он к Берии. — Надо нам лучше заботиться о Ворошилове. У нас мало таких старых большевиков, как Клим Ворошилов. Ему нужно создать хорошие условия». Все молчали. Да и что тут скажешь, если «позаботиться» о давнем соратнике предлагается карательных дел мастеру. А в последние годы жизни Сталина его подозрительность дошла до такой степени, что он не раз объявлял Ворошилова английским шпионом.

После кончины вождя Климент Ефремович получил почетный, но малозначительный пост председателя президиума Верховного Совета СССР. Благодаря тому, что он поддержал заговор Хрущева, Маленкова и других членов президиума ЦК против Берии, ему на некоторое время удалось удержаться в русле активной политики. Но дальше его пути с Хрущевым, оказавшимся наверху властной пирамиды, должны были неизбежно разойтись. Инициированная первым секретарем ЦК КПСС реабилитация «врагов народа», к расправе над которыми старый маршал имел прямое и непосредственное отношение, не могло ему понравиться.

Но Ворошилов не стал и надежным союзником «антипартийной группы» Маленкова, Молотова и Кагановича. Как только он увидел, что события на июльском пленуме ЦК 1957 г. поворачиваются против его давних соратников по политбюро, тут же взял слово и осудил Маленкова и компанию.

До поры до времени Хрущев по тактическим соображениям об этих колебаниях Ворошилова не напоминал. Но на XXII съезде КПСС в октябре 1961 г. пора «беспамятства» прошла. В отчетном докладе, говоря о фракционной антипартийной группе, Никита Сергеевич в числе ее активных участников назвал и Ворошилова. При этом подчеркнул, что такая позиция не была случайной, а диктовалась стремлением уйти от ответственности за массовые репрессии. Климент Ефремович пытался замять вопрос, сославшись на то, что «черт попутал».

«Мы думаем, что черт тут ни при чем, — заявил по этому поводу председатель Совета Министров РСФСР Д. С. Полянский. — Вы хотели замести следы своего участия в репрессиях против ни в чем не повинных людей, особенно против кадров военных руководителей, известных всей стране». В аналогичном духе выступили и многие другие делегаты съезда.

«Здесь, на съезде, Ворошилов слушает критику в свой адрес и ходит, как побитый, — не упустил возможности уязвить его и Хрущев. — Но надо было видеть его в то время, когда антипартийная группа подняла руку против партии. Тогда Ворошилов проявлял активность, выступал, как говорится, при всех своих регалиях и в доспехах, чуть ли не на коне». И все же первый секретарь ЦК призвал проявить к старейшему члену президиума ЦК снисходительность и выступил против предложения ряда делегатов об исключении Ворошилова из партии.

Надо отдать должное Клименту Ефремовичу: в отличие от Молотова или Кагановича, он всегда вспоминал о «великой чистке» с чувством горечи. А расстрелянных по делу Тухачевского военачальников никогда не называл виновными. Своими положительными отзывами о репрессированных (он, например, написал сочувственную статью о Гамарнике) бывший нарком обороны как бы пытался загладить свою вину перед ними.

Покаялся он (насколько искренне — дело другое) и перед делегатами XXII съезда: «Я полностью согласен с проведенной партией большой работой по восстановлению ленинских норм партийной жизни и устранению нарушений революционной законности периода культа личности и глубоко сожалею, что в той обстановке и мною были допущены ошибки».

Как говорится, лучше поздно, чем никогда.

ТУХАЧЕВСКИЙ

Это — голос моей судьбы.

Михаил Тухачевский

Апрель 1937 года. Лондон живет лихорадочными приготовлениями к коронации Георга VI. На торжества в британскую столицу начинают съезжаться обладатели самых громких титулов и фамилий со всего света. В Москве тоже готовится делегация. Ее глава — не политик, даже не член правительства, но его имя знает вся Европа. Маршал Тухачевский — прирожденный военный, интеллектуал, полководец, крупный теоретик, знаток иностранных языков и тонкий ценитель искусств.

Волнуется маршал… Европейские дворы должны увидеть достойного представителя новой России, увидеть его — Тухачевского. Сколько лет он шел к этому и, кажется, свершилось: нет в Советском Союзе более популярного и перспективного военачальника. Несмотря на конфликты с наркомом обороны Ворошиловым, он обласкан в Кремле, избран в состав ЦК правящей партии, одним из первых отмечен маршальскими звездами. А ведь ему только сорок четыре — позади всего полжизни.

Знать бы ему, сколько осталось впереди. Но не дано это никому из смертных.

21 апреля 1937 г. нарком внутренних дел Н. И. Ежов направил спецсообщение И. В. Сталину, В. М. Молотову и К. Е. Ворошилову: «Нами сегодня получены данные от зарубежного источника, заслуживающего полного доверия, о том, что во время поездки товарища Тухачевского на коронационные торжества в Лондон над ним по заданию германских разведывательных органов предполагается совершить террористический акт. Для подготовки террористического акта создана группа из четырех человек (трех немцев и одного поляка). Источник не исключает, что террористический акт готовится с намерением вызвать международные осложнения. Ввиду того что мы лишены возможности обеспечить в пути следования и в Лондоне охрану товарища Тухачевского, гарантирующую полную его безопасность, считаю целесообразным поездку товарища Тухачевского в Лондон отменить. Прошу обсудить».

Уже в 50-е годы выяснится, что никаких материалов о подготовке теракта у «органов» не было, так что спец-сообщение скорее всего сфальсифицировали. А тогда Сталин, знавший всю подоплеку дела, с которой нам еще предстоит познакомиться, поспешил наложить на бумагу резолюцию: «Членам ПБ[3]. Как это ни печально, приходится согласиться с предложением товарища Ежова. Нужно предложить товарищу Ворошилову представить другую кандидатуру. И. Сталин». На документе осталась и подпись Тухачевского, означающая, что он ознакомился с ним. Что думал при этом Михаил Николаевич? Понял ли, что не покушения на него боятся партийные бонзы, а того, что он вдруг может ускользнуть из их рук?

А если догадался, понял, то, может, посетило его душу сомнение, правильным ли путем пошел, изменив своему классу? И не бешеное ли честолюбие губило его?

В 19 лет 1 сентября 1912 г. он был зачислен в списки Александровского военного училища. Как потом вспоминал эмигрант В. Н. Посторонний, позднее — белый офицер, учившийся параллельно с Тухачевским, из среды юнкеров его выделяли блестящие способности, отменное рвение в несении службы, словом, подлинное призвание к военному делу.

Случай помог ему обратить на себя внимание начальства. На одном из тактических учений, будучи назначенным в сторожевое охранение, он по какому-то недоразумению не был своевременно сменен. Когда с приказанием смениться к нему послали юнкера, он отказался сделать это, поскольку тем самым нарушался устав. В охранение его поставил сам ротный командир, только ему он и подчинится — мотивировал Михаил свой отказ. Пришлось офицеру вновь выступить в роли разводящего. После этого Тухачевского произвели в портупей-юнкеры, что было пределом недостижимых мечтаний младшего курса, а спустя некоторое время он, исполнявший караульные обязанности в Кремле во время приезда в Москву императорской семьи, был даже представлен Николаю II.

С первых дней Михаил, по отзывам сослуживцев, стал буквально «фанатиком в достижении одной цели, поставленной им себе как руководящий принцип, достигнуть максимума служебной карьеры». В военной среде это было привычным и нормальным явлением, здоровый карьеризм можно было бы приветствовать и в Тухачевском, тем более что он имел для лидерства много оснований, будучи великолепным строевиком, знатоком тактики, стрелком, фехтовальщиком.

Если бы не одно «но». «По службе у него не было ни близких, ни жалости к другим, — вспоминал Посторонкин. — …В среде своих однокурсников он не пользовался ни симпатиями, ни сочувствиями; все сторонились его, боялись и твердо знали, что в случае какой-либо оплошности ждать пощады нельзя, фельдфебель[4] не покроет поступка провинившегося. С младшим курсом фельдфебель Тухачевский обращался совершенно деспотически: он наказывал самой высшей мерой взыскания за малейший проступок новичков, только что вступивших в службу и еще не свыкшихся с создавшейся служебной обстановкой и не втянувшихся в училищную жизнь».

Беспощадностью фельдфебеля роты юнкеров мемуарист объяснял целый ряд конфликтов и инцидентов, возникших в училище и имевших печальные последствия. По докладу Тухачевского несколько юнкеров были отчислены или переведены в другое училище, трое же юнкеров: Красовский, Яновский и Авдеев, юноши, самолюбивые и решительные, будучи несправедливо, на их взгляд, переведены в 3-й разряд по поведению, один за другим покончили с собой.

Карьерные соображения буквально снедали Тухачевского и по окончании Александровского училища. Произведенный в подпоручики лейб-гвардии Семеновского полка, он в составе 6-й роты убыл на фронт. Прекрасная подготовка, полученная Тухачевским в первоклассном училище, сказалась сразу же. Воевал он, что сказать, доблестно, за полгода удостоившись шести боевых орденов.

В феврале 1915 г. Тухачевский попал в плен. Там он пробыл два с половиной года, пока не удалось бежать.

(По любопытному совпадению Тухачевский одно время делил тюремную камеру с великим французом — Ш. де Голлем.) «Когда он вернулся из плена на Родину, терзаемую смутами и беспорядками, он примкнул к тому лагерю, где, по его расчетам, было легче сделать карьеру, не теряя ничего, и без особенного риску достичь высокого положения и широкой известности», — заключал свои воспоминания Посторонний.

Конечно, можно списать нелицеприятные, а подчас и язвительные замечания мемуариста на элементарную зависть к судьбе «изменника своему классу». Но, как увидим дальше, в определенной проницательности мемуаристу не откажешь.

25-летний поручик, не поднимавшийся по служебной лестнице в старой армии выше командира роты, получил сразу назначение на должность командующего 1-й армией Восточного фронта. Как такое могло произойти? Те, кто до сих пор верит в выдумки сталинской пропаганды, отвечает на этот вопрос привычно: Тухачевского, мол, усиленно тащил наверх нарком по военным и морским делам Л. Д. Троцкий, сколачивавший лагерь своих сторонников, потенциальных шпионов и диверсантов. На самом деле все обстояло с точностью до наоборот.

Уже в самом начале, когда председатель Военного отдела ВЦИК А. С. Енукидзе в мае 1918 г. рекомендовал Михаила Николаевича на должность столичного губернского военного комиссара, Троцкий назначил его на куда более скромную должность военкома штаба Московского района. В бытность на Восточном фронте Тухачевский чуть было не лишился по воле председателя РВС страны должности командующего 1-й армии из-за конфликта с членами РВС армии. В августе 1919 г. РВС республики в отсутствие Троцкого принял постановление наградить командарма орденом Красного Знамени. «Считаю совершенно неуместным», — отбил «молнию» Лев Давидович своему заместителю Э. М. Склянскому и потребовал отменить постановление, если оно еще не опубликовано. К удаче полководца телеграмма Троцкого запоздала.

Если и искать тех, кто оказал решающую протекцию Тухачевскому, то это был В. И. Ленин. Выдвижению «поручика-коммуниста» на должность командарма предшествовала его обстоятельная беседа с вождем. В глазах Ленина его собеседник, очевидно, оказался более способным к восприятию и реализации идей революции, чем многие другие военспецы.

Сильно ошибется тот, кто увидит в Тухачевском банального соискателя чинов, карабкавшегося наверх правдами и неправдами. Его карьерный рост обеспечивался несомненными профессиональными достоинствами. Он с большим умением выходил из многих передряг, которые ему уготовила фронтовая судьба. Так, едва приняв командование армией, он, выражаясь боксерским языком, вошел в клинч с командующим Восточным фронтом М. А. Муравьевым, оказавшимся участником антисоветского заговора. «Я остался арестованный в одном из вагонов команды броневиков, окруженный часовыми и немногими красноармейцами, — вспоминал позднее Михаил Николаевич. — Когда среди них улеглось первое возбуждение, я начал агитацию против Муравьева. Через несколько часов… команда бронедивизиона решила арестовать Муравьева…

Я был освобожден часовыми, которые меня охраняли… Таким образом, восстание было подавлено без пролития крови, силою одного убеждения».

1-я армия под его командованием отличились в боях за Симбирск, Сызрань, Самару. Удачливого командарма в январе 1919 г. перебросили на Южный фронт, где он вступил в командование 8-й армией (при члене РВС И. Э. Якире). Ее удары ощутили на себе все, кто поддержал Вешенское восстание, поднятое на Дону в ответ на проводившуюся центральными и местными властями политику расказачивания: армейские трибуналы отправили тогда под расстрел не менее 8 тысяч человек.

С апреля 1919-го Тухачевский вновь оказывается на Восточном фронте. Его б-я армия успешно участвовала в Златоустовской, Челябинской и других операциях по освобождению Урала и Сибири от войск Колчака.

После этого он был назначен командующим Кавказским фронтом. И тут ему сопутствовал успех в боях против Деникина. Фронт захватил много пленных и большие трофеи, освободил важные для республики нефтедобывающие и сельскохозяйственные районы.

Надо заметить, что былое честолюбие не изменило Тухачевскому, и с вышестоящим командованием он умел ладить далеко не всегда. Конфликты возникали у него с командующими Южным фронтом В. М. Гиттисом и Восточного — сначала А. А. Самойло, а затем В. А. Ольдерогге. Не случайно главком Вооруженными Силами Республики С. С. Каменев позволял себе с иронией отзываться об излишне самолюбивом «поручике-командарме». Что ж, ярый сторонник новой, «классовой» стратегии войны платил военспецам из бывших царских полковников и генералов той же монетой. В докладе заместителю председателя РВС республики Склянско-му Михаил Николаевич доказывал, что в рядах старой русской армии хорошо подготовленный командный состав имелся лишь «среди молодого офицерства». Здесь, дескать, и надо искать будущих красных маршалов.

Однако, отмечая эти и подобные «грехи», нельзя не видеть, что нелады в личных взаимоотношениях не мешали высшим руководителям по достоинству оценивать профессиональные качества Тухачевского. Когда весной 1919 г. на Восточном фронте между командующим 5-й армией и комфронтом Самойло возник крупный конфликт по вопросам планирования и руководства операциями, тогдашний главком И. И. Вацетис приказал отстранить Тухачевского от командования армией. Но за командарма вступился Самойло. «Решение о смещении Тухачевского несомненно отразится на успехе операции, — телеграфировал он в Полевой штаб РВСР. — Он все же лучший из командармов. Я считал бы возможным вполне для пользы дела ограничиться моей телеграммой».

Добавим еще, что именно главком Каменев, некогда иронизировавший над бывшим «поручиком-командармом», рекомендовал его на должность командующего войсками Западного фронта.

Уместно привести оценки и тех советских полководцев, чье дарование раскрылось уже тогда, когда Михаила Николаевича не было в живых. Маршал Советского Союза Г. К. Жуков писал о нем: «Умный, широко образованный профессиональный военный, он великолепно разбирался как в области тактики, так и в стратегических вопросах. М. Н. Тухачевский хорошо понимал роль различных видов наших вооруженных сил в современных войнах и умел творчески подойти к любой проблеме… В М. Н. Тухачевском чувствовался гигант военной мысли, звезда первой величины в плеяде выдающихся военачальников Красной Армии».

Высоко оценивал Тухачевского и противник. Так, Ю. Пилсудский, его главный оппонент в советско-польской войне 1920 г., подчеркивал, что наш военачальник произвел на него «впечатление полководца, склонного к абстрактному мышлению, но наделенного волей и энергией и редко встречаемым у людей упорством в работе согласно намеченным им самим методам».

Из операций, проведенных Тухачевским в годы гражданской войны, ни одна не привлекала в 20-30-е годы такого внимания, как поход на Варшаву в июле-августе 1920 г., хотя за его плечами были и другие, не менее масштабные и уж куда более удачные дела. Уже говорилось, что именно возглавляемой им 5-й армии было поручено разгромить войска адмирала Колчака, и войска успешно справились с поставленной задачей. Именно Тухачевский командовал Кавказским фронтом, войска которого завершили разгром армий генерала Деникина на Северном Кавказе.

Чем же объяснить столь пристальный интерес к событиям советско-польской войны, завершившейся отступлением войск Западного фронта прямо из-под стен Варшавы? Политикой. Да, самыми обыкновенными политическими соображениями и расчетами. Дело в том, что к неудачным действиям советских войск оказались тогда причастны люди, через пять-десять лет ставшие крупными партийными и военными руководителями. Изданная в 1923 г. Тухачевским брошюра «Поход за Вислу» задела за живое И. В. Сталина, К. Е. Ворошилова, С. М. Буденного, А. И. Егорова, Б. М. Шапошникова. Все они в той или иной мере были повинны в поражении Красной Армии под польской столицей вследствие неудавшейся попытки организовать взаимодействие между Западным и Юго-Западным фронтами, но признавать это не хотели. А автор брошюры не стал делать хорошую мину при плохой игре и из деликатности брать всю вину на себя. Каждый, что называется, получил от него свое.

Что же происходило тогда на рубеже, где сошлись советские и польские войска? Тухачевский вступил в командование Западным фронтом 29 апреля 1920 г. и всего через полмесяца был вынужден вести войска в неподготовленное наступление, чтобы отвлечь на себя силы поляков, под ударами которых соседний Юго-Западный фронт отступал. Собственная наступательная операция завершилась неудачей, но она дала командованию соседей необходимую передышку, чтобы привести войска в порядок и перейти в успешное контрнаступление.

С победами у политиков и политизированных военных возрождались и надежды на возможности мировой революции. Под их влиянием оказался и Тухачевский, чему способствовали члены РВС фронта Ф. Э. Дзержинский, И. Т. Смилга, И. С. Уншлихт. Позднее в своей книжке Михаил Николаевич подчеркивал, что при наступлении, кроме военных факторов, в расчет принималась возможность взрыва революции на Западе. Польская же кампания должна была стать связующим звеном между ней и Октябрьской революцией.

17 июля 1920 г. правительство дало главкому Каменеву указание решительно и непрерывно развивать наступление войск Юго-Западного и Западного фронтов. 23 июля Каменев уточнил задачу: Западному фронту — энергично продвигаться в общем направлении на Варшаву, дабы нанести противнику окончательное поражение (Варшавская операция), Юго-Западному — к 4 августа овладеть районом Ковель, Владимир-Волынский, нанести решительное поражение б-й польской армии и так называемой Украинской народной армии, оттеснив их к границам Румынии (Львовская операция).

Многим казалось: еще один нажим, еще один удар — и польская армия запросит пощады. Однако при подготовке и проведении Варшавской операции со стороны командования фронтом, в первую очередь Тухачевского, был допущен значительный просчет, заключавшийся в переоценке своих сил и недооценке сил противника.

Неблагоприятную роль сыграла здесь необъективная информация Польского бюро ЦК РКП(б) и Временного революционного комитета Польши (Польревкома) о положении в стране. Так, 6 августа Дзержинский, член Польревкома, сообщал Ленину, что польская армия разваливается, наблюдается массовое дезертирство. Даже 17 августа, когда армия Пилсудского уже вела успешные контрнаступательные действия, Дзержинский продолжал убеждать главу советского правительства, что польские крестьяне уклоняются от мобилизации, а рабочие Варшавы ждут прихода Красной Армии.

С наступлением же августа сопротивление польской армии резко возросло, и явственно обозначилась враждебность большинства населения Польши к наступавшим красным частям. Этого не хотели замечать многие руководители РКП(б), правительства и Реввоенсовета республики, уже грезившие о триумфальном завершении войны. Один лишь пример: 14 августа Троцкий подписал приказ, в котором призвал «отучить правительство польских банкротов играть с нами в прятки. Красные войска, вперед! Герои, на Варшаву!».

Жизнь показала иллюзорность подобных призывов, ибо обстановка изменилось кардинальным образом. Польское командование сумело перегруппировать силы и начало контрнаступление. В результате войска Западного фронта потерпели поражение и к исходу 25 августа отошли на восток, на рубеж восточнее Брест-Литовска.

Неудачный исход битвы под Варшавой во многом был предрешен и несвоевременной передачей Западному фронту 1-й Конной и 12-й армий из состава Юго-Западного фронта. Вначале противоречивые команды отдало Главное командование Красной Армии, затем передаче Конной армии Буденного воспротивился член РВС Сталин, а в довершение всего сотрудники Полевого штаба РВСР, которыми руководил начальник Оперативного управления штаба будущий маршал Шапошников, неправильно зашифровали телеграмму о передаче армий, в результате чего она была получена командованием Юго-Западного фронта только через двое суток.

Главную причину неудачи Тухачевский видел в позиции РВС Юго-Западного фронта (читай — члена РВС Сталина), который не выполнил указаний из Москвы о своевременном перенацеливании на Варшаву 1-й Конной. Но и в действиях самого командующего Западным фронтом военные историки отмечают большую долю авантюризма. Он не мог не понимать, что оторвавшиеся от своих тылов наступающие части рано или поздно выдохнутся и обессилят, а подать им своевременную помощь будет невозможно.

По мнению военного историка В. О. Дайнеса, одним из пороков Тухачевского как полководца являлось четко просматриваемое в годы гражданской войны стремление наступать без достаточных резервов. И если в борьбе с белогвардейскими армиями такой метод в основном себя оправдывал, то в войне с регулярной польской армией он оказался неэффективным. К тому же и исправить положение было очень сложно: ЦК РКП (б), Реввоенсовет республики, как было сказано выше, требовали энергичного наступления на запад, на Варшаву.

Мы так подробно остановились на этом сюжете потому, что в те года Тухачевским были посеяны зерна, которые проросли острой враждой Сталина, вылившейся в конечном итоге беспрецедентным в отечественной истории судебным процессом по делу об измене высшего командного состава армии.

Это, правда, будет через пятнадцать лет. А пока Михаил Николаевич служил новой власти не за страх, а за совесть. Именно ему высшее руководство доверило командование 7-й армией при подавлении Кронштадтского мятежа. Именно на его, командующего войсками Тамбовского района, совести лежат жестокие карательные акции в отношении тамбовских крестьян — участников антоновского мятежа летом 1921 г. 12 июня им лично был отдан секретный приказ о применении химического оружия для очистки тамбовских лесов от остатков повстанческих формирований. При этом он распорядился: «Во всех операциях с применением удушливого газа надлежит провести исчерпывающие мероприятия по спасению находящегося в сфере действия газов скота». Что сказать, поразительный гуманизм!

В практику борьбы с антоновщиной, поддерживаемой местным населением, было введено взятие заложников. Если в заранее объявленный срок крестьяне не выдавали повстанцев, начинался расстрел заложников. Если население оставляло деревню до прихода красноармейской части, Тухачевский приказывал жечь избы.

«Только заросшие крапивой и полынью сельские кладбища с низкими косыми крестами знали, — страстно восклицает в книге «Красные маршалы» писатель-эмигрант Роман Гуль, — сколько русых, седых, черных, льняных мужицких голов порубил Михаил Тухачевский». А А. И. Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ» высшую справедливость увидел в том, что возмездие за войну с собственным народом пришло со стороны именно тех сил, которым Михаил Николаевич служил столь ревностно: «Если на молодого Тухачевского, когда он победно возвращался с подавления разоренных тамбовских крестьян, не нашлось на вокзале еще одной Маруси Спиридоновой, чтоб уложить его пулею в лоб, — это сделал недоучившийся грузинский семинарист через 16 лет».

В 1925 г. он стал одним из основных руководителей Красной Армии, заняв пост начальника штаба РККА. Из своего боевого опыта он сделал вывод, что в современной войне без высокой технической оснащенности войск победа немыслима. Эту свою убежденность Тухачевский методично внедрял в сознание руководства страны. Делать это было весьма сложно, учитывая, что «повод» армии крепко взяли в свои руки бывшие первоконники во главе с новым наркомом по военным и военно-морским делам Климом Ворошиловым. «Это был широкоплечий военачальник, далеко смотревший вперед, — характеризовал Тухачевского маршал Жуков. — Он еще в 30-е годы предвидел, что будущее — за танками и самолетами, а не за кавалерией, как думали тогда многие».

На этой почве конфликты с Ворошиловым и другими первоконниками следовали один за другим, мысль о том, что привычную лошадку должен сменить мотор казалась многим не только преждевременной, но и вредной. Тухачевский даже потерял должность в Москве и был переведен в Ленинград командующим войсками округа. Но и оттуда продолжал бомбардировать Реввоенсовет, наркомвоенмора докладами и записками о необходимости всемерной механизации и моторизации Вооруженных Сил, развитии новых родов войск — авиации, механизированных и воздушно-десантных войск. В январе 1930 г. он представил Ворошилову доклад, в котором подчеркивал, что успешное осуществление первой пятилетки позволит перейти к формированию количественно и качественно новых Вооруженных Сил. На его взгляд, реконструированная армия могла бы включать 260 стрелковых и кавалерийских дивизий, 50 дивизий артиллерии резерва главного командования, 225 пулеметных батальонов, авиационные соединения численностью 40 тыс. самолетов и механизированные —50 тыс. танков.

Проанализировав по указанию наркома предложения Тухачевского, начальник штаба РККА Шапошников сделал вывод, что их реализация непосильна с точки зрения финансовых затрат. Крайне недолюбливавший «умника» Ворошилов направил доклад командующего ЛBO Сталину с припиской: «Тухачевский хочет быть оригинальным и… «радикальным». Плохо что в КА есть порода людей, которая этот «радикализм» принимает за чистую монету. Очень прошу прочесть оба доклада и сказать мне свое мнение».

«Я думаю, — был ответ, — что «план» т. Тух-го является результатом модного увлечения «левой» фразой, результатом увлечения бумажным, канцелярским максимализмом… «Осуществить» такой «план» — значит наверняка загубить и хозяйство страны и армию. Это было бы хуже всякой контрреволюции».

Знакомя Тухачевского со сталинской оценкой, Ворошилов с большим удовлетворением добавлял: «Она не очень лестна, но, по моему глубокому убеждению, совершенно правильна и Вами заслужена. Я полностью присоединяюсь к мнению т. Сталина».

Однако поражение Тухачевского оказалось временным. Возвратившийся в 1931 г. в Москву, он сумел в личной беседе со Сталиным увлечь его своими планами и получил карт-бланш на развертывание 150 стрелковых дивизий. Больше того, вождь признал, что его прежняя оценка планов Михаила Николаевича «была слишком резкой, а выводы моего письма — не во всем правильными».

Окрыленный такой мощной поддержкой, Тухачевский, ставший заместителем наркома, при любой возможности давал Ворошилову понять, что тот не способен мыслить по-современному, перспективно. Их отношения настолько обострились, что переросли в открытые стычки. 1 мая 1936 г., когда после военного парада члены политбюро и высший командный состав по традиции собрались на квартире Ворошилова выпить за будущие успехи, вспыхнула ссора. По словам Климента Ефремовича, «Тухачевский бросил обвинение мне и Буденному, в присутствии тт. Сталина, Молотова и многих других, в том, что я якобы группирую вокруг себя небольшую кучку людей, с ними веду, направляю всю политику и т. д… Тов. Сталин тогда же сказал, что надо перестать препираться частным образом, нужно устроить заседание Политбюро и на заседании подробно разобрать, в чем тут дело. И вот на этом заседании мы разбирали все эти вопросы и опять-таки пришли к прежнему результату». Несмотря на то, что Тухачевский отказался от своих обвинений, «группа Якира и Уборевича на заседании вела себя в отношении меня довольно агрессивно. Уборевич еще молчал, а Гамарник и Якир вели себя в отношении меня очень скверно».

Мы цитируем выступление Ворошилова на заседании военного совета при наркоме обороны СССР, прошедшем в Кремле с участием членов Политбюро ЦК ВКП(б) с 1 по 4 июня 1937 г. То заседание было особенным — рассматривался вопрос о «военно-фашистском заговоре». И нарком не упустил возможность прямо указать на своих оппонентов, дать понять, что раз уж против него выступали заговорщики, значит, его позиция была единственно правильной.

Но судебный процесс над «заговорщиками» был еще впереди, мысль о нем, возможно, пока не посетила даже голову Сталина. И уж тем более Тухачевский не знал, не гадал, что вскоре ждало его.

Была у Тухачевского профессиональная страсть — военная наука. Его перу принадлежат более 120 работ по различным проблемам стратегии, оперативного искусства, тактики, обучения и воспитания войск, военной истории. Пристальное внимание он уделял прогнозированию характера будущей войны, разработке военной доктрины государства. Горячо и не всегда корректно полемизировал по этим вопросам с коллегами (Свечин). Вместе с другими учеными внес вклад в теорию глубокой операции и боя — одно из наибольших достижений советской военной мысли довоенных времен.

Как заместитель наркома обороны и начальник вооружений Красной Армии он много занимался оснащением войск современным оружием. Еще и сегодня звучат подчас отголоски обвинений 30-х годов, будто Тухачевский в этой роли только «вредил». Да, определенные просчеты у него в военно-технической области были. Но нельзя забывать, что именно в его бытность начальником вооружений конструктором М. И. Кошкиным создана знаменитая «тридцатьчетверка» — лучший средний танк второй мировой войны (Т-34). Тухачевский поддержал инженера П. К. Ощепкова — изобретателя установки для радиообнаружения самолетов. При нем началась разработка системы дозаправки самолетов в воздухе, что было огромным «заглядом» в будущее. Научная общественность подобные усилия оценивала по достоинству: в ноябре 1936 г. в Военно-воздушной академии РККА имени Н. Е. Жуковского была учреждена премия имени Тухачевского «за выдающуюся научно-исследовательскую работу в любой области техники, дающую решение новых научно-технических проблем».

К сожалению, вся эта работа, как и другие усилия Тухачевского по созданию в СССР современной армии оборвалась в одночасье.

14 августа 1936 г. органами НКВД был арестован заместитель командующего войсками Ленинградского военного округа В. М. Примаков. Через неделю за решетку попал находившийся в Москве В. К. Путна, военный атташе при полпредстве СССР в Великобритании. Обоим было предъявлено обвинение в участии в «боевой группе троцкистско-зиновьевской контрреволюционной организации». На фоне начавшегося 19 августа процесса по делу о так называемом «антисоветском объединенном троцкистско-зиновьевском центре», по которому привлекались такие крупные в прошлом политические фигуры, как Г. Е. Зиновьев, Л. Б. Каменев, И. Н. Смирнов и другие, арест двух военных не самой крупной величины прошел почти незамеченным. А между тем в застенках НКВД зарождалась одна из крупнейших провокаций сталинской клики — фабрикация «антисоветской троцкистской военной организации».

Долгое время и Примаков, и Путна не давали показаний на своих коллег-военачальников, хотя таких показаний от них домогались. Однако после печально знаменитого февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 г., давшего старт «большому террору», давление со стороны следствия на них резко усилилось. Бывший заместитель министра госбезопасности СССР Н. Н. Селивановский 10 декабря 1962 г. сообщил в ЦК КПСС: «В апреле 1937 года дела Путны и Примакова были переданы Авсеевичу. Зверскими, жестокими методами допроса Авсеевич принудил Примакова и Путну дать показания на Тухачевского, Якира и Фельдмана. Эти показания… послужили основанием для ареста в мае 1937 года Тухачевского, Якира, Фельдмана и других крупных военных работников».

В архиве Сталина сохранилось несколько заявлений Примакова, из которых следует, что вождь лично участвовал в допросе арестованного, давил на него: «В течение 9 месяцев я запирался перед следствием по делу о троцкистской контрреволюционной организации. В этом запирательстве дошел до такой наглости, что даже на Политбюро перед товарищем Сталиным продолжал запираться и всячески уменьшать свою вину. Товарищ Сталин правильно сказал, что «Примаков — трус, запираться в таком деле — это трусость».

Уступая домогательствам следствия и давлению Сталина, Виталий Маркович оговорил не только себя, но и других военачальников. 21 мая 1937 г. органы НКВД сумели получить от него «собственноручные показания» о том, что во главе заговора стоит Тухачевский, который якобы связан с Троцким. Кроме того, на допросе прозвучали имена еще 40 видных военных деятелей, таких, как Б. М. Шапошников, С. С. Каменев, Я. Б. Гамарник и других. В результате мучительного ночного допроса тюремщикам удалось выбить показания на Тухачевского и других крупных военных, уличающие их в участии в «военной антисоветской троцкистской организации», и из Путны.

«Показания» относительно преступных связей Тухачевского, а также командующего войсками Белорусского военного округа И. П. Уборевича, начальника Военной академии им. Фрунзе А. И. Корка, командующего войсками Ленинградского военного округа Б. М. Шапошникова, председателя Осоавиахима Р. П. Эйдемана и других были получены в двадцатых числах апреля 1937 г. также от бывшего начальника Особого отдела НКВД СССР М. И. Гая и бывшего заместителя наркома внутренних дел СССР Г. Е. Прокофьева, к тому времени арестованных. Правда, они носили общий характер и противоречили друг другу, что, однако, следователей не смутило. По подсказке вождя в НКВД родился поистине дьявольский план — раздуть показания арестованных до фабрикации масштабного заговора в Красной Армии.

Как показывал сотрудник НКВД тех лет А. П. Радзивиловский, в одной из бесед с ним заместитель наркома М. П. Фриновский поинтересовался, проходят ли у него по материалам какие-либо крупные военные работники. «Когда я сообщил Фриновскому о ряде военных из Московского военного округа, содержащихся под стражей в У НКВД, — сообщал Радзивиловский, — он мне сказал о том, что первоочередная задача, в выполнении которой, видимо, и мне придется принять участие, — это развернуть картину о большом и глубоком заговоре в Красной Армии. Из того, что мне тогда говорил Фриновский, я ясно понял, что речь идет о подготовке раздутого военного заговора в стране, с раскрытием которого были бы ясна огромная роль и заслуга Ежова и Фринов-ского перед лицом ЦК. Как известно, это им удалось…»

Да, к глубокому сожалению, удалось. Арестованный в начале мая 1937 г. комбриг запаса М. Е. Медведев, бывший начальник ПВО Красной Армии, заявил о своем участии в «троцкистской военной организации», возглавляемой заместителем командующего войсками МВО Б. М. Фельдманом. А 10 мая он показал о существовании в РККА «военной контрреволюционной организации», ставившей своей задачей «свержение Советской власти, установление военной диктатуры с реставрацией капитализма, чему должна была предшествовать вооруженная помощь интервентов». В состав руководящего центра этой организации входили, по его словам, Тухачевский (возможный кандидат в диктаторы), Якир, Путна, Примаков, Корк.

Круг, как говорится, замкнулся. В середине мая были проведены новые аресты. Среди арестованных оказались командарм 2-го ранга Корк и комкор Фельдман. На допросах, проводившихся знатоками пыточного дела, из уст военачальников прозвучали как новые фамилии, так и те, которые палачи желали услышать в целях закрепления уже имевшихся в их распоряжении показаний, в первую очередь Тухачевского.

Представляя 20 мая 1937 г. Сталину и другим членам политбюро ЦК протокол допроса Фельдмана, наркомвнудел Ежов просил разрешить вопрос об аресте «остальных участников заговора». В число таковых, еще не арестованных к тому времени, входили Тухачевский, Уборевич, Якир, Эйдеман и некоторые другие высшие командиры. Вопрос был «разрешен» незамедлительно. Аресты были произведены до конца мая. 22-го — арестовали и Тухачевского.

К этому времени он уже не был заместителем наркома. Хорошо зная, когда и чем закончится его карьера, Сталин инициировал следующее постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 10 мая 1937 г.:

«Утвердить:

1. Первым заместителем народного комиссара обороны Маршала Советского Союза товарища Егорова А. И.

2. Начальником Генерального штаба РККА — командующего войсками Ленинградского военного округа командарма 1-го ранга товарища Шапошникова Б. М.

3. Командующим войсками Ленинградского военного округа — командующего войсками Киевского военного округа командарма 1-го ранга товарища Якира И. Э.

8. Командующим Приволжским военным округом — Маршала Советского Союза товарища Тухачевского М. Н. с освобождением его от обязанностей заместителя наркома обороны».

Перед отъездом в Куйбышев Тухачевский, как оказалось, последний раз был в Кремле у Сталина. Никаких следов о существе их разговора в архивах не осталось. Да и не столь важно, о чем они говорили. Вождя, наверняка знавшего, что ждет маршала, интересовало лишь одно — сладострастно увидеть в глазах завтрашней жертвы явственное, но пока еще неопределенное беспокойство, полюбоваться на первые мучения «дворянчика», который, кажется, совсем уверовал, что взял Бога за бороду…

Прервем здесь повествование о последних месяцах жизни выдающегося полководца и расскажем об истории, без которой многое для читателя может остаться непонятным. Речь идет о грандиозной провокации еще одной спецслужбы. Ее цель — все тот же Тухачевский, но спецслужба — иностранная, да еще какая — гестапо.

При очередном докладе Гитлеру в декабре 1936 г. глава службы безопасности СД обергруппенфюрер СС Гейдрих предложил обезглавить Красную Армию, скомпрометировав группу ее высших офицеров, прежде всего маршала Тухачевского. Его замысел состоял в том, чтобы представить советскому руководству маршала как заговорщика.

Сведения о якобы зреющей измене в Красной Армии были получены немецкой разведслужбой в середине декабря 1936 г. от Николая Скоблина, бывшего белого генерала, проживавшего во Франции. Эксперты военной разведки после тщательного изучения донесений Скоблина начисто отвергли их как абсурдные. Гейдрих же не стал от них отмахиваться, рассудив: если не существует доказательств измены в Красной Армии, значит, их нужно сфабриковать.

Фюрер тотчас же ухватился за идею Гейдриха. В преддверии нападения на Россию ослабление высшего руководства Красной Армии было бы как нельзя более кстати. Правителей фашистской Германии, разумеется, меньше всего интересовали в этом смысле Ворошилов и его единомышленники. Удар наносился по одному из наиболее знающих и проницательных советских военачальников, умевших заглянуть в завтрашний день. Достаточно сказать, что еще в 1935 г. в статье, опубликованной «Правдой», Тухачевский разгадал, что «империалистические планы Гитлера имеют не только антисоветское острие. Это лишь удобная ширма для прикрытия реваншистских планов на западе (Бельгия, Франция) и на юге (Познань, Чехословакия, аншлюс)». А о том, что СССР надо быть готовым именно к внезапному нападению германской армии, маршал пророчески предупредил на сессии ЦИК СССР в 1936 г. Кроме того, фашистские главари учитывали, что он, не раз бывавший в Германии, хорошо знал возможности руководящего состава вермахта, имел четкое представление о сильных и слабых сторонах его организации и вооружения.

Конкретные детали этого дьявольского плана разрабатывались в штаб-квартире гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе, 8. Гейдрих задумал сформировать фальшивое досье, содержавшее различные документы, а главное письмо за подписью Тухачевского, которое должно было со всей определенностью указывать на тайную связь маршала и некоторых его сподвижников с группой немецких генералов — противников нацистского режима. Каждая из сторон, «участвовавшая» в переписке, якобы замышляла захват власти в своих странах. Для придания наибольшей убедительности документы посвящались отнюдь не заговору в Красной Армии. У русских должно было сложиться впечатление, что расследование предпринято в отношении замешанных в этом деле немецких генералов.

Чтобы иметь подлинники документов, которые действительно исполнялись во время различных контактов советских и немецких военных делегаций в предшествующие годы и которые содержали образцы почерка и подписи Тухачевского, под покровом ночи был организован вооруженный налет на архив управления разведки и контрразведки вермахта. Сразу же после того, как нужные материалы были обнаружены и извлечены, в здании вермахта вспыхнул пожар — так уничтожались следы преступления.

По указанию Гейдриха документы и аксессуары (сама папка, штампы, подписи должностных лиц и т. п.) оформлялись таким образом, чтобы одновременно складывалось впечатление, что досье хранилось в архиве службы безопасности и было похищено оттуда одним из сотрудников, испытывавшем острые материальные затруднения. Все осуществлялось в строжайшей тайне, в специальной лаборатории, помещавшейся в изолированном и строго охраняемом секторе здания на Принц-Альбрехт-штрассе. Непосредственно письмо Тухачевского подделал гравер «высочайшего мастерства», как выразился Гейдрих, по имени Путциг. Качество выполненной работы оказалось выше всяких похвал.

Тщательно были продуманы и пути доставки досье в Москву. Поднаторевший на секретных операциях Гейдрих с одобрения Гитлера сумел подбросить фальшивку президенту Чехословакии Э. Бенешу, который 7 мая 1937 г. уведомил посла СССР в Чехословакии Александровского о «военном заговоре», а 8 мая сообщил об этом в личном секретном послании Сталину. (Одновременно гестапо продублировало доставку досье через премьера Франции Э. Даладье.)

Вскоре при посредничестве аппарата Бенеша и советского посольства в Германии в Берлин прибыл специальный курьер, имевший полномочия на ведение переговоров о выкупе фотокопий материалов досье. Запрошенная сумма в 500 тыс. марок была немедленно уплачена. Любопытно, что, как позднее утверждали в гестапо, банкноты, полученные от курьера, оказались такими же фальшивыми, как и выкупленные на них документы.

Есть версия, что создание подложного досье было инспирировано НКВД, задумавшим погубить Тухачевского, а Гейдрих и его аппарат играли здесь всего лишь посредническую роль. Большинство историков склоняются все же к мнению, что фальшивка родилась в Берлине, однако, как нельзя, кстати пришлась и в Москве, ибо у Сталина к тому времени возникла мысль устранить популярного в стране и армии военачальника, закрепившего за собой на Западе репутацию «красного Бонапарта». Лишним доказательством здесь служит тот факт, что аресты военачальников начались еще в конце 1936 г. и к моменту поступления гитлеровской фальшивки в Москву уже приняли широкий размах. Сфабрикованные нацистами материалы послужили удобным поводом для «великой чистки» в Красной Армии и для обвинения одного из крупнейших военных руководителей СССР, каким был Тухачевский. Объективности ради надо отметить, что ни в следственном деле, ни в материалах судебного процесса дезинформационные сведения зарубежных разведок о Тухачевском и других военных деятелях не фигурируют. Эти сведения были рассчитаны на болезненную мнительность и крайнюю подозрительность советского вождя, и, как видим, свою роль сыграли.

Расчеты фашистских бонз понятны. А Сталина? Что побудило его обрушить невиданный в истории удар по командно-начальствующему составу собственной армии да еще в предвидении войны?

Если коротко, то — опасения, что крупные военачальники, все более определявшие лицо армии, — М. Н. Тухачевский, И. П. Уборевич, А. И. Егоров, А. И. Корк, И. Э. Якир, Я. Б. Гамарник и их более молодые последователи откажут ему в поддержке в условиях крайнего обострения внутриполитической обстановки в стране во второй половине 30-х годов. Вождь опасался именно их — образованных, самостоятельно мыслящих. Не зря с тех времен бытует история о том, как Семен Буденный, озадаченный размахом репрессий, пришел к своему давнему соратнику, такому же лихому рубаке Оке Городовикову с вопросом: что делать? «Не боись, Сема, — был ответ. — Нас не возьмут. Посмотри вокруг — берут шибко умных».

А что подпитывало решимость вождя? Тоже есть ответ: острое соперничество в армейской верхушке между интеллектуальной элитой Вооруженных Сил и малообразованными выходцами из красноармейской среды К. Е. Ворошиловым, С. М. Буденным, Г. И. Куликом, Е. А. Щаденко, П. А. Дыбенко, не понимавшими необходимости создания современной армии. Их взаимная неприязнь уходила корнями во времена гражданской войны и обострялась по мере того, как эпоха мотора уценяла старые представления в военном деле. Лагерь «кавалеристов», где спокойно, а где и весьма злорадно-заинтересованно следил, как выкашивался слой «шибко умных», пока по своим внутренним законам воронка репрессий стала затягивать и их самих.

Однако вернемся к основной сюжетной линии. В начальной стадии следствия Тухачевский свое участие в заговоре отрицал. Но цена его признаний была для инициаторов «дела» слишком высока, чтобы долго ждать. Во главе следствия встал сам нарком Ежов. Приемы заплечных дел мастеров оригинальностью не отличались. Об этом заговорила даже бумага, которая, как известно, все терпит. По заключению Центральной судебно-медицинской лаборатории Военно-медицинского управления Министерства обороны СССР, данному в 1956 г., на листах судебного дела Тухачевского № 967581 присутствовали следы крови. Причем «некоторые пятна крови имеют форму восклицательного знака. Такая форма пятен крови наблюдается обычно при попадании крови с предмета, находящегося в движении, или при попадании крови на поверхность под углом…»

Надо ли удивляться, что уже 29 мая 1937 г. от подследственного были получены «признательные показания»: «Еще в 1928 году я был втянут Енукидзе в правую организацию. В 1934 году я лично связался с Бухариным, с немцами я установил шпионскую связь с 1925 года, когда я ездил в Германию на учения и маневры… При поездке в 1936 году в Лондон Путна устроил мне свидание с Седовым[5]… Я был связан по заговору с Фельдманом, Каменевым С. С., Якиром, Эйдеманом, Енукидзе, Бухариным, Караханом, Пятаковым, Смирновым И. Н., Ягодой, Осипяном и рядом других».

Таким же путем следователи Леплевский, Ушаков, Агас и другие добились признательных показаний со стороны Эйдемана, Уборевича, Корка и других арестованных.

Документально установлено, что Сталин ежедневно получал протоколы допросов арестованных, часто требовал Ежова и его заместителя Фриновского, непосредственно участвовавшего в фальсификации обвинения, для доклада. Так что популярные у сталинистов разговоры, будто генсек ничего не знал и ни во что не вмешивался, не имеют под собой ни малейшей почвы. Все шло по заранее намеченной канве при соблюдении всех бюрократических процедур, что придавало происходящему особенный цинизм. Через два дня после ареста Тухачевского Политбюро поставило на голосование членов ЦК предложение об исключении Михаила Николаевича из партии и «передаче» его дела в Наркомвнудел, будто маршал в это время находился где-нибудь на курорте. Чудовищное лицемерие! Предложение, естественно, было единодушно поддержано.

Такое же единодушие продемонстрировали участники прошедшего в Кремле с 1 по 4 июня 1937 г. расширенного заседания Военного совета при наркоме обороны СССР с участием членов Политбюро ЦК.

Показательно, что к этому времени двадцать членов Военного совета были сами арестованы как «заговорщики».

Выступивший на Военном совете Сталин утверждал, что в стране сложился «военно-политический заговор против Советской власти, стимулировавшийся и финансировавшийся германскими фашистами», ядро которого составили 13 человек: Троцкий, Рыков, Бухарин, некоторые другие, а по военной линии — Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк, Эйдеман и Гамарник. Почти всех он обвинил в работе на иностранные разведки. Говоря, в частности, о Тухачевском, вождь заявил: «Он оперативный план наш, оперативный план — наше святое святых передал немецкому рейхсверу. Имел свидание с представителями немецкого рейхсвера. Шпион? Шпион…»

Спрашивается, в чем состояли доказательства измены, кроме личного признания маршала? В определении Военной коллегии Верховного суда СССР от 31 января 1957 г., отменившей приговор, по этому поводу читаем: «Показания Тухачевского о том, что он еще в 1925 году передал польскому шпиону Домбалю данные о состоянии частей РККА и что в 1931 году он установил шпионскую связь с начальником германского генерального штаба генералом Адамсом и офицером этого штаба Нидермайером, опровергаются материалами дополнительной проверки, которой установлено, что Домбаль являлся одним из лидеров Компартии Польши, был осужден необоснованно и в данное время реабилитирован, а Нидермайер О. Ф. в указанный Тухачевским период времени являлся официальным представителем рейхсвера в СССР и в силу имевшихся тогда соглашений контактировал связь рейхсвера не только с представителями командования РККА, но и с органами НКВД.

При рассмотрении дела в суде Тухачевский изменил свои показания, заявив, что он знал Домбаля не как шпиона, а как члена ПК Компартии Полыни».

Нельзя верить и результатам даже тех допросов, которые проводились с участием членов Политбюро. О «методике» их проведения позднее рассказал бывший начальник отдела охраны НКВД И. Я. Дагин: «Об очных ставках заранее предупреждали всех следователей, которые не переставали «накачивать» арестованных вплоть до самого момента очной ставки. Больше всех волновался всегда Ежов, он вызывал к себе следователей, выяснял, не сдадут ли арестованные на очной ставке, интересовался не существом самого дела, а только тем, чтобы следствие не ударило лицом в грязь в присутствии членов Политбюро, а арестованные не отказались бы от своих показаний. Уговаривания и запугивания продолжались даже в комнатах, где рассаживали арестованных перед самым вызовом на очную ставку». Так обводили вокруг пальца даже членов высшего политического руководства. Впрочем, судя по всему, они сами были рады обманываться.

В речи Сталина на Военном совете то и дело звучало слово «рейхсвер»: «Это военно-политический заговор. Это собственноручное сочинение германского рейхсвера. Я думаю, эти люди являются марионетками и куклами в руках рейхсвера. Рейхсвер хочет, чтобы у нас был заговор, и эти господа взялись за заговор. Рейхсвер хочет, чтобы эти господа систематически доставляли им военные секреты, и эти господа сообщали им военные секреты. Рейхсвер хочет, чтобы существующее правительство было снято, перебито, и они взялись за это дело, но не удалось. Рейхсвер хотел, чтобы в случае войны было все готово, чтобы армия перешла к вредительству с тем, чтобы армия не была готова к обороне, этого хотел рейхсвер, и они это дело готовили».

О каком рейхсвере шла речь? Ведь вооруженные силы Германии назывались так лишь до 1935 г., при Гитлере же был создан вермахт. Сталин, очевидно, был полностью уверен: слушатели проглотят любую выдумку, и поэтому не посчитал необходимым разобраться даже в терминологии. Так оно и произошло, в зале не прозвучало ни единого голоса в защиту вчерашних боевых товарищей. И вот результат: 42 участника Военного совета вскоре были подвергнуты аресту. Они не смогли защитить тех, с кем прошли фронтовыми дорогами еще в гражданскую, потом не нашлось защитников и у них самих.

Из речи Сталина можно составить и примерный масштаб фальсификации. К началу июня было арестовано от 300 до 400 человек. Но и это вождю показалось недостаточным: дело о военном заговоре, заявил он, все-таки «прошляпили, мало кого мы сами открыли из военных». Одновременно он потребовал подключиться к этой неблагодарной работе низовые звенья, дав понять, что разоблачающие сигналы с мест будут встречаться с радушием: «Если будет правда хотя бы на 5 %, то и это хлеб».

С судом затягивать не стали. Уже на следующий день после окончания Военного совета в сталинском кабинете с участием Молотова, Кагановича и Ежова был составлен список лиц, которым было суждено предстать перед взором зловещего В. В. Ульриха, председателя Военной коллегии Верховного суда. В скорбный список попали Тухачевский, Якир, Корк, Уборевич, Эйдеман, Фельдман, Примаков и Путна. Последние два в свое время разделяли троцкистские взгляды, и потому их привлекли к процессу, чтобы убедить общественность в наличии «троцкистского следа».

7 июня в том же кремлевском кабинете и с участием тех же лиц, к которым присоединились Ворошилов и Прокурор СССР А. Я. Вышинский, был утвержден окончательный текст обвинительного заключения по делу. 9 июня Вышинский и помощник главного военного прокурора Л. М. Субоцкий провели в присутствии следователей короткие допросы арестованных, утвердив подписями «достоверность» их показаний, данных в НКВД. В тот же день Прокурор СССР подписал обвинительное заключение. «Дело о военном заговоре» быстро катилось к своему финалу.

Для советских людей арест и последующий суд над выдающимися советскими военачальниками были во многом неожиданными. Ведь речь шла о людях воистину легендарных, известных каждому от пионера до пенсионера. Они состояли в ЦК ВКП(б), носили высшие воинские звания: Тухачевский — Маршала Советского Союза, Уборевич и Якир — командарма 1-го ранга (то есть на современный лад — генерала армии) и т. д. Поверить в их измену было для многих очень трудно, хотя сталинская пропаганда делала свое черное дело.

Тогда еще молодой поэт Александр Безыменский витийствовал:

Беспутных Пути фашистская орда,

Гнусь Тухачевских, Корков и Якиров

В огромный зал Советского суда

Приведена без масок и мундиров.

Да и не он один.

Как ни покажется странным, но советский лидер пытался повернуть в свою пользу и общественное мнение на Западе, убедить его в безусловной вине Тухачевского. В частности, британская газета «Ньюс хроникл» писала, что Сталин был очень оскорблен сравнениями московских приговоров с гитлеровскими казнями в 1934 г., которые делали некоторые иностранные круги. По его мнению, в Германии расправы совершались без суда и каких-либо разъяснений на этот счет со стороны Гитлера, а в Москве все было сделано в соответствии с правосудием.

Посмотрим же, как оно осуществлялось. Дело по обвинению Тухачевского и его «подельников» рассматривал чрезвычайный орган — Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР в составе Ульриха, заместителя наркома обороны Я. И. Алксниса, начальника Генерального штаба Шапошникова, командующих военными округами: Московским — Буденного, Белорусским — И. П. Белова, Ленинградским — П. Е. Дыбенко, Северо-Кавказским — Н. Д. Каширина, а также командующего Особой Дальневосточной армией В. К. Блюхера. Одни легендарные герои судили других легендарных, так и не поняв всего коварного сталинского замысла. Вождь повязывал новоявленных «судей» кровью боевых друзей, чтобы, породив в народе глубокое подозрение к высшим военным, через непродолжительное время с еще большей легкостью послать их самих на эшафот. Из восьми членов присутствия 1937 год пережили трое. Причем первые показания на самих судей — Каширина, Дыбенко и Шапошникова были получены от Примакова еще до начала суда.

А он носил, мягко сказать, скоропалительный характер. Специальное судебное присутствие рассмотрело дело по обвинению Тухачевского и других военачальников в течение одного дня — 11 июня 1937 г., при этом заседание носило закрытый характер. Как говорилось в определении Военной коллегии Верховного суда СССР от 31 января 1957 г., следствие, не располагая никакими объективными доказательствами о «заговоре» в Красной Армии, сфабриковало пять противоречащих друг другу предположений об обстоятельствах возникновения «заговора». По делу получалось, что «заговор» возник:

1) по инициативе Тухачевского, в его бонапартистских целях;

2) по директиве Троцкого;

3) по указанию центра «правых»;

4) по решению блока троцкистско-зиновьевской и правой организаций;

5) по установкам, исходившим от генштаба Германии.

Обстоятельства «дела» в суде были исследованы крайне поверхностно и неполно, вопросы, задававшиеся подсудимым, носили тенденциозный и наводящий характер. Суд не только не устранил наличие существенных противоречий в показаниях подсудимых, но фактически замаскировал эти противоречия. Он не истребовал никаких объективных документальных доказательств и свидетельств, необходимых для оценки правильности тех или иных обвинений, не вызвал никаких свидетелей и не привлек к рассмотрению дела экспертов. Все по существу свелось к личному признанию подсудимых.

Вдова командарма 1-го ранга Белова вспоминала, каким вернулся с заседания суда ее муж. Не закусывая, он буквально проглотил бутылку коньяку и прошептал ей: «Они все сидели как мертвые. В крахмальных рубашках и галстуках, тщательно выбритые, но совершенно нежизненные, понимаешь? Я даже усомнился — они ли это? А Ежов бегал за кулисами, все время подгонял: «Все и так ясно, скорее кончайте, чего тянете…»

Волей подсудимых наркомвнудел и его подручные продолжали манипулировать, как заблагорассудится. Но иногда возникало и хотя бы подобие сопротивления. Так, на вопрос Ульриха, адресованный Тухачевскому: «Вы утверждаете, что к антисоветской деятельности примкнули с 1932 года, а ваша шпионская деятельность, ее вы считаете антисоветской, она началась гораздо раньше?», последовал ответ: «Я не знаю, можно ли было считать ее шпионской…»

О том, что маршала не удалось окончательно сломить, против своей воли поведал и один из «судей» — Буденный. В своей докладной Сталину 26 июня 1937 г. он писал: «Тухачевский с самого начала процесса суда при чтении обвинительного заключения и при показании всех других подсудимых качал головой, подчеркивая тем самым, что, дескать, и суд, и следствие, и все, что записано в обвинительном заключении, — все это не совсем правда, не соответствует действительности.

Иными словами, становился в позу непонятого и незаслуженно обиженного человека…

Тухачевский в своем выступлении вначале пытался опровергнуть свои показания, которые он давал на предварительном следствии».

По ряду свидетельств можно судить, что судьба подсудимых была предрешена заранее. Как сообщил в 1962 г. секретарь суда И. М. Зарянов, Ульрих непрерывно информировал Сталина о ходе судебного процесса. Имелось прямое указание вождя о применении ко всем подсудимым расстрела. Что это так, подтверждается и его телеграммой, направленной в день суда в партийные комитеты республик, краев и областей. Судебное заседание еще не состоялось, а генеральный секретарь ЦК уже отлично знает, как долго (точнее — недолго) оно продлится, каков будет исход, и дает указания: «В связи с происходящим судом над шпионами и вредителями Тухачевским, Якиром, Уборевичем и другими ЦК предлагает вам организовать митинги рабочих, а где возможно, и крестьян, а также митинги красноармейских частей и выносить резолюцию о необходимости применения высшей меры репрессии. Суд, должно быть, будет окончен сегодня ночью. Сообщение о приговоре будет опубликовано завтра, т. е. двенадцатого июня».

Ульрих, выслуживаясь, даже превзошел ожидания вождя. Расстрельный приговор он огласил в 23 часа 35 минут 11 июня 1937 г., а привели его в исполнение уже на следующий день.

Характерно, что не только в СССР, но и на Западе многие поверили в существование военного заговора в СССР. Французская газета «Эко де Пари» 30 августа 1937 г. так и назвала статью — «Измена Родине Тухачевского». Но такими легковерными оказались не все. Многими расправа над маршалом была расценена как акт личной мести, затаенной Сталиным еще с польской кампании. «Суда не было» — прямо заявлял журнал «0-3-Экут» 19 июня 1937 г. и пояснял: «Теперь известно, что со времени ареста Тухачевский сильно протестовал и хотел видеть Сталина. Сталин отказался от встречи и просто сообщил маршалу, что «одного слова — предатель — достаточно, чтобы лишить его жизни»…

Маршал Тухачевский, — говорилось далее в статье, — не был — те, кто его знал, в этом не сомневаются — ни шпионом, ни предателем. Скорее сторонник русско-германского сближения, он принял франко-советский договор, но, однако, думал о континентальном соглашении, направленном против Англии. Он, может быть, думал о том, чтобы взять власть. Во всяком случае Сталин его ненавидел. Это был советник, которого он больше всего боялся».

Только через 20 лет опальным военачальникам было возвращено честное имя. Определением Военной коллегии от 31 января 1957 г. приговор в отношении Тухачевского и разделивших с ним посмертную судьбу военачальников был отменен и уголовное дело прекращено за отсутствием в их действиях состава преступления. В 50-60-е годы были реабилитированы и другие из 408 военных, осужденных по делу так называемой «антисоветской троцкистской военной организации».

Когда над страной разразилась июньская гроза сорок первого года, многие почувствовали, как не хватает во главе наших войск павших в годы сталинских репрессий. Ведь не будем забывать: вопреки устойчивому заблуждению Тухачевский был всего на три года старше Г. К. Жукова или К. К. Рокоссовского, но насколько опытнее.

В этой связи очень высоко оценивал Михаила Николаевича маршал Жуков, о чем уже говорилось выше. Более критично отзывался о полководце маршал И. С. Конев. Беседуя с писателем Константином Симоновым, он говорил, что Тухачевский — человек даровитый, сильный, волевой, теоретически хорошо подкованный. К его недостаткам Конев относил «известный налет авантюризма, который проявился еще в польской кампании, в сражении под Варшавой». Главное же — тот не прошел ступень за ступенью всю военную лестницу и после гражданской войны непосредственно войсками командовал мало. Тем не менее Конев видел Тухачевского на одном из высших командных постов во время Великой Отечественной войны, в отличие от Блюхера, Якира, Егорова, а уж тем более Белова или Дыбенко.

…В самом конце гражданской войны, прощаясь со Сталиным после совещания, на котором рассматривались уроки поражения под Варшавой, молодой Тухачевский грустно продекламировал:

Это — голос

Моей судьбы, и он мне, словно льву,

Натягивает мышцы тетивою…

Натолкнувшись на недоуменный взгляд будущего вождя, пояснил: «Так сказал Гамлет после встречи с духом своего отца». Он словно через два десятилетия предвосхищал свой жизненный финал, в котором конфликт с членом Военного совета Юго-Западного фронта стал доминантой, голосом его судьбы…

КУЛИК

Или тюрьма, или ордена.

Григорий Кулик

Не успел минуть месяц с начала Великой Отечественной войны, как на стол секретаря ЦК ВКП(б) Г. М. Маленкова, отвечавшего в партии за кадровую политику, легло письмо начальника 3-го управления Наркомата обороны СССР — военной контрразведки майора госбезопасности А. Н. Михеева. На себе оно несло гриф «Совершенно секретно» и иным просто не могло быть, поскольку касалось личности заместителя народного комиссара обороны Маршала Советского Союза Г. И. Кулика.

Паутина подозрительности и шпиономании, которой маршалу, в отличие от многих сподвижников, удалось счастливо избежать в самый разгар репрессий — 1937–1938 гг., теперь грозила опутать с головы до ног. Приложенная к письму справка содержала такую убийственную дозу компромата, которой хватило бы на то, чтобы бросить в небытие не одного человека.

Подготовленный в недрах госбезопасности документ, датированный 17 июля 1941 г., прежде всего уличал Григория Ивановича, члена ВКП(б) с ноября 1917 г., в давних связях с враждебной большевикам партией социалистов-революционеров. С уходом на фронт в 1914 г. эти связи вроде бы прекратились, но кто знает…

«Явно шпионским» было найдено окружение Кулика. Его вторая, исчезнувшая к тому времени без следа, жена Кира Ивановна носила аж четыре фамилии — Симонич-Плавнек-Шапиро-Кулик. Происходила из дворян. Ее отец, граф Симонич, предводительствовал дворянством в бывшем Царстве Польском, руководил отделом контрразведки в Гельсингфорсе, за что был расстрелян ВЧК в 1919 г. Мать с 1934 г. жила в Италии, покинув СССР.

Братья жены Кулика, Константин и Сергей, были в свое время расстреляны за шпионаж. А ее сестры, как утверждали компетентные органы, тоже работали на иностранные разведки, тем более, что две из них, будучи замужем за иностранцами, проживали в Италии и Германии. Маршал, находясь в заграничной командировке, тайно встречался со старшей, Александрой. И вообще, как ни советовали ему доброжелатели, стремлением отмежеваться от такой родни не горел.

Казалось бы, откуда в нем, полуграмотном сыне бедного полтавского крестьянина, зародилось этакое стремление к голубой крови? Может, потому, что с малых лет не баловала его судьба. Многодетная семья влачила полуголодное существование. После смерти отца старшим братьям Григория отошла почти вся земля, ему же и оставшейся с ним матери досталось всего полдесятины. Шедшая от дедов и прадедов мечта о своей землице подтолкнула Григория к эсерам. Но несмотря на то, что он закончил четыре класса школы — для человека в его положении это было немало, в политике разбирался слабо. Как говорится, руководствовался больше классовым инстинктом. По позднейшему признанию Кулика, «если сейчас спросить меня, какая это была организация, меньшевистская или эсеровская, просто затрудняюсь точно ответить, так как в политике я в тот период очень плохо разбирался… В 1914 году с уходом на фронт я всякую связь с революционерами до Февральской революции потерял».

Вихри Февраля вынесли Григория Ивановича из солдатской среды наверх. Очень скоро он стал председателем солдатского комитета целой дивизии. Взял сторону большевиков. В связи с агитацией против организованного Керенским летом 1917 г. наступления был арестован, но вскоре освобожден.

Армейскую службу Григорий начинал в артиллерийских частях, и этот случайный выбор рода войск во многом определил его сногсшибательную карьеру в Красной Армии. До Октября 1917 г. он прошел путь всего от рядового до старшего фейерверкера (унтер-офицера), а весной 1918 г. занял, можно сказать, генеральскую должность, став начальником артиллерии 5-й Украинской советской армии, которой командовал К. Е. Ворошилов. Именно к нему, действовавшему со своей армией в районе Луганска, привел Кулик лично сформированный красногвардейский отряд, успевший повоевать с немцами и гайдамаками.

С тех пор они шли бок о бок. При обороне Царицына Ворошилов, командовавший 14-й армией, познакомил своего начальника артиллерии с И. В. Сталиным, который, безусловно, уже тогда обратил внимание на расторопного, хотя и не очень далекого красного командира. Обратил внимание и помогал его служебному росту.

Ему нужны были именно такие не рассуждающие крестьянские парни в пику военспецам Л. Д. Троцкого.

Когда последний попытался, используя права председателя РВС, снять Кулика с должности начарта 14-й армии, ему воспрепятствовал именно Сталин, поддержанный Г. К. Орджоникидзе. Под руководством Ворошилова Кулик участвовал в разгроме антисоветского мятежа, поднятого в мае 1919 г. командиром 6-й дивизии Н. А. Григорьевым на территории Херсонской и Екатеринославской губерний. Получил за это орден Красного Знамени.

Вторым орденом Красного Знамени он был награжден уже за действия в качестве начальника артиллерии Первой Конной армии, куда получил назначение по ходатайству члена РВС армии Ворошилова.

Вместе они служили и по окончании гражданской войны в Северо-Кавказском военном округе. Позднее оба перебрались в Москву. В 1925 г. после смерти М. В. Фрунзе Климент Ефремович стал председателем Реввоенсовета СССР и народным комиссаром по военным и морским делам, Кулик, в свою очередь, был назначен начальником Артиллерийского управления РККА.

Затем последовало явное понижение: Кулика назначили командиром дивизии. И лишь в 1937 г. состоялось возвращение на прежнее место — к руководству Артиллерийским управлением. Карьерное торможение было явно связано с его родственными связями — тут даже дружба с руководителями партии и страны не всегда могла помочь. О второй жене Кире Ивановне и ее многочисленной родне читатель уже знает. Однако и первая жена Григория Ивановича происходила из классово чуждых: была дочерью кулака. С ней будущий маршал расстался, лишь получив выговор от Центральной контрольной комиссии ВКП(б) за попытку спасти своего тестя от раскулачивания.

…Но вернемся к справке начальника военной контрразведки Михеева. К «гнилым» родственным связям Кулика она добавляла обвинения во вредительстве. «По агентурным и официальным данным устанавливается, — говорилось в документе, — что Кулик Г. И., будучи начальником Главного артиллерийского управления КА, проводил вредительскую деятельность, направленную на срыв обеспечения Красной Армии всеми видами вооружения.

Примерами подрывной деятельности Кулика служит снятие с валового производства крайне необходимых для армии артиллерийских систем и боеприпасов к ним, торможение в принятии на вооружение новых образцов наземной и зенитной артиллерии, стрелкового и минометного вооружения…

В результате снятия с производства крайне необходимой для армии полковой, дивизионной и противоракетной артиллерии на 16 июля с. г. в распоряжении ГАУ КА иссякли все запасы 45-мм противотанковых пушек, 76-мм дивизионных пушек, обр[азца] 1902—[19]30 гг. Ф-22, УСВ и 76-мм полковых пушек. Из более крупной артиллерии в запасах ГАУ КА на 16 июля с. г. состоят единицы артсистем».

Что говорить, порядка в Главном артуправлении Красной Армии и впрямь недоставало. Но не потому, что там засели некие заговорщики. Причины были куда банальнее: на смену многим сгинувшим в вихре репрессий талантливым военачальникам пришли сталинские выдвиженцы, многие из которых отличались не столько военными способностями, сколько безусловной преданностью вождю.

Кулик был одним из них. Начальником Главного артиллерийского управления он стал, возвратившись из Испании, держался заносчиво, хотя особых оснований к тому не имел. Начальник артиллерии Красной Армии в годы войны главный маршал артиллерии Н. Н. Воронов считал, что «Г. И. Кулик был человеком малоорганизованным, много мнившим о себе, считавшим все свои действия непогрешимыми. Часто было трудно понять, чего он хочет, чего добивается. Лучшим методом работы он считал держать в страхе подчиненных. Любимым его изречением при постановке задач было: «Тюрьма или ордена». Ему явно недоставало инженерных знаний, умения работать со специалистами и ГАУ, и оборонных заводов».

Но до поры до времени все перекрывал авторитет героя гражданской войны и испанских событий. На этой волне Кулик в начале 1939 г. поднялся еще выше: его назначили заместителем наркома обороны СССР и присвоили звание командарма 1-го ранга.

А еще через год на его петлицы легли маршальские звезды. Так был оценен вклад Григория Ивановича в победу над Финляндией. Вклад, объективно говоря, оказался небольшим. Его репутация полководца стала хромать на обе ноги уже на этапе планирования кампании. Им занимались командующий войсками Ленинградского военного округа К. А. Мерецков и начальник артиллерии РККА Воронов, доложившие, что для проведения наступательной операции потребуется не менее двух-трех месяцев. Прибывшие в ноябре 1939 г. в штаб ЛВО заместители наркома обороны Кулик и начальник Политуправления РККА Л. З. Мехлис раскритиковали это предложение, настояв на сроке в 10–12 дней. Хорошо известно, чем обернулось такое шапкозакидательство: война продлилась более четырех месяцев и обернулась огромными потерями.

Но на волне эйфории от победы Сталин не поскупился на награды. Кулик стал не только маршалом, но и Героем Советского Союза, его избрали членом ЦК ВКП(б). Было очевидно, что ему готовился новый, более высокий пост.

Накануне войны начальником ГАУ вместо Кулика был назначен генерал-полковник артиллерии Н. Д. Яковлев. Но положенная передача дел не состоялась. В ночь с субботы на воскресенье 22 июня маршал проводил совещание по вопросам испытаний взрывателей к артиллерийским снарядам. Рассвет разорвал телефонный звонок из Кремля: война! Кулик не смог скрыть от подчиненных смятения, сказав буквально следующее: «Я не собирался воевать в 1941 году. Я готовился к войне в 1942 году».

Некий «источник», на информацию которого в своей справке ссылался майор госбезопасности Михеев, сообщал об остром недовольстве подчиненных Кулика действиями своего начальника. «Нечем стрелять, нечем воевать, даже обычных винтовок не хватает, а о пушках и говорить не приходится», — заявлял военинженер 3-го ранга А. П. Афанасенков. Он был крайне возмущен тем, что его заставляли в горячке разыскивать «по одной пушчонке», тогда как заводы, не проводи Кулик линии на сворачивание производства многих систем, могли бы без всяких затруднений производить сотни и тысячи орудий.

Крайне плохо обстояло дело со снабжением армии боеприпасами, особенно бронебойными и зенитными снарядами. Чтобы удовлетворить заявки фронтов, ГАУ уже в первые недели войны вынуждено было обращаться к запасам внутренних военных округов.

Документ явно подводил к выводу, что все это далеко не случайно, и в основе лежит вредительская, заговорщическая деятельность Кулика. В доказательство Михеев ссылался на показания давно расстрелянных к этому времени участников «военно-фашистского заговора» во главе с Тухачевским — начальников Артиллерийского и Разведывательного управлений РККА Ефимова и Урицкого и заместителя наркома оборонной промышленности Бондаря.

Не было недостатка и в более «свежих» показаниях. Арестованный сразу после начала войны заместитель Кулика Т. К. Савченко на допросе 28 июня 1941 г. показал, что еще в начале 1938 г. маршал заявил ему, что советская власть уже не та, которую он в свое время защищал, и в дальнейшем он эту власть защищать не намерен.

На вопрос, что же в таком случае делать, Кулик якобы посетовал на значительное осложнение обстановки с разгромом заговора, но и «сидеть сложа руки тоже нельзя, а поэтому надо использовать те возможности, которые имеем… Говорил, что нужно в работе Артиллерийского управления создавать внешнюю шумиху, показывать мнимые успехи, а на деле принимать возможные меры к ослаблению обороноспособности страны».

При этом, по словам заместителя маршала, последний уповал на войну с Германией как единственный реальный фактор, который может помочь изменить существующее положение в стране, и потребовал вести дела в Артиллерийском управлении так, чтобы обеспечить поражение Красной Армии.

Для практического осуществления антисоветской подрывной деятельности Савченко и Кулик, утверждал Михеев, проводили вербовку в свою заговорщическую организацию. Так, летом 1939 г. по предложению Кулика был вовлечен в заговорщическую организацию И. И. Засосов — заместитель председателя Артиллерийского комитета ГАУ, руководивший испытаниями новых образцов артиллерийского вооружения на полигонах. Проводя испытания 122- и 152-мм гаубиц, Засосов внес-де в отчетные данные путаницу, которая привела к тому, что потребовалось проводить дополнительные изыскания по пороху, железным гильзам для этих орудий, а это оттянуло возможность введения их в строй до начала 1941 г. Таким же образом Засосовым, Савченко и Куликом был задержан прием на вооружение Красной Армии автоматических зенитных пушек калибра 25- и 37-мм.

Вредительская деятельность Кулика, сообщал далее Михеев, подтверждается и агентурными данными. Будучи председателем правительственной делегации по заключению договора с фирмой «Шкода» (Чехословакия), он, по данным агентуры, заключил невыгодный для Советского Союза договор по поставке артсистем, приборов и пороха. А в личных беседах с начальником штаба чехословацкой армии генералом Гусарским и президентом фирмы «Шкода» Граматко проболтался о тактико-технических характеристиках нашего зенитного вооружения и дислокации завода, на котором планировалось развернуть производство закупаемой у них пушки.

«Информаторы» сообщали также о стиле работы, утвердившемся в ведомстве Кулика: «Какого-нибудь четкого перспективного плана работ ГАУ КА не имеет. Поэтому аппарат всецело поглощен текучкой. Штопанье заплаток и «вытягивание» узких мест — основной метод работы ГАУ снизу доверху.

Метод работы Кулика — разнос и распеканье всевозможными нецензурными словами».

Лыком в строку стало и поведение Кулика в первые дни, недели, месяцы войны. Уже 22 июня Сталин приказал маршалам Шапошникову и Кулику выехать на Западный фронт, чтобы помочь растерявшемуся командованию разобраться в обстановке и организовать контрнаступление. На месте московские эмиссары разделились: Шапошников остался в штабе фронта, а Кулик убыл в 10-ю армию. И — бесследно пропал.

Из Москвы в штаб Западного фронта шли непрерывные указания найти его: не хватало еще, чтобы в плен немцам попал заместитель наркома обороны, Маршал Советского Союза, постоянный советник Ставки.

9 июля начальник Главного управления политической пропаганды Красной Армии армейский комиссар 1-го ранга Мехлис, в эти дни одновременно исполнявший обязанности члена военного совета Западного фронта, получил доклад вышедшего накануне из окружения лейтенанта Соловьева из 88-го пограничного отряда НКВД. Из него следовало, что еще в конце июня Кулик вместе с группой командиров 10-й армии оказался в тылу у немцев и перешел на нелегальное положение. Принял решение пробиваться на восток, к все ускользавшей линии фронта. Мехлис оперативно донес об этом Сталину «для принятия надлежащих мер».

Недруги пустили слух, что Григорий Иванович топал по белорусским лесам в лаптях и крестьянском армяке, трусливо сбросив маршальский мундир. По выходе из немецких тылов начальник 3-го отдела 10-й армии Лось доложил руководству, что «маршал Кулик приказал всем снять знаки различия, выбросить документы, затем переодеться в крестьянскую одежду и сам переоделся… Кулик никаких документов при себе не имел. Предлагал бросить оружие, а мне лично ордена и документы. Однако, кроме его адъютанта, никто документов и оружия не бросил». На самом деле, никакого армяка не было, маршал переоделся в танковый комбинезон, удобный для пешей ходьбы и скрывавший его маршальские звезды. Да и было бы крайне глупо ходить по вражеским тылам, что называется, при полном параде. Но «особист», вероятно, решил, что Кулику уже не отмыться от позорных обвинений, и красок для донесения не жалел.

В конце концов маршалу удалось выйти из окружения. Тогда-то и появилась на свет справка майора госбезопасности Михеева, с которой мы начали свой рассказ. «Считаю необходимым Кулика арестовать», — так подытожил свое донесение секретарю ЦК начальник военной контрразведки.

Обстановка складывалась для Григория Ивановича очень тревожная. К этому времени было арестовано и 22 июля расстреляно командование Западным фронтом, в помощь которому в первый же день был направлен Кулик. Были также обвинены во вредительстве и расстреляны его подчиненные по ГАУ Каюков, Савченко, Засосов, Герасименко и другие. Ночного стука в дверь впору было напряженно ожидать и самому маршалу. Но, весьма вероятно, не без участия Сталина, ему удалось тогда избежать серьезных неприятностей.

Вернувшись в столицу, Кулик возглавил созданную при наркоме обороны специальную группу по формированию новых частей, 28 июля преобразованную в Главное управление формирования и укомплектования войск (Главупроформ). Вошедшие в начале августа в его состав члены Государственного Комитета Обороны Г. М. Маленков и Л. П. Берия сочли за благо, однако, удалить Кулика из Главупроформа «ввиду неудовлетворительности его работы на этом посту».

Григорий Иванович был направлен в войска. На Ленинградском фронте он встал во главе 54-й армии. Но опять ненадолго. 9 ноября 1941 г., наделенный высоким статусом уполномоченного Ставки ВГК на Керченском направлении, он лично от Сталина по телефону получил приказ срочно выехать на Таманский полуостров и в Керчь. С какой целью? Этот вопрос не случаен. Маршал считал: чтобы, организовав имеющиеся там войска, любой ценой не допустить выхода противника на Северный Кавказ. Верховный Главнокомандующий, как оказалось позднее, имел в виду нечто другое…

Трудно сказать, чем добирался маршал, но расстояние до Тамани в 300 км он преодолевал целых двое суток. Навстречу ему попадались не только беспорядочно отходившие одиночные бойцы, но и целые подразделения, самовольно оставившие позиции и переправившиеся с Керченского полуострова, где части 51-й армии вели ожесточенные бои.

Ознакомившись с обстановкой на Таманском полуострове, маршал установил, что там не было ни единой воинской части, могущей прикрыть его от возможного наступления немцев, отсутствовали какие бы то ни было оборонительные сооружения, за исключением одиночных окопов. Попытайся противник, форсировав Керченский пролив, высадить десант, остановить его было бы некому и нечем.

Посадив в оборону несколько наспех сколоченных частей и подразделений, Григорий Иванович переправился в Крым. Еще с моря при подходе к Керчи его взору предстала картина, наводившая на мысль, не поздно ли говорить об удержании полуострова. Противник обстреливал городские кварталы и пристани из артиллерии и минометов, тесня немногочисленных защитников. Бой шел уже в районе крепости, расположенной в южной части города на господствующих высотах.

Как позднее Кулик докладывал Сталину, командование наших войск истинной обстановки не знало, будучи уверенно, что крепость обороняется надежно. Личное общение с командирами частей показало, что пехоты очень мало и та была собрана, главным образом, из тыловиков, резервов никаких нет. При малейшем нажиме противника следовал отход. Так была сдана и крепость Керчи: оборонявший ее батальон морской пехоты разбежался под огнем всего полусотни автоматчиков.

На пристанях сбилась малоуправляемая, по выражению Кулика, толпа вооруженного народа. Каждый стремился попасть на Таманский полуостров, бросая технику и личное оружие. Интенсивный артиллерийский обстрел и налеты немецкой авиации усугубляли панику.

Единственной настоящей опорой командования были 106-я стрелковая дивизия, насчитывавшая, правда, лишь 1500 бойцов, и 302-я горно-стрелковая дивизия: благодаря им пока удавалось прикрывать Керчь с запада и юго-запада, т. е. на главном направлении.

Именно пока, поскольку объективная оценка обстановки и соотношения сил привели Кулика к выводу, что больше двух дней армия оборонять город и пристани не сможет. В этих условиях маршалу показалось необходимым не положить здесь остатки войск (в этот момент в его распоряжении насчитывалось около 12 тысяч бойцов и командиров, более 200 орудий, более 200 автомашин), а перебросить их на Таманский полуостров для организации там устойчивой обороны. В противном случае враг, разбив наши части, сможет на плечах отступающих безнаказанно переправиться через Керченский пролив, и путь на Северный Кавказ ему будет открыт.

Отдав командующему вице-адмиралу Г. И. Левченко и начальнику штаба генерал-майору П. И. Батову необходимые приказания, Кулик возвратился на Тамань, поскольку, как позднее докладывал Сталину, «считал главной задачей организацию обороны» именно там. В тот же день, 13 ноября он донес начальнику Генерального штаба Б. М. Шапошникову о принятом решении эвакуировать войска. Ответ же получил только 16-го, при этом ему было предписано во что бы то ни стало удержать плацдарм на восточном берегу Керченского пролива. Но поезд, как говорится, уже ушел: остатки 51-й армии переправились на Таманский полуостров еще минувшей ночью.

Кулик, однако, тоже не стал торопиться с докладом об этом. Лишь через день он донес в Ставку, что эвакуированные войска заняли оборону на Таманском полуострове. А еще через день, 19 ноября, убыл в Ростов, «так как там шли тяжелые бои».

Свою миссию по обороне Керчи маршал, как видим, провалил, хотя справедливости ради надо сказать, что от него в той обстановке зависело не так уж много. Тем не менее пришлось держать ответ без скидок. Его товарищем по несчастью оказался бывший командующий войсками Крыма Левченко. Последний еще в конце ноября был арестован и 25 января 1942 г. Военной коллегией Верховного суда СССР осужден на 10 лет лишения свободы «за оставление Керченского полуострова и г. Керчи».

На суде, как 26 января докладывал Сталину нарком внутренних дел СССР Берия, Левченко не только лично себя признал виновным, но и показал, что Кулик, вместо принятия мер к обороне Керчи, «своими пораженческими настроениями и действиями способствовал сдаче врагу этого важного, в стратегическом отношении, города».

Получив доклад, Сталин потребовал от Григория Ивановича объяснений. Через три дня А. Н. Поскребышев положил перед вождем многословное и сбивчивое покаяние маршала. В деталях описав ситуацию на Керченском и Таманском полуостровах, подробно перечислив все меры, которые он предпринял, чтобы решить главную, на его взгляд, задачу — не допустить прорыва немцев через Тамань на Кавказ, Григорий Иванович упирал на то, что именно в этом и состояла задача, поставленная Сталиным. «Эту задачу я и выполнил, — подчеркивал он. — Фактически с этого момента руководил остатками армии и организации обороны на Таманском полуострове я, т. к. Левченко настолько раскис, что он не мог провести эту довольно серьезную работу довольно в сложной обстановке. Армия была переброшена, вооружение и артиллерия были спасены и полностью разгромить армию противнику не удалось».

Что же касается обвинений его недругов, то Кулик не без некоторого кокетства призвал Верховного: «У меня к Вам, товарищ Сталин, одна просьба: прикомандируйте тех, кто называет меня трусом. Пусть они побудут при мне несколько боев и убедятся, кто из нас трус».

Судя по всему, страстные доводы Кулика не убедили Верховного Главнокомандующего. Не мог не помнить он и предложение арестовать маршала еще в июле, по выходе того из немецкого окружения. В итоге 6 февраля 1942 г. постановлением Государственного Комитета Обороны маршал был передан в руки Специального присутствия Верховного суда СССР (в его состав были назначены армвоенюрист В. В. Ульрих — председатель, генерал-полковник П. А. Артемьев, армейский комиссар 1-го ранга Е. А. Щаденко). В вину ему вменялось то, что он «в нарушение приказа Ставки и своего воинского долга санкционировал сдачу Керчи противнику и своим паникерским поведением в Керчи только усилил пораженческие настроения и деморализацию в среде командования крымских войск».

Кулик как мог отбивался от обвинений, ссылаясь на исключительную тяжесть обстановки. Вот фрагмент протокола судебного заседания:

«Артемьев: Не находите ли, что вы, не дав правильной оценки всей обстановки на фронте, приняли решение об отходе?

Кулик: Нельзя же потрепанные, измотанные части, остатки от разбитых дивизий равнять с боеспособными частями. От двух полков что там осталось? В одном на 100 процентов был перебит командный состав.

Щаденко: Вы же сами первый удрали из Керчи?

Кулик: Я не трус. Не удирал.

Ульрих: Что вам доложили Левченко и Батов о силах противника?

Кулик: На фронте у противника было до четырех дивизий и в тылу одна-полторы дивизии.

Ульрих: На следствии вы так показывали: «Точных данных у Левченко и Батова о силах противника не было. Однако, лично наблюдая картину боя, я определил соотношение сил — как один к трем в пользу противника».

Кулик: Да, у них точных данных не было.

Щаденко: Вы исходили не из правильной оценки сил противника. Нужно говорить напрямик — вы просто струсили.

Кулик: Нет, я не струсил. Я ведь ехал на катере днем под обстрелом и не трусил.

Ульрих: Получается так, что ни у вас, ни у местного командования и приблизительно точных данных о силах противника не было?

Кулик: Я считал, что соотношение было один к трем…

Ульрих: Был у вас план обороны Керчи?

Кулик: Я отдал приказ — ни шагу назад.

Артемьев: А где проходил этот рубеж, от которого «ни шагу назад»?

Кулик: Он был указан в приказе Батова.

Ульрих: Вы на следствии показывали: «…приехав в район Керчи, я не только не организовал оборону, но и не принял к этому мер… Был ли план обороны у командования направления (Левченко, Батов), я не знаю, об этом я их не спрашивал. Прибыв в Керчь, я сразу же принял решение на отход, санкционировав уже происходящую эвакуацию».

Кулик: Это не касается жесткой обороны…

Артемьев: Что вы сделали для ликвидации паники?

Кулик: Я считал, что в Керчи дать боя мы не сможем. Нужно было отходить на Таманский полуостров, там приводить части в порядок и организовать оборону…».

К слову, правильность этой оценки, в 1957 г. проведя необходимую проверку, подтвердили Генеральный штаб и Главная военная прокуратура. Как сообщали в ЦК КПСС заместитель министра обороны СССР И. С. Конев и Генеральный прокурор Р. А. Руденко, на основании изучения материалов уголовного дела и оперативных документов, относящихся к боевым действиям на Керченском направлении, Генеральный штаб пришел к заключению, что к 11–15 ноября 1941 г. силы противника на этом фронте количественно превосходили наши войска в несколько раз и что в сложившихся условиях командование войсками керченского направления, а также бывший Маршал Советского Союза Кулик «с наличными и притом ослабленными силами и средствами удержать город Керчь и изменить ход боевых действий в нашу пользу не могли».

Но в 1942 г. Специальное присутствие рассуждало по-иному. Пораженческим было расценено поведение Григория Ивановича и при сдаче немцам без санкции Ставки еще одного города — Ростова-на-Дону, что только усиливало вину.

В новом письме Сталину уже нет следов ни сознания исполненного долга, ни бахвальства в стиле самоуверенного крестьянского парня. Кулик почти раздавлен: он льстит вождю и кается, кается, кается…

«Т. Сталин!..

Считаю себя виновным в том, что я нарушил приказ Ставки и без Вашего разрешения сдал город Керчь противнику.

Я считаю, что моя вина в тысячу раз усугубляется в том, что я не оправдал Вашего доверия ко мне.

Я Вам лично, т. Сталин, обязан в моем росте. Вы с меня, с бывшего крестьянского парня в прошлом, вырастили в политическом отношении большевика и даже оказали самое большое доверие, что может быть в нашей стране, это ввели в состав ЦК ВКП.

В военном отношении я дорос до самого большого звания в Красной Армии — Маршала Советского Союза. Весь мой рост, я еще раз повторяю, был под Вашим личным руководством, начиная с 1918 года, поэтому я и считаю, что моя вина в тысячу раз усугубляется. Все то доверие, которое Вы мне оказывали долгие годы, я не оправдал невыполнением Вашего приказа. Поверьте, т. Сталин, что я это сделал не по злому умыслу и не потому, чтобы игнорировать Ваш приказ, нет, а потому, что мне на месте казалось, что я не смогу дать генеральный бой наступающему противнику в г. Керчь, а хотел дать генеральный бой на Таманском полуострове и потопить его в проливе, недопустив его на Таманский полуостров».

В этом же письме маршал раскрывал обстоятельства неожиданно легкой сдачи врагу Ростова. «Я прибыл в г. Ростов накануне его сдачи, — писал он, — когда части занимали уже оборону на последнем рубеже в 2–3 километрах от окраин города. С утра я лично поехал на главное направление просмотреть части, как построена оборона, воодушевить командиров и бойцов и потребовал выполнения Вашего личного приказа оборонять город и ни в коем случае не сдавать, а от них потребовал ни шагу назад. Кое-где я исправил недочеты в обороне, особенно в организации артогня. Когда началось генеральное наступление противника на Ростов и Аксай, т. е. он рвался на Ольгинскую переправу, я все время был на том участке, где противник вклинился или прорывал нашу оборону, лично водил пехотные части в контратаки, отбивал артогнем танки противника, управляя артогнем, лично до темноты был в войсках, где было самое угрожающее положение, требовал жесткости обороны и личным примером их воодушевлял. Я не хочу Вам, т. Сталин, себя хвалить, но можно спросить весь руководящий состав армии. Были использованы все резервы, даже последняя рота охраны штаба армии была брошена в контратаку и мы ушли с здания обкома с Военным Советом армии, когда противник уже был в одном квартале, т. е. мы ушли под непосредственным давлением противника. Это, т. Сталин, полная картина боя, можно собрать весь руководящий состав армии, он Вам то же скажет.

Докладываю, что здесь получилось фактически, что противник стремительным ударом к концу дня прорвал фронт и вскочил в город с северо-запада, все наши попытки его задержать оказались безрезультатны. Мы были не в силах задержать противника, он смял стрелковый полк и около двух дивизионов артиллерии танками, правда, более 20 танков было подбито из наступавших около 80 танков, а остальные прорвались в северо-западную окраину города и фактически решили судьбу захвата города, остальные части также, под давлением противника, отходили к переправам на южный берег Дона. Мне кажется, что я за сутки моего пребывания в этом бою я все сделал, что возможно было при наших условиях, все части были, я считаю, правильно введены в бой, паники не было, дрались хорошо, за исключением отдельных частей. Просить же разрешения на отход, т. е. на сдачу города я не хотел, так как считал, что мы сможем отбить атаки противника и несколько атак было отбито, даже на отдельных участках он бежал, но под самый вечер была решена судьба. Здесь, как я ни старался, отбить их не удалось…».

Подчеркивая свою юридическую и моральную ответственность как высшего на том участке фронта воинского начальника за сдачу Ростова-на-Дону, Кулик просил, тем не менее, простить ему содеянное и давал «честное слово большевика», что никогда больше не нарушит приказов ЦК ВКП(б) и лично Сталина.

Вождь был слишком зол на своего бывшего протеже, чтобы так запросто простить его очередной раз. На письмо он не ответил, а органам правосудия позволил действовать так, чтобы незадачливый маршал сполна испил чашу унижения и раскаяния.

На суде Кулика вынудили признать, что он не только не выполнил приказа Ставки об обороне Керчи, но даже и не ставил этой задачи, а, прибыв на место, сразу же отдал распоряжение об эвакуации войск.

Замнаркома попытался взять реванш, обратив внимание суда на Ростовскую операцию. Она ему казалась более выигрышной: действительно, хотя Ростов, как и Керчь, был сдан без приказа Ставки, но уже через пять дней отбит назад.

Танковую группу Клейста, захватившую столицу Дона, разгромил не Южный фронт, а именно 56-я армия, утверждал Кулик. «Эта армия была создана мною из местных войск во время боев и было собрано все оружие, какое было в районе Ростова, Северного Кавказа и на заводах. 56 армия вела жестокие бои в течение 51 суток, начиная с Таганрога, кончая Ростовом… Противник повел наступление на фронте 15 км. Тремя танковыми и тремя мотодивизиями прорвал фронт 56 армии и вскочил в гор. Ростов, но понес очень большие потери. Паники никакой не было. Наши войска дрались очень хорошо, но соотношение сил, особенно танков, было неравное. 56 армия через пять дней взяла Ростов обратно и ни одного красноармейца Южного фронта в боях за Ростов не участвовало.

Будучи в 51 армии, — подчеркивал Кулик, — я следил за ходом боев 56 армии, давал советы военному совету как действовать, переключил всю авиацию 51 армии и Черноморского флота более 100 самолетов на поддержку 56 армии и накануне сдачи Ростова прилетел в Ростов сам и участвовал лично в бою за город, находясь все время в передовых линиях. О моих действиях могут доложить командиры и комиссары дивизий и военный совет 56 армии.

При переходе в контрнаступление я лично проработал план действия артиллерии армии, авиации Южного фронта, 56 армии, 51 армии и морского флота и как зам. наркома обороны утвердил план действия их. По этому плану этой же 56 армией был взят Ростов обратно».

Но присутствовавший в суде Прокурор СССР Бочков отказал Кулику в его просьбе допросить военный совет 56-й армии, ее командиров и комиссаров, которые, по мысли Григория Ивановича, могли бы подтвердить его доблестные действия.

Ему пришлось отбиваться также от обвинений в антисоветчине, шпионских связях с германской разведкой. В ходе судебного заседания произошел характерный диалог, свидетельствовавший о том, что в распоряжении обвинения было мало действительных фактов, а подсудимого по примеру 37-го года пытались склонить к самооговору. Бочков заявил Кулику: «Мы знаем, что вы связаны с немцами, признайтесь суду». На резонное замечание, что это явная глупость и не может ли следствие предъявить конкретные факты его сотрудничества с гитлеровцами, Бочков ответил вопросом: «Почему же вашу фотографию распространяют немцы у себя в тылу?».

Оказалось, что во время пребывания замнаркома обороны в окружении немцы действительно разыскивали его как руководившего, по их предположениям, смоленскими партизанами. Естественно, распространяли при этом фотоснимки маршала. Но это вряд ли являлось свидетельством сотрудничества Кулика с противником.

Свою роль в судьбе одного из первых советских маршалов сыграл давний сотрудник Сталина, а в предвоенные и первый военный годы начальник Политического и Главного политического управления Красной Армии Лев Захарович Мехлис. Его первое вмешательство в дело Кулика отмечено еще 26 мая 1940 г. Именно тогда, откликаясь на материал КПК и НКВД «о т. Кулике и его жене Кире Симонич» Мехлис доложил Сталину некоторые дополнительные компрометирующие сведения. Во время пребывания в Гурзуфском санатории были арестованы родственники жены Кулика — чета Храпковских. Не имея никакого отношения к вооруженных силам, они тем не менее были направлены в санатории по путевкам санаторного управ-ления Красной Армии: содействие в их получении оказал сам маршал.

Кроме того, как информировал начальник ПУ, Кулик неоднократно требовал направить Храпковского (по специальности — художника) в период войны с Финляндией в газету 7-й армии, хотя знал о существовании указания Ставки такую категорию в действующую армию не направлять. Не получив поддержки в ПУРе, Кулик пошел другим путем. По его указанию Храпковский был призван Московским горвоенкоматом и направлен в Ленинград.

По поручению Сталина эта записка Мехлиса была разослана членам ПБ и другим должностным лицам, втянутым в разбирательство — наркому обороны С. К. Тимошенко, заместителю председателя КПК М. Ф. Шкиря-тову и другим.

Вторично Мехлис основательно подключился к делу Кулика в феврале 1942 г. Из Крыма он направил Сталину большую шифровку с изрядной дозой компромата на Кулика. Со ссылкой на информацию члена военного совета СКВО Смирнова он сообщал, что в Краснодарском военторге на нужды Кулика в октябре-декабре 1941 г. было расхищено товаров больше чем на 85 тысяч рублей. Дошло до того, что интендант 2-го ранга Н. Н. Санадзе на самолете ТБ-3 специально летал из Краснодара в Тбилиси за вином для Кулика под предлогом приобретения товаров, необходимых для войск.

Председатель крайисполкома П. Ф. Тюляев приказал военторгу оплатить взятое для Кулика по оптовым ценам и при этом отнести расходы на счет тыла фронта. Как нарком госконтроля, Мехлис гарантировал, что «эту подлую проделку» он замазать не позволит, и просил ЦК ВКП(б) поручить следственным органам расследовать «эту позорную историю».

Сталин переправил шифровку Прокурору СССР Бочкову и наркому госбезопасности Берии. Расследование было произведено супероперативно — в тот же день, 15 февраля 1942 г. Факт самоснабжения Кулика с помощью Тюляева полностью подтвердился. Специальным самолетом в Свердловск своей семье он в сопровождении старшего адъютанта целыми ящиками отправлял фрукты, колбасу, муку, масло, сахар. 200 бутылок коньяку, 25 кг паюсной икры, 50 ящиков мандаринов, мясо, мука, крупа были отправлены по московскому адресу Кулика.

Маршал позднее униженно объяснял Сталину: «Я посылал продукты, главным образом фрукты, в Свердловск, которые мне дали в Краснодаре. В отношении снабжения моего вагона: я просил снабдить крайисполком Краснодара, а вино и фрукты мне прислали из Грузии товарищи. Никаких моих злоупотреблений по превышению власти в этом отношении никогда не было».

Факт самоснабжения Кулика фигурировал позднее в постановлении Политбюро ЦК от 19 февраля 1942 г., которым маршал был исключен из состава ЦК и снят с поста заместителя наркома обороны.

В конце концов 16 февраля Специальным присутствием Верховного суда он был приговорен к лишению воинского звания Маршал Советского Союза, Золотой Звезды Героя Советского Союза и других государственных наград. Пострадал он и по партийной линии: пленум ЦК ВКП(б) 24 февраля 1942 г. вывел его из состава ЦК. Кроме того, он лишился и поста заместителя наркома.

Вся многолетняя карьера летела, таким образом, в тартарары. И Кулик пошел ва-банк. В личном письме он попросил Сталина назначить специальную комиссию ЦК, чтобы расследовать выдвинутые против него обвинения: «Если я вредитель и веду какую подпольную работу, то меня нужно немедленно расстрелять. Если же нет, то строго наказать клеветников».

Вредителем он, конечно же, не был, просто-напросто оказался не на своем месте. Но ведь, резонно рассуждал Григорий Иванович, за это же не расстреливают. Ему явно не хотелось осознавать, что правила игры, в которую он был давным-давно втянут системой, остались прежними, изменилось лишь его место в этой игре. Превращаться же из гонителя в гонимого, ох, как не хотелось. И он, словно утопающий за соломинку, хватался за любой казавшийся ему подходящим аргумент. Фактически признав нарушение приказа о недопустимости сдачи Керчи, попытался возражать против обвинения, будто он лично паниковал там и в Ростове-на-Дону и своим поведением только усилил деморализацию войск.

Сталин и на этот раз отмахнулся от страстных посланий своего бывшего протеже. А к обвинениям Кулика в пораженчестве и невыполнении приказов Ставки добавилась «бытовуха». ЦК ВКП(б) «вдруг» прозрел: выяснилось, что Кулик во время пребывания на фронте систематически пьянствовал, развратничал, занимался самоснабжением и расхищением государственной собственности, растрачивая на свои нужды сотни тысяч рублей из казенных средств.

Разжалованный маршал попытался объясниться с вождем и по этому вопросу. «Относительно предъявленного мне обвинения в пьянстве систематическом и развратном образе жизни — это гнуснейшая интрига. Когда Вы позвонили мне в гор. Ростов по этому вопросу, я просил Вас расследовать эту провокацию, направленную против меня. В гор. Ростове мы жили все коммуной в одной квартире с Военным Советом, нашими адъютантами и охраной. Прошу допросить этих лиц. В Краснодаре я был около 3-х дней, жил в даче крайкома, всегда обедал и ужинал вместе с секретарем обкома и председателем крайисполкома. Прошу тоже допросить, что я там делал. В Тамани я жил 6 дней у колхозника, где находился со мной председатель Краснодарского крайисполкома т. Тюляев. Прошу допросить этих лиц, чтобы избегнуть позорного провокационного обвинения», — взывал он.

Григорий Иванович, видимо, не предполагал, что именно те руководители партийных и советских органов, к мнению которых он апеллировал, первыми же его и «сдадут». Идти вместе с ним на дно никто не собирался.

Получив постановление ЦК по Кулику, первый секретарь Ростовского обкома и горкома ВКП(б) Б. А. Двинский тут же направил Сталину подробнейшее письмо. Приводимые в нем факты не только подтверждали прозвучавшие в партийном постановлении обвинения, но многократно усиливали их.

Двинский прямо обвинял бывшего маршала в пораженчестве. На словах тот, мол, все время подчеркивал свою веру в конечную победу Советского Союза, на деле же «он, да и другие военные, не верили в защитимость от танковой атаки врага и в эффективность простейших средств борьбы против них».

Секретарь обкома вспомнил, как 17 октября (какая память — ведь идет уже конец февраля следующего, 1942 года) Кулик, только что приехавший с поля боя под Таганрогом, пригласил его в штаб СКВО и заявил, что все силы истрачены и противника, рвущегося танками на Ростов, задержать нечем. Власти города, жаловался Двинский, выполнили требование маршала и эвакуировали безоружное население из города, чтобы не допустить лишних жертв, «однако, никакие танки на Ростов не пошли; видимо, противник понес такие потери, что ему пришлось потом долго собираться с силами».

Такие настроения возникали при каждой танковой атаке врага, продолжал Двинский: «Я не все знаю, что вам писал или говорил Кулик, но думаю, что он преувеличивал как насчет танков у врага, так и насчет числа уничтоженных нами танков».

А что стоили маршальские вопросы: «А плавать умеешь?». Тогда, каялся секретарь обкома, это расценивалось как грубоватые шутки храброго и видавшего виды человека над еще необстрелянными, но после выхода постановления ЦК все увиделось в совершенно другом свете. Маршал просто боялся, как бы Дон, бывший за спиной, не стал ловушкой, и Ростов-на-Дону не повторил бы судьбу Днепропетровска, когда и город был потерян, и враг проскочил на другой берег.

Двинский прибегает и к откровенной лести. Что Сталин неравнодушен к ней, для бывшего еще в 20-е гг. одним из помощников генерального секретаря ЦК не составляло большого секрета. «То, что вы отозвали Кулика в момент, когда мы подготовляли наступление для отбития Ростова обратно, — подчеркивал Двинский, — было сделано весьма кстати: суя всюду нос, он своим авторитетом мешал бы нам проводить по существу простые, но требующие веру в победу мероприятия (вперед — через лед — на гору!)».

Нельзя не заметить, что попутно ростовский партсек-ретарь осторожно отводит возможные подозрения и от себя. Касаясь обвинений Кулика в моральном разложении, он писал: «Не знаю, как в Краснодаре (где он, говорят, жил отдельно на «даче Кулика»), но личное поведение Кулика в Ростове не выделялось чем-либо особенным. Возможно, что он учитывал постоянное присутствие подчиненных — членов армейского Совета, которые ввиду большой остроты обстановки и близости линии фронта старались чаще быть вместе, в штабе СКВО, на командных пунктах и на квартире командующего войсками, где на одной половине жил и Кулик (правда, военный совет не всегда ночевал «дома» — в зависимости от обстановки). К тому же, например, со мной он встретился впервые. Во всяком случае он вел себя здесь в отношении женщин осторожно, если не обманывал (во время наших отсутствий). Был такой случай, когда мы, члены военсовета, застали его в обществе двух женщин, возраст которых исключал, однако, подозрения и которых он отрекомендовал как своих старых знакомых времен гражданской войны. Кроме того, один раз он уезжал куда-то против обыкновения без адъютанта, чему тогда не придалось значения. Вот и все, что известно. Но, судя по трепотне на скользкие темы, обвинение в развратном образе жизни имеет все основания».

Сетуя на свое излишнее доверие представителю Ставки, Двинский резюмировал: «Очень неприятно в Свете постановления ЦК, что пришлось познакомиться и общаться с Куликом, который оказался к тому же нечистоплотным. Как будто сам от него запачкался… Ростов и Дон имеют очень большое значение, вопросы Ростова — очень острые вопросы; здесь можно работать и воевать только при безусловной поддержке ЦК и авторитете в массе. В последнем приходится теперь усомниться, так как злопыхателей — после всех моих нажимов — более, чем достаточно. Я задумался о своем, как говорят военные, соответствии. Успешно работать и бороться (тем более, когда враг в каких-нибудь 40 километрах) можно только с высоко поднятой головой, задачи здесь огромные, и я хотел бы, товарищ Сталин, иметь ваше суждение в той или другой форме. Это нужно не для меня, как меня, айв интересах дела».

Напрасно волновался за себя Двинский. Не на него устраивалась охота. Объектом примерного наказания суждено было стать Кулику.

И все же он отделался сравнительно легко. Другие военачальники — Герои Советского Союза генералы Е. С. Птухин, П. И. Пумпур и Э. Г. Шахт в эти же февральские дни были расстреляны. Григорию Ивановичу не только сохранили жизнь и свободу, но даже и высокое воинское звание, понизив лишь до генерал-майора.

Это был шанс вернуться в армейскую элиту. В условиях войны его предоставляли некоторым высокопоставленным военным, и кое-кто смог воспользоваться им. Самый близкий пример — судьба вице-адмирала Левченко, осужденного, как и Кулик, за керченский провал, но куда более сурово. Читатель уже знает, что он был приговорен к десяти годам лишения свободы. Правда, спустя несколько дней Гордея Ивановича реабилитировали. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 31 января 1942 г. судимость с него была снята и заменена понижением в воинском звании на две ступени — до капитана 1-го ранга и назначением командиром Кронштадтской военно-морской базы. Воевал он успешно, так что в 1944 г. вновь стал заместителем наркома ВМФ, получил адмиральское звание. В почете дожил почти до 85-летнего возраста. Сумел возвратить себе доброе имя командир 42-го стрелкового корпуса Западного фронта генерал И. С. Лазаренко. Осужденный судом военного трибунала в первые месяцы войны, он добился отправки, вместо заключения, на фронт. Погиб в бою в 1944 г., был посмертно удостоен звания Героя Советского Союза.

Бесспорно, Кулик тоже хотел использовать выпавший ему шанс, вернуть милость Сталина. Почти год, находясь в распоряжении наркома обороны, выполнял его отдельные поручения на фронтах. Кажется, в Григория Ивановича вновь поверили. В апреле 1943 г. он получил стабильную должность, с которой можно было возобновить штурм наркоматовских вершин: его назначили командующим 4-й гвардейской армией с одновременным присвоением звания генерал-лейтенант. Но действовал новоиспеченный командующий неудачно. Уже в сентябре его вновь отозвали с фронта.

Пауза неопределенности затянулась до января следующего года, когда Григорий Иванович вернулся к уже знакомой по 1941 г. работе — он был назначен заместителем начальника Главного управления формирования и укомплектования войск Красной Армии. Президиум Верховного Совета СССР вернул ему отобранные ранее по суду два ордена Ленина, три ордена Красного Знамени, другие награды.

Война медленно, но верно шла к своему завершению. В ходе нее выдвинулась целая группа полководцев новой формации, среди которых ровесникам и товарищам Кулика по гражданской войне — К. Е. Ворошилову, С. М. Буденному, И. Р. Апанасенко, И. В. Тюленеву и другим, как, впрочем, и ему самому, места уже не находилось. Вероятно, следовало бы самокритично смириться с этим обстоятельством, понять, что с багажом 20-х годов в современной войне делать нечего. Другой человек, с таким трудом вырвавшийся из рук «органов», не стал бы, очевидно, и заново испытывать судьбу.

Но Кулик, как говорится, закусил удила, не понимая, что в обстановке победоносного завершения войны у Сталина в отношении него растаяли последние иллюзии. Он всюду жаловался, что его незаслуженно затирают, сетовал на тех своих сослуживцев, которые, оставшись в высших эшелонах власти, забывают о своем однополчанине. Как и следовало ожидать, эти разговоры очень быстро стали известны кому нужно.

12 апреля 1945 г. последовало снятие Кулика с работы «за бездеятельность». Через неделю, 18-го, его вызвал к себе многолетний заместитель председателя Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) Шкирятов — фигура, зловещая даже на фоне сталинских опричников, и обвинил бывшего маршала в том, что он ведет недостойные члена партии разговоры: восхваляет офицеров царской армии и, наоборот, ставит под сомнение необходимость политического воспитания советских офицеров, критикует расстановку руководящих кадров Вооруженных Сил.

Шкирятовская кухня, в которой фабриковались обвинительные документы по Кулику, стала известна только в 1956 г., когда встал вопрос о партийной реабилитации Григория Ивановича. Выяснилось, какие крупные силы были задействованы в целях провокации. В начале апреля 1945 г. министр госбезопасности B. C. Абакумов «предложил» генералу армии И. Е. Петрову, тогда начальнику штаба 1-го Украинского фронта, написать о нездоровых разговорах Кулика Сталину. Петров не нашел в себе сил отказать руководителю МГБ и 10 апреля отправил свое заявление. Неизвестным для генерала армии образом оно попало к Шкирятову, при этом самого Петрова к Шкирятову не вызывали, какой-то дополнительной информации не запрашивали.

Подобное заявление — читатель, следи за датами! — 17 апреля написал уже непосредственно в КПК заместитель командующего 4-м Украинским фронтом генерал армии Г. Ф. Захаров. Будто знал, что там зреет «дело» Кулика. Впрочем, почему «будто»? Подсказать, какой материал, куда и когда направить в «органах» — было кому. Эти вот доносы — чего уж там — и послужили формальным основанием для вызова Григория Ивановича в высший дисциплинарный орган ВКП(б) и предъявления обвинения.

В своем объяснении Кулик разговоры с Петровым и Захаровым недостойными не считал и в заявлении от 23 апреля просил Шкирятова «свести его с Петровым и Захаровым и точно выяснить, что никакими мы антипартийными делами не занимались». Однако просьба удовлетворена не была. А уже через неделю после вызова в КПК решением партколлегии Кулик был исключен из партии как морально и политически разложившийся. Характерно, что протокол того заседания партколлегии в архивах КПК так и не был найден. Не исключено, что он просто не велся, дабы не оставлять следов вопиющего беззакония даже по канонам того сурового времени.

За снятием с должности в центральном аппарате наркомата обороны и исключением из партии последовали новое снижение в воинском звании до генерал-майора и назначение подальше от Москвы — в Приволжский военный округ заместителем командующего войсками. Как оказалось потом, это был последний звонок, который Григорий Иванович, себе на горе, не расслышал.

Случайно или по коварной задумке «органов» в руководстве ПриВО оказались военачальники, считавшие себя обиженными. К примеру, командующим здесь был генерал-полковник В. Н. Гордов. Ему были известны куда более лучшие времена: еще в 1942 г. он одно время командовал Сталинградским фронтом, считался одним из перспективных военачальников того поколения, к которому принадлежали маршалы Г. К. Жуков, А. М. Василевский, И. Х. Баграмян, К. К. Рокоссовский, получил звание Героя. Но военная судьба понемногу вынесла его на обочину, а это не давало покоя.

В лице Кулика Гордов и начальник штаба округа генерал-майор Ф. Т. Рыбальченко получили не только благодарного слушателя, но и столь же активного в своих жалобах на судьбу собеседника. Возможно, они и подозревали, что их разговоры, нередко продолжавшиеся в застолье, прослушиваются, но не придали этому значения. А жаль.

Прослушивание телефонных разговоров, бесед в служебных кабинетах, в квартирах и на дачах было для органов безопасности одним из главных источников информации. Много «любопытного» министр госбезопасности Абакумов узнал, например, из записи разговора, состоявшегося 28 декабря 1946 г. у Гордова с Ры-бальченко на московской квартире генерал-полковника (в столицу он прибыл для сдачи дел как командующий ПриВО).

«Рыбальченко: Вот жизнь настала, — ложись и умирай! Не дай бог еще неурожай будет.

Гордов: А откуда урожай — нужно же посеять для этого.

Р.: Озимый хлеб пропал, конечно. Вот Сталин ехал поездом, неужели он в окно не смотрел? Как все жизнью недовольны, прямо все в открытую говорят, в поездах, везде прямо говорят.

Г.: Эх! Сейчас все построено на взятках, подхалимстве. А меня обставили в два счета, потому что я подхалимажем не занимался.

Р.: Да, все построено на взятках. А посмотрите, что делается кругом, — голод неимоверный, все недовольны. «Что газеты — это сплошной обман», вот так все говорят. Министров сколько насажали, аппараты раздули. Как раньше было — поп, урядник, староста, на каждом мужике 77 человек сидело — так и сейчас! Теперь о выборах опять трепотня началась.

Г.: Ты где будешь выбирать?

Р.: А я ни…[6] выбирать не буду. Никуда не пойду. Такое положение может быть только в нашей стране, только у нас могут так к людям относиться. За границей с безработными лучше обращаются, чем у нас с генералами!

Г.: Раньше один человек управлял, и все было, а сейчас столько министров, и — никакого толку.

Р.: Нет самого необходимого. Буквально нищими стали. Живет только правительство, а широкие массы нищенствуют. Я вот удивляюсь, неужели Сталин не видит, как люди живут?

Г.: Он все видит, все знает.

Р.: Или он так запутался, что не знает, как выпутаться?! Выполнен 1-й год пятилетки, рапортуют, — ну что пыль в глаза пускать?! Ехали мы как-то на машине и встретились с красным обозом: едет на кляче баба, впереди красная тряпка болтается, на возу у нее два мешка. Сзади нее еще одна баба везет два мешка. Это красный обоз называется! Мы прямо со смеху умирали. До чего дошло! Красный обоз план выполняет!.. А вот Жуков смирился, несет службу.

Г.: Формально службу несет, а душевно ему не нравится.

Р.: Я все-таки думаю, что не пройдет и десятка лет, как нам набьют морду. Ох и будет! Если вообще что-нибудь уцелеет.

Г.: Безусловно.

Р.: О том, что война будет, все говорят.

Г.: И ничего нигде не решено.

Р.: Ничего. Ни организационные вопросы, никакие… Г.: За что браться, Филипп? Ну что делать…, что делать?

Р.: Ремеслом каким что ли заняться? Надо, по-моему, начинать с писанины, бомбардировать хозяина[7].

Г.: Что с писанины — не пропустят же.

Р.: Сволочи…[8]

Г.: Ты понимаешь, как бы выехать куда-нибудь за границу?

Р.: Охо-хо! Только подумай! Нет, мне все-таки кажется, что долго такое положение не просуществует, какой-то порядок будет.

Г.: Дай Бог!

Р.: Эта политика к чему-нибудь приведет. В колхозах подбирают хлеб под метелку. Ничего не оставляют, даже посевного материала.

Г.: Почему, интересно, русские катятся по такой плоскости?

Р.: Потому что мы развернули такую политику, что никто не хочет работать. Надо прямо сказать, что все колхозники ненавидят Сталина и ждут его конца.

Г.: Где же правда?

Р.: Думают, Сталин кончится, и колхозы кончатся… Г.: Да, здорово меня обидели. Какое-то тяжелое состояние у меня сейчас. Ну…[9] с ними!

Р.: Но к Сталину тебе нужно сходить.

Г.: Сказать, что я расчета не беру, пусть меня вызовет сам Сталин. Пойду сегодня и скажу. Ведь худшего уже быть не может. Посадить они меня не посадят.

Р.: Конечно, нет[10]…»

31 декабря 1946 г. оперативной техникой МГБ был зафиксирован еще один разговор Гордова, на сей раз с его женой Татьяной Владимировной Гордо-вой-Гурьевой.

«Г.: Я хочу умереть. Чтобы ни тебе, никому не быть в тягость.

Т. В.: Ты не умирать должен, а добиться своего и мстить этим подлецам!

Г.: Чем?

Т. В.: Чем угодно…

Г.: Я очень много думал, что мне делать сейчас. Вот когда все эти неурядицы кончатся, что мне делать? Ты знаешь, что меня переворачивает? То, что я перестал быть владыкой.

Т. В.: Я знаю. Плюнь ты на это дело! Лишь бы тебя Сталин принял.

Г.: Угу. А с другой стороны, ведь он все погубил.

Т. В.: Может быть, то, что произошло, даже к лучшему.

Г.: А почему я должен идти к Сталину и унижаться перед…[11]

Т. В.: Я уверена, что он просидит еще только год.

Г.: Я говорю — каким он был (оскорбительное выражение), когда вызвал меня для назначения… (оскорбительное выражение) плачет, сидит жалкий такой. И пойду я к нему теперь? Что — я должен пойти и унизиться до предела, сказать: «Виноват во всем, я предан вам до мозга костей», когда это неправда? Я же видеть его не могу, дышать с ним одним воздухом не могу! Это (похабное выражение), которая разорила все! Ну, как же так?! А ты меня толкаешь, говоришь, иди к Сталину. А чего я пойду? Чтобы сказать ему, что я сморчок перед тобой? Что я хочу служить твоему подлому делу, да? Значит, так? Нет!..».

3 января 1947 г. Абакумов доложил текст записей Сталину, приписав в сопроводиловке: «Из этих материалов видно, что Гордов и Рыбальченко являются явными врагами Советской власти. Счел необходимым еще раз просить Вашего разрешения арестовать Гордова и Рыбальченко». В тот же день министр госбезопасности получил указание пока арестовать одного Рыбальченко.

Но материалы накапливались и на остальных бывших руководителей округа. В высоких московских кабинетах на соответствующие доклады налагались резолюции: «Продолжить разработку», «снять с должности и уволить в отставку» и, наконец, «арестовать». На сей раз горькую чашу физических и нравственных страданий Кулику пришлось испить до дна. Ставший в июне 1946 г. пенсионером, через полгода он был арестован по обвинению в антисоветской деятельности. В январе 1947 г. «взяли» и Гордова с женой.

Суда пришлось ждать три с половиной года, до августа 1950 г. Какими тяжкими они были, эти годы, для подследственных — можно лишь догадываться. В 1956 г. просмотром личных тюремных дел и оперативных материалов, имевшихся в Комитете государственной безопасности, а также допросом бывшего начальника следственной части по особо важным делам А. Г. Леонова и его заместителей В. И. Комарова и М. Т. Лихачева было подтверждено, что арестованных генералов помещали в карцер, им угрожали, их избивали, вынуждая признаться в преступлениях, которых они фактически не совершали. В суде Рыбальченко показал: «Следователь довел меня до такого состояния, что я готов был подписать себе смертный приговор». Это же могли сказать о себе все обвиняемые по делу.

Чтобы подстраховаться и подкрепить вынужденные признания бывших руководителей ПриВО показаниями свидетелей, были арестованы некоторые близкие к Кулику люди, в частности, его адъютант старший лейтенант А. И. Хейло и один из родственников А. Г. Басс. Допрашивая их, следователи также не стесняли себя в пыточных средствах и своего добились, получив показания, уличавшие Гордова, Кулика и Рыбальченко в совершении государственных преступлений.

В лучших 37-го года показывать на близких людей заставляли и членов семьи. В «обработке» жены бывшего командующего округом не побрезговал лично поучаствовать сам министр госбезопасности Абакумов. Женщину настолько запугали, что она дала интересующие следствие показания, хотя никаких антисоветских и террористических высказываний со стороны мужа и его сослуживцев не слышала.

Суда долго ждали, но прошел он очень скоротечно, за два дня — 24–25 августа 1950 г. О его обстановке легко составить представление по фрагменту протокола судебного заседания. Бывший маршал из последних сил пытался отбиться от вздорных обвинений в террористических намерениях и изменнических планах, настаивая, что все его разговоры были раздраженной «болтовней».

«Кулик:…Однажды я зашел к Гордову в гостиницу, где застал Рыбальченко. Во время выпивки Гордов и Рыбальченко резко высказывали свое недовольство службой и порядками в Советской Армии, и эти разговоры я разделял. Нужно прямо сказать, что это была болтовня озлобленных людей. Я разделял их высказывания и тоже присоединился к тому, что Булганин[12] всячески защищает политработников, а если бы был Жуков, то он бы лучше разобрался с офицерским составом и меньше было бы обиженных. Тогда же Гордов заявил, что ему непонятно — почему его сняли с должности командующего округом, и что, может быть, его арестуют. Я сказал на это Гордову, что он ведь ничего не сделал и за что могут его арестовать?

Председательствующий: Значит, Гордов чувствовал, что он нечист и боялся своего ареста?

Кулик: Всего я не знал, что совершил Гордов, поэтому так я тогда и высказался. Дня через два-три нас всех троих вызвали к Булганину и в присутствии Василевского и Конева каждому в отдельности дали прочитать приказ о наших отставках. Когда я прочитал приказ, я заплакал и попросил Булганина, чтобы дали мне возможность уйти в отставку с пенсией. Булганин обещал доложить по этому вопросу Сталину, и через несколько дней я был вызван и мне объявили, что пенсия мне назначена в размере 90 процентов, отчего я воспрянул духом.

Когда я уже находился в отставке, я имел разговоры с Хейло и Рыбальченко, в которых мы допускали всякую антисоветскую болтовню. Я обвинял партию и правительство в том, что внимание правительства и партии обращается только на промышленность, а сельское хозяйство дошло до полного разорения и что у крестьян и колхозов забирается почти все подчистую, а крестьянам ничего не оставляют. Рыбальченко также высказался в очень злобной форме, что Советское правительство существует свыше 20 лет, но ничего хорошего для крестьян не сделало и не хочет идти ему навстречу. Когда Рыбальченко допустил это антисоветское высказывание, я ему заметил — ты, видимо, с ума сошел, ведь за такие высказывания тебя исключат из партии. Рыбальченко на это ответил: «Пусть исключают, что мне дает партия?».

Председательствующий: Подсудимый Кулик, а об этих ваших антисоветских высказываниях вместе с Рыбальченко вы сообщили в Центральный Комитет партии?

Кулик: Нет, я не сообщил, и в этом я виноват. Кроме того, я считал, что у нас внутрипартийная демократия зажата и что карательная политика слишком жестка».

В своем последнем слове Кулик признал, что был «озлоблен против Советского правительства и партии»: «Я допускал антисоветские высказывания, в чем каюсь, но прошу меня понять, что врагом Советской власти я не был и Родину не предавал. Все время честно работал. Я каюсь и прошу суд поверить, что я в душе не враг, я случайно попал в это болото, которое меня затянуло, и я не мог выбраться из него».

Ни один из подсудимых свою вину в совершении этих преступлений не признал, заявив одновременно, что все показания об их групповой антисоветской деятельности, изменнических и террористических высказываниях в буквальном смысле выбиты у них следователями. Что касается персонально Кулика, то судьи услышали от него твердое: «Мои показания, данные на предварительном следствии… являются ложными и полученными от меня незаконными методами следствия, от которых я полностью отказываюсь…»

Тем не менее все трое подсудимых были признаны виновными. Военная коллегия приговорила их к расстрелу, и в тот же день приговор был приведен в исполнение…

Но история на этом не закончилась. В марте 1956 г. под влиянием разоблачений сталинщины ЦК КПСС поручил Генеральному прокурору СССР Руденко среди прочих дел проверить и дело по обвинению генералов Гордова, Кулика и Рыбальченко. Тогда-то и были вскрыты грубая фальсификация следственных материалов, «действенные» методы заплечных дел мастеров и необоснованное осуждение военачальников.

По представлению прокуратуры Военная коллегия И апреля 1956 г. прекратила дело в отношении Кулика и его товарищей по судьбе и реабилитировала их за отсутствием состава преступления.

28 сентября следующего, 1957 г. указом Президиума Верховного Совета СССР Кулик был посмертно восстановлен в званиях Маршала Советского Союза и Героя Советского Союза и в правах на государственные награды.

Вопреки надеждам, что получившему ордена что-что, а уж тюрьма точно не грозит, ему довелось испытать и то, и другое. Взлет к вершинам власти, почестям, званиям и орденам стал для Григория Ивановича лишь прологом к заключению в мрачном каземате и пистолетному выстрелу, глухо прозвучавшему августовской ночью 1950 г.

ЖУКОВ

…Я поднялся… и строевым, шагом вышел из зала…

Георгий Жуков

Июньская Москва еще была погружена в ночную тьму, когда на «ближней» даче Сталина в Кунцево раздался телефонный звонок. Звучал он долго, непрерывно, вырывая из объятий крепкого сна начальника управления охраны Н. С. Власика.

— Кто говорит?

— Начальник Генштаба Жуков. Прошу срочно соединить меня с товарищем Сталиным.

— Что? Сейчас?! Товарищ Сталин спит.

— Будите немедля: немцы бомбят наши города, началась война.

«Минуты через три к аппарату подошел И. В. Сталин, — читаем в воспоминаниях маршала Жукова. — Я доложил обстановку и просил разрешения начать ответные боевые действия. И. В. Сталин молчит. Слышу лишь его тяжелое дыхание.

— Вы меня поняли?

Опять молчание.

— Будут ли указания? — настаиваю я.

Наконец, как будто очнувшись, И. В. Сталин спросил:

— Где нарком?

— Говорит по ВЧ с Киевским округом.

— Приезжайте с Тимошенко в Кремль. Скажите Поскребышеву, чтобы он вызвал всех членов Политбюро».

Так маршалу Жукову запомнились первые минуты начавшейся войны с Германией. Войны, значительный груз ответственности за исход которой он принял на себя. Войны, которая принесла ему славу выдающегося, признанного во всем мире полководца и — одновременно — стала прелюдией несправедливых поступков со стороны властей предержащих.

Что война будет страшно тяжелой, что ему будут вязать руки некомпетентные в военном деле, но могущественные в политике люди, он убедился не только при разговоре со Сталиным по телефону, но и через час, когда уже в своем кремлевском кабинете вождь никак не хотел верить в начало войны. Все твердил, что это провокация немецких генералов, сокрытая от Гитлера, давая понять, что все еще можно повернуть вспять. И даже после подтверждения германским посольством факта начал боевых действий Сталин приказал дать войскам директиву не пересекать госграницу: он все еще надеялся как-то избежать войны.

Благородное стремление оттянуть войну на возможно более далекий срок стала idia fix советского диктатора, когда разумная осторожность — как бы не подать повода к началу германской агрессии — перешла всякие разумные границы. Жуков знал это много лучше других. Но как убедить в этом Сталина? Слишком свежи были у всех воспоминания о «военно-фашистском заговоре», когда даже видимость вмешательства высшего командного состава в политику использовали как повод для расправы с Тухачевским и его товарищами. И так уже Берия, присутствовавший при докладах начальника Генштаба, недобро поблескивал стеклышками пенсне…

Тем не менее, Жуков старался держаться твердой линии, заключавшейся в убеждении, что немцам доверять нельзя. 15 мая 1941 г. вместе с наркомом обороны он представил Сталину «Соображения по плану стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза». «Считаю необходимым, — говорилось там, — ни в коем случае не давать инициативы действий германскому командованию, упредить противника в развертывании и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет еще организовать фронт и взаимодействие войск».

«Соображениями…» предусматривалось силами ста пятидесяти двух дивизий разгромить сто дивизий противника на решающем направлении Краков — Катовице, а затем из района Катовице продолжить наступление, разбить германские войска в центре и на северном крыле их фронта, овладев территорией бывшей Польши и Восточной Пруссии.

Сегодня историки по-разному оценивают это предложение о нанесении превентивного удара по изготовившейся к нападению фашистской орде. Готова ли была к этому Красная Армия? Принесло бы это успех или нет? Размышления могут лежать лишь в плоскости сослагательного наклонения, поскольку предложение было отвергнуто. Когда военный историк В. А. Анфилов уже в 1965 г. спросил Георгия Константиновича о реакции вождя на записку от 15 мая, маршал сообщил, что тот был страшно разгневан. Поскребышев передал ему слова Сталина: «Вы что, хотите столкнуть нас с Германией?» и рекомендацию впредь такие записки «для прокурора» больше не писать.

Потом был неоднократно повторявшийся и сопровождавшийся угрозами запрет на приведение войск в боевую готовность, на их развертывание и постановку задачи быть готовыми отразить готовящийся удар противника. И — уже как апофеоз полного игнорирования Сталиным сложившейся военно-политической обстановки и преступной дезориентации армии и народа — заявление ТАСС от 14 июня 1941 г. о том, что слухи о намерении Германии предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы.

А дальше была война…

Под воздействием ее крайне неудачного, даже катастрофического начала недоверие Сталина к профессиональным военным лишь усилилось. Жукову не раз приходилось принимать на себя всю силу его державного гнева. Через месяц после гитлеровского вторжения нарыв сталинского раздражения прорвался. При очередном докладе лишь только начальник Генштаба внес, бесспорно, тяжелое, но диктовавшееся обстановкой предложение оставить Киев, чтобы уберечь от окружения силы Юго-Западного фронта, а затем высказал мысль о возможности нанесения контрудара по ельнинскому выступу немцев на западном направлении, как Верховный Главнокомандующий, подзуживаемый Мехлисом, крайне нервно воскликнул:

— Какие там еще контрудары, что за чепуха? Опыт показал, что наши войска не умеют наступать…

На слова Жукова: «Если вы считаете, что я, как начальник Генерального штаба, способен только чепуху молоть, тогда мне здесь делать нечего», последовало типично сталинское:

— Вы не горячитесь. А впрочем… Мы без Ленина обошлись, а без вас тем более обойдемся…

Жуков был отставлен с поста начальника Генштаба и направлен командующим Резервным фронтом. Но уже его первые шаги на этом посту по ликвидации ельнинского выступа, а чуть позднее при стабилизации обороны Ленинграда показали Верховному, что без Жукова ему не обойтись. Это были первые положительные подвижки в их отношениях, но вполне доверять ему вождь стал лишь тогда, когда Западный фронт под командованием Георгия Константиновича отстоял Москву.

Генерал армии Жуков, начиная с б октября 1941 г., буквально по крохам заново выстраивал оборону столицы, развалившуюся в результате мощных ударов немецких войск и непродуманных, неуверенных действий Конева, Еременко и Буденного — командующих соответственно Западным, Брянским и Резервным фронтами. В общей сложности войска наших фронтов насчитывали 1 250 тысяч человек, 990 танков, 7 600 орудий, 677 самолетов. Сил было достаточно, чтобы, правда, при условии их умелого использования, сдержать врага, сосредоточившего на московском направлении 1 800 тысяч человек, 1 700 танков и штурмовых орудий, 14 000 орудий и минометов, 1 390 самолетов. Сдержать — до подхода из глубин страны новых соединений. Однако случилась катастрофа: войска, прикрывавшие столицу, попали в окружение западнее Вязьмы. «К исходу 7 октября все пути на Москву, по существу, были открыты», — так оценивал обстановку Жуков.

А в штабах фронтов царила растерянность. Что говорить, если в штабе Резервного фронта, который, к слову, Жукову пришлось разыскивать (именно разыскивать) лично, не знали о месте нахождения командующего — маршала Буденного. Делами там вот уже несколько дней заправлял начальник Главного политуправления Мехлис.

«Отношения между ними и до той встречи были не лучшими, — вспоминал позднее Н. Х. Бедов, начальник охраны Жукова. — Мехлис спросил:

— А вы с какими задачами прибыли к нам?

Г. К. Жуков ответил не сразу. Разговор у них не ладился. Потом Жуков вынул из кармана документ и подал в руки Мехлису. Тот внимательно прочитал и ответил:

— Так бы и сказали.

За всю войну Г. К. Жукову пришлось предъявить документ лишь один раз. Это и был тот случай».

Когда же генерал армии спросил о положении войск фронта и о противнике, то не узнал от Мех-лиса по существу ничего конкретного. Вот такие амбициозные «профессионалы» чуть было не сдали Москву.

10 октября Жуков стал командующим Западным фронтом, который надо было формировать заново, поскольку от предшественников осталось несколько соединений и частей. Лишь через неделю удалось довести их состав до 90 тысяч бойцов и командиров. Из резерва Ставки и с соседних фронтов на вновь образованную можайскую линию обороны прибывало пополнение. Войск было мало, поэтому они концентрировались на важнейших направлениях: волоколамском (16-я армия К. К. Рокоссовского) и можайском (5-я армия Д. Д. Лелюшенко, а после его ранения — Л. А. Говорова). Часть сил врага сковывали окруженные в районе Вязьмы войска пяти советских армий.

Жуков работал дни и ночи, без преувеличения, напролет. Но и в этой обстановке не было недостатка в политиках, желавших «порулить» фронтовыми делами, не отвечая за них персонально. Зампред Совнаркома Молотов был одним из таких же, как и Мехлис, «профессионалов». «Через два дня после того, как я начал командовать фронтом, — вспоминал Жуков, — Молотов позвонил мне. В разговоре с ним шла речь об одном из направлений, на котором немцы продолжали продвигаться, а наши части продолжали отступать. Молотов говорил со мной повышенным тоном. Видимо, он имел прямые сведения о продвижении немецких танков на этом участке, а я к тому времени не был до конца в курсе дела. Словом, он сказал нечто вроде того, что или я остановлю это угрожающее Москве отступление, или буду расстрелян! Я ответил ему на это:

— Не пугайте меня, я не боюсь ваших угроз. Еще нет двух суток, как я вступил в командование фронтом, я еще не полностью разобрался в обстановке, не до конца знаю, где что делается. Разбираюсь в этом, принимая войска.

В ответ он снова повысил голос и стал говорить в том же духе. Как же это так, не суметь разобраться за двое суток!

Я ответил, что, если он способен быстрее меня разобраться в положении, пусть приезжает и вступает в командование фронтом. Он бросил трубку, а я стал заниматься своими делами».

С 15 ноября группа армий «Центр» предприняла второе и, как оказалось, последнее генеральное наступление на Москву. 51 дивизию, в том числе 31 пехотную, 13 танковых и 7 моторизованных бросил он в сражение.

Две недели яростные бои шли в полном смысле у ворот столицы. Потерпев неудачу на северных и южных подступах, противник 1 декабря попытался прорваться вдоль магистрали Москва-Минск, но решительным контрударом был отброшен.

На этом наступательный потенциал группы армий «Центр» оказался исчерпанным, генерал-фельдмаршал фон Бок приказал переходить к обороне. Этого, конечно, Жуков тогда не знал, но тонко уловил момент в результате напряженного анализа обстановки. «29 ноября я пришел к выводу, — вспоминал маршал, — что группа армий «Центр» уже исчерпала свои наступательные возможности, а ее войска находятся в кризисном состоянии. Этот вывод я доложил Верховному Главнокомандующему и попросил его передать Западному фронту из резерва Ставки 1-ю Ударную и 10-ю армии для того, чтобы нанести по противнику сокрушительный удар и отбросить его подальше от нашей столицы».

В результате начавшегося 5 декабря контрнаступления под Москвой противник был отброшен на расстояние от 100 до 300 км, потеряв при этом более полумиллиона человек. Впервые за войну стратегическая инициатива перешла к Красной Армии. Это была и первая столь масштабная личная победа Жукова. Недаром он неизменно говорил именно о Московской битве, как наиболее для него памятной и дорогой.

Та победа убедила и Сталина, что командующий Западным фронтом наделен выдающимися военными способностями. Отныне, вспоминал Георгий Константинович, «Сталин ко мне относился очень хорошо и часто советовался по принципиальным вопросам. Мне казалось, что Сталин хотел искренне загладить свою вину несправедливого ко мне отношения и свою грубость, которую он позволял себе в отношении ко мне в начале войны». Выражением доверия вождя стало назначение Жукова в августе 1942 г. своим первым заместителем, как наркома обороны, и заместителем (единственным) Верховного Главнокомандующего.

Случилось это в один из самых напряженных моментов войны. Гитлеровская армия, прорвав в конце августа 1942 г. оборону советских войск на Дону и выйдя севернее Сталинграда к Волге, создала явную угрозу всему южному крылу стратегического фронта Красной Армии. Жуков вместе с начальником Генштаба Василевским не только не позволил противнику захватить Сталинград с ходу, но и выдвинул смелый план мощного контрнаступления советских войск. Замысел состоял в том, чтобы нанести по румынским и итальянским войскам, прикрывавшим фланги основной сталинградской группировки немцев, мощные удары, которые привели бы не только к ее окружению, но и к полной ликвидации.

Верховный Главнокомандующий лишь постепенно смог уловил всю полноту замысла двух полководцев. Как позднее вспоминал Василевский, при рассмотрении вопроса в Ставке в начале сентября 1942 г. «Верховный Главнокомандующий не сразу одобрил наши предложения, считая, что в тот период стране будет не под силу проведение столь серьезной операции и что мы, проведя ее, можем подвергнуть войска и Советский Союз большому риску. От нас потребовалась настойчивость, и надо сказать, что и здесь сыграл основную роль характер Г. К. Жукова. И. В. Сталиным было принято решение: нам с Г. К. Жуковым выехать под Сталинград, чтобы изучить обстановку, наметить наиболее выгодные направления ударов по врагу и уточнить необходимые силы и все детали, связанные с этим. Возвратившись из-под Сталинграда, мы выразили И. В. Сталину в присутствии находившихся в Москве членов Политбюро твердую уверенность в необходимости проведения задуманной операции».

Результаты проведенного в районе Сталинграда контрнаступления широко известны. Советскому военному искусству эта операция принесла всемирную славу, а лично Жукову — звание Маршала Советского Союза. В истории Великой Отечественной войны это был первый случай присвоения столь высокого звания.

…Как-то солдаты, познакомившись с водителем маршала, попросили поинтересоваться у него, долго ли еще до победы? Шофер, дожидаясь команды на выезд, так и этак прикидывал, когда лучше спросить, как точнее сформулировать свой вопрос. Но только он при появлении начальства набрал в легкие воздух, как маршал, устало устроившись на сиденьи, выдохнул сам:

— Когда же она закончится, эта война?..

И в самом деле, наверное, что война для маршала Жукова длилась гораздо дольше, чем для многих других ее участников. Ощущение несколько странное, ибо полыхала Великая Отечественная, казалось бы, для всех одинаково — 1418 дней и ночей. Но это если измерять сутками. А если событиями? Не потому ли и возникает это ощущение, что Жуков имел прямое отношение буквально ко всему, хоть сколько-нибудь тогда значительному?

Война показала, что только он и Василевский могли качественно заниматься стратегическим управлением войсками. Одно лишь краткое перечисление стратегических операций Красной Армии, в разработке и осуществлении которых Жуков принимал активное участие в качестве заместителя Верховного Главнокомандующего и представителя Ставки ВГК, говорит само за себя. С августа 1942 г. по ноябрь 1944 г. в 15 случаях на него возлагалась обязанность по координации действий фронтов. При этом маршал, получив право отдавать приказы и распоряжения их командующим, нес полную ответственность за исход операции. В ходе Сталинградской битвы он координировал действия войск Донского и Юго-Западного фронтов, летом 1943 г. — действия Западного, Брянского, Центрального, а затем Воронежского и Степного фронтов в Курской битве. С июля по ноябрь 1944 г. эта функция лежала на нем при освобождении Белоруссии силами 1-го и 2-го Белорусских фронтов. Встав в ноябре 1944 г. во главе войск 1-го Белорусского фронта и действуя бок о бок с командованием других фронтов, он блестяще осуществил Висло-Одерскую операцию, а затем и битву за Берлин.

1 марта 1944 г. ему, заместителю Верховного Главнокомандующего, пришлось неожиданно, после гибели генерала армии Н. Ф. Вату тина принять командование войсками 1-го Украинского фронта. До начала запланированной Проскуровско-Черновицкой наступательной операции, имевшей целью разгром (во взаимодействии с войсками 2-го Украинского фронта) основных сил немецко-фашистской группы армии «Юг», оставались считанные дни. Вероятно, любой другой военачальник в этих условиях попросил бы отсрочки и был бы прав: слишком велика ответственность за обеспечение успеха наступления. Жуков решил иначе. Он знал вдумчивость и обстоятельность Ватутина, готовившего фронт к операции, и доверял мерам, предпринятым им накануне своей гибели. Кроме того, маршал и сам был хорошо информирован о положении в войсках, поскольку некоторое время осуществлял координацию действий 1-го и 2-го Украинских фронтов. Трех дней хватило ему, чтобы не только досконально разобраться в обстановке, но и крепко взять нити управления в свои руки.

4 марта, как того и требовала директива Ставки ВГК, войска фронта пошли вперед. Они перерезали железнодорожную линию Львов-Одесса — главную коммуникацию противника и вклинились между 1-й и 4-й немецкими танковыми армиями. Дабы отвести угрозу окружения, фашистское командование бросило против 1-го Украинского фронта 15 свежих дивизий, из них 9 танковых. Тщетно. К 17 апреля 1944 г. солидная часть войск противника была окружена, а весь его стратегический фронт на юге рассечен надвое. Войска Жукова освободили почти 60 украинских городов, в том числе Винницу, Проскуров, Черновцы, вышли к предгорьям Карпат. Тогда-то и родился указ от 10 апреля 1944 г. о награждении Георгия Константиновича высшей полководческой наградой.

12 ноября 1944 г. маршал, оставаясь на посту заместителя Верховного, был назначен командующим войсками 1-го Белорусского фронта, которому в предстоящей зимне-весенней кампании 1945 г. предстояло наступать на главном, варшавско-берлинском направлении. Кампания открылась Висло-Одерской операцией. Стремительно наступая, войска 1-го Белорусского фронта под командованием Жукова форсировали Одер и уже к 3 февраля захватили плацдармы на западном берегу реки в районе Кюстрина. Маршал привел свои войска к порогу Берлина, до которого оставалось менее 70 км.

Чем объяснить его столь впечатляющие успехи в этой и многих других операциях? Военные стратеги и историки до сих пор бьются над загадкой полководческого феномена Жукова. Ясно одно: какого-то однозначного ответа просто не существует.

Одной из важнейших составляющих этого феномена был редчайший дар предвидения. По словам Н. Макиавелли, «ничего не делает полководца более великим, чем проникновение в замысел противника».

Подтверждений этого — масса. Например, в июле 1941 г. в ставке германской армии еще только вынашивалась идея поворота части войск, наступавших на Москву, на юг для удара во фланг Юго-Западного фронта, а Жуков, тогда начальник Генштаба, уже уловил готовившееся изменение в планах командования противника. Он аргументированно доложил Сталину свое видение предстоящих событий: противник на московском направлении пока наступать не будет, что касается войск Юго-Западного фронта, то их следует отвести за Днепр, оставив при этом Киев. Вывод жесткий, суровый, но адекватный складывавшейся обстановке. Увы, Верховный не обладал даже толикой такой прозорливости и отверг предложение Жукова. В результате и Киев был потерян, и войска Юго-Западного фронта были разгромлены: только в плен попало более 600 тысяч человек.

Жуков неизменно придерживался не неких отвлеченных теоретических принципов, а каждый раз умело применялся к конкретно складывающейся обстановке.

При проведении той же Висло-Одерской операции командующий 1-м Белорусским фронтом, учитывая, что противник растянул свои войска по фронту, пришел к обоснованному выводу о возможности быстрого прорыва его тактической зоны обороны. На участках прорыва, составлявших 13 % общей ширины полосы наступления, было сосредоточено 54 % стрелковых дивизий, 53 % артиллерии и минометов, 91,3 % танков и самоходных артиллерийских установок, которыми располагал 1-й Белорусский фронт. Такая концентрация сил и средств позволила достичь быстрого прорыва вражеской обороны на Висле, после чего свое веское слово сказали умело использованные Жуковым бронетанковые и механизированные войска. Имевшиеся в его распоряжении две танковые армии были введены в сражение на второй (1-я гвардейская) и третий день операции (2-я гвардейская), то есть лишь после того, как оборона противника была почти полностью прорвана. Это позволило сохранить силы подвижных групп для длительных и напряженных действий в оперативной глубине обороны. Танковые же корпуса и отдельные танковые бригады использовались в первом оперативном эшелоне в качестве армейских подвижных групп и танков непосредственной поддержки пехоты.

Благодаря такой тактике использования бронетанковых войск в Висло-Одерской операции были достигнуты необычайно высокие темпы наступления. В глубине вражеской обороны танковые армии покрывали в сутки до 45–50, а в отдельные дни даже до 70-100 км.

В следующей, Берлинской операции, маршал, вопреки, казалось бы, многократно подтвержденным канонам военного искусства, поступил как раз наоборот. Танковые армии он ввел в сражение еще до прорыва всей тактической зоны обороны. Такой вариант действий ему диктовала обстановка: от Зееловских высот до Берлина немцы устроили сплошную глубокоэшелонированную оборону, которую, не введи маршал в сражение танки, пришлось бы прорывать пехоте. Можно лишь представить, с какими жертвами это было сопряжено и насколько затянулся бы прорыв наших войск к фашистской столице.

Надо, однако, признать, что и в этом случае потери, особенно техники, оказались очень болезненными: 45,3 % танкового парка было уничтожено, 47 % повреждено.

То, насколько Жуков был решительным противником всякого шаблона, ярко показывают его действия и в промежутке между этим двумя операциями — Висло-Одерской и Берлинской. Казалось, с выходом к Одеру можно было переходить к непосредственной борьбе за фашистскую столицу, тем более, что разведка докладывала о наличии у врага на подступах к городу сравнительно малых сил. Позднее некоторые военачальники, в первую очередь маршал В. И. Чуйков, настаивали, что так и надо было действовать. В этом случае Берлин, по их мнению, был бы взят уже в феврале, а не в мае.

Порядок действий Жукова выдает его напряженную, не прекращавшуюся ни на минуту аналитическую работу над замыслом предстоящей операции. Вначале он и сам полагал немедленное наступление на Берлин возможным. Более того — внес соответствующее предложение в Ставку, получил одобрение. Но Жуков не был бы великим полководцем, если бы, раз приняв решение, он, невзирая ни на что, настаивал бы на его реализации. Нет, маршал внимательно следил за изменением обстановки и по ряду признаков уловил назревавшую угрозу контрудара со стороны Восточной Померании.

Игнорирование столь серьезной опасности могло бы иметь далеко идущие негативные последствия. Невзирая на возможное недовольство Сталина, командующий 1-м Белорусским фронтом предложил новый план действий. Последний состоял в том, что, прежде чем наступать на Берлин, совместно с войсками соседнего 2-го Белорусского фронта разбить немецкую группу армий «Висла», нависшую над правым крылом наступающих советских войск и грозившую с севера. И полководец сумел настоять на своем решении.

Жукова всегда выручала также трезвая оценка противника. Он был убежден, что, оглупляя врага, мы тем самым уничижаем и себя. «Надо оценить по достоинству немецкую армию, с которой нам пришлось столкнуться с первых дней войны, — писал он в своих мемуарах. — Мы же не перед дурачками отступали по тысяче километров, а перед сильнейшей армией мира. Надо ясно сказать, что немецкая армия к началу войны была лучше нашей армии, лучше подготовлена, выучена, вооружена, психологически более готова к войне, втянута в нее, Она имела опыт войны, и притом войны победоносной. Это играет огромную роль. Надо также признать, что немецкий генеральный штаб и вообще немецкие штабы тогда лучше работали, чем наш Генеральный штаб и вообще наши штабы, немецкие командующие в тот период лучше и глубже думали, чем наши командующие. Мы учились в ходе войны и выучились, и стали бить немцев, но это был длительный процесс. И начался этот процесс с того, что на стороне немцев было преимущество во всех отношениях.

У нас стесняются писать о неустойчивости наших войск в начальном периоде войны. А войска бывали неустойчивыми и не только отступали, но и бежали, и впадали в панику. В нежелании признать это сказывается тенденция: дескать, народ не виноват, виновато только начальство. В общей форме это верно. В итоге это действительно так. Но, говоря конкретно, в начале войны мы плохо воевали не только наверху, но и внизу. Не секрет, что у нас рядом воевали дивизии, из которых одна дралась хорошо, стойко, а соседняя с ней бежала, испытав на себе такой же самый удар противника. Были разные командиры, разные дивизии, разные меры стойкости.

Обо всем этом следует говорить и писать, я бы сказал, что в этом есть даже педагогическая сторона: современные читатели, в том числе молодежь, не должны думать, что все зависит только от начальства. Нет, победа зависит от всех, от каждого человека, от его личной стойкости в бою».

Кроме глубокого, гибкого, трезвого ума, Жукова отличали редкая сила воли, непреклонная решимость выполнить поставленную задачу, твердость управления. Как писал маршал Баграмян, «из всех молниеносно выросших в предвоенные годы крупных военачальников Жуков был, безусловно, самой яркой и одаренной личностью… Из всех нас он выделялся не только по-истине железным упорством в достижении поставленной цели, но и особой оригинальностью мышления… Хорошо зная его способности, я не удивлялся его поразительной, даже для тех лет, военной карьере. Г. К. Жуков обладал не только военным дарованием, без которого в годы военных испытаний не может получиться полководца, но и жестким характером, беспощадностью к недобросовестным людям….И еще одна черта характера Жукова мне бросалась в глаза. Если он чего-нибудь добивался, то не любил идти к цели, как говорится, «медленным шагом, робким зигзагом». В таких случаях он шел напрямую».

Здесь сам собой напрашивается ставший уже хрестоматийным пример из истории обороны Москвы. 18 ноября 1941 г. командующий 16-й армией генерал Рокоссовский обратился к командующему Западным фронтом Жукову за разрешением отвести войска за Истринское водохранилище, чтобы там организовать оборону на выгодном естественном рубеже. Получив отказ, Рокоссовский добился такого разрешения непосредственно у начальника Генерального штаба маршала Шапошникова.

Ответом Жукова на это была телеграмма командарму-16: «Войсками фронта командую я! Приказ об отводе войск за Истринское водохранилище отменяю, приказываю обороняться на занимаемом рубеже и ни шагу назад не отступать. Генерал армии Жуков».

Позднее Георгий Константинович соглашался, что отвод 16-й армии за Истру, действительно, облегчал ее войскам выполнение боевой задачи. Однако при этом оголялся правый фланг соседней 5-й армии, что открывало противнику кратчайший путь к советской столице. Так что общая ситуация на Западном фронте вынуждала его идти на такие жесткие действия, продиктованные категорическим требованием — стоять насмерть.

Небезынтересны взгляды самого маршала на полководческое искусство. «Для того чтобы называться полководцем, — говорил Жуков, — надо при всех других положительных личных качествах обладать еще стратегическим талантом и — что не менее важно — бесстрашием брать на себя ответственность за разработанное и принятое решение, отстаивать это решение, чего бы тебе это ни стоило. Полководец не должен бояться риска. Если бы военное искусство заключалось в том, чтобы избегать риска, то лавровые венки, вероятно, украшали бы весьма посредственные таланты…

Мудрость и мужество полководца, — добавлял он, — это прежде всего мужество и здравый смысл при принятии решений. Полководец, который заглядывает в уставы, чтобы найти там решение стоящей перед ним задачи, так же мало заслуживает доверия, как врач, который при определении диагноза стал бы заглядывать в справочник».

Чтобы высказаться столь веско и убедительно, надо было не только взять, но с достоинством пронести через всю войну колоссальную тяжесть ответственности за судьбу страны. Тяжесть редкую, неимоверную, но оказавшуюся по плечу Жукову.

…Но вернемся к практическим боевым делам маршала. Если Московская битва была его первой стратегической операцией, то Берлинская — последней. Споры вокруг роли в ней маршала, начавшись сразу же по окончании войны, не стихают до сих пор. Надо признать, что он и сам давал к этому повод. Сакраментально, но факт: маршал был сыном своего времени…

В конце марта 1945 г. в Ставку Верховного Главнокомандования были вызваны командующие 1-м Белорусским и 1-м Украинским фронтами маршалы Жуков и Конев. Вопрос, заданный им Сталиным, был лаконичен: кому удастся первым взять Берлин — советским войскам или их западным союзникам? Верховный получил заверения: наши сумеют опередить. При этом Жуков заявил, что поставленную задачу готовы решить войска его фронта, поскольку они имели достаточно сил и находились от Берлина ближе всего. Об этом же заявил и Конев, понимая, что его вовсе не для проформы вызвали в Ставку.

Наши прославленные маршалы при всех их достоинствах все же не были, что называется, выкованы из стали, и их так же, как и простых смертных, обуревала банальная страсть к соперничеству. Война шла к концу, за спиной каждого из них числилось немало побед, но завершить боевой путь эффектным восклицательным знаком, взяв столицу противника, было бы верхом полководческой карьеры.

Тем более, что в этом отношении пример подал им сам Сталин. Вовсе не случайно на завершающем этапе войны он отстранил своего заместителя Жукова от руководства важнейшими операциями в масштабах групп фронтов, «приземлив» его на конкретный фронт, дабы самому обрести славу руководителя победоносных сражений Великой Отечественной. Конкурента на этом поприще он не терпел. По справедливым словам Георгия Константиновича, «Сталин хотел завершить блистательную победу над врагом под своим личным командованием, то есть повторить то, что сделал в 1813 году Александр I, отстранив Кутузова от главного командования и приняв на себя верховное командование».

Жукова он поставил вместо Рокоссовского, передвинув того на 2-й Белорусский фронт, заведомо освобождавшийся от непосредственного штурма Берлина. По признанию самого Жукова, с тех пор между ним и Рокоссовским уже не было прежней дружбы. Верховный сознательно стравливал полководцев. «И чем ближе был конец войны, — вспоминал позднее тот же Жуков, — тем больше Сталин интриговал между маршалами — командующими фронтами и своими заместителями, зачастую сталкивая их «лбами», сея рознь, зависть и подталкивая к славе на нездоровой основе».

Начиная Берлинскую операцию, вождь явно посчитал, что конкуренция не будет лишней между двумя маршалами, чьи фронты отвечали за успех сражения. По канонам военного искусства, ставя задачу подчиненным, воинский начальник помимо всего прочего обязан назвать соседей справа и слева, а также указать линию разграничения, чтобы каждый ясно представлял, где находится сосед, и выполнял только «свой маневр», не допускал как неприкрытых стыков, так и перемешивания боевых порядков. Поставив задачу 1-му Белорусскому фронту охватить Берлин с севера, а 1-му Украинскому — с юга, дабы замкнуть кольцо окружения западнее столицы рейха, Верховный пренебрег этим требованием. Почему, с какой целью?

В своих «Записках командующего фронтом» на этот вопрос попытался дать ответ маршал Конев: «Ведя эту линию карандашом, Сталин вдруг оборвал ее на городе Люббен[13]… Разграничительная линия была оборвана примерно там, куда мы должны были выйти к третьему дню операции. Далее (очевидно, смотря по обстановке) молчаливо предполагалась возможность проявления инициативы со стороны командования фронтов. Был ли в этом обрыве разграничительной линии на Люббене негласный призыв к соревнованию фронтов? Допускаю такую возможность».

Дальнейшие события лишь подтвердили обоснованность такого допущения. Берлинская операция началась 16 апреля. И по сути сразу же в действиях командующих — из песни, как говорится, слова не выбросишь — стали проявляться элементы соперничества. Поскольку 1-й Белорусский фронт не смог, как планировалось, уже в первый день взломать главную полосу обороны противника, замедлив движение перед Зееловскими высотами, инициатива перешла к 1-му Украинскому фронту. Противостоящая ему оборона немцев оказалась значительно слабее, поэтому наши войска здесь могли наступать быстрее. Маршал Конев уже на следующий день после начала наступления потребовал от подчиненных ему командующих 3-й и 4-й танковыми армиями генералов П. С. Рыбалко и Д. Д. Лелюшенко не ввязываться в затяжные лобовые бои, а населенные опорные пункты решительно обходить: «Стремление только вперед. Наши войска должны быть в Берлине первыми, они это могут сделать и с честью выполнить приказ великого Сталина».

К утру 19 апреля, перемолов основные силы обороняющихся на Зееловских высотах, уже и войска Жукова получили возможность стремительно рвануться к фашистской столице. Соперничество командующих перешло в новую фазу, их борьба развернулась уже не за выигранные дни, а буквально за часы. При этом факт соперничества перестал быть секретом для подчиненных.

20 апреля в 19 часов 40 минут (обратим особое внимание на время) Конев отдает следующий приказ командующим своих танковых армий Рыбалко и Лелюшенко: «Войска маршала Жукова (находятся) в 10 км от восточной окраины Берлина. Приказываю обязательно сегодня ночью ворваться в Берлин первыми. Исполнение донести».

В тот же день, но в 21 час 50 минут похожий приказ командующему 2-й гвардейской танковой армией генералу С. И. Богданову отдает уже Жуков: армии «поручается историческая задача: первой ворваться в Берлин и водрузить знамя Победы… Пошлите от каждого корпуса по одной лучшей бригаде в Берлин и поставьте задачу: не позднее 4 часов утра 21 апреля любой ценой прорваться на окраину Берлина и немедля донести для доклада т. Сталину и объявления в прессе».

Как не понять желание всех — от маршала до рядового солдата — быстрее добить врага в его логове! Но в данном случае к вполне объяснимому желанию примешивался и нездоровый дух конкуренции, настолько сильный, что даже многоопытный Жуков позволил себе ставить подчиненным нереальные задачи. Не только танкисты Богданова, но и весь 1-й Белорусский фронт в целом встретил на ближайших подступах к Берлину столь мощное сопротивление, что о вступлении даже в пригород говорить было преждевременно. Противостояние войскам Конева было слабее, поэтому именно из штаба 1-го Украинского фронта в Москву ушла первая телеграмма о вожделенном успехе, пусть пока и частичном. 22 апреля в 22 часа Сталину было доложено, что 3-я гвардейская танковая армия Рыбалко передовыми бригадами ворвалась в южную часть Берлина, ведет бои за Тельтов-канал и в центре района Ланквиц.

Жуков, безусловно, уступать не хотел. Тем более, что бои за город, укрепленный как самая настоящая крепость, приняли затяжной и изнурительный характер.

Гитлер бросил в топку боев все, что было сосредоточено в столице, так что при продвижении наших войск к центру приходилось буквально прогрызать оборону немцев.

Появились и новые объекты, взятие которых первым позволяло перехватить инициативу у соперничавшего фронта. Так, перед соединениями обоих фронтов — 3-й гвардейской танковой армией (1-й Украинский) и 47-й общевойсковой армией (1-й Белорусский) была поставлена задача соединиться в районе Бранденбурга, замкнув тем самым с запада кольцо окружения Берлина. В этих условиях 25 апреля в 1 час ночи начальник штаба 1-го Белорусского фронта генерал М. С. Малинин от имени Жукова отдал боевое распоряжение командиру 7-го гвардейского кавалерийского корпуса (из состава 47-й армии) упредить соседей: «6 мк[14] 1-го Украинского фронта на подходе к г. Бранденбург с юго-востока. Командующий фронтом приказал: одну кавалерийскую дивизию с одной танковой бригадой немедля повернуть для стремительного удара на юг с задачей занять г. Бранденбург до подхода 6 мк — к утру 25.4.45 г.».

Первыми городка, однако, вновь достигли подчиненные Конева, о чем было тут же доложено в Ставку. Азарт, охвативший командующего 1-м Украинским фронтом и подчиненных ему генералов, оказался настолько велик, что стал приносить уже ощутимый вред. Они стали пренебрегать разграничительной линией между двумя фронтами, установленной Ставкой уже в городской черте Берлина. Желая утвердить свое первенство — а как иначе объяснить дальнейшие события? — танкисты генерала Рыбалко, форсировав Шпрее, оказались в тылу боевых порядков 8-й гвардейской армии генерала В. И. Чуйкова и 1-й гвардейской танковой армии генерала М. Е. Катукова, входивших в состав 1 — го Белорусского фронта. Один Бог знает, сколько это принесло напрасных жертв из-за возникшей путаницы. Но лишь через два дня Конев поставил перед Жуковым вопрос о принятии совместных мер, чтобы возникшую неразбериху прекратить. Причем суть его предложений сводилась к изменению командующим соседним фронтом в одностороннем порядке направления наступления армий Чуйкова и Катукова.

Получив обращение Конева, Жуков через час с четвертью (напомним, дело происходит 28 апреля поздно вечером) направляет доклад Сталину. В нем он, сообщив, что «наступление частей Конева по тылам 8 гв. А и 1 гв. ТА создало путаницу и перемешивание частей, что крайне осложнило управление боем», просил установить четкую разграничительную линию между войсками фронтов или даже «разрешить мне сменить части 1-го Украинского фронта в г. Берлине». Как видим, это радикально отличалось от предложений Конева и может даже рассматриваться, как попытка вывести того из «игры».

Жуков, отправляя доклад, еще не знал, что в Ставке уже и сами поняли опасность сложившейся обстановки. Жукову и Коневу как раз в эти часы была направлена директива о новой разграничительной линии. В соответствии с ней, в частности, Рыбалко должен был отвести свои части из района Тиргартена, передав позиции войскам 1-го Белорусского фронта, что, как вспоминал Конев, вызвало у генерала-танкиста болезненную реакцию. Нелегко, очевидно, было примириться с установленным порядком и самому Ивану Степановичу Коневу. Чего-чего, а недостатком честолюбия он, как и Жуков, никогда не страдал. Посылая 2 мая итоговое донесение в Ставку, он прибег к следующей формуле: войска t-го Украинского фронта совместно с войсками 1-го Белорусского фронта овладели Берлином.

Вряд ли на это не обратил внимания адресат донесения — Сталин. Но относительно доли фронтов в общем успехе он имел свое мнение. В праздничном приказе Верховного Главнокомандующего по итогам боев за фашистскую столицу формулировка о вкладе фронтов была иной: войска 1-го Белорусского фронта овладели Берлином при содействии войск 1-го Украинского фронта.

Если даже отвлечься от того, чьи войска взяли рейхстаг и имперскую канцелярию, нельзя не признать, что именно 1-й Белорусский фронт внес в победу наибольший вклад. Потери немцев в полосе фронта Жукова составили 232,7 тыс. человек, в полосе фронта Конева — 108,7 тыс.

Маршал Жуков был, конечно же, удовлетворен оценкой Верховного. Под благовидным предлогом отстраненный Сталиным за полгода до этого от функций представителя Ставки ВГК на наиболее важных фронтах, он таки сумел прийти к финишу первым.

Но история на этом не закончилась. Когда в 1957 г. Хрущев обвинил Жукова в бонапартизме, одним из тех, кто присоединился к гонителям, был маршал Конев. Не Верховный ли Главнокомандующий еще в годы войны вложил ему в руку этот камень?

Дальше — больше. Уже несколько лет находящийся в отставке и опале Жуков вынужден сносить новые обиды, на которые в апреле 1964 г. он даже пожаловался Хрущеву. В своих воспоминаниях маршал Чуйков выдвинул «абсурдную», с точки зрения опального маршала, мысль о том, что в начале февраля 1945 г. обстановка позволяла захватить Берлин сходу. Жуков объяснил невозможность этого тем, что в тылу оставалась Померанская группировка противника, которая готовилась к удару во фланг фронта с тем, чтобы разгромить шесть наших армий, выдвинувшихся клином далеко вперед на р. Одер. Необходимо было также подготовить Берлинскую операцию в материально-техническом отношении, организовать оперативное взаимодействие с соседними фронтами, с ВВС. Чуйков писал: «Надо было рискнуть». Жуков резонно отвечал: «Я тоже за риск, но не за авантюрный риск».

Все так. Но ни Хрущев, ни сменивший его Брежнев на жалобу маршала Победы не обратили ни малейшего внимания. Уже не в журнальном, а в книжном варианте мемуаров Чуйков вновь повторил свои обвинения в адрес бывшего командующего 1-м Белорусским фронтом.

Так берлинский триумф сорок пятого года отзывался неутоленными маршальскими обидами…

В последние годы в адрес Жукова все чаще раздаются критические замечания, переосмысливается стиль его деятельности в целом, линия действий в конкретных операциях и в конкретных исторических обстоятельствах. На наш взгляд, это вполне нормальное явление, главное вести обсуждение спокойно, взвешенно, не передергивать исторические факты. Был долгий период замалчивания его роли в войне (о чем еще пойдет речь ниже), затем в ходе «перестройки» увлеклись идеализацией его образа (примером чего может служить хотя бы инициатива ветеранской общественности, возбуждавшей к 45-летию Победы ходатайство о посмертном присвоении Жукову звания генералиссимуса). Рано или поздно должен был наступить период непредвзятого переосмысления с современных позиций как истории войны в целом, так и конкретной деятельности Жукова. И он наступил.

Так, современники стали критичнее, нежели раньше, оценивать роль маршала в подготовке армии к отражению фашистской агрессии. Их уже не устраивают признания типа: «Мы, военные, вероятно, тоже не все тогда сделали, чтобы убедить политическое руководство во главе со Сталиным в неизбежности близкого столкновения с фашистской Германией». Жуков имел, но, к сожалению, не использовал много различных каналов, чтобы своей властью своевременно привести войска в боеготовое состояние: отменить отпуска, сборы, различные воскресные мероприятия и т. д. Безусловно, осторожность Сталина, все время опасавшегося провокаций, была здесь главным тормозом. Но все списывать на нее тоже будет неверным.

Как пишут авторы вышедшего в 1995 г. труда «Стратегические решения и Вооруженные Силы», «несостоятельность, проявленная в этой ситуации высшим военным руководством — Наркоматом обороны и Генеральным штабом, а точнее — стоявшими во главе этих органов маршалом С. К. Тимошенко и генералом армии Г. К. Жуковым, не сумевшими отстоять принятые решения и добиться их выполнения, нельзя рассматривать иначе, как нехватку компетентности этих лиц и несоответствие занимаемым ими постам».

Не все действия Жукова были удачными и в период Московской битвы. Так, некоторые историки возлагают на него ответственность за гибель в вяземском котле (уже в 1942 г.) группы войск 33-й армии и ее командующего генерала М. Г. Ефремова. «Невероятно, но факт — уже будучи главкомом западного направления (с 1 февраля 1942 года), Жуков, имея в своем распоряжении 14 армий и три кавалерийских корпуса, не только не создал специальную ударную группу, но и практически ничего не сделал для того, чтобы воспользоваться благоприятной ситуацией для спасения окруженных частей армии Ефремова» (Воейно-исторический архив. 1997. № 3).

Неудачей стала для Жукова Ржевско-Сычевская операция, которая под кодовым названием «Марс» была проведена в ноябре-декабре 1942 г. К ней было привлечено сил в 1,5–2,5 раза больше, чем в операции «Уран» (стратегическом контрнаступлении под Сталинградом): 1 млн 900 тыс. человек, 3 300 танков, 1 100 самолетов, более 24 тыс. орудий и минометов. Однако и их не хватило для успеха. Приведем цитату из журнала «Вопросы истории» (1997. № 8): Жуков действовал «в характерной для него манере… атаки были массированными, он не жалел людских и материальных ресурсов, не учитывал неблагоприятных условий местности и погодные условия.

Стремясь к победе, он полагался на нажим по всему фронту и простой маневр мощными механизированными и танковыми корпусами… Операция стоила Красной Армии около полумиллиона убитых, раненых и пленных, потери в танках, достаточно точно подсчитанные немцами, составили примерно 1 700 единиц (это превышало общее число танков, первоначально задействованных в операции «Уран»)».

Не по этой ли причине Ржевско-Сычевская операция до сего дня по существу предана забвению, ее хотя бы скудный анализ не найти даже в военно-энциклопедических изданиях?

В воспоминаниях о Жукове можно встретить разноречивую информацию по вопросу, был ли он лично жесток. Когда уже в наши дни стало возможным заглянуть в ранее закрытые архивы, выявились факты, мягко говоря, не красящие полководца. Так, на Хал-хин-Голе он произвольно, по ничтожному поводу вынес 17 смертных приговоров. Следствие заменялось его запиской в трибунал: «Судить. Расстрелять».

Только вмешательство командующего фронтовой группой Г. М. Штерна, который через Президиум Верховного Совета СССР добился помилования всех «осужденных», не дало свершиться беззаконию. Многие бывшие смертники потом отличились в боях.

Подобные действия имели место и в период Великой Отечественной войны. Когда в феврале 1942 г. батальон 93-й стрелковой дивизии, атакованный превосходящими силами противника, оставил населенный пункт Захарово (район Вязьмы), Жуков отдал приказ: «Виновных в сдаче этого особо важного пункта арестовать, судить и расстрелять на месте независимо от количества».

Особняком стоит вопрос о жертвах. Несколько лет назад многими фронтовиками с крайним возмущением были встречены слова писателя Виктора Астафьева: «Жуков — продукт времени, и этим все определено…

Так он начинал на Халхин-Голе, где не готовились к наступлению, а он погнал войска, и масса людей погибла. С этого начинал, этим и кончил…» (имелась в виду Берлинская операция).

Что можно сказать по этому поводу? В самом деле, потери в войсках Жукова были немалые. В свое время Конев, Малиновский даже утверждали, что в операциях, которыми непосредственно руководил Георгий Константинович, они были значительно большими, чем у других командующих. Факты, однако, это опровергают.

Взять Берлинскую операцию. В абсолютных цифрах потерь у Жукова (37,6 тыс. человек) было действительно больше, чем у Конева (27,6 тыс.), но у него и войск было больше почти в два раза: 908,5 тыс. человек против 550,9 тыс. на 1-м Украинском фронте. Поэтому в процентном отношении потерь на 1-м Белорусском меньше: соответственно 4,1 и 5,0.

Такая же картина наблюдается и по другим операциям. Например, Московская битва: Западный фронт (Жуков) — 13,5 % от общей численности войск, Калининский фронт (Конев) — 14,2 %. Висло-Одерская операция: 1-й Белорусский (Жуков) — 1,7 %, 1-й Украинский (Конев) — 2,4 %. Будапештская операция: 2-й Украинский (Малиновский) и 3-й Украинский (Толбухин) — 7,7 %.

В чем прав писатель-фронтовик Астафьев, так это в том, что большие потери в нашей армии были, к глубокому сожалению, обычным делом. Народ платил тоталитарному режиму и платил кроваво. Проводя масштабные социальные эксперименты (взять хотя бы т. н. «коллективизацию»), власть меньше всего думала об их людской цене. Аналогично поступали и в войну, то беря города к той или иной революционной дате, то нередко компенсируя недостаток техники и боеприпасов, огрехи в инженерном оборудовании позиций и т. п. сверхнапряжением матушки-пехоты, богов войны-артиллеристов, танкистов, авиаторов. И здесь один военачальник, независимо от его субъективных устремлений, не очень сильно отличался от другого. Как и Жуков, все они были детьми своего времени, иным в той обстановке было просто не выжить, не выдвинуться.

Мы же не будем рисовать с полководца икону, он в этом не нуждается. Но и делать вид, что в истории войны, как тридцать или двадцать лет назад, все должно быть окрашено в благостно-розовые тона — негоже.

…Маршал Жуков заканчивал Великую Отечественную войну триумфатором. Сталин доверил ему подписание акта о безоговорочной капитуляции Германии, прием парада Победы. Слава полководца была не только всенародной, но и международной. Своим другом его считал Д. Эйзенхауэр, командовавший союзными войсками в Европе. Да Жуков и сам за эти годы узнал себе цену. Вероятно, рассчитывал, что вернется в Москву в ранге не ниже заместителя Сталина по военным делам.

Но, как это обычно бывает после победоносной войны, вершину военного ведомства занимали не герои, не авторы победы, а близкие и лояльные вождю люди. Первым заместителем наркома обороны Сталина стал Н. А. Булганин.

Жуков знал, чего стоит этот типичный партийный функционер. Впервые они столкнулись еще осенью 1941 г. на Западном фронте. Жуков так оценивал бывшего члена военного совета своего фронта: «Булганин очень плохо знал военное дело и, конечно, ничего не смыслил в оперативно-стратегических вопросах. Но, будучи человеком интуитивно развитым, хитрым, он сумел подойти к Сталину и втесаться к нему в доверие». Главная, хотя и неписаная функция членов военных советов состояла в надзоре за командующими и другими высшими должностными лицами фронтов и доносах на них. Булганин неплохо справлялся с этим делом, на что, очевидно, обратил внимание вождь.

Георгий Константинович проницательно объяснял, зачем и после войны потребовалась эта вполне заурядная личность: «Конечно, Сталин понимал, что это далеко не находка для Вооруженных Сил, но ему он нужен был как ловкий дипломат и беспрекословный его идолопоклонник. Сталин знал, что Булганин лично для него может пойти на все».

Это стало решающим фактором и при последующем в 1947 г. назначении Булганина военным министром. Назначать на ключевые должности прославленных полководцев стареющий диктатор боялся: те за время войны стали всенародно известны, почувствовали свою силу, стали более независимы. Настрой вождя улавливали и его присные. Когда в марте 1946 г. Булганин подготовил проект послевоенного переустройства управления Вооруженными Силами, Жукову места в руководящих структурах не нашлось. Но совсем уж пренебречь услугами выдающегося полководца было даже политически неверно, и Жуков занял пост главнокомандующего Сухопутными войсками.

Одновременно Булганин представил Сталину проект положения о Наркомате обороны. У Жукова, который принял участие в обсуждении проекта, возникло серьезное возражение. Получалось, что главкомы в практических делах должны были иметь дело не с самим наркомом, а с его первым заместителем. На возражения Булганин ответил: нарком (Сталин), мол, и без того перегружен партийными и государственными делами. А сам доложил вождю так: «Жуков — Маршал Советского Союза и не хочет подчиняться мне — генералу». Его тонкий расчет оправдался: очень скоро выдающегося чиновника уравняли с выдающимся полководцем: Булганин получил маршальское звание.

Забегая вперед, скажем, что огромный опыт закулисной борьбы помог Булганину — не в пример Жукову — выжить в сталинском окружении. Освобожденный с поста министра обороны в 1949 г., он вернулся на него сразу же после смерти тирана и в свои заместители заполучил — кого бы вы, думали — Жукова. Увы, это была нередкая для советской власти картина, когда у руля пребывал невежда в погонах с маршальскими звездами, а подлинный профессионал вынужден был находиться на подхвате. Все по поговорке: рабочий конь соломку ест, а пустопляс — овес.

Но настоящая опасность подстерегала в ином обличье. На должности главкома Жукову дали поработать всего полтора месяца. 31 мая 1946 г. он был поставлен в известность, что назавтра состоится заседание Высшего военного совета. Что ж, заседание, так заседание, сколько их было на его памяти. Однако событие, случившееся тем же вечером, заставило думать по-иному. Маршал уже собирался лечь спать, когда на его дачу заявились трое «молодцов» проводить обыск. Поскольку ордера у них не было, хозяин, пригрозив оружием, выставил непрошеных визитеров за порог. Но, хорошо представляя, от кого последовала команда на обыск, счел за благо готовиться к худшему.

И — недаром. Заседание началось с того, что хмурый, в старом довоенном кителе (что было верным признаком гнева) Сталин положил перед секретарем совета генералом С. М. Штеменко папку: «Прочитайте, пожалуйста, нам эти документы». В папке оказались протоколы допроса бывшего командующего ВВС главного маршала авиации Новикова, арестованного менее чем за полтора месяца до этого. Крупного военачальника, дважды Героя Советского Союза довели, по его собственным словам, до самоуничтожения и таки добились показаний, порочащих Жукова.

Вот лишь отдельные фрагменты заявления Новикова на имя Сталина от 30 апреля 1946 г.: «Касаясь Жукова, я прежде всего хочу сказать, что он человек исключительно властолюбивый и самовлюбленный, очень любит славу, почет и угодничество перед ним и не может терпеть возражений…

Вместо того чтобы мы, как высшие командиры, сплачивали командный состав вокруг Верховного Главнокомандующего, Жуков ведет вредную, обособленную линию, т. е. сколачивает людей вокруг себя, приближает их к себе и делает вид, что для них он является «добрым дядей»…

Жуков очень хитро, тонко и в осторожной форме в беседе со мной, а также и среди других лиц пытается умалить руководящую роль в войне Верховного Главнокомандования и в то же время Жуков не стесняясь выпячивает свою роль в войне как полководца и даже заявляет, что все основные планы военных операций разработаны им…

Ко всему этому надо еще сказать, что Жуков хитрит и лукавит душой. Внешне это, конечно, незаметно, но мне, находившемуся с ним в близкой связи, было хорошо видно. Говоря об этом, я должен привести вам в качестве примера такой факт: Жуков на глазах всячески приближает Василия Сталина, якобы, по-отечески относится к нему и заботится. Но дело обстоит иначе. Когда недавно уже перед моим арестом я был у Жукова в кабинете на службе и в беседе он мне сказал, что, по-видимому, Василий Сталин будет инспектором ВВС, я выразил при этом свое неудовлетворение таким назначением и всячески оскорблял Василия. Тут же Жуков в беседе со мной один на один высказался по адресу Василия Сталина еще резче, чем я, и в похабной и омерзительной форме наносил ему оскорбления…

Жуков везде стремился протаскивать свое мнение. Когда то или иное предложение Жукова в правительстве не проходило, он всегда в таких случаях очень обижался.

Как-то в 1944 году, находясь вместе с Жуковым на 1-м Украинском фронте, он рассказал мне о том, что в 1943 году он и Конев докладывали Сталину план какой-то операции, с которым Сталин не согласился. Жуков, по его словам, настоятельно пытался доказать Сталину правильность этого плана, но Сталин, дав соответствующее указание, предложил план переделать. Этим Жуков был очень недоволен, обижался на Сталина и говорил, что такое отношение к нему очень ему не нравится».

Позднее, когда уже после смерти диктатора состоялся суд над бывшим министром госбезопасности B. C. Абакумовым, выяснилось, что вся инициатива в подобной «раскрутке» Новикова исходила от Сталина лично. «…Я ничего не делал сам, — говорил Абакумов на суде, получив последнее слово. — Сталиным давались указания, а я их выполнял». Следователи же заранее заготовили нужный им текст и вынудили арестованного военачальника подписать его. «Потом заставили… — рассказывал позднее Новиков, выступая на процессе по делу бывшего руководителя МГБ уже в качестве свидетеля. — Это было у Лихачева в кабинете, продолжалось около 7–8 часов… Было жарко мне, душно, слезы и спазмы душили…»

Тем не менее, даже Сталину было видно, что показания главного маршала авиации довольно скудны по части военного переворота. Поэтому недостающие аргументы он надеялся услышать от участников заседания.

«Выступили поочередно члены Политбюро ЦК партии Г. М. Маленков и В. М. Молотов, — вспоминал позднее Георгий Константинович. — Оба они стремились убедить присутствующих в моей вине. Однако для доказательства не привели каких-либо новых фактов… После Маленкова и Молотова выступили Маршалы Советского Союза И. С. Конев, А. М. Василевский и К. К. Рокоссовский. Они говорили о некоторых недостатках моего характера и допущенных ошибках в работе. В то же время в их словах прозвучало убеждение в том, что я не могу быть заговорщиком. Особенно ярко и аргументированно выступил маршал бронетанковых войск П. С. Рыбалко, который закончил свою речь так: «Товарищ Сталин! Товарищи члены Политбюро! Я не верю, что маршал Жуков — заговорщик. У него есть недостатки, как у всякого другого человека, но он патриот Родины, и он убедительно доказал это в сражениях Великой Отечественной войны».

Сталин, похоже, заколебался в своем намерении арестовать маршала. Когда же и сам Жуков, глядя ему прямо в глаза, твердо отверг какую-либо причастность к заговорщической деятельности, ситуация и вовсе переломилась. Вождь пока ограничился высылкой маршала из Москвы, направив его командующим Одесским военным округом.

Следует, наверное, оговориться, что это была не первая попытка расправиться с Жуковым. Еще до войны, когда в 1938 г. он командовал 6-м кавалерийским корпусом, начальник политотдела входившей в состав корпуса 4-й кавдивизии некий Тихомиров инициировал разбирательство партийного «дела» будущего маршала. Жуков не стал покорно выслушивать возводимую на него в ходе партсобрания напраслину, а перешел в контратаку. Это произвело на участников собрания должное впечатление, не решившихся на объявление командиру корпуса взыскания, чего добивались клеветники. «Ну а если бы парторганизация послушала Тихомирова и иже с ним, что тогда могло получиться? Ясно, — резюмировал Жуков, — моя судьба была бы решена в застенках НКВД, как и многих других наших честных людей».

Больше того, он дал телеграмму Сталину и Ворошилову о том, что его несправедливо привлекают к партийной ответственности. Как знать, не она ли уберегла Георгия Константиновича от ареста? А вот его откомандированию летом 1938 г. на Халхин-Гол уж точно помогла.

Когда на совещании у Сталина решали, кто из командиров смог бы переломить неудачный до того ход боев с японцами, с подачи командующего войсками Белорусского военного округа Тимошенко всплыла фамилия Жукова. Сталину она была знакома, но вот в какой связи — он не помнил. Ворошилов подсказал: «Это тот самый Жуков, который в 37-м прислал вам и мне телеграмму о том, что его несправедливо привлекают к партийной ответственности». «Ну, и чем дело кончилось?» — «Ничем, — ответил нарком. — Выяснилось, что для привлечения к партийной ответственности оснований не было».

Это, несомненно, подавало кандидатуру Жукова в выгодном свете. Когда же ее поддержал секретарь компартии Белоруссии П. К. Пономаренко, все сомнения у Сталина отпали.

Как известно, на Халхин-Голе Красная Армия одержала впечатляющую победу, надолго охладившую воинственный пыл японцев. «Я поехал туда с радостью, — рассказывал полководец, беседуя с писателем Симоновым. — А после завершения операции испытал большое удовлетворение. Не только потому, что была удачно проведена операция, которую я до сих пор люблю, но и потому, что я своими действиями там как бы оправдался, как бы отбросил от себя все те наветы и обвинения, которые скапливались против меня в предыдущие годы[15]… То, в чем меня раньше пытались обвинить, стало наглядной неправдой».

Как видим, неудачей закончилась и попытка расправиться с полководцем сразу после войны. Недруги, однако, со своими планами не расставались. Через непродолжительное время Жуков, продолжавший оставаться членом ЦК ВКП(б), был приглашен в Москву на пленум. Что произошло дальше, рассказывает он сам: «…Пленум приступил к обсуждению персональных дел отдельных членов ЦК. Семь человек, выведенных из состава ЦК, один за другим покинули зал заседаний. И тут я услышал свою фамилию. Каких-то новых фактов, доказывающих мою вину, не было приведено. Поэтому, когда мне было предложено выступить, я отказался от слова. Оправдываться мне было не в чем. Состоялось голосование, и меня вывели из состава ЦК.

Как только руки голосовавших опустились, я поднялся со своего места и строевым шагом вышел из зала…».

Раньше благоговейную тишину этого зала нарушали лишь неисчислимые здравицы в честь вождя да площадная брань в адрес «оппортунистов всех мастей», а тут — печатный шаг старого солдата, сознающего свою правоту. Словно вызов послушно-агрессивному большинству. Как знать, согнул бы маршал перед диктатором всегда прямую спину, покаялся бы в несуществующих грехах — может, беду и пронесло бы стороной. Но Жуков был из другой породы. И потому не сетовал на судьбу, логично ожидая новых неприятностей.

Начиная с 1946 г., были арестованы многие его сослуживцы. В 1948 г. волна арестов возобновилась, захватив бывших члена военного совета 1-го Белорусского фронта К. Ф. Телегина и командира 2-го гвардейского кавалерийского корпуса В. В. Крюкова (каждый из них был осужден на 25 лет заключения). Из старых соратников Жукова выбивали показания все по тому же вопросу — заговорщической деятельности.

…Еще и сегодня можно услышать, что в нашей стране лишь до войны имели место репрессии, а вот после нее — ни-ни, царила социалистическая законность. Строки из письма Героя Советского Союза генерал-лейтенанта Крюкова, направленного уже после смерти Сталина в ЦК партии, — здесь лучший довод против. «После соответствующей обработки в тюрьме я был вызван к зам. н[ачальни]ка следственной части полковнику Лихачеву, который сразу мне заявил: «Помни, что ты теперь уже не генерал, а арестант, и разговоры с тобой будут коротки. Если ты вздумаешь запираться в своих показаниях, будем бить тебя, как Сидорову козу»… «Но позвольте, — я ему говорю, — я же только пока что подследственный и никем пока что не разжалован». «Иди сюда, — и Лихачев подводит меня к окну, из которого видна улица. — Вон видишь там народ, вон где подследственные, а ты уже осужден, от нас на свободу возврата нет, дорога одна только в исправительные лагеря».

Крюкову задавались одни и те же вопросы: «Бывал на банкетах у Жукова и Буденного и др.?» — «Да, бывал». — «Какие вопросы решались там?» — «О каких вопросах вы говорите? Были банкеты, как и каждый банкет: пили, ели, веселились, вот и все». — «Врешь, перестань упорствовать, нам все известно». — «Если вам все известно, что же вы от меня хотите? Уличайте меня тогда фактами». «Я буду тебя уличать не фактами, а резиновой палкой. Восхвалял Жукова? Какие тосты говорил за него?» «В чем же заключается мое восхваление Жукова? Я не знаю, где бы это воспрещалось участие на банкетах, причем официальных». — «Все ваши банкеты это только фикция одна, это не что иное, как собрание заговорщиков».

Пока из арестованного безуспешно выбивались нужные следствию показания, были составлены протоколы, куда вписали все, что было «нужно». «Примером, — указывал Крюков, — могут служить следующие протоколы: на вопрос следователя «бывал ли у вас на квартире Жуков?» — я ответил: «Да». — «О чем велись разговоры и в частности, что Жуков говорил о контрударе под Москвой?» — Я ответил: «Жуков не распространялся в подробностях об этом контрударе. Он сказал очень коротко. Вызвали к Верховному Главнокомандующему и сказали: вот задача, вот план, вот средства. Москву надо во что бы то ни стало удержать, вот и все». Из моего ответа у следователя в протоколе появилось (примерно): Жуков умалял достоинство Верховного Главнокомандующего».

(К слову, как только Георгий Константинович получил в июне 1953 г. письмо от Крюкова, он обратился к Хрущеву с просьбой освободить генерала из заключения, охарактеризовав его как «одного из добросовестнейших командиров, храброго в боях против гитлеровских захватчиков».)

Абакумовцы арестовали также многих из тех военных невысокого ранга, кто находился в непосредственном окружении маршала и потому мог рассказать о деталях его быта, личной жизни. Им удалось «сломать» адъютанта Семочкина, который дал дискредитирующие Жукова показания.

Кроме того, из архивов подняли относящиеся еще к 1946 г. документы, которые должны были свидетельствовать о роскоши, в которой купался маршал, о бытовом разложении. Поскольку запросы военной и государственной верхушки в самом деле не отличались скромностью, гонители Жукова наряду с откровенным вымыслом смогли ухватиться и за реальные факты.

Так, заместитель наркома обороны Булганин еще в августе 1946 г. донес Сталину о том, что таможенниками на границе было задержано 7 вагонов, в которых находилось 85 ящиков с мебелью, принадлежащей маршалу Жукову. Одесской таможне было дано указание эту мебель до получения специального указания хозяину не выдавать.

К архивной «пыли» спецслужбы добавили и «свежачок». По указанию самого Сталина 5 января 1948 г. на квартире Жукова в Москве, а в ночь с 8 на 9 января на подмосковной даче в поселке Рублево, были произведены негласные обыски.

В процессе обыска квартиры, как докладывал вождю Абакумов, была обнаружена шкатулка, содержавшая: «часов — 24 шт., в том числе: золотых — 17 и с драгоценными камнями — 3; золотых кулонов и колец — 15 шт., из них 8 с драгоценными камнями; золотой брелок с большим количеством драгоценных камней; другие золотые изделия (портсигар, цепочки и браслеты, серьги с драгоценными камнями и пр.)».

Ценности было решено не изымать, чтобы не выдать факт негласного обыска. По заключению сотрудников, проводивших обыск, — на это особо обращал внимание Абакумов — квартира заранее очищена хозяевами от всего, включая какие бы то ни было письма, записи, что могло бы повредить им, бросить тень.

Что касается дачи, то там было обнаружено «огромное количество» различных предметов роскоши и драгоценностей:

«Например:

шерстяных тканей, шелка, парчи, панбархата и других материалов — всего свыше 4.000 метров; мехов — собольих, обезьяньих, лисьих, котиковых, каракульчевых, каракулевых — всего 323 шкуры; шевро высшего качества — 35 кож; дорогостоящих ковров и гобеленов больших размеров, вывезенных из Потсдамского и др. дворцов и домов Германии, — всего 44 штуки, часть которых разложена и развешена по комнатам, а остальные лежат на складе. Особенно обращает на себя внимание больших размеров ковер, разложенный в одной из комнат дачи;

ценных картин классической живописи больших размеров в художественных рамках — всего 55 штук, развешенных по комнатам дачи и частично хранящихся на складе; дорогостоящих сервизов столовой и чайной посуды (фарфор с художественной отделкой, хрусталь) — 7 больших ящиков;

серебряных гарнитуров столовых и чайных приборов — 2 ящика;

аккордеонов с богатой художественной отделкой — 8 штук;

уникальных охотничьих ружей фирмы Голанд-Го-ланд и других — всего 20 штук.

Это имущество хранится в 51 сундуке и чемодане, а также лежит навалом…

Свыше двух десятков больших ковров покрывают полы почти всех комнат.

Вся обстановка, начиная от мебели, ковров, посуды, украшений и кончая занавесками на окнах, — заграничная, главным образом немецкая. На даче буквально нет ни одной вещи советского происхождения, за исключением дорожек, лежащих при входе в дачу…»

Абакумов докладывал также, что группа оперативных работников МГБ СССР направлена в Одессу для производства такого же негласного обыска в квартире Жукова, о чем обязался доложить дополнительно.

Вскоре выявленные ценности у маршала были изъяты и в соответствии с личным указанием Сталина переданы по акту и подробным описям в управление делами Совета Министров СССР.

Взять с Жукова объяснения поручили секретарю ЦК ВКП(б) А. А. Жданову. Посмотрим теперь, как он выкрутится, усмехался в прокуренные усы хозяин Кремля.

Заграничное барахло — это не политика, но и на нем можно было погореть основательно. И маршал засел за подробный доклад на имя Жданова: «Объявленное мне в ЦК ВКП(б) письменное заявление бывшего моего адъютанта Семочкина по своему замыслу и главным вопросам является явно клеветническим.

Первое. Обвинение меня в том, что я был враждебно настроен к т. Сталину и в ряде случаев принижал и умалчивал роль т. Сталина в Великой Отечественной войне, — не соответствует действительности и является вымыслом. Факты, изложенные в заявлении Семочкина, состряпаны Семочкиным и являются результатом того, что Семочкин в конце 1947 года узнал о характере клеветнического заявления Новикова лично от меня.

Я признаю, что допустил грубую и глубоко непартийную ошибку, поделившись с Семочкиным своим мнением о характере заявления Новикова. Это я сделал без всякой задней мысли и не преследовал никакой цели…

Второе. Обвинение меня в том, что я продал машину артисту Михайлову и подарил писателю Славину — не соответствует действительности:

1) Славину машина была дана по приказанию т. Молотова. Соответствующее отношение было при деле;

2) Михайлову мною было разрешено купить машину через фондовый отдел. Оформлял это дело т. Михайлов через таможню, а не через меня, деньги платил в таможню и банк, а не мне.

Я ответственно заявляю, что никогда и никому я машин не продавал.

Ни Славина, ни кого-либо другого я никогда не просил о себе что-либо писать, и Славину никакой книги не заказывал. Семочкин пишет явную ложь.

Третье. О моей алчности и стремлении к присвоению трофейных ценностей. Я признаю серьезной ошибкой то, что много накупил для семьи и своих родственников материала, за который платил деньги, полученные мною как зарплату. Я купил в Лейпциге за наличный расчет:

1) на пальто норки 160 шт.,

2) на пальто обезьяны 40–50 шт.,

3) на пальто котика (искусств.) 50–60 шт., и еще что-то, не помню, для детей.

За все это я заплатил 30 тысяч марок. Метров 500–600 было куплено фланели и обойного шелку для обивки мебели и различных штор, т. к. дача, которую я получил во временное пользование от госбезопасности, не имела оборудования. Кроме того, т. Власик просил меня купить для какого-то особого объекта метров 500. Но так как Власик был снят с работы, этот материал остался лежать на даче. Мне сказали, что на даче и в других местах обнаружено более 4 тысяч метров различной мануфактуры, я такой цифры не знаю. Прошу разрешить составить акт фактическому состоянию. Я считаю это неверным. Картины и ковры, а также люстры действительно были взяты в брошенных особняках и замках и отправлены для оборудования дачи МГБ, которой я пользовался. 4 люстры были переданы в МГБ комендантом, 3 люстры даны на оборудование кабинета Главкома. То же самое и с коврами. Ковры частично были использованы для служебных кабинетов, для дачи, часть для квартиры. Я считал, что все это поступает в фонд МГБ, т. к. дача и квартира являются в ведении МГБ. Все это перевозилось и использовалось командой МГБ, которая меня обслуживает б лет. Я не знаю, бралось ли все это в расчет, т. к. я полтора года отсутствую и моя вина, что я не поинтересовался, где, что состоит на учете.

Относительно золотых вещей и часов заявляю, что главное — это подарки от различных организаций, а различные кольца и другие дамские безделушки приобретены семьей за длительный период и являются подарками подруг в день рождения и другие праздники, в том числе несколько ценностей, подаренных моей дочери дочерью Молотова — Светланой. Остальные вещи в большинстве из искусственного золота и не имеют никакой ценности.

О сервизах. Эти сервизы я купил за 9.200 марок, каждой дочери по сервизу. На покупку я могу предъявить документы и может подтвердить т. Серов, через кого и покупались сервизы, т. к. он ведал всеми экономическими вопросами. О 50 тысячах, полученных от Серова и якобы израсходованных на личные нужды. Это клевета. Деньги, взятые на случай представительских расходов, были полностью в сумме 50 тысяч возвращены начальником охраны МГБ Бедовым. Если б я был корыстен, я бы мог их себе присвоить, т. к. никто за них отчета не должен был спросить. Больше того, Серов мне предлагал 500 тысяч на расходы по моему усмотрению. Я таких денег не взял, хотя он и указывал, что т. Берия разрешил ему, если нужно, дать денег, сколько мне требуется.

Серебряные ложки, ножи и вилки присланы были поляками в честь освобождения Варшавы и на ящиках имеется надпись, свидетельствующая о подарке. Часть тарелок и еще что-то было прислано как подарок от солдат армии Горбатова. Все это валялось в кладовой и я не думал на этом строить свое какое-то накопление. Я признаю себя очень виноватым в том, что не сдал все это ненужное мне барахло куда-либо на склад, надеясь на то, что оно никому не нужно. О гобеленах я давал указание т. Агееву из МГБ сдать их куда-либо в музей, но он ушел из команды, не сдав их.

Четвертое. Обвинение меня в том, что соревновался в барахольстве с Телегиным — является клеветой. Я ничего сказать о Телегине не могу. Я считаю, что он неправильно приобрел обстановку в Лейпциге. Об этом я ему лично говорил. Куда он ее дел, я не знаю.

Пятое. Охотничьи ружья. 6–7 штук у меня было до войны, 5–6 штук я купил в Германии, остальные были присланы как подарки. Из всех ружей охотилась команда, часть штуцеров, присланных в подарок, я собирался передать куда-либо. Признаю вину в том, что зря я держал такое количество ружей. Допустил я ошибку потому, что, как охотнику, было жаль передавать хорошие ружья.

Шестое. Обвинение меня в распущенности является ложной клеветой, и она нужна была Семочкину для того, чтобы больше выслужиться и показать себя раскаявшимся, а меня — грязным. Я подтверждаю один факт — это мое близкое отношение к 3-вой, которая всю войну честно и добросовестно несла свою службу в команде охраны и поезде главкома. 3-ва получала медали и ордена на равных основаниях со всей командой охраны, получала не от меня, а от командования того фронта, который мною обслуживался по указанию Ставки…

Седьмое. О том, что не желал подписываться на заем, — это также клевета. Никогда меньше 1,5-2-месячного оклада я не подписывался. Это можно подтвердить документами.

Восьмое. Партвзносы действительно платил Семочкин, так как я состоял в парторганизации Генштаба, а большей частью я был на фронте, и чтобы не просрочить партвзнос, я поручал Семочкину производить партвзнос.

В заключение я заявляю со всей ответственностью:

1. Семочкин явно клевещет на меня. Я очень прошу проверить, был ли у меня подобный разговор с Коневым и другими, как надо обманывать т. Сталина, рассказывая об обстановке.

2. Семочкин клевещет на меня, рассчитывая на то, что он является вторым, после Новикова, свидетелем о якобы моих антисоветских взглядах, и что ему наверняка поверят. Я глубоко сознаю свою ошибку в том, что поделился с ним сведениями о клеветническом заявлении Новикова и дал ему в руки козырь для нечестных разговоров, антисоветских разговоров и, наконец, против меня.

3. Прошу Центральный Комитет партии учесть то, что некоторые ошибки во время войны я наделал без злого умысла и я на деле никогда не был плохим слугою партии, Родине и великому Сталину.

Я всегда честно и добросовестно выполнял все поручения т. Сталина.

Я даю крепкую клятву большевика — не допускать подобных ошибок и глупостей.

Я уверен, что я еще нужен буду Родине, великому вождю т. Сталину и партии.

Прошу оставить меня в партии. Я исправлю допущенные ошибки и не позволю замарать высокое звание члена Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков).

Член ВКП(б) ЖУКОВ.

12.1.48 г.»

Можно лишь посочувствовать маршалу: человек, державший в руках судьбы миллионов, вынужден униженно, будто он и вправду «слуга» пусть и «партии, Родины и великого Сталина», объясняться, каяться, давать «крепкую клятву».

От него, словно от прокаженного, торопятся отмежеваться даже сильные мира сего. Молотов, на которого Жуков сослался в вышеприведенном письме, сообщил Жданову о единственном ценном подарке его дочери Светланы своей подруге — дочери Жукова, — золотом кольце с бриллиантом, купленном в комиссионном магазине за 1.200 рублей. «Остальные подарки в аналогичных случаях — неценные безделушки», — заверял он.

Казалось, тучи над маршалом сгустились донельзя. А тут еще присланная из Москвы инспекция Министерства обороны оценила лучшую в округе дивизию неудовлетворительно, давая понять, что боевая подготовка в ОдВО в целом не выдерживает критики. Значит, командующий недорабатывает.

И все же до ареста Жукова дело не дошло. Сталин, очевидно, понимал, какой удар в противном случае был бы нанесен его собственной репутации, коль скоро его заместитель в годы войны был бы объявлен — на манер 30-х годов — «врагом народа». Но вот припугнуть даже не столько самого маршала, сколько общественное мнение в целом, показать, кто по-прежнему «в доме хозяин», — возможности не упустил. Жуков был направлен в самую что ни на есть российскую глубинку — Уральский военный округ.

Народная молва распространила слух, будто Эйзенхауэр, узнав, как власть шельмует его боевого соратника по второй мировой войне, предложил ему перебраться в Америку. И даже вызвался прислать за ним в Одессу крейсер. Отправить Жукова в Свердловск, пусть попробуют туда добраться на крейсере, так якобы отреагировал на это вождь.

Но и на Урале Георгий Константинович не сломался. «Это был человек огромного личного мужества и самообладания, — характеризовал его маршал Василевский. — В самые трудные, даже критические моменты, работая с ним, как говорится, бок о бок, я не видел Жукова растерянным или подавленным. Напротив, в такие моменты он был, как никогда, деятелен и целеустремлен». Только ли к дням войны относится вывод старого друга, коллеги и родственника (сын Василевского был женат на одной из дочерей Жукова)? Как видим, не только.

Сталинская опала ушла лишь со смертью тирана. Жуков был отозван в Москву на пост первого заместителя министра обороны. Главное, что он сделал в те первые месяцы, вошло в анналы истории: он обеспечил арест Берии. В очерке о зловещем Лаврентии автор сознательно опустил детали ареста, чтобы именно здесь рассказать о них устами самого Жукова.

Вот что вспоминал о том незаурядном даже в его по особенному насыщенной жизни событии Георгий Константинович: «Меня вызвал Булганин — тогда он был министром обороны…

— Поедем в Кремль, есть срочное дело.

Поехали. Вошли в зал, где обычно проходят заседания Президиума ЦК партии. Потом я узнал, что в тот день было назначено заседание Совета Министров. И министры действительно были в сборе. На заседании информацию должен был делать Берия. И он готовился.

Я оглянулся. В зале находились Маленков, Молотов, Микоян, другие члены Президиума. Берии не было. Первым заговорил Маленков — о том, что Берия хочет захватить власть, что мне поручается вместе со своими товарищами арестовать его.

Потом стал говорить Хрущев, Микоян лишь подавал реплики. Говорили об угрозе, которую создает Берия, пытаясь захватить власть в свои руки.

— Сможешь выполните эту рискованную операцию?

— Смогу, — отвечаю я.

Знали, что у меня к Берии давняя неприязнь, перешедшая во вражду. У нас еще при Сталине не раз были стычки. Достаточно сказать, что Абакумов и Берия хотели в свое время меня арестовать. Уже подбирали ключи. Однажды, возвращаясь из командировки, я обнаружил, что мой личный архив — дневники, записи, фотоальбомы — все куда-то исчезло. Как ни искал — не нашел. Только позже, года три-четыре назад, звонит мне Малиновский и говорит:

— Георгий Константинович, найдены в архиве МВД какие-то два альбома. Фотографии твои, где ты сфотографирован с американскими, французскими н другими видными персонами. Не передали тебе?

Вот по этим альбомам, которые тоже хранились в моем домашнем архиве на даче и тогда же исчезли, я понял, что это дело рук Абакумова и Берии. Обложки и подбор самих фото были переделаны так, чтобы меня скомпрометировать в глазах Сталина. Кстати, мне Сталин прямо однажды сказал, что они хотели меня арестовать. Берия нашептывал Сталину, но последний ему прямо сказал: «Не верю. Мужественный полководец, патриот и — предатель. Не верю. Кончайте с этой грязной затеей». Поймите после этого, что я охотно взялся его арестовать. За дело.

Решено было так. Лица из личной охраны членов Президиума находились в Кремле, недалеко от кабинета, где собрались члены Президиума. Арестовать личную охрану самого Берии поручили Серову. А мне нужно было арестовать Берию.

Маленков сказал, как это будет сделано. Заседание Совета Министров будет отменено, министры отпущены по домам. Вместо этого он откроет заседание Президиума.

Я вместе с Москаленко, Неделиным, Батицким и адъютантом Москаленко должен сидеть в отдельной комнате и ждать, пока раздадутся два звонка из зала заседания в эту комнату.

Меня предупредили, что Берия физически сильный, знает приемы «джиу-джитсу» (рукопашной схватки). — Ничего, справлюсь, нам тоже силы не занимать. Уходим. Сидим в этой комнате. Проходит час. Никаких звонков. Я уже встревожился. Уж не произошло ли там что без нас, не перехитрил ли всех Берия, этот изощренный интриган, пользовавшийся доверием Сталина?

Немного погодя (было это в первом часу дня) раздается один звонок, второй. Я поднимаюсь первым…

Идем в зал. Берия сидит за столом в центре. Мои генералы обходят стол, как бы намереваясь сесть у стены. Я подхожу к Берии сзади, командую:

— Встать! Вы арестованы.

Не успел Берия встать, как я заломил ему руки назад и, приподняв, эдак встряхнул. Гляжу на него — бледный-пребледный. И онемел.

Ведем его через комнату отдыха в другую, что ведет через запасной ход. Тут сделали ему генеральный обыск.

Да, забыл. В момент, когда Берия поднялся и я заломил ему руки, тут же скользнул по бедрам, чтобы проверить, нет ли пистолета. У нас на всех был только один пистолет. Второй взяли уж не помню у кого. Нам же не говорили, зачем вызывают в Кремль. Поэтому приехали невооруженными. Но и Берия, оказывается, не взял пистолета. Когда Берия встал, я смахнул его набитый бумагами портфель, и он покатился по длинному полированному столу. Итак, посадили в эту комнату.

Держали до 10 часов вечера, а потом на ЗИСе положили сзади, в ногах сиденья, укутали ковром и вывезли из Кремля. Это затем сделали, чтобы охрана, находившаяся в его руках, не заподозрила, кто в машине».

Это был пусть очень важный, но все же эпизод в жизни маршала. Главное же содержание его жизни составляли дела армейские. Впервые после окончания войны он мог развернуться во всю ширь своего таланта военачальника. Что, заметим, было особенно важно для Вооруженных Сил, если учесть, что министром в то время был явный непрофессионал Булганин.

Пребывание Жукова на руководящих постах в Министерстве обороны пришлось на время революции в военном деле. Армия принимала на вооружение ракетно-ядерное оружие.

Многое в биографии маршала прочно стыкуется со словом «первый». И первое (и единственное) в истории Советской Армии учение с практическим применением ядерного оружия возглавлял он — Жуков. Учение прошло в сентябре 1954 г. на Тоцком полигоне с участием около 45 тысяч человек. 14 сентября над полигоном рванул ядерный заряд мощностью порядка 40 тыс. тонн тротилового эквивалента, и через два часа вперед двинулись войска. Учение позволило ответить на многие практические вопросы, интересовавшие военных ученых и связанные с применением атомного оружия на поле боя и действиями войск в этих условиях. Но не только.

«Когда я увидел атомный взрыв, осмотрел местность после взрыва, — рассказывал маршал военному историку Н. А. Светлишину, — я пришел к твердому убеждению, что войну с применением ядерного оружия ни при каких обстоятельствах вести не следует. Но мне было ясно и другое: навязанная нам гонка вооружений требовала от нас принять все меры к тому, чтобы срочно ликвидировать отставание наших Вооруженных Сил в оснащении ядерным оружием».

Соответственно этим выводам Георгий Константинович и действовал: энергично, видя перспективу. В определенной степени и ему Россия обязана сегодня своей независимостью в производстве военной техники: министр обороны вместе с оборонщиками В. А. Малышевым, Б. Л. Ванниковым и другими в 1954 г. поставил перед ЦК КПСС вопрос о необходимости создания второй базы ракетостроения на Урале и в Сибири. Поставил и сумел обосновать. На тех производственных мощностях наша промышленность создает сегодня межконтинентальные баллистические ракеты «Тополь-М» и ракеты-носители космических спутников.

Жуков стал одним из отцов-основателей космической гавани Байконур. Вместе с другими военными руководителями 4 февраля 1955 г. он подписал докладную записку, в соответствии с которой именно этот район был избран в качестве полигона для отработки первой межконтинентальной баллистической ракеты конструкции С. П. Королева Р-7 с дальностью полета 8 тыс. км и крылатых ракет «Буря» и «Буран» с дальностью полета 7 500—8 000 км.

Через год были проведены натурные испытания еще одной ракеты Р-5М с атомным зарядом. 2 февраля ракета с реальной ядерной головной частью стартовала с полигона Капустин Яр. Через 10,5 минут, преодолев 1190 км, она поразила цель на Семипалатинском ядер-ном полигоне. Этот успех позволил принять ракетный комплекс Р-5М на вооружение.

Итак, ракеты были успешно испытаны и поступили на вооружение. Требовалось определить места строительства боевых стартовых станций. Здесь также свое веское слово сказал министр обороны, предложив районы Воркуты и Архангельска. «Ввиду важности стартовых станций и особой заинтересованности противника в их подавлении, — обосновывал он в записке, направленной 11 июня 1955 г. Н. С. Хрущеву, — они должны быть построены в обстановке строгой секретности, хорошо замаскированы и надежно защищены с земли и воздуха. Часть наиболее важных объектов целесообразно выполнить в подземном варианте». Предложение было принято, начались рекогносцировочные и изыскательские работы. Жуков еще успел застать начало строительства объекта «Ангара», ныне известного как космодром Плесецк.

Иногда приходится слышать, что Жуков был хорош только для войны, а вот в мирное время ему было трудно найти себя. Но разве факты, приведенные выше, не опровергают подобное досужее мнение?

Середина 50-х годов стала звездным часом Жукова-политика. В 1955 г. он был выдвинут на пост министра обороны, а в декабре 1956 г. в связи с 60-летием со дня рождения удостоен четвертой (!) звезды Героя Советского Союза.

Важную роль маршал сыграл в десталинизации нашего общества, в возвращении честного имени десяткам и сотням тысяч бывших военнопленных, попавших после войны в лагеря. Решающее значение имела его позиция в июне 1957 г., когда группа старых сталинистов Маленков, Молотов, Каганович попытались выступить против линии на преодоление последствий культа личности Сталина. На заседании президиума ЦК им удалось даже провести решение об освобождении Хрущева от должности первого секретаря ЦК КПСС. Но появление уже под занавес заседания министра обороны спутало все их карты. Жуков добился, чтобы вопрос был перенесен на пленум ЦК, а затем в считанные дни с помощью военно-транспортной авиации сумел собрать в столице большое число членов Центрального комитета. Ход пленума был совершенно иным, нежели заседания президиума ЦК: сталинисты оказались здесь в меньшинстве.

Георгий Константинович выступил на нем с основным докладом, в котором на основе большого числа достоверных фактов показал истинную личину членов «антипартийной группы». Каганович, Молотов и Маленков были буквально приперты к стенке достоверными свидетельствами их личной причастности к массовым репрессиям. В частности, он говорил о бывшем председателе Совета Министров СССР: «Вина Маленкова больше, чем вина Кагановича и Молотова, потому что ему было поручено наблюдение за НКВД, это с одной стороны, а, с другой стороны, он был непосредственным организатором и исполнителем этой черной, нечестной, антинародной работы по истреблению лучших наших кадров. Маленков не только не раскаялся перед ЦК в своей преступной деятельности, но до последнего времени хранил в своем сейфе документы оперативного наблюдения НКВД. Я как-то зашел по делам к Булганину и он показал мне документы, которые по его заданию были изъяты из личного сейфа Маленкова. Что это за документы? Это документы с материалами наблюдения за рядом маршалов Советского Союза, за рядом ответственных работников, в том числе за Буденным, за Тимошенко, за Жуковым, за Коневым, за Ворошиловым и другими, с записью подслушанных разговоров в 58 томах Этот материал хранился в личном сейфе Маленкова и изъят был случайно, когда МВД понадобилось арестовать его помощника за то, что проворовался.

В том числе был также обнаружен документ, написанный лично рукой Маленкова (а я его руку хорошо знаю — у Сталина не раз во время войны вместе писали документы) об организации специальной тюрьмы для партийных кадров. И была приложена схема тюрьмы. Имена специальных инструкторов, они живы.

— Товарищи! — страстно говорил Жуков. — Весь наш народ носил Молотова, Кагановича, Маленкова в своем сердце, как знамя, мы верили в их чистоту, объективность, а на самом деле вы видите, насколько это грязные люди. Если бы только народ знал, что у них на руках невинная кровь, то их встречал бы народ не аплодисментами, а камнями. Я считаю надо обсудить этот вопрос здесь на пленуме и потребовать объяснения от Маленкова, Кагановича, Молотова за их злоупотребления властью, за антипартийные дела».

Указанные руководители были исключены из партии и сняты с тех высоких государственных постов, которые они занимали. Жуков, однако, по тактическим соображениям («в интересах сохранения единства партии») вывел из-под критики Хрущева, вина которого в репрессиях была не меньше, чем у пресловутой троицы. И тем самым подготовил свое собственное падение, ибо Никита Сергеевич слишком хорошо понял, насколько велики авторитет и влияние министра обороны. А поняв это, уже через несколько месяцев сумел удалить маршала с политической арены.

Чтобы Жуков не узнал раньше времени о планах по его низвержению, маршала в октябре 1957 г. отправили в заграничную поездку. В его отсутствие Хрущев провел через президиум ЦК решение об освобождении Георгия Константиновича с поста министра обороны.

Состоявшийся на следующий день пленум ЦК стал орудием грубой проработки маршала. В докладе М. А. Суслова были выдвинуты очень серьезные по тем временам обвинения в извращениях партийно-политической работы, «огульном избиении» командных и политических кадров, бонапартистских замашках, личной нескромности. Партийных бонз особенно испугал факт организации без ведома ЦК спецназа — школы диверсантов в две с лишним тысячи слушателей. «Товарищ Жуков даже не счел нужным информировать ЦК об этой школе, — говорил Суслов. — О ее организации должны были знать только три человека: Жуков, Штеменко[16] и генерал Мамсуров, который был назначен начальником этой школы. Но генерал Мамсуров, как коммунист, счел своим долгом информировать ЦК об этом незаконном действии министра».

Выступившие следом военачальники словно состязались друг с другом, кто побольнее уязвит вчерашнего министра обороны и одного из влиятельнейших членов президиума ЦК. «Я, товарищи, хотел бы указать на некоторые факты, которые не давали возможности по-настоящему работать, — заявил начальник Главного политуправления генерал-полковник А. С. Желтов. — Я вам должен сказать, в чем подоплека. Подоплека здесь в двух моментах. Во-первых, тов. Жукову стало известно, что якобы Желтов при назначении тов. Жукова высказался не в его пользу. Я это тогда высказал. Думаю, что некоторые товарищи помнят это и подтвердят.

Второй момент, о котором я хотел доложить, состоит в том, что тов. Жуков непомерно себя возвеличивал и на этой почве у нас было немало схваток. Началось в 1955 г. после прихода тов. Жукова в Министерство обороны. Не появился в связи с его назначением портрет в центральных газетах. Главному Политическому управлению был произведен такой разнос, которого он никогда вообще не видел. У меня таких примеров очень и очень много».

«Сказать, что тов. Жуков недопонимал и недопонимает роли партийно-политической работы в армии это, конечно, несостоятельно и несерьезно, и те крупные ошибки, которые допущены были Жуковым, конечно, не от недопонимания, как он, выступая здесь, говорил, это неверно, — говорил с трибуны начальник Генштаба В. Д. Соколовский. — Дело заключается именно в линии поведения…

Я хочу на ряде примеров доказать, что эта особая линия поведения вела к тому, чтобы армию прибрать к рукам в полном смысле этого слова и через армию, конечно, воздействовать тем или иным путем, я не хочу фантазировать, но воздействовать тем или иным путем, может быть, даже на Президиум ЦК, чтобы делалось по его, Жукова, желанию…[17]

Если говорить о Жукове, как о человеке, то Жуков, как человек, необычайно тщеславная и властная личность…

Возьмите работу коллегии Министерства обороны… По существу коллегия Министерства обороны была ширмой, прикрываясь которой Жуков, что хотел, то и проводил. Коллегия существовала для того, чтобы собрать кого надо и кого не надо и отругать. Любой вопрос, который стоял на коллегии, должен был обсуждаться только в угодном тов. Жукову направлении, иных мнений на коллегии Жуков не терпел. По сути дела, Жуков заставил говорить только так, как он хотел. Какая же это коллегия?..

Я присоединяюсь к решению ЦК о снятии тов. Жукова с поста министра обороны, и вся армия поддерживает это решение. Поддерживаю я и те предложения, которые вносились здесь, чтобы исключить Жукова из членов Президиума и членов Центрального Комитета».

О «тенденции неограниченной власти и чувстве личной непогрешимости», которая присутствовала у Жукова как бы в крови, о «железных» объятиях, в которые он заключил ГлавПУР, всячески подавляя политические органы в армии и на флоте, говорили маршалы Тимошенко, Конев, Еременко.

Что сказать, излишняя скромность никогда не была достоинством Георгия Константиновича. Хорошо знали о его склонности к импульсивным, волевым решениям. Еще и сегодня в армии нет-нет да вспомнят поистине легендарную «жуковскую тройчатку», в соответствии с которой подчас в мгновение ока решалась судьба офицера: снять с должности, разжаловать (то есть лишить воинского звания), уволить со службы (бывало, и без пенсионного обеспечения).

Все так, но ведь не за это в действительности сняли маршала. Еще три месяца назад его твердость и волевой напор приветствовались Хрущевым. «Спасай, Георгий, век тебя не забуду», — воззвал «дорогой Никита Сергеевич» к министру обороны, почувствовав как уходит из рук власть, которую попытались перехватить Маленков с товарищами.

И ведь, действительно, не забыл Хрущев. Сообразил: то, что оказалось не под силу партийным чиновникам, может получиться у героя войны, маршала, который и перед Сталиным не сгибался. А жуковские строгость и требовательность стали лишь удобным поводом для его освобождения от должности.

Из постановления пленума ЦК КПСС «Об улучшении партийно-политической работы в Советской Армии и Флоте»:

«Пленум ЦК КПСС отмечает, что за последнее время бывший Министр обороны т. Жуков Г. К. нарушил ленинские, партийные принципы руководства Вооруженными Силами, проводил линию на свертывание работы партийных организаций, политорганов и Военных советов, на ликвидацию руководства и контроля над Армией и Военно-Морским Флотом со стороны партии, ее ЦК и Правительства.

Партия и Правительство высоко оценили заслуги т. Жукова Г. К… Ему было оказано большое политическое доверие: на XX съезде партии он был избран членом ЦК КПСС. ЦК КПСС избрал его кандидатом в члены Президиума ЦК, а позднее — членом Президиума ЦК КПСС. Но т. Жуков Г. К. в результате недостаточной партийности, неправильно поняв эту высокую оценку его заслуг, потерял партийную скромность, которой учил нас В. И. Ленин… т. Жуков Г. К. не оправдал оказанного ему партией доверия. Он оказался политически несостоятельным деятелем, склонным к авантюризму как в понимании важнейших задач внешней политики Советского Союза, так и в руководстве Министерством обороны.

В связи с вышеизложенным Пленум ЦК КПСС постановил: вывести т. Жукова Г. К. из состава членов Президиума и членов ЦК КПСС и поручил Секретариату ЦК КПСС предоставить т. Жукову другую работу».

Все это была партийная риторика. Никакой работы для Георгия Константиновича не нашлось, а в следующем, 1958 г. его и вовсе отправили в отставку, хотя увольнение с военной службы Маршала Советского Союза шло вразрез с законом.

Борец со сталинским культом, Хрущев пуповиной прирос к тому времени. Никите Сергеевичу, как некогда Сталину, не давали покоя боязнь жуковского авторитета и зависть к жуковской славе. И спецслужбы, как и прежде, приглядывали за отставным маршалом. От «слухачей», действительно, было «ни спрятаться, ни скрыться»:

«СОВ. СЕКРЕТНО

Товарищу ХРУЩЕВУ Н. С.

Докладываю Вам некоторые сведения, полученные в последнее время о настроениях бывшего Министра обороны Жукова Г. К.

В беседах с бывшими сослуживцами Жуков во всех подробностях рассказывает о том, как готовилось и проводилось заседание Президиума ЦК КПСС, на котором он был отстранен от должности Министра обороны, и допускает резкие выпады по адресу отдельных членов Президиума ЦК. «Все это дело можно было по-другому отрегулировать, — говорил Жуков, — если бы я мог низко склониться, но я не могу кланяться. А потом, почему я должен кланяться? Я ни в чем не чувствую вины, чтобы кланяться. Все это приписано было, конечно, с известной целью…»

В разговоре с одним из своих сослуживцев по армии Жуков следующим образом отозвался о Малиновском Р. Я.[18]: «…Это хитрый человек, он умеет подхалимничать. Он никогда против слова не скажет. «Слушаю». «Есть». Он свое мнение прячет далеко и старается угодить. А такие сейчас как раз и нужны…»

В другой беседе по поводу издания «Истории Великой Отечественной войны» Жуков говорил: «…Лакированная эта история. Я считаю, что в этом отношении описание истории, хотя тоже извращенное, но все-таки более честное у немецких генералов, они правдивее пишут. А вот История Великой Отечественной войны абсолютно неправдивая.

Вот сейчас говорят, что союзники никогда нам не помогали… Но ведь нельзя отрицать, что американцы нам гнали столько материалов, без которых мы бы не могли формировать свои резервы и не могли бы продолжать войну… Получили 350 тысяч автомашин, да каких машин!..У нас не было взрывчатки, пороха. Не было чем снаряжать винтовочные патроны. Американцы по-настоящему выручили нас с порохом, взрывчаткой. А сколько они нам гнали листовой стали. Разве мы могли быстро наладить производство танков, если бы не американская помощь сталью. А сейчас представляют дело так, что у нас все это было свое в изобилии.

Эта не история, которая была, а история, которая написана. Она отвечает духу современности. Кого надо прославить, о ком надо умолчать… А самое главное умалчивается. Он же[19] был членом Военного совета Юго-Западного направления. Меня можно ругать за начальный период войны. Но 1942 год — это же не начальный период войны. Начиная от Барвенкова, Харькова, до самой Волги докатился. И никто ничего не пишет. А они вместе с Тимошенко драпали. Привели одну группу немцев на Волгу, а другую группу на Кавказ. А им были подчинены Юго-Западный фронт, Южный фронт. Это была достаточная сила… Я не знаю, когда это сможет получить освещение, но я пишу все как было, я никого не щажу. Я уже около тысячи страниц отмахал. У меня так рассчитано: тысячи 3–4 страниц напишу, а потом можно отредактировать…».

По имеющимся у нас данным, Жуков собирается вместе с семьей осенью выехать на юг в один из санаториев МО. В это время нами будут приняты меры к ознакомлению с написанной им частью воспоминаний.

Председатель Комитета госбезопасности

В. Семичастный 27 мая 1963 г.»

Сильных мира сего очень напугала перспектива предстать в мемуарах Жукова в неприглядном свете. Получив записку Семичастного, президиум ЦК поручил Л. И. Брежневу и еще двум высокопоставленным партийным чиновникам вызвать маршала «для предупредительного разговора», чтобы припугнуть его, заставить прекратить литературную работу. О впечатлениях отставного военачальника относительно разговора в ЦК высшее руководство узнало, как обычно, из материалов прослушивания КГБ.

Разговор оказался тяжелым. Но Жуков не поддался давлению «доброжелателей». Преодолевая болезнь, лист за листом продвигал рукопись к завершению. Ох, и отыгрались на ней, сокращая дни маршала, «специалисты» из ЦК и ГлавПУРа. Анекдотическим выглядит вставленный в рукопись эпизод о том, что будучи в апреле 1943 г. в Новороссийске, представитель Ставки маршал Жуков испытал острую потребность «посоветоваться» с полковником Брежневым. Встреча не состоялась единственно из-за служебного рвения бравого начальника политотдела 18-й армии, убывшего на Малую землю. Без этого эпизода, подсказали маршалу, рукописи свет не увидеть. «Умные люди поймут», — горько усмехнулся Жуков, ставя подпись под текстом со злополучным эпизодом.

Есть ли картина, способная более выразительно продемонстрировать истинное отношение политических герантофилов к национальному герою?

1 мая 1935 года.

Нарком обороны Ворошилов (слева) готовится стать маршалом

Маршалы Советского Союза

Ворошилов, Буденный, Тимошенко, Кулик, Шапошников. 1940 г.

Взяв Берлин, войска 1-го Белорусского фронта добыли победу не только своей стране, но и лично товарищу Жукову

В отличие от маршала Жукова генерал Эйзенхауэр Берлин брать не стал. Зато стал президентом

РОКОССОВСКИЙ

Мы по-разному понимали роль

волевого начала.

Константин Рокоссовский

Хмурый рассвет вставал 24 июня 1945 г. над Москвой. Накрапывал мелкий дождь: вместе с людьми природа словно оплакивала миллионы павших в лишь недавно завершившейся войне. Но наступавшему дню суждено было войти в историю не только светлой скорбью, а и великим торжеством советского народа.

Готовые к параду Победы, на гранитной брусчатке Красной площади выстроились сводные полки фронтов и Военно-Морского Флота. 10.00. Куранты Спасской башни мерно отсчитывают мгновения. С десятым ударом над площадью раздается команда «Смир-но-о!..» От Мавзолея и Спасской башни устремляются навстречу друг другу два всадника. Командующий парадом Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский — на вороном скакуне, принимающий парад Маршал Советского Союза Г. К. Жуков — на белом коне. Завороженные взоры присутствующих на площади (наверное, даже земного бога, стоявшего в тот момент на Мавзолее) прикованы к ним. Дробь копыт резко обрывается. В мгновенно наступившей тишине звучит рапорт командующего парадом.

Последние слова Рокоссовского тонут в торжественных звуках сводного оркестра-гиганта, объединившего 1400 музыкантов. И вот уже всадники вместе направляются к построившимся для парада войскам. Молодцеватые (каждому нет и пятидесяти), красивые, внушительные, посадка выдает врожденных кавалеристов. Это был их триумф — двух виднейших полководцев Великой Отечественной.

Вечером 25 июня в Кремле состоялся прием участников парада. В своей здравице Рокоссовский не смог (и как это понятно!) обойтись без возвышенного слога: «Командование парадом Победы я воспринял как самую высокую награду за всю свою многолетнюю службу в Вооруженных Силах».

Но каким же тернистым был путь к ней, этой награде…

Из автобиографии, написанной Рокоссовским 4 апреля 1940 г.:

«Родился в г. Варшаве в 1896 году в рабочей семье. Отец — рабочий машинист на Риго-Орловской, а затем Варшавско-Венской жел[езной] дороге. Умер в 1905 году. Мать — работница на чулочной фабрике. Умерла в 1910 году. Никаких родственников за границей не имею и не имел. Женат на уроженке г. Кяхта БМ АССР… Жена до Октябрьской революции училась в Кяхтинской гимназии. С 1919-го до выхода замуж (1923 г.) работала в Кяхтинской городской библиотеке…

Самостоятельно начал работать с 1909 года. Работал рабочим на чулочной фабрике в г. Варшаве (предместье Прага) до 1911 г. и с 1911 г. до августа 1914 г. работал каменотесом на фабрике Высоцкого в г. Гройцы Варшавской губернии.

Окончил четырехклассное городское училище в 1909 г. в г. Варшаве (предместье Прага).

С августа 1914 г. — на военной службе в старой армии рядовым и младшим унтер-офицером (в 3-м драгунском Каргопольском полку 5-й кавдивизии, в котором прослужил без перерыва до октября месяца 1917 года). В октябре 1917 года вступил добровольно в Красную гвардию в Каргопольский красногвардейский отряд рядовым красногвардейцем, а в ноябре 1917 года был избран помощником начальника этого отряда. В авгу-cfe 1918 года отряд переформирован в 1-й Уральский им[ени] Володарского кавполк, в котором я получил назначение командиром 1-го эскадрона.

В феврале 1919 года полк переформирован во 2-й Уральский отдельный кавдивизион 30-й стр[елковой] дивизии — назначен командиром этого дивизиона. 8 января 1920 года дивизион развернулся в 30-й кавалерийский полк 30-й стр[елковой] дивизии, я назначен командиром этого полка. В августе 1920 года с должности командира 30-го кавполка переведен на должность командира 35-го кавполка 35-й стр[елковой] дивизии. В октябре 1921 года переведен командиром 3-й бригады 5-й Кубанской кавалерийской дивизии.

В октябре 1922 года в связи с переформированием 5-й дивизии в Отдельную 5-ю Кубанскую кавбригаду по собственному желанию назначен на должность командира 27-го кавполка этой же бригады. В июле 1926 года назначен инструктором отдельной Монгольской кавдивизии (МНР) г. Улан-Батор. В этой должности пробыл до июля 1928 года и был назначен командиром-комиссаром 5-й Отдельной Кубанской кавбригады (Даурия). В феврале 1930 года переведен на должность командира-комиссара 7-й кавдивизии 3-го кавкорпуса.

В феврале 1932 года переведен на должность командира-комиссара 15-й Отдельной Кубанской кавдивизии (Даурия). В мае 1936 года переведен на должность командира-комиссара 5-го кавкорпуса.

Участвовал в боях: в составе Каргопольского красногвардейского кавотряда в должности помначотряда — в подавлении контрреволюционных восстаний в районе Вологды, Буя, Галича и Солигалича с ноября 1917 г. по февраль 1918 г. В боях с гайдамаками, анархобандитскими отрядами Ремнева и в подавлении анархистских контрреволюционных выступлений в районе Харьков, Унеча, Михайловский хутор, Карачев-Брянск с февраля 1918 г. по июль 1918 г.

С июля 1918 года в составе этого же отряда переброшен на Восточный фронт под Свердловск и участвовал в боях с белогвардейцами и чехословаками под ст. Кузино, Свердловском, ст. Шамары и Шаля до августа 1918 года.

С августа 1918 года отряд переформирован в 1-й Уральский имени Володарского кавполк — назначен командиром 1-го эскадрона. С августа 1918 г. занимал последовательно командные должности: командира эскадрона, 1-го Уральского им[ени] Володарского кавполка, командира 2-го Уральского отдельного кавдивизиона, командира 30-го кавалерийского полка, находясь на Восточном фронте (3-я и 5-я армии), участвовал в боях до полного разгрома колчаковской белой армии и ликвидации таковой. В 1921 году участвовал в боях против белогвардейских отрядов барона Унгерна до полной их ликвидации, состоя в должности командира 35-го кавполка.

В 1923 и 1924 гг. участвовал в боях против вышедших на территорию СССР (Забайкалье) белогвардейских банд…

Гражданскую войну провел, находясь в строю на фронте без всяких перерывов. Дважды ранен. За боевые отличия на фронте трижды награжден орденом Красного Знамени. За высокие достижения в области боевой подготовки частей награжден орденом Ленина.

Состоя на службе в РККА, окончил ККУКС[20] в 1925 году в г. Ленинграде. Окончил КУВНАС[21] при академии им[ени] Фрунзе в г. Москве в 1929 году…

В ВКП(б) вступил в марте 1919 года, в парторганизацию 2-го Уральского отдельного кавдивизиона (30 сд), которой и был принят. Партбилет № 3357524. Партийным взысканиям не подвергался. В других партиях не состоял. Ни в каких антипартийных группировках не состоял и никогда от генеральной линии партии не отклонялся и не колебался. Был стойким членом партии, твердо верящим в правильность всех решений ЦИКа, возглавляемого вождем тов. Сталиным.

В белых армиях не служил. В плен не попадал. За участие в первомайской рабочей демонстрации в 1912 году подвергнут месячному тюремному заключению…

С августа 1937 года по март 1940 года находился под следствием в органах НКВД. Освобожден в связи с прекращением дела».

Что потом происходило в жизни Рокоссовского — рассказ впереди. Пока же на некоторое время задержимся на последней фразе автобиографии. Очень уж она лаконичная и требует хоть небольшого комментария.

Было уже много информации, связанной с репрессиями военных кадров. Но что поделать, если буквально каждому из героев книги, так или иначе, пришлось ощутить на себе внимание «карающей десницы» Сталина. И Константина Константиновича не миновала чаша сия.

Его (наряду с командармом 1-го ранга И. П. Беловым, комкорами И. К. Грязновым, Н. В. Куйбышевым и другими) оговорил командарм 2-го ранга М. Д. Великанов. Последнего энкаведисты «разрабатывали» на предмет причастности к военно-фашистскому заговору в РККА и били при этом смертным боем.

Попав в тюрьму, хлебнул лиха и Рокоссовский. «Били… Вдвоем, втроем, одному-то со мной не справиться! Держался, знал, что если подпишу — верная смерть», — поведал сам маршал на встрече со слушателями Военной академии им. М. В. Фрунзе в 1962 г. Во время пыток ему выбили девять зубов, сломали три ребра, отбили молотком пальцы ног. Но нужных показаний арестованный не давал.

Чтобы морально сломить его, тюремщики, по некоторым сведениям, дважды инсценировали расстрел Константина Константиновича. Как-то ночью его вывели вместе с другими заключенными, поставили у края вырытой ямы. Прогремел ружейный залп. Справа и слева упали. Самого Рокоссовского пули миновали. На этот раз. А в следующий? Какую же силу воли надо было иметь, чтобы не сломаться после этого!

Сам полководец по сути нигде о тех трех годах, проведенных в застенках, не писал, ограничившись буквально несколькими общими словами. Информацию об этом приходится добывать буквально по крохам.

Генерал-майор в отставке М. Сафонов служил под его командой с 20-х г. Он вспоминал, какую возню устроили «особисты» после ареста Рокоссовского. В сентябре 1937 г. в полк, где Сафонов служил секретарем партбюро, пришел пакет из особого отдела округа с категорическим требованием срочно выслать компрометирующий материал на Рокоссовского. На совещании у командира мнения разделились: «Собрать компромат на Константина Константиновича Рокоссовского?! На нашего бывшего комдива, о котором никто и слова дурного не скажет?!» Первым пришел в себя, как и положено, оперуполномоченный: «Надо собирать, ничего не поделаешь». Командир и комиссар резко возразили. Когда вопрос вынесли на партсобрание полка, в клубе яблоку негде было упасть — пришли не только коммунисты, но и беспартийные. Мнение было единодушным: «Фабриковать компромат на Рокоссовского — значит заниматься клеветой». Тексты выступлений и резолюцию собрания направили в округ. Подобным образом поступили и в других полках дивизии.

Много лет спустя в 1954 г. Сафонову довелось встретиться с Константином Константиновичем. Маршал был растроган: «А ведь вы, братцы, спасли меня, можно сказать, тогда, в тридцать седьмом…» Он поведал своему старому однополчанину, как выбивали из него признание в связях с польской и японской разведками. И как помогла ему отстоять свое имя принципиальная позиция бывших сослуживцев.

Военачальника обвиняли в связях с «врагами народа», а кому-то в вину ставили связь уже с ним самим. Об одном из таких случаев вспоминал маршал Жуков. Вскоре после вступления в должность командира 3-го конного корпуса в 1937 г. у него состоялся телефонный разговор с командиром 27-й кавдивизии В. Е. Белокосковым. Последний доложил, что его ждет партсобрание, «а завтра наверняка посадят в тюрьму». Командира дивизии обвиняли в том, что он был в близких отношениях с «врагами народа» Рокоссовским, Серди-чем, Уборевичем. Только решительная защита со стороны Жукова переломила ход обсуждения. А ведь не всем повезло так, как Белокоскову, кстати, ставшему впоследствии крупным военачальником.

4 апреля 1940 г. Константин Константинович получил вот такой документ:

СПРАВКА

Выдана гр-ну РОКОССОВСКОМУ Константину Константиновичу, 1896 г. р., происходящему из гр-н б. Польши, г. Варшава, в том, что он с 17 августа 1937 г. по 22 марта 1940 г. содержался во Внутренней тюрьме У ГБ НКВД ЛО и 22 марта 1940 г. из-под стражи освобожден в связи с прекращением его дела.

Следственное дело № 25358 1937 г.

п. п. Начальник тюрьмы УГБ (подпись)

Нач. канцелярии (подпись)

ВЕРНО: ПОМ. НАЧ. ОТДЕЛА КАПИТАН (Тарасов)

Что стало непосредственной причиной того, что Рокоссовский после трех лет заключения столь же неожиданно оказался на свободе? Можно лишь предполагать, что здесь не обошлось без вмешательства нового наркома обороны Тимошенко, с благословения Сталина предпринявшего по следам войны с Финляндией лихорадочные меры по укреплению командного звена.

Лаконично написал об этом сам полководец в книге мемуаров «Солдатский долг»: «Весной 1940 года я вместе с семьей побывал в Сочи. После этого был приглашен к народному комиссару обороны маршалу С. К. Тимошенко. Он тепло и сердечно принял меня.

Вспомнилось мне начало тридцатых годов — 3-й кавалерийский корпус, которым тогда командовал С. К. Тимошенко и где я был командиром 7-й Самарской имени Английского пролетариата кавдивизии…

Семен Константинович предложил мне снова вступить в командование 5-м кавалерийским корпусом (в этой должности я служил еще в 1936–1937 годах)».

Следует добавить, что при назначении Рокоссовский получил незадолго до того введенное звание генерал-майора. (Заметим в скобках: за те годы, что он провел в заключении, его бывший подчиненный Жуков вырос до генерала армии. Это автор ведет речь к тому, сколько времени нашими военными кадрами было утрачено напрасно. Вместо того, чтобы расти, совершенствоваться, готовиться к грядущей схватке с гитлеровской армией, многие командиры теряли в застенках, отбиваясь от вздорных обвинений, здоровье, силы и веру. А скольким потенциальным Жуковым и Рокоссовским вообще не довелось пережить 30-е г.?)

Генерал-майор Рокоссовский начал Великую Отечественную войну в должности командира 9-го механизированного корпуса, входившего в состав войск Киевского особого военного округа. К началу боев корпус был почти полностью укомплектован личным составом, однако материальной части остро недоставало. «Беда заключалась в том, — вспоминал позднее маршал, — что у нас были лишь старые танки Т-26, БТ-5 и немного БТ-7. К тому же и этих боевых машин было лишь около трети положенных по штату». Эта треть составляла около 300 танков.

Надо сразу сказать, что в отличие от многих других старших командиров, растерявшихся в неразберихе начала войны, Рокоссовский с первых же минут проявил решительность и способность твердо управлять своими немногочисленными силами. Около 4 часов утра 22 июня 1941 г. дежурный офицер доставил ему телефонограмму из штаба 5-й армии с предписанием вскрыть особый секретный оперативный пакет. Сделать это можно было только по распоряжению председателя Совнаркома СССР или наркома обороны, но комкор, узнав, что связь с Москвой и Киевом нарушена, взял ответственность на себя.

В пакете содержалась директива немедленно привести корпус в боевую готовность и выступить в направлении Ровно, Луцк, Ковель. Быстро провели необходимую подготовку, затруднения возникли только с обеспечением автомашинами, горючим, боеприпасами. В обстановке непрерывных налетов вражеской авиации, при отсутствии связи с вышестоящими штабами ждать команды, что и где получать, было бы неразумным. Командир корпуса приказал вскрыть находившиеся неподалеку склады с боеприпасами и автопарк. Формально он превышал свои полномочия, учитывая, что склады были центрального подчинения. Но ждать разрешения было некогда да и не от кого, поэтому где расписками, а где и угрозой применения оружия сопротивление интендантов было сломлено. Зато корпус действительно получил возможность для быстрого маневра.

В первый же день корпус прошел свыше 50 км, а 131-я моторизованная дивизия (то есть пехота, посаженная на реквизированные автомобили) достигла Ровно, совершив 100-километровый марш. На следующий день 20-я и 35-я танковые дивизии также сосредоточились северо-западнее Ровно.

О том, насколько своевременными и единственно правильными были действия Рокоссовского, вспоминал бывший тогда начальником оперативного отдела штаба Юго-Западного фронта будущий маршал И. Х. Баграмян: «Подходил к концу третий день войны. На Юго-Западном фронте складывалась все более тревожная обстановка. Угроза, в частности, нависла над Луцком, где 15-й механизированный корпус генерала И. И. Кар-пезо нуждался в срочной поддержке, иначе танковые клинья врага могли рассечь и смять его. Ждали помощи и окруженные врагом вблизи Луцка части 87-й и 124-й стрелковых дивизий. И вот когда мы в штабе фронта ломали голову, как выручить луцкую группировку, туда подоспели главные силы 131-й моторизованной и передовые отряды танковых дивизий 9-го мехкорпуса, которым командовал К. К. Рокоссовский. Читая его донесение об этом, мы буквально не верили своим глазам. Как это удалось Константину Константиновичу? Ведь его так называемая моторизованная дивизия могла следовать только… пешком. Оказывается, решительный и инициативный командир корпуса в первый же день войны на свой страх и риск забрал из окружного резерва в Шепетовке все машины — а их было около двухсот, — посадил на них пехоту и комбинированным маршем двинул впереди корпуса. Подход его частей к району Луцка спас положение. Они остановили прорвавшиеся танки противника и оказали этим значительную помощь отходившим в тяжелой обстановке соединениям».

25 июня командующий Юго-Западным фронтом генерал-полковник М. П. Кирпонос приказал генералу М. И. Потапову, в чье подчинение был передан корпус Рокоссовского, создать подвижную группу в составе 22, 9 и 19-го мехкорпусов и нанести контрудар в общем направлении на Дубно. Навстречу им с юга наступали 4, 8 и 15-й механизированные корпуса. В районе Луцка, Ровно, Дубно, Броды развернулось крупнейшее танковое сражение, кстати, большее по числу задействованных в нем боевых машин, чем знаменитое «прохоров-ское» в районе Курской дуги. К сожалению, оно велось при больших издержках со стороны нашего командования: отсутствовала связь с вышестоящими штабами и соседями, соединения наносили удары разрозненно, без организованного взаимодействия родов войск и при неудовлетворительном снабжении горючим и боеприпасами. «Никому не было поручено объединить действия трех корпусов, — сетовал позднее Рокоссовский. — Они вводились в бой разрозненно и с ходу, без учета состояния войск, уже двое суток дравшихся с сильным врагом, без учета их удаленности от района вероятной встречи с противником».

20-я танковая дивизия прорвалась к Дубно, но другие соединения развить ее успех оказались не в состоянии. Немцы пытались окружить ее. «Выехав с группой офицеров штаба на высотку в расположение ведущих бой частей 20-й танковой дивизии, — вспоминал Константин Константинович, — я наблюдал движение из Дубно в сторону Ровно огромной колонны автомашин, танков и артиллерии противника. А с юга к нашему рубежу обороны шли и шли новые колонны гитлеровцев. Все, что мог сделать командир корпуса, располагая очень небольшим количеством танков, — это опереться на артиллерию. Так я и поступил».

Получив очередной приказ о контрударе, Рокоссовский, учитывая большое превосходство немцев, взял на себя ответственность и встретил врага в обороне. Замыслу способствовал болотистый характер местности: немецкие войска передвигались только по большим дорогам. Комкор приказал командиру дивизии сосредоточить артиллерийский полк, вооруженный новыми 85-мм орудиями, в кюветах у шоссе, а частично — прямо на дороге Луцк-Ровно.

«Немцы накатывались большой ромбовидной группой. Впереди мотоциклисты, за ними бронемашины и танки, — вспоминал полководец. — Мы видели с НП, как шли на 20-ю танковую внушительные силы врага. И увидели, что с ними стало. Артиллеристы подпустили фашистов поближе и открыли огонь. На шоссе образовалась чудовищная пробка из обломков мотоциклов и бронемашин, трупов гитлеровцев. Но наступавшие вражеские войска продолжали по инерции двигаться вперед, и наши орудия получали все новые цели».

Враг был вынужден довольно долго по тем временам топтаться на месте. Чуть позднее, так же умело сочетая усилия пехоты, артиллерии и небольшого количества танков, комбинируя их действия, Рокоссовский сумел нанести противнику серьезный урон уже под Новоград-Волынским. Он был награжден четвертым орденом Красного Знамени. Сам по себе факт награждения говорит о многом: ордена в первые месяцы войны давали очень скупо.

В разгар боев под Новоград-Волынским, где немцы пытались отбросить 9-й мехкорпус на северо-восток, чтобы обеспечить продвижение к Киеву, Рокоссовский получил указание убыть в Москву. Приказом Ставки ВГК он был назначен командующим армией на Западном фронте и, таким образом, встал в ряды непосредственных защитников советской столицы.

Характерно, что в связи с расформированием механизированных корпусов (осень 1941 г.) из всех освобождавшихся командиров на более высокую должность командарма был отозван лишь он один. Это представляется лучшим свидетельством того, что в первых боях именно командир 9-го мехкорпуса проявил себя достойнее других.

…Рокоссовский словно родился профессиональным военным — смелым, решительным, волевым. Еще в годы первой мировой войны он был удостоен Георгиевского креста — награды исключительно почетной, дававшейся за конкретные ратные подвиги. Не раз отличался он и в рядах молодой Красной Армии.

Вот описание одного из боевых эпизодов, в котором участвовал молодой красный командир и за отличия в котором получил первый орден Красного Знамени: «4 ноября 1919 года в бою под селом Вакоринским… тов. Рокоссовский, действуя в авангарде 262-го стрелкового полка и непосредственно управляя вверенным ему дивизионом, прорвал расположение численно превосходящего противника. В конном строю с 30 всадниками атаковал батарею противника и, преодолев упорное сопротивление пехотного прикрытия, лихим ударом взял батарею в плен в полной исправности».

Рокоссовский отличался и отменной личной выучкой. Именно она выручила его при взятии станции Караульная, когда в бою он столкнулся с генералом Воскресенским, командиром одной из колчаковских дивизий. Генерал из пистолета тяжело ранил краскома в плечо, но Константин Константинович сумел тем не менее поразить противника сабельным ударом.

Еще одно ранение, на сей раз в ногу, Рокоссовский получил в бою с отрядом барона Унгерна, вторгшимся в Забайкалье с территории Монголии (за этот бой он был удостоен второго ордена Красного Знамени). Перебитая кость ноги еще не срослась, а Константин Константинович покинул госпиталь, организовал из выздоравливающих бойцов и тыловиков отряд и отбросил Унгерна от Мысовска, а затем успешно оборонял Улан-Удэ.

В 1929 г. Рокоссовский во главе кавалерийской бригады участвовал в разгроме китайских милитаристов во время конфликта на КВЖД, получив третий орден Красного Знамени. С востока военная судьба бросила его на запад: он был назначен командиром прославленной 7-й Самарской кавалерийской дивизии, дислоцировавшейся в Минске. Его предшественниками на этом посту были известные военачальники Г. Д. Каширин, Г. Д. Гай, Д. Сердич. А командиром одного из полков дивизии был Г. К. Жуков.

Самый авторитетный полководец второй мировой войны так отзывался о своем тогдашнем командире: «Рокоссовский был очень хорошим начальником. Блестяще знал военное дело, четко ставил задачи, умно и тактично проверял исполнение своих приказов. К подчиненным проявлял постоянное внимание и, пожалуй, как никто другой, умел оценить и развить инициативу подчиненных ему командиров. Много давал другим и умел вместе с тем учиться у них. Я уже не говорю о его редких душевных качествах — они известны всем, кто хоть немного служил под его командованием».

Рокоссовский и в самом деле обладал редким обаянием, которое прямо-таки притягивало к нему. Вот каким запомнился он маршалу Баграмяну с момента их знакомства в 1925 г. на Ленинградских кавалерийских курсах усовершенствования командного состава: «Прочно запечатлелся в моей памяти момент, когда слушатели собрались в одной из аудиторий, чтобы ознакомиться с программой обучения. Константин Константинович выделялся своим почти двухметровым ростом. Причем он поражал изяществом и элегантностью, так как был необычайно строен и поистине классически сложен. Держался он свободно, но, пожалуй, чуть застенчиво, а добрая улыбка, освещавшая его красивое лицо, притягивала к себе. Эта внешность как нельзя лучше гармонировала со всем душевным строем Константина Константиновича, в чем я вскоре убедился, крепко, на всю жизнь сдружившись с ним».

Вместе с тем, практически все знавшие Рокоссовского отмечали: мягкость, душевная чуткость, открытость и отсутствие малейшей позы не только не мешали выполнению им многотрудных командирских обязанностей, но, наоборот, придавали этому процессу особую силу и продуктивность.

Итак, 15 июля Рокоссовский убыл в Москву. Начальник Генштаба Жуков лично ознакомил его с обстановкой на Западном фронте и замыслом советского командования. Противник к этому времени высадил под Ярцево крупный воздушный десант и пытался окружить к западу и востоку от Смоленска 16-ю и 20-ю армии. Чтобы не допустить этого, Ставка спланировала контрудар, для нанесения которого создавались пять подвижных групп, каждая в составе нескольких танковых и стрелковых дивизий. Одну из групп для действий на главном — смоленско-вяземском направлении и должен был возглавить Константин Константинович.

17 июля он прибыл к командующему фронтом Тимошенко. Тот поставил боевую задачу, но предупредил, что предназначенные ему дивизии еще не прибыли. «Подойдут регулярные подкрепления — дадим тебе две-три дивизии, — сказал маршал на прощание, — а пока подчиняй себе любые части и соединения для организации противодействия врагу на ярцевском рубеже». Вот так прямо в процессе боев началось формирование соединения, получившего официальное название «группа генерала Рокоссовского».

Первой дивизией, которую штаб встретил на пути к Ярцево, оказалась 38-я стрелковая полковника М. П. Кириллова из 19-й армии генерала И. С. Конева. Ее Рокоссовский развернул восточнее Ярцево, уже захваченного противником. Вслед за стрелковым соединением в группе Рокоссовского появилась 101-я танковая дивизия Героя Советского Союза полковника Г. М. Михайлова, в которой насчитывалось около 90 танков, из них семь новых тяжелых боевых машин. Пополнялись и отходящими с фронта и выходящими из окружения отдельными подразделениями, и даже одиночками.

«Узнав, что в районе Ярцево и по восточному берегу реки Вопь находятся части, оказывающие сопротивление немцам, люди уже сами потянулись к нам… — писал Рокоссовский. — Мне представляется важным засвидетельствовать это, как очевидцу и участнику событий… Многие части переживали тяжелые дни. Расчлененные танками и авиацией врага, они были лишены единого руководства. И все-таки воины этих частей упорно искали возможности объединиться. Они хотели воевать. Именно это и позволило нам преуспеть в своих организаторских усилиях по сколачиванию подвижной группы».

В этих условиях многое зависело от личного примера командующего. В один из первых дней боев Рокоссовский с командующим артиллерией группы генералом И. П. Камерой решили посмотреть, как окопалась пехота. Неожиданно из-за гребня невдалеке расположенных высот появились густые цепи вражеских солдат, а затем и танки. Наша пехота открыла огонь по наступавшим, подала голос и гаубичная артиллерия. Немцы залегли, но не надолго. При поддержке авиации и артиллерии вперед вновь двинулись пехота и танки с черно-белыми крестами.

Наши бойцы дрогнули: к лесу стали отходить сначала одиночки, а затем уже и группы. Что было делать генералам — кричать, грозить оружием? Нет, они встали во весь рост, на виду у всех — рослые, несуетливые, видимые со всех сторон. И это оказалось самым действенным средством против паники.

В толпе бегущих сначала робко, а затем все увереннее зазвучали громкие возгласы:

— Стой! Куда бежишь? Назад!..

— Не видишь? Генералы стоят. Назад!

Бойцы вернулись в свои окопы и дружным огнем вынудили противника снова залечь. Константин Константинович по этому поводу говорил: «Я не сторонник напускной бравады и рисовки. Эти качества не отвечают правилам поведения командира, но порою необходимо встать выше правил».

Захватив Ярцево, соединения 3-й немецкой танковой группы стремились продвинуться по шоссе к Вязьме и одновременно развить наступление на юг к Ельне, в которую ворвались части 2-й танковой группы. Группа Рокоссовского получила приказ командующего фронтом на наступление. В условиях безраздельного господства вражеской авиации группа имеющимися силами сумела овладеть Ярцевом, но дальше наступать не смогла. В течение нескольких дней она отражала ожесточенные атаки танковых частей противника. 27 июля Тимошенко доносил в Ставку: «Ярцево твердо удерживается Рокоссовским».

На следующий день командующий группой сумел организовать контрудар, в отражение которого втянулись все части и соединения 3-й танковой группы Гота. 1 августа одновременным ударом группы войск Рокоссовского с востока и частей 16-й и 20-й армий с запада фронт окружения советских войск в районе Смоленска был прорван. Начались бои по обеспечению вывода этих войск из окружения.

Это был крупный успех. Гитлер — впервые во второй мировой войне (!) — был вынужден отдать группе армий «Центр» приказ о переходе к обороне. И хотя обстановка в районе Смоленска продолжала оставаться сложной, стало ясно, что, как справедливо заметил Рокоссовский в книге своих мемуаров, «гитлеровский план «молниеносной войны» затрещал».

После выхода наших войск из окружения группа Рокоссовского вошла в состав 16-й армии, а сам Константин Константинович был назначен ее командующим. Армия занимала оборону на 50-километровом фронте, перехватывая магистраль Смоленск-Вязьма. Все попытки противника прорвать оборону были пресечены, и на некоторое время он перешел к обороне.

Именно в ходе этих августовско-сентябрьских боев сложился коллектив руководителей, которые прошли с Рокоссовским всю войну, кочуя с ним из армии в армию, а потом с фронта на фронт, — начальник штаба М. С. Малинин, начальник артиллерии В. И. Казаков, начальник бронетанковых и механизированных войск Г. Н. Орел. Секрет складывания такого дружного, стабильного и работоспособного коллектива раскрыл сам Константин Константинович: «Мы старались создать благоприятную рабочую атмосферу, исключающую отношения, построенные по правилу «как прикажете», исключающую ощущение скованности, когда люди опасаются высказать суждение, отличное от суждения старшего».

Относительное затишье на фронте нарушилось с рассветом 2 октября: противник нанес сильный удар на центральном участке обороны 16-й армии. Его здесь ожидали, поэтому враг был отброшен с большими для него потерями. Казалось, ситуация контролировалась, из штаба фронта тоже никаких тревожных сигналов не поступало.

«А между тем, — вспоминал маршал, — гроза надвигалась. Вскоре она разразилась при обстоятельствах абсолютно неожиданных». Как выяснилось позднее, 2 октября немецко-фашистское командование начало наступление на Москву, и потому удар по 16-й армии не был ни случайным, ни единственным на вяземском направлении.

Вечером 5 октября командующий Западным фронтом генерал И. С. Конев приказал Рокоссовскому передать участок фронта с войсками командующему 19-й армией, а самому со штабом прибыть в Вязьму, принять пять стрелковых дивизий и организовать контрудар в направлении Юхнова. Однако обстановка менялась стремительно: в Вязьме никаких войск не было, а штаб 16-й армии чуть сам не попал в лапы гитлеровцев. В течение нескольких суток командующий вместе со штабом и присоединившимися в пути частями шли с боями по вражеским тылам, но все-таки пробились из окружения.

В районе Можайска Рокоссовский получил от нового командующего Западным фронтом генерала армии Жукова приказ, подчинив себе все войска, какие удастся обнаружить на месте, организовать оборону столицы на волоколамском направлении в полосе от Московского моря на севере до Рузы на юге. События развивались стремительно: 14 октября Константин Константинович прибыл в Волоколамск, а уже 16 октября враг нанес удар по левому флангу обороны армии.

Подчиненные Рокоссовскому войска надежно перекрыли Ленинградское и Волоколамское шоссе, по которым противник прежде всего стремился прорваться к Москве. В течение двух недель армия сдерживала значительно превосходившие силы врага. Командарм-16 создал на наиболее угрожаемых участках прочные противотанковые и артиллерийские очаги обороны, вынуждавшие врага прорывать все новые и новые позиции, применял имевшиеся у него танки не только против пехоты противника, но и сосредоточенно, для борьбы с вражескими танками. Оба шоссе и танкоопасные направления между дорогами были заминированы, были также взорваны шлюзы Истринского водохранилища, что сильно замедлило продвижение танковой группы врага. Именно в составе 16-й армии покрыли себя неувядаемой славой воины стрелковых дивизий: 316-й генерала И. В. Панфилова и 78-й — полковника А. П. Белобородова, танкисты генерала М. Е. Катукова, кавалеристы генералов Л. М. Доватора и И. А. Плиева.

Правда, 27 октября под ударом многократно превосходящих сил врага, применившего 125 танков, пришлось оставить Волоколамск, но войска отошли на заранее подготовленный рубеж, по-прежнему перекрывая путь к нашей столице.

На следующий день произошел эпизод, вызвавший крайнее возмущение Рокоссовского. В штаб армии прибыл Жуков во главе специальной комиссии для расследования обстоятельств сдачи города. Константин Константинович был убежден, что никакой необходимости в подобном разбирательстве и «примерном» наказании виновных нет, и потому подчиненных в обиду не дал.

Надо сказать, что во время битвы под Москвой служебные отношения между двумя полководцами складывались уже иначе, чем раньше. Рокоссовский объяснял это так: «Главное, видимо, состояло в том, что мы по-разному понимали роль и форму проявления волевого начала в руководстве».

За этим размышлением крылся и еще один принципиальный для понимания взаимоотношений Жукова и Рокоссовского эпизод (о нем мы вкратце упоминали в очерке о Г. К. Жукове). Когда бои приблизились к Истринскому водохранилищу, командующий 16-й армией предложил отвести вверенные ему войска за водоем и оборону организовать там. «Само водохранилище, река Истра и прилегающая местность представляли прекрасный рубеж, заняв который заблаговременно, можно было, по моему мнению, организовать прочную оборону, притом небольшими силами», — так обосновывал командарм свое предложение. Но Жуков категорически запретил это делать.

Тогда, будучи абсолютно уверенным в своей правоте, Рокоссовский обратился к начальнику Генерального штаба маршалу Шапошникову. Через несколько часов была получена санкция на отвод войск. Однако командующий Западным фронтом тут же прислал грозную телеграмму: «Войсками фронта командую я! Приказ об отводе войск за Истринское водохранилище отменяю, приказываю обороняться на занимаемом рубеже и ни шагу назад не отступать. Генерал армии Жуков».

А затем состоялся очень тяжелый телефонный разговор. «Он был неправ, — говорил Рокоссовский о Жукове. — Допущенная им в этот день при разговоре по телефону ВЧ грубость переходила всякие границы. Я заявил, что если он не изменит тона, то прерву разговор».

Столкнулись два характера, два взгляда на подобные критические ситуации. Как и Жуков, Рокоссовский не страдал отсутствием твердости, воли и целеустремленности. Но, настаивая на том, что требовательность — необходимая и важнейшая черта военачальника, Константин Константинович тут же подчеркивал, что железная воля должна непременно сочетаться с чуткостью и тактом. При этом полководец не только декларировал этот принцип, но и непременно руководствовался им, умел поправить подчиненного, не задевая его самолюбия и щадя авторитет. Это, к слову, не мог не оценить и Жуков: «С Константином Константиновичем Рокоссовским мы… хорошо знали друг друга. Ко мне он относился с большим тактом».

Георгий Константинович подчас и сам улавливал неуместность своей грубости. Когда в одном из эпизодов Московской битвы танковые части противника потеснили 16-ю армию, Жуков прибыл в ее штаб вместе с командующим 5-й армией генералом Л. А. Говоровым.

— Что опять немцы вас гонят? — грубо-иронично спросил комфронтом. — Командовать не умеете. Вот Говоров вас поучит. У него оборона крепкая.

Жуков, как вспоминал Рокоссовский, вышел в соседнюю комнату, чтобы по телефону связаться со штабом фронта. Ему сообщили, что части 5-й армии в это время отошли под ударами противника. Надо было видеть, как был взбешен Жуков. Он буквально ворвался в комнату, где находились генералы — хозяин и гость, и срывающимся голосом закричал:

— Кого ты приехал учить? Рокоссовского? Он отразил удар танковых дивизий и бьет их. А против тебя одна паршивая мотодивизия, остальные пехотные. Вон отсюда на место! И если не восстановишь положение…

Войска генерала Рокоссовского выстояли. А затем в составе фронта перешли 5 декабря в контрнаступление. 16-й армии принадлежит честь освобождения важного железнодорожного узла Крюково, а затем городов Истры и Волоколамска. Авторитет Константина Константиновича был к этому времени настолько велик, что творил буквально чудеса.

21 января 1942 г. управление и штаб 16-й армии получили приказ сдать подчиненные войска соседним армиям, а самим перейти в район Сухиничей и принять в подчинение часть дивизий действовавшей там 10-й армии генерала Ф. И. Голикова. Последний действовал крайне неудачно и сдал Сухиничи противнику. Командующий фронтом приказал Рокоссовскому вернуть назад этот крупный железнодорожный узел, но при этом предупредил: ни на какие дополнительные силы рассчитывать он не должен.

На месте сил для наступления оказалось крайне мало. Тогда командующий прибег к военной хитрости: путем ложных радиопереговоров и перемещений войск была создана видимость, будто 16-я армия прибыла сюда в полном составе для развертывания широких наступательных действий. Хитрый замысел удался: генерал фон Гильс сам отвел свою пехотную дивизию из Сухиничей.

Когда начальник штаба 16-й армии генерал Малинин доложил об этом Жукову, тот не поверил сообщению, потребовал личного доклада от самого Рокоссовского. Один военачальник поздравил другого с таким блестящим успехом, но тут же дал директиву наступательными действиями изматывать противника, не давать ему закрепляться. По мнению Рокоссовского, директива не учитывала ситуации, сложившейся на фронте: «В это время противник имел превосходство в силах. Зима, холод, снег. Мы свои войска изматывали в сто раз больше. Я представил Г. К. Жукову обстоятельный доклад о положении войск с предложением перейти к обороне. Ответ был короток и резок. Цель действий Западного фронта даже для меня, командующего армией, была не ясна. Дивизии насчитывали по 2–3 тысячи человек вместо 8-10. Непрерывное наступление пожирало людей, как пламя — сухую траву. Некоторые дивизии представляли собой одни номера».

В эти дни Константин Константинович был тяжело ранен. Осколок снаряда задел позвоночник, повредил два ребра и пробил легкое. Командарму сделали операцию в полевых условиях и эвакуировали санитарным самолетом в Москву. Во фронтовом сортировочном эвакогоспитале было принято решение повторно прооперировать его.

По воспоминаниям главного хирурга госпиталя, поздно ночью ему позвонил Поскребышев, помощник Сталина, поинтересовался состоянием здоровья полководца. А рано утром в госпиталь заявился начальник отдела контрразведки «Смерш» Западного фронта Цанава и стал недружелюбным тоном задавать вопросы: «Сознаете ли вы ответственность за Рокоссовского? За его жизнь? Сделали ли вы все необходимое?».

Через двое суток обнаружилась пропажа: из истории болезни генерала исчез вкладной лист, заполненный хирургом сразу после поступления командарма в госпиталь. Особисты подстраховались, чтобы в случае печального исхода было против кого сфабриковать «дело». Но все обошлось. Через две недели Рокоссовский впервые встал с постели и начал передвигаться по палате. А 28 мая 1942 г. он убыл на фронт.

Константин Константинович получил назначение на должность командующего войсками Брянского фронта. Но пробыл там недолго. Ему не раз приходилось общаться по телефону со Сталиным, и Верховный уловил из разговоров: Рокоссовский хотел бы более масштабной и динамичной деятельности. Так полководец оказался во главе Сталинградского фронта (в конце сентября 1942 г. он был переименован в Донской, а Сталинградским стал называться бывший Юго-Восточный фронт).

В предстоящем контрнаступлении Донскому фронту была отведена значительная роль: вместе с войсками Юго-Западного фронта предстояло окружить и уничтожить противника в малой излучине Дона. Войска генерала Рокоссовского полностью справились с поставленной задачей: прорвав глубоко эшелонированную оборону, они сковали противника и не позволили ему парировать мощные удары по флангам 6-й немецкой армии. 23 ноября соединения Юго-Западного и Сталинградского фронтов замкнули кольцо окружения, в котором оказалась 330-тысячная вражеская группировка.

Противник сопротивлялся фанатично. Сокращение фронта обороны позволило ему значительно уплотнить свои боевые порядки. Кроме того, он воспользовался инженерными сооружениями, созданными советскими войсками в период оборонительной фазы Сталинградской битвы. Нашим сильно поредевшим частям нечего было и думать, чтобы с ходу преодолеть сопротивление врага.

«При очередном разговоре по ВЧ я счел своим долгом доложить об этом Сталину, — писал Рокоссовский.

— Затронул вопрос и о том, что целесообразнее было бы операцию по ликвидации окруженной группировки поручить одному фронту — Сталинградскому или Донскому — с подчинением ему всех войск, действующих под Сталинградом. Сталин не дал определенного ответа».

Тогда Верховный считал задачу более простой и обращал внимание на внешний фронт окружения. Но мало-помалу и он согласился с предложением командующего Донским фронтом, которому в конце концов и была поручена ликвидация окруженного противника.

Тогда-то и пришел к полководцу и его подчиненным по-настоящему звездный час. План операции был предложен лично Рокоссовским и разработан при «деятельном участии», что посчитал необходимым особо отметить Константин Константинович, начальника Генштаба А. М. Василевского и представителя Ставки генерала Н. Н. Воронова. Ударами по центру окруженной группировки с двух сторон предполагалось расчленить ее, а затем ликвидировать по частям. 27 декабря 1942 г. доработанный план был представлен в Ставку ВГК.

В новогоднюю ночь за скромным застольем, в котором, кроме командования фронтом и генерала Василевского, приняли участие прибывшие из Москвы командующий ВВС генерал А. А. Новиков и командующий дальней авиацией генерал А. Ё. Голованов, как-то случайно и вроде бы даже не очень серьезно стали вспоминать исторические примеры, когда попавшему в тяжелое положение врагу предъявлялся ультиматум. На следующий день к делу подошли уже всерьез, и общими усилиями текст ультиматума был составлен и отправлен в Москву. Сталин не только одобрил его, но и приказал за два дня до наступления вручить ультиматум командующему б-й германской армией Ф. Паулюсу, Всем добровольно прекратившим сопротивление гарантировалась жизнь. Но враг отказался от почетной капитуляции, более того — грубо нарушив общепризнанные нормы, открыл огонь по парламентерам.

И тогда 10 января 1943 г. заговорило оружие. Потребовались двадцать два дня напряженных боев, чтобы вынудить окруженных к капитуляции. В плен попали более 90 тысяч немецких солдат и офицеров, в том числе 24 генерала во главе с генерал-фельдмаршалом Паулюсом.

Плененного военачальника первым допрашивал в своем штабе командующий 64-й армией генерал-лейтенант М. С. Шумилов. После допроса возник интересный казус, о котором Рокоссовский рассказал позднее со страниц газеты «Красная звезда»: «После допроса для генерал-фельдмаршала Паулюса, его начальника штаба генерал-лейтенанта Шмидта и адъютанта б-й немецкой армии полковника Адама в штабе нашей армии накрыли стол. Однако Паулюс заявил, что отказывается садиться за него, пока не появится в комнате командующий 64-й армией. Генерал Шумилов обратился за советом к находившимся на его КП заместителю командующего войсками Донского фронта генералу К. П. Трубникову и члену военного совета фронта А. С. Чуянову. Последний сказал: «Вопрос щекотливый. Надо звонить Рокоссовскому»…

Выслушав Шумилова, я пошутил: «И пленить, и допросить сумели. А «прием» организовать затрудняетесь. Советую вам пообедать с фельдмаршалом. Пусть знает, что мы умеем не только хорошо воевать, но и порядочно относиться к пленным. Только долго не засиживайтесь, поскорее отправляйте Паулюса в штаб фронта».

Смотрю, Шумилов не говорит «Есть» и не кладет телефонную трубку. «Михаил Степанович, — спрашиваю, — какие еще проблемы?» Сразу же отвечает: «Так, Константин Константинович, по русскому обычаю на таком обеде положено пропустить по рюмочке». Ставлю точку в телефонной беседе: «Коли положено, надо налить. Если Паулюс пожелает произнести тост, не запрещайте. А вот в протокол допроса заносить это не следует…»

Паулюс, разгоряченный обедом, даже произнес два тоста, и их содержание сводилось к тому, что Красная Армия и русский народ — непобедимы.

А затем Паулюса в штабе фронта допрашивали Рокоссовский и Воронов. Интересная деталь: плененный немецкий фельдмаршал отдал свое личное оружие — пистолет — именно Константину Константиновичу, признав его подлинным победителем.

Заслуги Рокоссовского в Сталинградской битве были отмечены орденом Суворова I степени. Сталин, встречая в Кремле руководящий состав, не дал по-уставному доложить о прибытии, а пожимая руку, стал поздравлять с большим боевым успехом. «…Всех поздравил, пожал руку каждому из командующих, — вспоминал позднее главный маршал авиации Голованов, — а Рокоссовского обнял и сказал: «Спасибо, Константин Константинович!» Я не слышал, чтобы Верховный называл кого-либо по имени и отчеству, кроме Б. М. Шапошникова, однако после Сталинградской битвы Рокоссовский был вторым человеком, которого И. В. Сталин стал называть по имени и отчеству. Это все сразу заметили. И ни у кого тогда не было сомнения, кто самый главный герой — полководец Сталинграда».

К сожалению, годы спустя эту славу пытались прикарманить бывший командующий Сталинградским фронтом маршал А. И. Еременко и член военного совета фронта Н. С. Хрущев. Как писал тот же Голованов, «4 февраля 1943 года Рокоссовский был отозван Ставкой из Сталинграда, и ему не пришлось, как командующему войсками Донского фронта, принять участие в митинге, который был организован в Сталинграде по поводу разгрома противника и окончательного освобождения города. Присутствовать на митинге попросился Н. С. Хрущев, что ему и было разрешено, хотя никакого отношения к боевым действиям войск Донского фронта и ликвидации окруженного противника он не имел, но принимал участие в обороне Сталинграда. Упоминаю об этом лишь потому, что, когда отмечалось двадцатилетие победы в Сталинградской битве, на всех экранах нашей страны Н. С. Хрущев показывался как главный участник этого события». Сие — добавим от себя — никогда не было для наших политических руководителей редкостью.

Новыми гранями сверкнуло полководческое мастерство генерал-полковника Рокоссовского в Курской битве. Его Центральный фронт занимал северный фас Курского выступа, где в июле разгорелось одно из крупнейших сражений второй мировой войны. Еще ранней весной, загодя до решающих боев Константин Константинович выдвинул идею о необходимости организовать прочную оборону выступа, предполагая, что именно на этом участке советско-германского фронта противник попытается перехватить инициативу, утраченную под Сталинградом. По просьбе прибывшей из Москвы комиссии он изложил свои соображения в специальной записке, где подчеркивал, что наиболее вероятным объектом летнего наступления врага станет именно Курская дуга. Поэтому он предлагал сосредоточить восточнее дуги мощные резервы, чтобы отразить вражеский удар и обеспечить своевременный переход наших войск в контрнаступление.

Эта идея оказалась созвучной предложениям представителя Ставки генерала армии Жукова, в результате Ставка приняла решение в районе Курска перейти к преднамеренной обороне. Рокоссовский в качестве наиболее угрожаемого направления определил основание орловского выступа. — Именно здесь, по его мнению, группа немецких армий «Центр» планировала прорыв нашей обороны, и потому полководец стянул сюда свои основные силы — более 50 % стрелковых дивизий, 70 % артиллерии и 87 % танков и самоходно-артиллерийских установок. Это был осознанный риск, и, как показали дальнейшие события, Рокоссовский поступил правильно, прозорливо.

Оправданно рискнул он и непосредственно перед немецким наступлением. Взятые в ночь на 5 июля в плен немецкие саперы показали, что наступление назначено на три часа утра. До этого срока оставалось чуть более часа. Константин Константинович должен был самостоятельно решить (на запрос в Ставку времени уже не оставалось), что делать? Если показания пленных верны, то следовало произвести артиллерийскую контрподготовку и нанести серьезный урон гитлеровским войскам, покинувшим укрытия и занявшим исходное положение. А если — нет?

Никто, кроме самого командующего Центральным фронтом, не знал цену, с какой ему дался выбор. Но в 2 часа 20 минут 5 июля советская артиллерия открыла огонь. Генерал Модель, командовавший 9-й армией, по которой пришелся этот удар, принял нашу контрартподготовку за собственное наступление Красной Армии. Фашистскому командованию потребовалось два часа, чтобы восстановить хотя бы минимальный порядок и двинуть свою армаду вперед.

Удар, тем не менее, получился мощный. Вперед пошли специально припасенные Гитлером к Курской битве тяжелые танки «тигр» и тяжелые штурмовые орудия «фердинанд». Авиация наносила бомбовые удары на всю тактическую глубину обороны фронта. Но и при этом противнику удалось (да и то лишь на отдельных участках) вклиниться в нашу оборону на глубину всего в 8-12 километров. В ответ Константин Константинович принял решение нанести здесь контрудар силами находившегося в резерве 9-го танкового корпуса генерала С. И. Богданова. В ночь на 8 июля корпус, подтянутый на главное направление, помог стабилизировать положение.

А в середине июля войска Рокоссовского перешли в контрнаступление против орловской группировки врага. За три дня они полностью восстановили положение, которое занимали до начала операции «Цитадель», а затем развили этот успех и во взаимодействии с Брянским фронтом и левым крылом Западного фронта разгромили орловскую группировку врага.

Наши войска устремились на запад. «Броском за Днепр» назвал этот этап действий сам полководец. Вот где сказались качества Рокоссовского как изощренного мастера наступления. До конца сентября вверенные ему соединения продвинулись на 300 километров, форсировали Днепр, Припять, Сож и захватили выгодные плацдармы для дальнейших действий. С октября 1943 г. фронт стал называться Белорусским. Войска и их талантливый командующий получили исключительно почетную задачу — начать освобождение Белоруссии.

Первым объектом действий фронта был Гомель. Решение, которое принял Рокоссовский в борьбе за город, очень ярко характеризует глубину его оперативного мышления. Дело в том, что наши войска уже заняли плацдарм за Днепром против Гомеля и враг, блокируя его, сосредоточил там мощные силы. Избегая длительных кровопролитных боев, командующий фронтом решил скрытно вывести оттуда войска 65-й армии генерала П. И. Батова и вновь форсировать Днепр ниже по течению. Это было мастерское решение. Операция принесла быстрый успех, и 26 ноября первый областной центр Белоруссии Гомель был освобожден.

В этот момент произошел памятный инцидент между командующим фронтом и командующим 3-й армией генералом А. В. Горбатовым. Александра Васильевича Рокоссовский характеризовал как смелого и вдумчивого военачальника, страстного последователя Суворова, который, однако, понимал суворовские принципы — внезапность, стремительность — подчас слишком прямолинейно, без учета обстановки. Это обстоятельство, вероятно, и подвело Горбатова, который, будучи недовольным, что его армию используют на второстепенном направлении, пожаловался в Ставку.

«Думал обратиться к Константину Константиновичу, но он так категорично ставил задачу, что я посчитал это бесполезным, — рассказывал уже после войны Горбатов. — Мучился долго, но людей губить, как мне казалось, понапрасну не хотел и написал письмо в Ставку — по существу, пожаловался на командующего. Мысленно попрощался со своей ставшей родной 3-й армией. Думал, с Рокоссовским мне больше не служить — обидится».

Как же поступил Рокоссовский? Предоставим слово ему самому: «Поступок Александра Васильевича только возвысил его в моих глазах. Я убедился, что это действительно солидный, вдумчивый военачальник, душой болеющий за порученное дело. Так как ответа из Ставки не последовало, я сам решился, в нарушение установившейся практики, раскрыть перед командармом все карты и полностью разъяснить ему роль его армии в конкретной обстановке».

Многие ли военачальники способны на такое? Что же касается Горбатова, то он, поняв свою ошибку, не только проникся к командующему фронтом еще большим уважением, но и сумел достойно показать себя даже на второстепенном участке. Его 3-я армия, улучив момент, опрокинула противника и на его плечах форсировала Днепр.

…Многие не без основания утверждают, что внутренней красотой, душевными качествами Рокоссовского был покорен даже Сталин, совсем не склонный к сантиментам. В своих воспоминаниях генерал-лейтенант Н. А. Антипенко, бывший заместитель Жукова по тылу, приводит рассказ Константина Константиновича о том, как в декабре 1943 г. он, находясь в Москве, был приглашен Верховным Главнокомандующим на ужин. Повод был более чем подходящий: и Сталин, и Рокоссовский родились в один и тот же день — 21 декабря.

«Было далеко за полночь с 20-го на 21 декабря, — вспоминал маршал. — Присутствовали некоторые члены политбюро. Обстановка за столом была самая непринужденная. Взяв меня за руку, Сталин отвел в сторону и тихо сказал: «Да, мы вас крепко обидели, товарищ Рокоссовский… Бывает… Ну что ж, извините…»[22]. Потом мы возвратились к столу. Кто-то провозгласил тост за здоровье Сталина. Закусили. Встав из-за стола, Верховный подошел ко мне с полным бокалом «Хванчкары» (любимое его вино), произнес тост в мою честь и стал чокаться со мной так, чтобы верхний край его бокала был бы не вровень с моим, а чуть пониже. Я знал этот грузинский обычай, выражающий особое уважение, и сам поспешил опустить свою рюмку ниже. Сталин по-вторил свой прием, опустив руку с бокалом еще ниже, то же сделал и я. В конце концов, наши бокалы оказались на полу, что рассмешило всех присутствующих».

По некоторым воспоминаниям, вождь даже называл Рокоссовского «моим Багратионом». Было бы большой ошибкой, однако, думать, что все это давало основания для каких-то поблажек. Между Верховным и Константином Константиновичем случались, хотя и редко, размолвки. Когда в мае 1944 г. Рокоссовский приступил к разработке плана операции по освобождению южной части Белоруссии с последующим выходом в восточные районы Польши (в рамках предстоящей летом Белорусской стратегической операции), он пришел к нетривиальному выводу. Тщательное изучение местности, лесистой и болотистой, и особенностей обороны противника убедило его, что, вопреки канонам военного искусства, необходимо нанести не один, а два удара равной силы: один — из района Рогачева на Бобруйск, Осиповичи, другой — из района низовьев Березины на Слуцк.

Маршалы Жуков и Василевский поддержали предложение Рокоссовского о двух ударах. Но на следующий день, 23 мая, на совещании в Кремле у Сталина обстановка накалилась. Верховный резко возразил против, настаивая на одном ударе. «Дважды мне предлагали выйти в соседнюю комнату, чтобы продумать предложение Ставки, — вспоминал маршал. — После каждого такого «продумывания» приходилось с новой силой отстаивать свое решение. Убедившись, что я твердо настаиваю на нашей точке зрения, Сталин утвердил план операции в том виде, в каком мы его представили».

Начавшееся 24 июня наступление войск Рокоссовского было успешным. За пять дней боев, прорвав оборону врага на двухсоткилометровом фронте, они окружили и уничтожили бобруйскую группировку и продвинулись в глубину на сто с лишним километров. Темп наступления составлял 22 километра в сутки! Так настойчивость Константина Константиновича перед лицом Верховного дала свои плоды. Да и оценена была по достоинству: с 29 июня 1944 г. на плечах Рокоссовского красовались погоны Маршала Советского Союза.

Одним из самых сложных в жизни Рокоссовского эпизодов был тот, что связан с боевыми действиями возглавлявшегося им 1-го Белорусского фронта на варшавском направлении. После Белоруссии перед войсками лежала Польша. А ведь это была для него родная земля.

Все энциклопедии указывали, что он — русский, и местом его рождения являлись г. Великие Луки. Содержащийся же в следственном деле личный листок по учету кадров содержал истинные сведения: место рождения — г. Варшава, национальность — поляк. Мог ли он, варшавский каменотес, добровольно вступивший рядовым в полк каргопольских драгун и вместе с ним вынужденный уйти из Полыни под напором германских войск, даже подумать о том, что вернется сюда спустя тридцать лет во главе войск фронта, чтобы начать священное дело освобождения своей родины от фашистского ига.

В сентябре 1944 г., пройдя за 40 дней напряженных боев 700 километров, форсировав несколько рек, войска 1-го Белорусского фронта вышли к Висле. Более того, на ее западном берегу были захвачены три плацдарма, а на правом взята Прага — предместье Варшавы. В польской столице разгоралось восстание.

Но наши войска остановились. Почему? Этот вопрос до сих волнует и фронтовиков, и военных историков, он стал незаживающей раной в советско-польских отношениях.

Сам Рокоссовский, выступая в Военной академии им. М. В. Фрунзе, на вопрос одного из слушателей: «Правда ли, что наши войска не захотели помочь Варшавскому восстанию?», ответил так: «Я ждал этого вопроса. Варшава мой родной город… Я в бинокль рассматривал город своей юности, где продолжал жить единственный родной мне человек — сестра. Но видел одни развалины. Войска были измотаны, понесли, конечно, немалые потери. Необходимо было получить пополнение, подвезти большое количество боеприпасов, создать резервы. Без этого ни о каком наступлении через Вислу не могло быть и речи. Но мы помогали восставшим всем, чем могли: с самолетов сбрасывали им так необходимые нам самим продовольствие, медикаменты, боеприпасы. За две недели было сделано пять тысяч вылетов. Высадили через Вислу крупный десант, но он успеха не имел и, понеся значительные потери, отошел на восточный берег.

Надо сказать, что ни от руководителя восстания генерала Бур-Комаровского, ни от польского эмигрантского правительства мы заранее не получили никакой информации о готовящемся восстании. Они и дальше не пытались хоть как-нибудь связаться с нами и увязать наши совместные действия. Больше того, я послал к Бур-Комаровскому для связи двух офицеров-парашютистов, но он не пожелал их принять. На обратном пути они погибли. Не пытался он связаться и с нашим десантом.

Тогда и после войны об этих событиях было много ложных сообщений в западной прессе, но дело обстояло именно так. 2 октября гитлеровцы подавили восстание. Погибло 200 тысяч поляков. Варшава была полностью разрушена. Это, конечно, страшная трагедия, еще одно варварское преступление немецких фашистов».

Поляки до сих пор не верят, что наши войска, непрерывно воевавшие до того в течение двух с половиной месяцев, именно при подходе к Варшаве полностью исчерпали свои наступательные возможности. Советские соединения и части и в самом деле были изнурены. Но, по всей видимости, дело заключалось не только в этом. Сталин вел свою партию в сложных международных играх вокруг Польши и ее будущего. Восставшим была оказана помощь в виде доставки оружия, боеприпасов, продовольствия и медикаментов по воздуху. Наша авиация, кроме того, прикрывала восставших и бомбила оккупантов. Но этого, конечно, было недостаточно. Обречены на провал были и попытки частей 1-й армии Войска Польского форсировать Вислу, чтобы захватить плацдармы непосредственно в Варшаве и установить боевой контакт с повстанцами.

Все это происходило на глазах Рокоссовского и, без сомнения, добавило ему рубцов на сердце. Не довелось ему и реабилитироваться перед самим собой, когда в Ставке наконец был утвержден его план наступательной операции, предусматривавшей освобождение Варшавы. Вновь, как это часто случалось в судьбе Константина Константиновича, в дело вмешалась большая политика.

«Был уже вечер, мы собрались в столовой поужинать, — вспоминал Рокоссовский, — а в это время дежурный доложил, что меня вызывает по ВЧ Верховный. Забыв на сей раз о приветствии, он сразу сказал, что я назначен командующим войсками 2-го Белорусского фронта. Это было столь неожиданно, что я смог лишь спросить: «За что такая немилость, почему с главного направления — на второстепенный участок?» Сталин ответил, что я ошибаюсь, ибо 2-й Белорусский фронт вместе с 1-м Белорусским и 1-м Украинским входит в число фронтов западного направления, являющегося главным, и что успех предстоящих решающих операций будет зависеть от тесного взаимодействия этих трех фронтов, поэтому на подбор командующих Ставка обратила особое внимание».

12 октября 1944 г. состоялось решение Ставки. 1-й Белорусский фронт Константин Константинович сдал Жукову. Конечно, с обидой, и не только на вождя, но и на своего давнего сослуживца. По собственному признанию Георгия Константиновича, с тех пор их отношения были уже далеко не такими дружескими и сердечными, как раньше.

На войска фронта, которым теперь предстояло командовать Рокоссовскому, возлагалась задача отсечь группировку, действующую в основной части Германии, от восточно-прусской. Начав наступление 14 января 1945 г., 2-й Белорусский фронт последовательно форсировал реки Нарев и Вислу и успешно продвигался на запад. Но через неделю в первоначальный план пришлось вносить коррективы: отстали войска 3-го Белорусского фронта (командующий — генерал И. Д. Черняховский). Ставка сформулировала Рокоссовскому новую задачу — совместно с Черняховским окружить и уничтожить восточно-прусскую группировку противника.

Удар по Восточной Пруссии был организован в считанные дни — к 20 января. Войска 2-го Белорусского фронта таранным ударом пробили мощный укрепленный рубеж, построенный немцами еще до войны. Маршал ввел в прорыв 5-ю гвардейскую танковую армию, главные силы которой уже 26 января вышли к береговой полосе Балтийского моря и тем самым отрезали противнику пути отхода из Восточной Пруссии на запад.

Одновременно левофланговые армии фронта форсировали Вислу в нижнем течении и вступили в Восточную Померанию. Стремительность, с какой действовали войска Рокоссовского, трудно переоценить. Ведь вступив в противоборство с действовавшей в этом районе немецко-фашистской группой армий «Висла», состоявшей из более чем тридцати дивизий, в том числе восьми танковых, соединения 2-го Белорусского фронта сорвали коварный план врага, вознамерившегося ударить во фланг 1-го Белорусского фронта, войска которого вышли к Одеру.

Восточно-Померанская операция развивалась без всяких пауз, стремительно. Введя в сражение переданную в состав фронта 1-ю гвардейскую танковую армию генерала Катукова, Рокоссовский еще раз продемонстрировал всю мощь своего полководческого дарования. Всеми своими действиями он подтверждал верность собственноустно провозглашенной истины: «Каждый день, каждый час войны убеждал нас, командиров: нужен коренной перелом в нашем сознании, мышлении… решительный отказ от устаревших методов организации и ведения боя».

Подвижными соединениями маршал рассек группировку врага на части и порознь уничтожил ее. Были освобождены крупнейшие порты и военно-морские базы на Балтике — Гдыня и Гданьск (Данциг).

Особенно крепким оказался второй «орешек». Чтобы избежать бессмысленных потерь, Константин Константинович, как в свое время под Сталинградом, направил гарнизону ультиматум с предложением сложить оружие. Но ответа не получил. И тогда одновременно с трех сторон начался планомерный штурм. 31 марта 1945 г. маршал Рокоссовский одним из первых среди советских военачальников «за искусное руководство крупными операциями, в результате которых были достигнуты выдающиеся успехи в разгроме немецко-фашистских войск», был удостоен ордена «Победа».

Тут самое время рассеять распространенное заблуждение, будто кавалер высшей военной награды отличался чрезмерной мягкостью и деликатностью. Ссылаются при этом на случай, когда, освободившись из тюрьмы, Константин Константинович опоздал к поезду. Поскольку надвигалась холодная весенняя ночь, а переночевать было негде, он, чтобы никого не стеснять своей просьбой, вернулся на ночлег в застенок.

В том-то и секрет именно ему присущего полководческого стиля: такт и внимание к окружающим Рокоссовский, как никто другой, удачно сочетал с требовательностью, взыскательностью и волевым напором. Напомним для иллюстрации один из его приказов еще в бытность в начале 30-х годов командиром 15-й Отдельной Кубанской кавалерийской дивизии: «Обращая внимание всего начсостава на решительное искоренение случаев грубости и нетактичности по отношению к подчиненным, одновременно обращаю внимание и на недопустимость каких-либо послаблений воинской требовательности к подчиненным. Командир должен быть требовательным, настойчивым и решительно, до конца проводящим свою волю, направленную на укрепление боеспособности армии».

С годами характер полководца лишь обретал дополнительную крепость. Об этом свидетельствует, в частности, случай, происшедший в ходе Восточно-Прусской операции. Командование 50-й армии проворонило момент, когда на сопредельной стороне противник снял и перебросил на другой участок фронта часть сил. Это потребовало от командования фронтом преждевременного ввода в бой соседней армии. Самой же 50-й армии пришлось форсированно догонять врага. Рокоссовский, хотя и ценил былые доблести такого заслуженного человека, как генерал-полковник И. В. Болдин, за упущение все же снял его с должности командарма.

С несвойственной ему в обычной обстановке резкостью, он пресекал панику, дезорганизующую войска и обрекавшую их на заведомое поражение. «Всех, замеченных в проявлении трусости и паникерстве, взять под особое наблюдение, а в необходимых случаях, определяемых обстановкой, применять к ним все меры пресечения… вплоть до расстрела на месте», — такое категорическое требование встречаем в его приказе войскам Брянского фронта.

…В начале апреля 1945 г. Рокоссовского вызвали в Ставку, где ознакомили с планом участия войск его фронта в Берлинской операции. 2-й Белорусский должен был наносить рассекающий удар севернее Берлина, обеспечивая тем самым правый фланг 1-го Белорусского фронта, и уничтожить силы врага севернее его столицы.

20 апреля войска фронта пошли вперед. Наступление началось с форсирования долины Одера. Река разделялась на два русла, каждое шириной от 100 до 250 метров. Разделявшая их пойма была изрезана протоками и каналами и почти сплошь затоплена водой. Эту почти пятикилометровую преграду солдаты метко называли не иначе, как «два Днепра, посередине Припять». Как было взять ее? Ведь навести мосты было практически невозможно, а для лодок и паромов глубины зачастую не хватало.

Верный своему принципу, командующий фронтом объехал войска, вместе с командирами отрекогносцировал местность и наметил направление главного удара.

«Мы решили форсировать его[23] там, где имелись так называемые дамбы, — рассказывал Рокоссовский, выступая в августе 1945 г. на военно-научной конференции в Северной группе войск. — Это решение явилось результатом личной рекогносцировки и оказалось правильным (решение по карте могло быть иным). Операция предстояла сложная, в известной мере рискованная, но при наличии наших артиллерийских средств мы могли на это пойти. В связи с этим еще раз подчеркиваю свою мысль, что ни одна река в современных условиях не является непреодолимым препятствием. Задача прорыва на р. Одер была выполнена, как мы ее наметили».

Замысел операции, разработанный командующим 2-м Белорусским фронтом, предусматривал, что главный удар вдоль западного берега Одера нанесут на левом крыле фронта три общевойсковые армии. После прорыва обороны в сражение вводились три танковых, механизированный и кавалерийский корпуса. Продвигаясь в западном и северо-западном направлениях, они должны были изолировать 3-ю танковую армию противника от Берлина, оттеснить ее к Балтийскому морю и уничтожить.

Неимоверно сложно оказалось перебросить через пойму артиллерию и танки. Пехота первоначально вынуждена была буквально прогрызать оборону врага без поддержки тяжелой техники и ощущала помощь только с воздуха. Тем не менее всего за шесть дней боев рокоссовцы приковали к себе и разгромили до десяти дивизий врага. Расчеты на помощь вражеского командования, державшего оборону против 1-го Белорусского фронта Жукова на Зееловских высотах, рассыпались в прах: все резервы 3-й танковой армии противника были скованы 2-м Белорусским фронтом надежно.

А на втором этапе Берлинской операции эта армия и вовсе была охвачена войсками Рокоссовского. Ни к Берлину, ни на запад отойти она уже не могла. Уничтожая фашистские войска, соединения 2-го Белорусского фронта занимали один за другим порты на Балтике. Заключительная операция блестяще завершилась выходом на побережье, овладением островами Во длин, Узе-дом и Рюген, портом Свинемюнде.

3 мая 3-й гвардейский танковый корпус установил контакт с передовыми частями 2-й британской армии. Через командира корпуса генерала А. П. Панфилова командующий 21-й армейской группой английский фельдмаршал Монтгомери пригласил советского маршала посетить его штаб-квартиру в Висмаре. Визит состоялся 7 мая, прошел в теплой и гостеприимной обстановке. Но все ожидания превзошел ответный прием 10 мая. Его, как вспоминал Константин Константинович, было решено провести с русским гостеприимством.

«В почетный караул ставим кубанцев 3-го гвардейского кавалерийского корпуса Осликовского в конном строю, в полной казачьей форме. На Монтгомери и его офицеров они произвели огромное впечатление. Англичане долго провожали восхищенными взглядами лихо удалявшуюся конницу. После церемонии встречи гости были приглашены в большой зал, где умело и со вкусом был сервирован стол. Сидя за обильным столом (у англичан беседовать приходилось стоя), наши гости почувствовали себя еще лучше. Беседа приняла задушевный характер. Сам Монтгомери, сначала пытавшийся в очень деликатной форме ограничить время своего визита, перестал поглядывать на часы и охотно втянулся в общий разговор.

В заключение с концертом выступил наш фронтовой ансамбль. А нужно сказать, он у нас был прекрасным. Этим мы окончательно покорили британцев. Каждый номер они одобряли такими неистовыми овациями, что стены дрожали. Монтгомери долго не мог найти слов, чтобы выразить свой восторг и восхищение».

К сожалению, союзнические отношения с западными странами очень скоро сменились «холодной войной». И Рокоссовский попал в самый ее водоворот. Сразу после войны он был назначен главнокомандующим Северной группой советских войск, дислоцировавшихся на территории Польши. А затем его судьба испытала беспрецедентный поворот.

В октябре 1949 г. его вызвал к себе Сталин. Рокоссовский приехал на Ближнюю дачу, прошел на веранду, но никого не встретил. В недоумении присел, ожидая. Через какое-то время из сада появился Сталин с букетом белых роз. Все руки в царапинах: видно было, что он не резал колючие цветы, а ломал.

— Константин Константинович, — сказал он, — ваши заслуги перед Отечеством оценить невозможно. Вы награждены всеми нашими наградами, но примите от меня лично этот скромный букет!

От такой чести маршал, прямо сказать, опешил. А Сталин между тем перешел к основной цели разговора.

— Обстановка такова, — сказал он, — что нужно, чтобы вы возглавили армию народной Польши. Все советские звания остаются за вами, а там вы станете министром обороны, заместителем председателя Совета министров, членом Политбюро и маршалом Польши. Я бы очень хотел, Константин Константинович, чтоб вы согласились, иначе мы можем потерять Польшу. Наладите дело — вернетесь на свое место.

Вождь оказался отличным психологом. Обуреваемый смешанными чувствами, Рокоссовский только и ответил, что он — солдат и коммунист, и потому принимает слова Сталина как приказ.

Безусловно, этот шаг не стал неожиданностью для польского руководства. 6 ноября 1949 г. на совместном заседании Государственного совета и Совета министров президент Польши Болеслав Берут сделал следующее заявление: «Принимая во внимание, что маршал Рокоссовский является поляком по национальности и пользуется популярностью в польском народе, мы обратились к советскому правительству с просьбой, если это воз-можно, направить маршала Рокоссовского в распоряжение польского правительства, для прохождения службы в рядах Войска Польского.

Советское правительство, учитывая дружественные отношения, которые связывают СССР и Польшу, и принимая во внимание то, что маршал Рокоссовский предоставил право решения этого вопроса советским властям, выразило согласие удовлетворить просьбу…»

Все произошло так, как и обещал Сталин: Рокоссовскому было присвоено звание маршала Польши, он был назначен на должность министра национальной обороны, а кроме того, стал членом политбюро ЦК ПОРП. В своем первом приказе по Войску Польскому 7 ноября 1949 г. Константин Константинович писал: «Мне выпало на долю в течение многих лет служить делу трудящегося народа в рядах героической Советской Армии.

Волею военной судьбы я был командующим тем фронтом, в составе которого героически сражались воины создающегося народного Войска Польского… Я, как бывший командующий фронтом, и как поляк, горжусь значительным вкладом, внесенным Войском Польским вместе с Советской Армией в дело разгрома фашизма и освобождения народов…

Во исполнение обязанностей, возложенных на меня страной и президентом, во исполнение обязанностей перед польскими трудящимися и польским народом, среди которого я вырос и с которым всегда чувствовал себя связанным всем своим сердцем, а также перед братским советским народом, который воспитал меня как солдата и полководца, я принимаю доверенный мне пост, чтобы все свои силы посвятить дальнейшему развитию и укреплению нашего Войска Польского и обороны Польской Республики».

Началась напряженная работа. О некоторых ее сторонах вспоминал позднее тогдашний начальник Генерального штаба генерал брони Ф. Сивицкий: «Задачи, которые ставил маршал Рокоссовский Генеральному штабу, а также другим военным учреждениям, касались прежде всего количественного и качественного развития вооруженных сил, боевой подготовки, создания надежной мобилизационной системы, а также оперативного оборудования территории страны. Именно в те годы была развита и полностью модифицирована организационно-боевая структура армии. Совершенно новым качественным элементом этой структуры стала, в частности, организация танковых корпусов. Значительно увеличилось количество войсковой и зенитной артиллерии. Был создан новый вид вооруженных сил — войска ПВО. Быстро прогрессировала авиация, которая с 1951 года начала оснащаться все более современными реактивными самолетами. Развивался военно-морской флот. О масштабе организационных мероприятий на этом этапе развития армии наглядно свидетельствует факт, что в 1955 году по сравнению с 1949 годом число танков и противотанковых орудий увеличилось в шесть раз, зенитной артиллерии — более чем в четыре раза, самолетов — более чем в четыре с половиной раза, автомашин — почти в четыре раза. Организационные изменения шли параллельно с напряженной боевой подготовкой войск, командиров и штабов, дальнейшим совершенствованием их мастерства и взаимодействия родов войск в рамках новой структуры Войска Польского. Практически заново была создана система мобилизационных мероприятий страны, причем особое внимание уделялось их перспективному планированию. С учетом интересов обороны страны проходила модернизация сети железнодорожных и автомобильных путей сообщения, системы государственной связи. На побережье велись работы по развитию морских портов и укрепленных районов. Согласно с планом повышения обороноспособности, при активной помощи Советского Союза, началось создание отечественной оборонной промышленности».

Уже через два года маршал Рокоссовский имел все основания заявить, что «никогда еще в Польше не было такой армии, как наше народное войско».

Нелегко было Константину Константиновичу. Было бы глубоко ошибочно изображать его пребывание в Польше в пастельных тонах. Маршал не мог не понимать, что его необычное назначение не было лишь актом доброй союзнической воли, но и играло свою роль в сколачивании Сталиным просоветского «восточного блока». Как солдат, он с неудовольствием относился к активной деятельности советских спецслужб, в частности, имел тяжелый конфликт с полковником Вознесенским, представлявшим МГБ в Войске Польском.

Рокоссовский практически никогда не вспоминал о тех семи годах, что он провел на посту министра национальной обороны Польши. Лишь благодаря доктору исторических наук Ф. Д. Свердлову сохранились очень лаконичные воспоминания маршала. «Стал я, кажется, единственным в мире маршалом двух стран, — говорил Константин Константинович. — Мне предстояло произвести реорганизацию Войска Польского, укрепить его боеспособность, очистить от чуждых элементов. Нельзя сказать, что весь офицерский корпус Вооруженных Сил Польши тепло принял меня. Часто во время приездов в дивизии из глубины построенных на плацах для встречи войск слышались одиночные, а иногда и групповые выкрики: «Уезжайте в Россию!», «Долой красного маршала!». Больше того. В января 1950 г. при посещении артиллерийских частей в Люблине в меня стреляли из пистолета. Выстрел был произведен с большого расстояния, и пуля пролетела мимо. Стрелявшего не нашли. Через три месяца в Познани по моей машине дали автоматную очередь. Оказался раненым сопровождавший офицер, было разбито вдребезги заднее стекло, но я не пострадал. И на этот раз стрелявших не нашли.

Выступали против меня в основном бывшие участники Армии Крайовой и формирований «Национальных Вооруженных Сил». Поэтому работать в Польше было трудно. Большую помощь оказывал заместитель Министра национальной обороны генерал-полковник С. Г. Поплавский, тоже наш генерал, Герой Советского Союза, командовавший на фронте советским стрелковым корпусом, а в 1944–1945 годах — созданными в СССР 1-й, а затем 2-й армиями Войска Польского, входившими в ходе войны в 1-й Белорусский фронт. Помогли и сотни советских офицеров, посланных в Польшу, зачисленных в Войско Польское и занявших ответственные посты в соединениях, в штабах военных округов и центральных управлениях. Большую поддержку всегда оказывал президент Польши Б. Берут, ставший в 1952 году председателем Совета министров.

Выполнив возложенные на меня обязанности, создав в Войске Польском реорганизованные сухопутные войска, ракетные соединения, войска ПВО, авиации и Военно-Морского флота, я в 1956 году вернулся в Советский Союз. Вскоре возвратились из Польши и все советские генералы и офицеры».

В письме, которое правительство ПНР в ноябре 1956 г. направило в адрес уходившего со своего поста министра национальной обороны, было сказано: «С того момента, когда Вы но просьбе польского правительства приняли пост Министра обороны Польской Народной Республики и главнокомандующего Войском Польским, Вы, не щадя сил, отдавали все свои знания и способности для наилучшего выполнения этих ответственных обязанностей. О положительных результатах Вашей работы свидетельствует укрепление обороноспособности нашей страны и поднятие как организационного уровня, так и оснащения и обучения Войска Польского, в чем весьма велик внесенный Вами вклад».

Очень растяжимо написали о последних месяцах работы Рокоссовского в Польше авторы вышедшей в 1980 г. книги «Маршал двух народов» поляки Т. Конецки и И. Рушкевич: «Поглощенный работой в Министерстве национальной обороны маршал, несомненно тяжело переживал политические события середины пятидесятых годов, начавшиеся на XX съезде КПСС. Константина Константиновича глубоко потрясла также смерть Болеслава Берута, с которым его связывала сердечная дружба. В результате событий и изменений, происходивших в руководстве партии и правительстве, сложилась обстановка, в которой маршал счел необходимым, не без чувства горечи и обиды выйти в отставку».

Да, Рокоссовский, может, и против своей воли вынужден был стать политиком да еще на столь для него деликатном направлении, как польское. Совершал и ошибки, должен был следовать и жестоким указаниям Сталина и Хрущева. Но следует раз и навсегда сказать: раздающиеся в его адрес в последнее время обвинения, будто он руководил подавлением народного движения в Польше, не имеют под собой никаких оснований.

По возвращении в СССР Рокоссовский был назначен заместителем министра обороны СССР. Рассказывают, что принявшему его Хрущеву он скромно сказал: «По мне бы и округом командовать вполне достаточно.

— Да вы не подумайте — это мы потому вас так высоко назначили, чтоб полячишкам нос утереть! — с «подкупающей» простотой ответил Никита Сергеевич.

«И так он плюнул в душу, — вспоминал Константин Константинович, — мол, сам-то ты ничего собой не представляешь, это ради высокой политики сделано…»

Рокоссовский стал трудиться заместителем Жукова. Их отношения, с войны потерявшие былую теплоту, подверглись новому испытанию на октябрьском пленуме ЦК КПСС в 1957 г. Многие военачальники обрушились тогда на Георгия Константиновича. И вот слово дали Рокоссовскому. Что он скажет?

Константин Константинович был единственным из всех выступавших, кто, хотя бы косвенно, пытался поддержать Жукова.

— Мне второй раз приходится присутствовать при разборе дела, касающегося товарища Жукова: первый раз после окончания войны, еще при жизни Сталина, и сейчас второй раз, — говорил он. — Первый раз мы выступали все, в том числе и я, давая совершенно объективную оценку товарищу Жукову, указывая его положительные и отрицательные стороны… Его выступление тогда было несколько лучше, чем сейчас, оно было короче, но он тогда прямо признал, что да, действительно, за мной были такие ошибки. Я зазнался, у меня есть известная доля тщеславия и честолюбия, и дал слово, что исправит эти ошибки.

Маршал не удержался и вспомнил о том, как в ходе сражения под Москвой Жуков оскорбил его. И все же часть вины своего старого сослуживца он попытался взять на себя:

— Говоря о правильности решения партии в отношении человека, который не выполнил волю партии, нарушил указания партии… я скажу, что и я считаю себя в известной степени виновным. И многие из нас, находящиеся на руководящих постах, должны чувствовать за собой эту вину. Товарищ Жуков проводил неправильную линию… и нашей обязанностью было., как членов партии, своевременно обратить на это внимание… Я краснею, мне стыдно и больно за то, что своевременно этого не сделал и я…

Но такой взвешенной речи оказалось для власть предержащих недостаточно. Рокоссовский почти тут же был понижен в должности, будучи направлен командовать войсками Закавказского военного округа. Потом, правда, Хрущев опомнился, вернул выдающегося полководца на прежнее место. Но в апреле 1962 г. его отставили уже окончательно, направив в «райскую группу», как в просторечии называлась группа генеральных инспекторов Министерства обороны. Для Рокоссовского подобная бездеятельность была невыносима. «Встану утром, сделаю зарядку, умоюсь, побреюсь и вспомню, что мне некуда и незачем идти, — делился Константин Константинович с главным маршалом авиации Головановым. — Мы свое дело сделали, и сейчас мы не только не нужны, но даже мешаем тем, кому хочется по-своему изобразить войну».

Уже когда маршал тяжело болел, в кремлевской клинике произошла его последняя встреча с Жуковым. Георгий Константинович едва узнал пытавшегося подняться с больничного кресла ему навстречу: так изменила Константина Константиновича пожиравшая его изнутри болезнь. Жуков положил Рокоссовскому на плечи руки, и оба зашлись в стариковских рыданиях.

А скорая кончина сначала Рокоссовского, а затем и Жукова и вовсе примирила старых боевых друзей…

БЕРИЯ

…Со мной хотят расправиться без суда и следствия…

Лаврентий Берия

Товарищам Маленкову, Хрущеву, Молотову, Ворошилову, Кагановичу, Микояну, Первухину, Булганину и Сабурову. Дорогие товарищи, со мной хотят расправиться без суда и следствия, после 5 дневного заключения, без единого допроса, умоляю Вас всех, чтобы этого недопустили, прошу немедленно вмешательства, иначе будет поздно. Прямо по телефону надо предупредить.

Дорогие т-щи настоятельно умоляю Вас назначить самую ответственную и строгую комиссию для строгого расследования моего дела, возглавить т. Молотовым или т. Ворошиловым. Неужели член Президиума ЦК не заслуживает, того, чтобы его дело тщательно разобрали, предъявили обвинения, потребовали бы объяснения, допросили свидетелей. Это со всех точек зрения хорошо для дела и для ЦК. Почему делать, так к[а]к сейчас делается, посадили в подвал, и никто ничего не выясняет и не спрашивает. Дорогие товарищи, разве только единственный и правильный способ решения без суда и выяснения дела в отношении Члена ЦК и своего товарища после 5-суток отсидки в подвале казнить его.

Еще раз умоляю Вас всех, особенно т.т. работавших с т. Лениным и т. Сталиным, обогащенных большим опытом и умудренных в разрешении сложных дел т-щей Молотова, Ворошилова, Кагановича и Микояна. Во имя памяти Ленина и Сталина, прошу, умоляю вмешаться и незамедлительно вмешаться и Вы все убедитесь, что я абсолютно чист, честен верный Ваш друг и товарищ, верный член нашей партии.

Кроме укрепления мощи нашей Страны и единства нашей Великой партии у меня не было никаких мыслей.

Свой ЦК и свое Правительство я не меньше любых т-щей поддерживал и делал все, что мог. Утверждаю, что все обвинения будут сняты, если только это захотите расследовать. Что за спешка и при том, очень подозрительная.

Т. Маленкова и т. Хрущева прошу не упорствовать разве будет плохо, если т-ща реабилитируют.

Еще и еще раз умоляю Вас вмешаться и невинного своего старого друга не губить.

Ваш Лаврентий Берия».

Это письмо еще за неделю до этого всесильный Л. П. Берия написал 2 июля 1953 г. в президиум ЦК КПСС из подземного бункера штаба Московского округа ПВО, куда был помещен после ареста прямо на заседании президиума Совета Министров СССР. Мы приводим его без всякой правки, с полным сохранением особенностей текста автора письма. И делаем это не случайно. Письмо выдает не только и не столько слабую грамотность Берии, сколько — и прежде всего — его крайнее смятение, психологический надлом и банальный страх за свою жизнь. Ему ли — сталинскому обер-палачу[24] было не знать, с какой легкостью, без всякого разбирательства запечатывали уста не только рядовым людям, но и высшим руководителям, как только они становились неугодными «дорогим товарищам», в том числе и «работавшим с т. Лениным и т. Сталиным». И он молит вмешаться, не торопиться, назначить любую самую строгую комиссию, но только отозваться, не позволить расправиться с ним втихомолку, в гулкой тиши застенков. В этом была какая-то мистическая справедливость: палач наконец-то ощущал на своей шкуре то, на что щедро обрекал тысячи и тысячи ни в чем неповинных людей…

Однако мы забежали далеко вперед. Аресту «Лубянского маршала» предшествовали в его бурной жизни немало событий, на которых следует остановить внимание. Не только интересно, но и важно понять, как формировалась эта личность, причудливым образом сочетавшая в себе как самые мрачные стороны сталинщины — чуть ли не наиболее репрессивного режима в XX в., так и первые прорывы к обществу, свободному от тоталитаризма, репрессий, страха.

Лаврентий Берия был на двадцать лет моложе своего покровителя и соплеменника Сталина. Он родился в 1899 г. в селении Мерхеули близ Сухуми, в бедной крестьянской семье. Уже после Октябрьской революции окончил в Баку строительно-техническое училище, а затем два курса политехнического института. В РКП(б) он вступил в 1919 г.

Почти с самого начала сознательной жизни Берия оказался связанным с органами госбезопасности. Года два поработав в Грузии и Азербайджане скромным служащим таможни, в 1921 г. он был сразу назначен заместителем начальника секретно-оперативного отдела Азербайджанской ЧК, а вскоре и начальником этого отдела — заместителем председателя АзЧека. Через два года его переводят в Тбилиси, где он продолжает быстро расти по службе, становясь сначала председателем ГПУ Грузии, а затем и всего Закавказского ГПУ.

Чем объяснить его бурный карьерный рост? Безусловно, Берия был очень энергичным, пробивным, напористым человеком. Одаренным весьма изощренным практическим умом. Однако с молодости лишенным четких нравственных ориентиров, трусливым и подлым. Берия не только хорошо знал человеческие слабости, но и умело их эксплуатировал на пользу себе. В нем причудливо сочетались льстец и властолюбивый тиран.

Повторимся: эти черты были заметны в нем не только на вершине властной пирамиды, но и в дни молодости. Когда летом 1920 г. он попал в тюрьму Кутаиси, то, по отзывам других заключенных, вел себя трусливо, отказывался подчиняться решению парторганизации об объявлении голодовки, благодаря которой, кстати, политзаключенные были высланы в Азербайджан и там освобождены. В практической работе показал слабость, неумение подбирать людей, зато проявил явный уклон к карьеризму и бюрократизму. На более ответственной работе использован быть не может, делали вывод товарищи Берии по заключению.

Добавим, что с 20-х годов за ним тянулся шлейф небезосновательных слухов даже о прямом предательстве — службе в мусаватистской контрразведке (мусаватисты — члены существовавшей в Азербайджане до 1920 г. националистической партии «Мусават» («Равенство»), боровшейся против советской власти).

На суде он пытался этот факт опровергнуть, ссылаясь на то, что внедрился в контрразведку по партийному заданию, однако его доводы были признаны неосновательными.

Но вот что интересно: уже в наши дни в Президентском архиве обнаружен документ, свидетельствующий о том, что работа Берии в мусаватистской контрразведке, по-видимому, была все же официально санкционирована. Это — письмо заместителя наркома тяжелой промышленности СССР И. П. Павлуновского, датированное 25 июня 1937 г. (в середине 20-х годов он был председателем Закавказского краевого ГПУ).

«Секретарю ЦК ВКП(б) т. Сталину

В 1926 г. я был назначен в Закавказье Председателем Зак. ГПУ. Перед отъездом в Тифлис меня вызвал к себе Пред. ОГПУ т. Дзержинский и подробно ознакомил меня с обстановкой в Закавказье. Тут же т. Дзержинский сообщил мне, что один из моих помощников по Закавказью т. Берия, при муссаватистах работал в мус-соватской контрразведке. Пусть это обстоятельство меня ни в какой мере не смущает и не настораживает против т. Берия, так как т. Берия работал в контрразведке с ведома ответственных тт. закавказцев и что об этом знает он, Дзержинский и т. Серго Орджоникидзе.

По приезде в Тифлис, месяца через два я зашел к т. Серго и передал ему все, что сообщил мне т. Дзержинский о т. Берия.

Т. Серго Орджоникидзе сообщил мне, что действительно т. Берия работал в муссоватской контрразведке, что эту работу он вел по поручению работников партии и что об этом хорошо известно ему, т. Орджоникидзе, т. Кирову, т. Микояну и т. Назаретяну. Поэтому я должен относиться к т. Берия с полным доверием, и что он, Серго Орджоникидзе, полностью т. Берия доверяет.

Первые маршалы Советского Союза (слева направо в шахматном порядке):

Тухачевский, Буденный, Ворошилов, Блюхер, Егоров.

Троим из них впоследствии будет присвоено звание врага народа

Ходили мы походами…

Маршал К. К. Рокоссовский на торпедном катере

К. Е. Ворошилов, И. В. Сталин, В. М. Молотов. Москва. 1935 г

В течение двух лет работы в Закавказье т. Орджоникидзе несколько раз говорил мне, что он очень высоко ценит т. Берия, как растущего работника, что из т. Берия выработается крупный работник и что такую характеристику т. Берия он, Серго, сообщил и т. Сталину. В течение двух лет моей работы в Закавказье я знал, что т. Серго ценит т. Берия и поддерживает его.

Года два тому назад т. Серго как-то в разговоре сказал мне, а знаешь, что правые уклонисты и прочая шушера пытается использовать в борьбе с т. Берия тот факт, что он работал в муссоватской контрразведке, но из этого у них ничего не выйдет.

Я спросил у т. Серго, а известно ли об этом т. Сталину. Т. Серго Орджоникидзе ответил, что об этом т. Сталину известно и что об этом и он т. Сталину говорил».

Но даже подозрения в службе на силы контрреволюции (а как видно из письма, прошлое Берии в 30-е годы была предметом закулисной политической борьбы) не помешали Лаврентию Павловичу расти по службе в ЧК как на дрожжах. Он, очевидно, довольно быстро понял, какую реальную роль в стране Советов играют и будут играть органы безопасности. В условиях перманентной чрезвычайщины, постоянно педалируемого властями тезиса о враждебном капиталистическом окружении, «вредительстве» и тотальном проникновении шпионов именно в этих органах легче всего было отличиться, оказаться замеченным, выделиться из всех. Не случайно еще в феврале 1922 г. Берия писал: «Что касается работы в ЧК, меня таковая поглощает и желательно бы было для основательного изучения российских методов работы в органах ЧК командировать для работы в Центральную ВЧК». Буквально эта мечта тогда не сбылась, таланты молодого чекиста нашли применение в Закавказье. Однако его хорошо знали в Москве, он был, как установил доктор исторических наук В. Ф. Некрасов, близок к Г. Г. Ягоде и Н. И. Ежову, называл их в неофициальных письмах «дорогой Генрих» и «дорогой Коля».

В 1931 г. едва переваливший за 30-летний рубеж Лаврентий был переведен в партийные органы, став сразу первым секретарем Закавказского крайкома ВКП(б), а после разделения Закавказской федерации на три республики — первым секретарем ЦК КП Грузии. Такая ротация кадров — из спецслужб в партийные органы и наоборот — была в СССР обыденной практикой.

Главная беда, однако, состояла в том, что в 30-е г. перемешивались не только кадры, но и стиль, методы, приемы работы этих двух институтов власти. Именно на партийную организацию Грузии, ее народ в первую очередь обрушились репрессии, и руководил ими быстро приобретавший репутацию «верного ученика товарища Сталина» первый секретарь ЦК Лаврентий Павлович Берия.

Два «горных орла» были знакомы давно. Берия обеспечивал охрану вождя, когда тот приезжал на юг отдохнуть. По мнению бывшего помощника генсека А. Н. Поскребышева, высказанному, правда, уже тогда, когда «лубянский маршал» находился в заключении, «т. Сталин был страшно возмущен теми мерами, которые применял Берия во время поездок т. Сталина на юг и в другие места. Вместо того чтобы организовать поездку без привлечения внимания публики, меры, принимаемые Берия, давали противоположные результаты. Выставление усиленной охраны по пути следования поезда и в местах отдыха т. Сталина, приостановление железнодорожного движения во время следования поезда и очистка автомобильной трассы во время поездок на юг приводили к тому, что все население в этих районах знало, что это едет т. Сталин. Вместо конспирации получалась самая широкая огласка. Тов. Сталин потребовал отмены этих мероприятий и строго предупредил Берия, что он примет суровые меры наказания».

Более того, Сталин якобы «категорически отказался от его услуг. Тогда Берия переменил свою тактику и стал приспосабливать время своего отдыха к поездкам т. Сталина».

В чем прав был бывший помощник вождя, так это в том, что первый секретарь ЦК компартии Грузии имел благоприятную возможность общаться с «хозяином» в непринужденной обстановке, поднимать свою репутацию и исподволь подрывать доверие к другим руководителям, включая членов Политбюро. В этом контексте Поскребышев упомянул В. М. Молотова, К. Е. Ворошилова и Л. М. Кагановича.

В 1934 г. на XVII съезде партии Берия вошел в состав ЦК ВКП(б), что означало серьезный шаг на пути к вершине власти. Но по-настоящему он обратил на себя благосклонное внимание Сталина, как принято считать, в 1935 г. Именно тогда вышла в свет брошюра «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье» с его именем на титульном листе. Эта небольшая книжка стала предшественницей знаменитого «Краткого курса истории ВКП(б)», заявив о беспрецедентной роли Сталина в развертывании революционного движения в регионе. Для упрочения культа личности Иосифа Виссарионовича она оказалась незаменимой, и вождь по достоинству оценил усилия Берии.

Усилия, как выяснилось впоследствии, литературного вора. На самом деле книжка была подготовлена заведующим отделом ЦК КП Грузии Е. Ф. Бедией, а первый секретарь ЦК лишь приписал себе ее авторство. На судебном процессе в 1953 г. Берия показал: «Бедия и другие лица составили книгу, а я по ней сделал доклад, затем эта книга была издана под моим авторством. Это я сделал неправильно».

Неправильно… Каково! Подсудимый словно не знает, что Бедия был вскоре после происшедшего арестован как участник контрреволюционной организации и расстрелян.

Если даже находясь на скамье подсудимых, Лаврентий Павлович не пожелал покаяться, то уж находясь при власти, он тем более не задумывался над судьбой тех, на чьих костях зарабатывал репутацию в глазах Сталина, играя на его тщеславии. И это было по достоинству оценено. В августе 1938 г. произошла новая кадровая рокировка: Берия отправился в Москву первым заместителем наркома внутренних дел СССР, чтобы уже через четыре месяца самому занять это кресло.

Почти сразу Лаврентий Павлович стал кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП(б), заместителем председателя Совнаркома СССР. Он оказался похитрее, поизощреннее своих предшественников на посту наркомвнудела, а, стало быть, и более нужным Сталину, чем Г. Г. Ягода и Н. И. Ежов.

В первую очередь он умело воспользовался некоторым отрезвлением Сталина и его ближайшего окружения, понявших, в какую пропасть может затянуть (и их в том числе) волна репрессий. «Наверху» было сочтено необходимым маховик бессудных расправ притормозить, а чтобы отвести всякую ответственность от вождя и его клевретов, прибегли к привычной мере: жертвы списали на «врагов народа», якобы пробравшихся в органы НКВД. Берии выпала редкая удача предстать перед общественным мнением эдаким орудием справедливости. И он этот шанс не упустил.

17 ноября 1938 г. по предложению комиссии, созданной ЦК ВКП(б) для проверки деятельности НКВД, в которую вошли начальник управления кадров ЦК Г. М. Маленков и новоиспеченный заместитель наркома Берия, было принято совместное постановление ЦК и СНК СССР «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия». В нем, как и в еще одном постановлении «О порядке согласования арестов» (1 декабря 1938 г.), шла речь о необоснованности массовых арестов, осуждался глубоко укоренившийся упрощенный порядок расследования, при котором следователь ограничивался получением от обвиняемого признания своей вины, признавался факт фальсификации органами НКВД многих дел. Постановления запрещали производство каких-либо массовых операций по арестам и выселению, было предписано производить аресты только по постановлению суда или с санкции прокурора.

Казалось, возвращалась справедливость. На местах была прекращена деятельность судебных «троек». Не только прекратились массовые репрессии, но и была проведена довольно широкая реабилитация. В одном лишь 1939 г. было освобождено более 830 тысяч человек. К началу Великой Отечественной войны получили свободу свыше 13 тысяч военных, среди которых были будущие маршалы Советского Союза К. К. Рокоссовский и К. А. Мерецков, генерал армии А. В. Горбатов, генерал-лейтенант Л. Г. Петровский и другие.

Тем не менее, невозможно забыть, какую зловещую роль в судьбе многих высокопоставленных военных сыграл Берия. Он, например, как заместитель Ежова лично проводил первые допросы маршала В. К. Блюхера. Не удовлетворившись их результатами, дал команду своим подчиненным подвергнуть подследственного пыткам «по полной программе».

О том, как жестоко истязали легендарного героя «Спасска и волочаевских дней», показывала одна из заключенных, содержавшаяся в камере вместе с бывшей женой маршала — Г. А. Кольчугиной-Блюхер: «Из бесед с Кольчугиной-Блюхер выяснилось, что причиной ее подавленного настроения была очная ставка с бывшим маршалом Блюхером, который, по словам Кольчугиной-Блюхер, был до неузнаваемости избит и, находясь почти в невменяемом состоянии, в присутствии ее, а также двух других его бывших жен, наговаривал на себя чудовищные вещи и просил, чтобы Кольчугина-Блюхер и остальные бывшие его жены все это подтвердили. Я помню, что Кольчугина-Блюхер с ужасом говорила о жутком, растерзанном виде, которые имел Блюхер на очной ставке, бросила фразу: «Вы понимаете, он выглядел так, как будто побывал под танком».

И вот по злой иронии судьбы тот же самый человек, который выступал палачом, теперь «восстанавливал» социалистическую законность. Таких парадоксов в судьбе нашего героя было немало…

В самом наркомате внутренних дел Берия провел чистку от ежовских кадров. Были арестованы и расстреляны заместители наркома М. П. Фриновский, Л. М. Заковский, нарком внутренних дел Казахстана С. Ф. Реденс, некоторые из следователей, непосредственно фальсифицировавшие дела на крупных политических процессах, — Н. Г. Николаев-Журид, З. М. Ушаков-Ушамирский, B. C. Агас.

Но вот что характерно: следователи были расстреляны за фальсификацию, но приговоры по фальсифицированным делам оставались в силе и дела не пересматривались. Уже это свидетельствовало, что «оттепель» не была столь уж значительного масштаба, широковещательно обнародованные меры носили скорее косметический характер и в основном были направлены на то, чтобы замести следы истинных вдохновителей политических процессов. А борьба с «врагами народа» продолжала оставаться важнейшей задачей «органов».

О том, как соблюдалась «законность» уже после воцарения Берии, дает представление жалоба, написанная в январе 1940 г., накануне расстрела, известным всей стране режиссером В. Э. Мейерхольдом на имя Прокурора СССР А. Я. Вышинского: «Меня клали на пол лицом вниз, жгутом били по пяткам, по спине; когда сидел на стуле, той же резиной били по ногам. Следующие дни, когда эти места ног были залиты обильными внутренними кровоизлияниями, то по этим красно-синим-желтым кровоподтекам снова били этим жгутом, и боль была такая, что казалось, на больные чувствительные места налили крутой кипяток (я кричал и плакал от боли). Руками меня били по лицу… Следователь все время твердил, угрожая: «Не будешь писать, будем бить опять, оставим нетронутыми голову и правую руку, остальное превратим в кусок бесформенного окровавленного тела».

Издевательства над арестованными не были лишь «отрыжкой» порядков, установленных при Ежове. Действовать именно так, а не иначе своих подручных наставлял лично Берия, что подтвердилось в ходе судебного процесса над ним. Он и сам не брезговал лично участвовать в выколачивании нужных показаний, для чего в приемной наркома хранились резиновые палки и другие приспособления для избиения узников.

Как и прежде, стоны несчастных не могли пробиться из-за толстых стен теперь уже бериевских застенков, а пропаганда делала свое дело, вещая о напряженной работе партии по преодолению ежовщины. В результате общественное сознание с благодарностью связывало меры по восстановлению законности, не замечая их косметического характера, с именами Сталина и Берии.

Последний же, очистив место от ежовцев, активно рассаживал свои кадры. Вместе с патроном из Закавказья перебрались многие его сподвижники. Многолетний помощник Берии, заведующий отделом ЦК КП(б) Грузии В. Н. Меркулов был назначен первым заместителем наркома внутренних дел СССР, заместитель наркома внутренних дел Грузии Б. З. Кобулов — начальником следственной части союзного наркомата, его младший брат А. З. Кобулов, бывший наркомом внутренних дел Абхазской АССР, стал первым заместителем наркома, но уже Украины, заведующий отделом ЦК компартии Грузии С. С. Мамулов — заместителем начальника, начальником секретариата НКВД СССР, нарком внутренних дел Грузии С. А. Гоглидзе — начальником УНКВД Ленинградской области, начальник «Колхид-строя» Л. Ф. Цанава — наркомом внутренних дел Белоруссии. Заместитель председателя СНК Грузии В. Г. Деканозов был вначале определен на должность заместителя начальника ГУГБ НКВД СССР, а затем заместителем наркома иностранных дел и по совместительству направлен в Берлин полпредом. Именно с их именами впоследствии оказались связанными массовые нарушения законности, а нередко и явные преступления.

Берия гораздо более чутко, чем его предшественники, улавливал различные устремления в «верхах». Так, Сталин не желал сокращения того потенциала дешевого труда, без которого не могла существовать советская экономика и который предоставлялся ГУЛАГом. Зная об этом, наркомвнудел превратил вверенное ему ведомство в крупнейший производственный наркомат. Силами заключенных, а их к началу Великой Отечественной войны в лагерях и колониях было более 2,3 млн человек, прокладывались судоходные каналы, строились аэродромы, железные и шоссейные дороги, возводились крупнейшие производственные комбинаты, добывалось золото, качалась нефть, заготавливался лес, производились снаряды и обмундирование.

Только за 1941–1944 гг. наркомат сдал в эксплуатацию группу авиационных заводов в районе г. Куйбышева и авиазавод в г. Омске, 3 доменные печи общей мощностью 980 тыс. т чугуна в год, 16 мартеновских и электроплавильных печей производительностью 445 тыс. т стали, прокатные станы общей производительностью 542 тыс. т проката, угольные шахты и разрезы общей производительностью 6 790 тыс. т угля, 3 573 км новых железных и 4 700 км шоссейных дорог. В интересах воюющей армии было построено 612 оперативных аэродромов и 230 аэродромов с взлетно-посадочными полосами.

При Берии появилась и новая форма «организации труда» ученых и инженеров. НКВД сосредоточил в своих руках работы по созданию образцов новой военной техники. В феврале 1939 г. в Болшево появилась первая «шарашка» — Особое техническое бюро, преобразованное позднее в СКБ-29. Заключенные — а это были крупнейшие отечественные конструкторы авиационной техники А. Н. Туполев, В. М. Петляков, В. М. Мясищев, С. П. Королев и многие другие — работали там над новейшими образцами техники.

Заслуги Лаврентия Павловича в развитии пенитенциарной системы были отмечены присвоением ему в январе 1941 г. звания генерального комиссара государственной безопасности. Но настоящие лавры «Лубянского маршала» были еще впереди…

Первое военное утро Берия встретил в сталинском кабинете, куда был вызван наряду с узким кругом высших руководителей. Советский, лидер выглядел растерянным: Гитлер таки перехитрил его. А ведь до самого последнего момента казалось все наоборот. Веру вождя в собственную проницательность активно питали многие его приближенные, в том числе Берия. Чего стоил хотя бы доклад наркома, датированный 21 июня 1941 г.: «Я вновь настаиваю на отзыве и наказании нашего посла в Берлине Деканозова, который по-прежнему бомбардирует меня «дезой» о якобы готовящемся Гитлером нападении на СССР. Он сообщил, что это «нападение» начнется завтра…

…Но я и мои люди, Иосиф Виссарионович, твердо помним Ваше мудрое предначертание: в 1941 г. Гитлер на нас не нападет!..»

Об этом ни незадачливый прогнозист, ни его адресат постарались никогда не вспоминать. С образованием Государственного Комитета Обороны Берия стал заместителем председателя, каковым был, естественно, Сталин. В годы войны эти два человека сблизились необычайно. Лаврентию Павловичу поручались самые секретные и деликатные миссии.

Так, именно он осенью 1941 г. проводил зондаж настроений германского командования: не согласится ли Гитлер на своего рода второй Брест? На судебном процессе 1953 г. обвинение вменило эти действия в вину бывшему наркому внутренних дел, который якобы действовал из изменнических побуждений за спиной вождя. Однако, по свидетельству маршала Г. К. Жукова, такую задачу — прозондировать настроения немцев через болгарского посла перед Берией поставил не кто иной, как Сталин. Генсек пытался получить хотя бы недолгое перемирие за счет крупных территориальных уступок.

Через 12 лет, в ходе следствия Берии было предъявлено обвинение в попытке сближения с врагом. Подследственный подтвердил, что по заданию Сталина он действительно пытался через третьи страны прощупать почву, на каких условиях Гитлер готов был прекратить войну. В связи с этим в приговоре появилась запись, что в 1941 г. Берия пытался установить связь с главой фашистской Германии, предлагал уступить ряд территорий СССР.

Война войной, но борьба с «врагами народа» продолжала оставаться «святым» делом для наркома внутренних дел. В октябре 1941 г. он отдал письменное распоряжение о расстреле без суда 25 высокопоставленных военных деятелей, арестованных по списку, который составили Меркулов и Кобулов. В этот список были включены член ЦК ВКП(б) начальник Управления противовоздушной обороны Наркомата обороны СССР, Герой Советского Союза генерал-полковник Г. М. Штерн, кандидат в члены ЦК командующий войсками Прибалтийского военного округа генерал-полковник А. Д. Локтионов, заместитель наркома обороны и начальник Разведывательного управления Герой Советского Союза генерал-лейтенант И. И. Проскуров, начальник Военно-Воздушных Сил Красной Армии дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант Я. В. Смушкевич, начальник Главного управления ВВС РККА Герой Советского Союза генерал-лейтенант авиации П. В. Рычагов и другие.

Все они по сфабрикованным материалам были ложно обвинены в принадлежности к военному заговору и проведении антисоветской террористической деятельности. Во время нахождения под стражей арестованные подвергались нечеловеческим пыткам и истязаниям, однако ложных показаний на себя не давали. А если иногда дух и ослабевал, находили возможность заявить о применявшихся к ним пыткам.

Так, генерал-полковник Штерн, не выдержав избиений, на допросе 27 июня 1941 г. показал, что являлся участником военно-заговорщической организации и агентом немецкой разведки, однако в конце протокола допроса, куда были занесены эти показания, собственноручно написал: «Все вышеизложенное я действительно показывал на допросе, но все это не соответствует действительности и мною надумано, т. к. никогда в действительности врагом, шпионом и заговорщиком я не был».

Генерал-полковник Локтионов в заявлении прокурору 16 июня 1941 г. писал: «Я подвергаюсь огромным физическим и моральным испытаниям. От нарисованной перспективы следствия у меня стынет кровь в жилах. Умереть, зная, что ты не был врагом, меня приводит в отчаяние… Я пишу последние слова — крик моей души: дайте умереть честной смертью в труде за интересы моей Родины — Советского Союза. Умоляю свое правительство — спасите жизнь. Я не виновен в измене Родине. Бывший ген. полковник Локтионов».

Шла война, шла для нашей страны трагически. А опытнейших военных, которые так пригодились бы на фронте, гноили в тюрьме. Вывезенные в г. Куйбышев, 28 октября 1941 г. они по преступному предписанию Берии были без суда расстреляны. Впоследствии подручными Берии Б. З. Кобуловым и Л. Е. Влодзимирским и бывшим Прокурором СССР В. М. Бочковым были составлены заключения, в которых несчастных ложно обвинили в различных преступлениях.

Вместе с военными был расстрелян и член партии с 1902 г. М. С. Кедров, бывший при Дзержинском членом президиума ВЧК и коллегии ОГПУ. Он располагал данными о прошлом Берии, и с его стороны Лаврентий опасался разоблачений. Это заставило наркома внутренних дел пойти на чудовищное преступление: с Кедровым расправились, несмотря даже на то, что он, в отличие от товарищей по несчастью, предстал перед судом, да еще каким — Верховным и был им оправдан. Берия проигнорировал даже прямое указание суда о немедленном освобождении старого чекиста из-под стражи.

В особо острые моменты войны Сталин поручал наркому и задания, связанные непосредственно с фронтовыми делами. В 1942–1943 гг. Берия несколько раз выезжал на Северный Кавказ. Задачи ему ставились разные: от организации обороны кавказских перевалов и недопущения немцев в Закавказье до выселения проживавших там малых народов.

Вот какой обмен репликами состоялся в 1953 г. в ходе суда между маршалом И. С. Коневым, генералом К. С. Москаленко и подсудимым:

«Москаленко: Вы признаете, что, будучи на Кавказе, вы всячески саботировали выполнение порученной директивы Ставки Верховного командования об организации жесткой и прочной обороны перевалов Кавказского хребта?

Берия: Я утверждаю, что это обвинение не соответствует действительности.

Конев: Почему вы, имея в своем распоряжении более 120 тысяч человек войск НКВД, не дали их использовать для обороны Кавказа?

Берия: Я утверждаю, что недостатка в войсках там не было. Перевалы были закрыты. Я считаю, что мы провели большую работу по организации обороны Кавказа… Я раньше не говорил, почему я не давал войск НКВД для укрепления обороны Кавказа. Дело в том, что предполагалось выселение чеченцев и ингушей».

В конце концов в приговоре было записано, что в 1943 г. подсудимый пытался открыть врагу Главный Кавказский хребет, чтобы оккупировать Закавказье иностранцами. А вопрос выселения народов суд «дипломатично» обошел.

Горстки бойцов стояли насмерть на перевалах, сдерживая превосходящего по силам противника, а против мирного населения была брошена целая армия — 19 тысяч оперативных работников НКВД, НКГБ и «Смерш» и 100 тысяч военнослужащих внутренних войск. «За образцовое выполнение специального задания правительства» (читай: выселение в восточные районы СССР 650 тысяч чеченцев, ингушей, калмыков и карачаевцев) Берия был удостоен полководческого (!) ордена Суворова I степени. А в июле 1945 г. сей «полководец» украсил свои тучные плечи погонами Маршала Советского Союза.

Наряду с полицейскими, а то и палаческими функциями, Берии поручались и дела, которые сыграли важнейшую роль в обеспечении победы Советского Союза в войне с фашистской Германией и в более позднем противостоянии с блоком западных стран. В первую очередь это относится к его организующей миссии в создании ядерного оружия.

Во время второй мировой войны советская разведка, в основном сосредоточенная в рамках руководимого Берией ведомства, располагала за рубежом огромной сетью и действовала весьма эффективно. Только в Вашингтоне и Нью-Йорке сбором различной информации научно-технического характера занимались не менее 5 тысяч человек. «Работники 1-го (Разведывательного) Управления НКВД-НКГБ проделали значительную работу по организации разведывательной сети за границей, — обозревая период с июня 1941 г. по ноябрь 1944 г., докладывал Берия Сталину. — За это время выведено за кордон на нелегальную работу 566 человек, завербовано 1240 агентов-осведомителей, добыто агентурным путем 41 718 различных разведывательных материалов, в том числе большое количество документальных. Из полученных по линии технической разведки 1 167 документов реализовано отечественной промышленностью 616».

Первые сведения о работах в ядерной области советская разведка добыла еще в начале 1942 г. Берия неоднократно докладывал Сталину о ходе осуществления проекта «Манхэттен» (по созданию американской ядерной бомбы), об осуществлении Энрико Ферми управляемой ядерной реакции, других работах американских ядерщиков. Резидентуры НКГБ и ГРУ Генерального штаба Красной Армии в США, Канаде, Мексике направляли в Москву огромный объем информации.

Для координации усилий различных ведомств по добыче ядерных секретов союзников в НКГБ по инициативе Берии в феврале 1944 г. была создана так называемая группа «С» (позднее — отдел) во главе с генерал-майором П. А. Судоплатовым. Уже к концу 1946 г. для советских разведорганов перестали быть секретен важнейшие конструктивные особенности американского ядерного устройства, детали первого взрыва на полигоне в Аламогордо, система охраны, биографические данные многих ученых, занятых в проекте. О чем говорить, если святая святых — схема и описание устройства первой американской ядерной бомбы оказались в Москве всего через 12 дней после завершения ее сборки.

При этом источниками информации выступали не только члены советских резидентур, но и непосредственные участники работ по «Манхэттенскому проекту» Клаус Фукс и Бруно Понтекорво, Сэвилл Сакс и Теодор Холл. Не исключено, что ряд ценнейших сведений был получен непосредственно от руководителей американской ядерной программы Роберта Оппенгеймера и Энрико Ферми. А ведь информация широким потоком шла и из Великобритании, где на советскую разведку работала знаменитая ныне «кембриджская пятерка» — Дональд Маклейн, Гай Берджесс, Ким Филби, Энтони Блант и Джон Кэрнкросс.

В декабре 1946 г. Берия пошел на необычный и, на первый взгляд, малообъяснимый шаг. Он приказал заморозить все американские источники информации и переключиться на источники британские. Историк В. В. Позняков не сомневается, что это решение было согласовано со Сталиным и преследовало несколько соображений. Это — и необходимость обрубить «концы», которые после измены нескольких важных фигурантов могли бы вывести американских контрразведчиков на всю нашу агентурную сеть, занятую сбором информации о разработке и производстве ядерного оружия. И стремление не допустить компрометации ведущих американских ученых, которые рассматривались в качестве важнейшего политического потенциала, могущего до поры до времени связать властям США руки борьбой за мир и ограничение использования ядерного оружия. К тому же замораживание агентурных сетей в США компенсировались усилиями Клауса Фукса и «кембриджской пятерки».

Тот же Фукс, вернувшись после войны из США в Великобританию, обосновался в главном центре британских ядерных исследований Хэруэлле. До середины 1949 г. он передал советскому резиденту массу ценнейшей информации не только о британской, но и американской программах: к примеру, основные теоретические разработки по водородной бомбе, данные о проведенных на атоллах Бикини и Эниветок испытаниях урановой и плутониевой бомб.

Берия ревниво следил за тем, чтобы никто не вмешивался в его прерогативы. На этой почве у него даже возник конфликт с представителем СССР при ООН А. А. Громыко. Получив от американцев приглашение направить группу наблюдателей на испытание бомбы в районе атолла Бикини, Громыко откомандировал туда двух подчиненных ему сотрудников Комиссии ООН по атомной энергии, но с явно разведывательным заданием. Когда Берия узнал об этом, он потребовал от заместителя председателя Совета Министров Молотова указать Громыко на недопустимость использования его сотрудников для сбора сведений, которые их напрямую не касаются.

В этом был свой немалый резон: самодеятельность в столь секретном деле, как военная и техническая разведка, недопустимы, особенно если учесть, какие ощутимые удары получили наши разведорганы по окончании войны. Элизабет Бентли, которая длительное время играла роль связной между нью-йоркской резидентурой НКГБ, советскими агентами в различных американских учреждениях и компартией США, и шифровальщик резидентуры ГРУ в Оттаве Игорь Гузенко раскрыли западным спецслужбам более 120 человек, работавших на НКГБ и ГРУ. В США, Канаде и Великобритании были разоблачены несколько групп агентов, включая супругов Розенберг, Клауса Фукса, Алена Мэя, а несколько позднее также — Д. Маклэйн («Гомер») и Р. Абель («Марк»).

Положение осложнилось еще больше после того, как в 1946 г. по инициативе Молотова и при одобрении Сталиным началась перестройка структуры советской разведки. Берия был отстранен от ее дел, утратив пост министра внутренних дел. Одновременно лишились должностей практически все руководители МГБ и ГРУ периода войны. В марте 1947 г. Первое главное управление МГБ и ГРУ Генштаба были сведены в Комитет информации во главе с Молотовым, который был призван аккумулировать всю развединформацию и координировать ее сбор и анализ. Сюда же вошел и отдел «С» Судоплатова.

Однако, поскольку перестройка советских разведорганов осуществлялась не столько по деловым, сколько по карьерным соображениям и отражала ни на минуту не прекращавшуюся борьбу в политической элите за власть, на практике Комитет информации своего назначения не выполнил. В 1951 г. Сталин принял решение вернуться к прежней системе, и вся оперативная разведка вновь стала компетенцией ГРУ и ПГУ МГБ.

Уже это обстоятельство ставит под большое сомнение слова Поскребышева о том, что Сталин якобы был остро недоволен деятельностью Берии на ниве руководства разведкой. В своей непроизнесенной на июльском пленуме ЦК 1953 г. речи бывший помощник вождя, явно подыгрывая доминировавшему в «верхах» настроению, сообщал: «Тов. Сталин характеризовал его так: Берия развалил разведку, и ни в коем случае нельзя ему доверять этот участок работы. Тов. Сталин крепко ругал себя за то, что согласился с предложенной Берия кандидатурой Абакумова в качестве руководителя МГБ… В целом тов. Сталин характеризовал Берия так: Берия мнит себя большим политическим деятелем, но он не годится на первые роли, ему можно лишь доверить участок хозяйственной работы».

Многое заставляет усомниться в искренности Поскребышева. Надо все-таки иметь в виду, что Берия при всех его преступных наклонностях на практике проявил себя крупным организатором и довольно эффективно действующим руководителем разведорганов, человеком динамичным, интересовавшимся существом дела, а не формальным соблюдением неких процедур. Законченного же бюрократа Молотова даже представить на этом месте трудно, не то, что ожидать от него позитивных результатов.

К слову, Сталин прекрасно знал, что представляет из себя Берия. Собственно говоря, он вырастил руководителя советских спецслужб именно таким, каким хотел сам. А. А. Громыко вспоминал более чем выразительный эпизод, связанный с Ялтинской конференцией союзников в 1945 г. Во время обеда, который советская делегация давала в честь американцев и англичан, президент Ф. Рузвельт, имея в виду Берию, обратился к Сталину с вопросом:

— Кто этот господин, который сидит напротив посла Громыко?

Видимо, прежде чем сесть за стол, Лаврентий не представился Рузвельту. Сталин без тени усмешки ответил:

— A-а! Это же наш Гиммлер. Это — Берия.

Что тут добавишь…

Однако мы несколько отвлеклись. Разведывательная информация, добытая в западных странах, использовалась в интересах советской ядерной программы. В августе 1945 г. Лаврентий Павлович был назначен ее руководителем. Фактически же он стал во главе работ по созданию в СССР атомного оружия еще в годы войны. Государственный Комитет Обороны поручил ему, заместителю председателя Совета Министров СССР с 1944 г., «наблюдение за развитием работ по урану» в соответствии с принятым 3 декабря 1944 г. постановлением ГКО о лаборатории И. В. Курчатова.

Сталии, бесспорно, учитывал при этом как немалые организаторские способности Берии, так и огромные возможности подчиненной ему системы НКВД. С 20 августа 1945 г. при Государственном Комитете Обороны, а с его упразднением — при Совете Министров СССР действовал Специальный комитет под его председательством. На комитет возлагалось «руководство всеми работами по использованию внутриатомной энергии урана». С марта 1953 г. ему было поручено руководство всеми специальными работами «по атомной промышленности, системам «Беркут» и «Комета», ракетам дальнего действия».

Забегая вперед, скажем, что 26 июня 1953 г. — в день ареста Берии — Спецкомитет был ликвидирован, а его функции, аппарат и подведомственные предприятия и организации переданы в только что образованное Министерство среднего машиностроения СССР.

В октябре 1949 г. «за организацию дела производства атомной энергии и успешное завершение испытаний атомного оружия» Лаврентий Павлович получил благодарность ЦК и Совета Министров СССР. Его наградили орденом Ленина и присвоили званые лауреата Сталинской премии первой степени.

Правда, позднее и эту сторону деятельности Берии его «дорогие товарищи» по высшему руководству пытались дискредитировать. «Известно, что Берия ведал специальным комитетом, занятым атомными делами, — говорил на июльском пленуме ЦК Г. М. Маленков. — Мы обязаны доложить пленуму, что и здесь он обособился и стал действовать, игнорируя ЦК и правительство в важнейших вопросах работы специального комитета. Так, он без ведома ЦК и правительства принял решение организовать взрыв водородной бомбы. Надо ли говорить о значении этого факта».

Факт обособления Берии в решении атомной проблемы подтвердил и министр среднего машиностроения СССР В. А. Малышев: «Мы начали копать архивы и обнаружили, что он подписал целый ряд крупных решений без ведома ЦК и правительства, например, о плане работ на 1953 год по очень важному конструкторскому бюро, работающему над конструкцией атомных бомб… Он скрыл и единолично подписал целый ряд других решений, которые будут стоить многих сотен миллионов рублей, решений по специальным вопросам».

Что ж, возможно, Берия и в самом деле пытался стать монополистом в атомной проблеме. Но совсем не исключено, что он стремился уберечь столь тонкую сферу, связанную с научным прорывом в неизвестное, от некомпетентного вмешательства партийных чиновников, умевших только «руководить». Послевоенная судьба разведорганов была ему в этом стремлении лишним аргументом.

Более семи лет Берия оставался на посту наркома НКВД. С преобразованием наркомата в министерство в начале 1946 г. он передал дела С. Н. Круглову, а сам еще более упрочил свои позиции в системе власти. Став заместителем председателя Совета Министров СССР, он курировал МГБ и МВД. Тогда же он стал членом политбюро ЦК, теперь уже не только фактически, но и формально войдя в самое ближайшее окружение вождя.

Как всякий политик, занимавший крупный пост и не исключавший для себя в будущем роль лидера страны, Лаврентий Павлович где только можно сколачивал собственную команду. Так, он всемерно искал пути к расширению своего влияния в среде высших военных. В 1948 г. ему удалось посадить в кресло начальника Генерального штаба советских Вооруженных Сил генерала армии С. М. Штеменко.

Дело обстояло следующим образом. Маршал А. М. Василевский, который совмещал две должности — начальника Генштаба и первого заместителя министра Вооруженных Сил, попросил освободить его от первой из них. Взамен предложил кандидатуру генерала армии А. И. Антонова, который в тот момент был его первым заместителем по Генштабу. Александр Михайлович высоко отозвался об Антонове, и его главный довод состоял в том, что Антонов успешно справлялся с обязанностями начальника Генштаба в годы войны (1944–1945 гг.), был награжден редким орденом «Победа», которым удостоили всего 11 советских военачальников.

Однако, когда такое предложение прозвучало на заседании политбюро, Сталин возразил, предложив назначить Штеменко, бывшего тогда начальником Оперативного управления Генштаба. Эту кандидатуру вождю, по мнению Василевского, подсказал как раз Берия, хорошо узнавший Штеменко во время командировок на Кавказ в 1942 и 1943 гг.

Сталин пошел на это назначение, но он же и снял Штеменко с этого поста в 1952 г., как только заподозрил слишком большое влияние Берии на армейские дела. Информатор Лаврентия Павловича и, возможно, «агент влияния» в недрах руководства Вооруженными Силами был снят с должности и отправлен начальником штаба-первым заместителем главнокомандующего Группой советских оккупационных войск в Германии.

Как вспоминал генерал В. Ф. Мернов, служивший в штабе ГСВГ начальником оперативного управления, Берия почти каждый вечер звонил Штеменко, успокаивал его и твердо обещал, что он возвратится в Генеральный штаб. И действительно, сразу после смерти Сталина генерал Штеменко вновь оказался там в должности первого заместителя начальника. Но всего через три месяца его могущественный покровитель пал, и 29 июня 1953 г. Штеменко опять сняли с должности, к тому же понизив его в воинском звании на две ступени.

Более того, Главная военная прокуратура предъявила ему обвинение в том, что он информировал Берию по вопросам, составляющим государственную тайну, в частности о дислокации, составе и предназначении войск. Бывший начальник Генштаба признал, что беседы такого рода с Берией, действительно, велись, но поскольку подобная информация в органах госбезопасности и без того имелась от прикомандированных к каждой части уполномоченных, то от обвинений в разглашении военной и государственной тайны Штеменко удалось отбиться. Тем не менее, обвинение в близости к поверженному сановнику сработало, хотя в своем письме на имя Н. С. Хрущева от 21 июля 1953 г., обнаруженном в архиве бывшего Общего отдела ЦК КПСС, генерал утверждал, что он «абсолютно не причастен к антипартийным и антигосударственным действиям подлейшего преступника Берии».

Но в первую очередь сталинского фаворита заботила, конечно, прочная опора в органах безопасности и внутренних дел. К кадрам, расставленным еще с 1938–1939 гг., добавлялись новые, обязанные своим выдвижением ему и только ему. Тем более, что с кончиной Сталина Берия добился нового объединения МГБ и МВД в одно министерство и вновь занял кресло министра внутренних дел СССР.

Как показывал на судебном процессе Гоглидзе, в марте 1953 г. назначенный начальником Третьего управления МВД СССР, Берия «полностью игнорировал прежний порядок назначения на руководящие посты работников по согласованию назначений с ЦК КПСС. Под видом слияния аппарата двух министерств были удалены почти все работники, прибывшие на работу в центральный аппарат из партийных органов в 1951–1952 годах, на руководящие посты были назначены люди, ранее уволенные из органов МГБ-МВД, и лица, освобожденные по указанию Берии из-под стражи… Берия недвусмысленно подчеркивал, что он прекратил ежовщину, придя на пост наркома внутренних дел в 1938 году, и теперь в 1953 г. прекращает игнатовщину, как бы не отличающуюся от ежовщины». Иначе говоря, он преодолевал «наследие» профессионального партийного работника, члена президиума ЦК С. Д. Игнатьева, который возглавлял МГБ в 1951–1953 гг.

Раньше, под влиянием решений июльского пленума ЦК 1953 г. историки толковали эту меру однозначно: мол, тем самым Берия готовил базу, чтобы возвысить «органы» над партийными структурами, подмять последние под себя, подчинить. Как знать? Возможно, дело обстояло значительно проще: министр опять-таки следовал своим курсом и вытеснял из органов безопасности дилетантов, единственное достоинство которых состояло в том, что на работу их присылали партийные комитеты.

…Однако вернемся к началу марта 1953 г., ставшему точкой отсчета последнего возвышения Берии и одновременно финиша жизненного пути. 5 марта оказался последним днем правившего страной 30 лет Сталина. Умирал он страшно, в мучениях от удушья. По воспоминаниям его дочери Светланы Аллилуевой, все присутствовавшие члены президиума ЦК, учитывая деликатность обстановки, вели себя подобающим образом. «Только один человек вел себя почти неприлично — это был Берия. Он был возбужден до крайности, лицо его, и без того отвратительное, то и дело искажалось от распиравших его страстей. А страсти его были — честолюбие, жестокость, хитрость, власть, власть…

А когда все было кончено, он первым выскочил в коридор, и в тишине зала, где стояли все молча вокруг одра, был слышен его громкий голос, не скрывавший торжества: «Хрусталев! Машину!».

Берия отправился в Кремль, чтобы — не исключено — первым заглянуть в сейф вождя. В борьбе за власть, которая неминуемо должна была развернуться между членами бюро президиума ЦК КПСС, содержавшиеся там документы могли стать серьезным оружием.

К этому времени первый передел власти уже произошел. За час до смерти Сталина состоялось совместное заседание пленума ЦК КПСС, Совета Министров СССР, президиума Верховного Совета СССР, на котором были решены важнейшие организационные вопросы. Берия выдвинул кандидатуру Г. М. Маленкова на пост главы правительства с освобождением его от обязанностей секретаря ЦК КПСС. В ответ Маленков предложил объединить два министерства — МГБ и МВД в одно — Министерство внутренних дел СССР и назначить Берию министром внутренних дел и своим первым заместителем. Первыми заместителями председателя Совета Министров стали также В. М. Молотов, Н. А. Булганин и Л. М. Каганович. Было признано необходимым, чтобы секретарь ЦК и первый секретарь МК и МГК Н. С. Хрущев «сосредоточился на работе в Центральном Комитете КПСС». Он стал, таким образом, первым по счету, но пока еще не по фактическому влиянию секретарем ЦК, ибо заседания президиума ЦК вел не он, а Маленков. Именно кому-то из них троих — Маленкову, Хрущеву или Берии предстояло стать главным преемником Сталина. Кому конкретно — это должно было выясниться в результате яростной, хотя и не всегда зримой борьбы.

Лаврентий Павлович вступил в схватку с хорошо подготовленного плацдарма. Как первый заместитель главы правительства и министр объединенного Министерства внутренних дел СССР он сосредоточил в своих руках огромную власть, непосредственно курируя работу управлений, занимавшихся охраной членов высшего руководства, кадров, разведкой и контрразведкой в армии, а также следственной части, контрольной инспекции, секретариатов МВД и Особого совещания. Ему подчинялась комендатура Московского Кремля. Благодаря широкой сети органов внутренних дел он был хорошо информирован о положении дел на местах, через них он контролировал и обстановку. Под своим началом он сосредоточил огромную массу людей с оружием: даже до объединения с МГБ один лишь аппарат Министерства внутренних дел составлял почти 375 тыс. человек.

С легкой руки Хрущева, Маленкова и примкнувшим к их лагерю участников июльского пленума ЦК 1953 г., «разоблачившего Берию», общественное сознание до сих пор крепко убеждено, что после смерти Сталина лишь он один вынашивал планы захвата власти в партии и государстве и потому его устранение — благо для страны, более того — подвиг партийной верхушки. На самом деле к высшему посту стремились также Хрущев и Маленков, но боязнь Берии заставила конкурентов временно объединиться, чтобы устранить министра внутренних дел, имевшего на каждого члена высшего руководства соответствующие досье и могущего в любой момент вмешаться в перераспределение пирога власти.

Что же касается Лаврентия Павловича, то он вряд ли заблуждался насчет истинного отношения, которое питали к нему советские люди. И все-таки надеялся стать лидером страны? Каким же образом?

Опубликованные лишь в последние годы документы, увидевшие свет от его имени или благодаря его инициативе, заставляют думать о нем, как о несостоявшемся… реформаторе. Берия сразу же перехватил политическую инициативу у своих коллег по президиуму ЦК КПСС, выдвинул по существу целую программу преобразований в области прав человека, экономики, социальной жизни, международной политики. Слова, сказанные им с трибуны Мавзолея во время похорон Сталина, о необходимости гарантировать каждому гражданину СССР дарованные ему Конституцией права личности, как ни могло показаться странным, стали сразу же воплощаться в жизнь. И этой своей наступательностью и энергией он сильно испугал Маленкова, Хрущева и иже с ними. У последних, безусловно, вызывали нарастающие опасения его самостоятельная позиция по многим вопросам, волевой напор, готовность и способность (в случае отказа в поддержке) и самому провести задуманное в жизнь.

С другой стороны, до чего же была доведена страна, если реформатором и правозащитником выступал палач?

Но как бы то ни было, Берия проявил недюжинную энергию, настойчивость и последовательность, реализуя одному ему ведомую программу перемен. Прежде всего, он предпринял шаги по развенчанию культа личности Сталина, преодолению наиболее вопиющих, преступных проявлений тоталитарной власти.

Наибольший резонанс получила проведенная по его инициативе широкая амнистия осужденных, вылившаяся в «холодное лето» пятьдесят третьего года. 26 марта он направил Маленкову записку, в которой обосновывал необходимость широкой амнистии. Документ, помимо всего прочего, дает яркую картину положения в ГУЛАГе. К указанному моменту в исправительно-трудовых лагерях и колониях содержалось более 2,5 млн человек, причем «из общего числа заключенных количество особо опасных государственных преступников (шпионы, диверсанты, террористы, троцкисты, эсеры, националисты и др.), содержащихся в особых лагерях МВД СССР, составляет всего 221 435 человек».

В записке говорилось, что значительная часть заключенных была осуждена за преступления, не представляющие серьезной опасности для общества. Например, в числе тех, кто имел срок до 5 лет, было немало осужденных впервые и за преступления, не повлекшие тяжких последствий (самовольный уход с работы, должностные и хозяйственные преступления, мелкие кражи, хулиганство, мелкая спекуляция и др.). Половину из всего контингента ГУЛАГа (более 1 млн 241 тыс. человек) составляли те, кто был осужден, начиная с 1947 г., когда начали действовать указы об усилении уголовной ответственности за хищения государственного и общественного имущества и за кражи личной собственности. В этом случае виновные осуждались на «исключительно длительные сроки» (выражение самого Берии). Содержание столь большого количества заключенных, в том числе женщин, подростков, престарелых и больных людей, делал вывод автор записки, не вызывалось государственной необходимостью.

С учетом этого обстоятельства он предложил принять указ президиума Верховного Совета СССР об амнистии. Под нее должны были попасть около 1 млн человек. Категории заключенных, которых предлагалось освободить, криминогенную обстановку в обществе вроде бы не должны были усугубить, поскольку это были осужденные на срок до 5 лет; осужденные независимо от срока наказания за должностные, хозяйственные и некоторые воинские преступления; женщины, имеющие детей до 10 лет, и беременные женщины; несовершеннолетние в возрасте до 18 лет; пожилые мужчины и женщины, а также больные. В то же время амнистия не распространялась на осужденных на срок свыше 5 лет и привлеченных к ответственности за контрреволюционные преступления, бандитизм, крупные хищения социалистической собственности и умышленное убийство.

И тем не менее после того, как указом от 27 марта 1953 г. амнистия вступила в силу, общество вздрогнуло. Среди фактически покинувших лагеря и колонии более 1,18 млн человек оказалось немало рецидивистов, наводивших ужас на население. Этому способствовало и снятие паспортных и режимных ограничений в крупных городах, за исключением Москвы, Ленинграда, Владивостока, Севастополя и Кронштадта. Подвело исполнение указа, хотя сама необходимость амнистии в стране, пережившей десятилетия беззакония, была очевидной.

По инициативе Берии было пересмотрено так называемое «мингрельское дело». Незадолго до описываемых событий в ноябре 1951 г. и марте 1952 г. ЦК ВКП(б) принял постановления о якобы раскрытой в Грузии мингрельской националистической организации, возглавляемой секретарем ЦК КП(б) Грузии Л. И. Барамия. Дело оказалось насквозь дутым, инспирированным, по некоторым данным, против самого Лаврентия Павловича. Несмотря на то, что многие республиканские работники были арестованы, Сталин проявлял острое недовольство. Вызывая на доклад министра госбезопасности, вождь настойчиво повторял ему: «Ищите большого мингрела»…

10 апреля 1953 г. по представлению министра внутренних дел президиум ЦК КПСС дал «добро» на реабилитацию осужденных по этому делу и принял постановление «О нарушении советских законов бывшими Министерствами государственной безопасности СССР и Грузинской ССР».

В этом ряду усилий Берии стоит и реабилитация так называемых врачей-вредителей. Суть этого до сих пор для многих малоизвестного дела состояла в следующем.

Еще в 40-е годы в поле зрения МГБ попал профессор 2-го Медицинского института Я. Г. Этингер. За антисоветские высказывания он был в ноябре 1950 г. арестован. Его дело вел старший следователь МГБ М. Д. Рюмин, который выдвинул против Этингера и некоторых его коллег-врачей обвинения в буржуазном «еврейском национализме», о чем доложил тогдашнему министру госбезопасности B. C. Абакумову.

Кого-то уволили с работы, кого-то арестовали, Этингер в марте 1951 г. умер в тюрьме. Минуло несколько месяцев, и дело, казалось, потеряло всякую перспективу. Однако неудовлетворенный этим Рюмин, желая сделать быструю карьеру, решил действовал по примеру своих предшественников конца 30-х г. 2 июня он направил Сталину письмо, в котором обвинил своего шефа Абакумова в том, что тот будто бы сознательно скрыл от правительства сведения о «террористических устремлениях» Этингера. Последний якобы признался в применении вредительских методов при лечении бывшего секретаря ЦК ВКП(б) А. С. Щербакова.

Донос возымел действие. Абакумов с целым рядом подручных был арестован, на его место назначили Игнатьева, которому ЦК дал секретную директиву «вскрыть существующую среди врачей группу, проводящую вредительскую работу против руководителей партии и правительства». Непосредственная реализация директивы была возложена на Рюмина, возглавившего следственную часть по особо важным делам МГБ СССР, а потом и ставшего заместителем министра.

Тот рьяно принялся за дело. За решетку попали крупнейшие специалисты-медики, в том числе профессор П. И. Егоров — начальник Лечебно-санитарного управления Кремля, профессор В. Н. Виноградов, личный врач Сталина и других членов политического руководства, профессора М. С. Вовси, М. Б. Коган и другие. В числе их «жертв», кроме Щербакова, стали называться уже А. А. Жданов, М. И. Калинин…

Берия в своей записке Маленкову 1 апреля 1953 г. многих подробностей, о которых сказано выше, разумеется, не приводил и со сталинской политикой антисемитизма происшедшее не связывал. Но, преследуя цель дискредитировать бывшее руководство МГБ, от истины в целом все же не уклонился. Министр внутренних дел сделал однозначный вывод, что все это дело «о врачах-вредителях» от начала и до конца было вымыслом Рюмина.

«Нужно отметить, — сообщал Берия, — что в Министерстве государственной безопасности он нашел для этого благоприятную обстановку. Все внимание министра и руководящих работников министерства было поглощено «делом о врачах-вредителях». Заручившись на основе сфальсифицированных следственных материалов санкцией И. В. Сталина на применение мер физического воздействия к арестованным врачам, руководство МГБ ввело в практику следственной работы различные способы пытки, жестокие избиения, применение наручников, вызывающих мучительные боли, и длительное лишение сна арестованных». Позорное дело «о врачах-вредителях», столь нашумевшее в нашей стране и за ее пределами, делал вывод Берия, нанесло большой политический вред престижу Советского Союза.

Отзываясь на его записку, президиум ЦК КПСС уже 3 апреля 1953 г. решил согласиться с предложением МВД о полной реабилитации и освобождении из-под стражи врачей и членов их семей, арестованных по так называемому делу «о врачах-вредителях», в количестве 37 человек, а также о привлечении к уголовной ответственности работников бывшего МГБ СССР, особо изощрявшихся в фабрикации этого провокационного дела. Ввиду серьезных ошибок, допущенных Игнатьевым в бытность министром госбезопасности, было признано невозможным оставить его на посту секретаря ЦК КПСС.

Принятое постановление вместе с письмом Берии и постановлением специальной следственной комиссии МВД СССР было разослано всем членам ЦК КПСС, первым секретарям ЦК компартий союзных республик, крайкомов и обкомов КПСС. Так в партийном аппарате широко узнавали об инициативах Лаврентия Павловича, что, конечно же, соответствовало его намерениям прослыть реформатором.

4 апреля 1953 г. он вообще, что называется, превзошел самого себя, поставив подпись под приказом, отменявшем людоедские решения ЦК ВКП(б) 1937 г. и 1939 г., которыми органам НКВД разрешалось применение физического воздействия на подследственных. Благодаря его страстному желанию насолить бывшему руководству МГБ, стало фактом официальное признание вопиющих извращений советских законов. «Компетентные органы» широко прибегали к арестам невинных граждан, разнузданной фальсификации следственных материалов, широкому применению различных способов пыток — жестокому избиению арестованных, круглосуточному применению наручников при вывернутых за спину руках, длительному лишению сна, заключению арестованных в полуобнаженном виде в холодном карцере. «Такие изуверские «методы допроса» приводили к тому, — писал Берия, — что многие из невинно арестованных доводились следователями до состояния упадка физических сил, моральной депрессии, а отдельные из них до потери человеческого облика».

Министр внутренних дел впредь категорически запретил применение к арестованным каких-либо мер принуждения и физического воздействия и потребовал при производстве следствия строго соблюдать нормы уголовно-процессуального кодекса. В тюрьмах — Лефортовской и внутренней МВД ликвидировались организованные руководством бывшего МГБ СССР помещения для применения к арестованным физических мер воздействия, а все орудия, посредством которых осуществлялись пытки, уничтожались. Берия предупредил подчиненных, что впредь за подобные нарушения к строжайшей ответственности, вплоть до предания суду, будут привлекаться не только непосредственные виновники, но и их руководители.

Следует отметить, что президиум ЦК КПСС специальным постановлением одобрил «проводимые тов. Берия Л. П. меры по вскрытию преступных действий, совершенных на протяжении ряда лет в бывшем Министерстве госбезопасности СССР, выражавшихся в фабриковании фальсифицированных дел на честных людей, а также мероприятия по исправлению последствий нарушений советских законов».

К этим мерам органично примыкает и отмена Военной коллегией Верховного суда СССР — по инициативе МВД — приговора по так называемому «авиационному делу», в соответствии с которым в 1946 г. были осуждены нарком авиационной промышленности А. А. Шахурин, командующий ВВС Советской Армии А. А. Новиков и ряд других лиц.

Проведенная по указанию Берии проверка показала, что бывший начальник Главного Управления контрразведки «Смерш» Абакумов (позднее — министр госбезопасности) и его подчиненные М. Т. Лихачев и В. И. Комаров в апреле 1946 г. сфабриковали обвинения в адрес Шахурина, Новикова и других лиц, привлеченных по делу: те якобы умышленно наносили вред авиации Советской Армии, поставляя на вооружение самолеты и моторы с большим браком или серьезными конструктивными и производственными недоделками. На основании сфальсифицированных материалов Абакумов оклеветал этих лиц в глазах Сталина и добился разрешения на их арест.

В застенках арестованным довелось испить чашу страданий до дна. Тем более, что они оказались важными фигурами в более масштабной игре — против секретаря ЦК Маленкова, отвечавшего в годы Великой Отечественной войны за авиационную промышленность. Интриганам удалось подорвать доверие Сталина к Маленкову, который был снят с поста секретаря ЦК и попал, правда, временно, в опалу. А Шахурин и его товарищи по несчастью Военной коллегией были осуждены к лишению свободы на разные сроки.

Теперь же, после официального обращения Берии приговор в отношении осужденных по этому делу был отменен, и уголовное дело на них за отсутствием состава преступления прекращено. По ходатайству министра внутренних дел все незаконно осужденные были восстановлены в партии, им вернули воинские звания, государственные награды, в том числе главному маршалу авиации Новикову две звезды Героя Советского Союза, генерал-полковнику авиации Шахурину — звезду Героя Социалистического Труда.

Ложным будет представление, будто Берия шел триумфальным маршем. Привыкшие за долгие годы лишь слепо исполнять приказы вождя большинство его сподвижников просто боялись смелых, неординарных шагов в политике. Неприятие партийным аппаратом многих мер по восстановлению законности проявлялось сплошь и рядом. Берии, например, с трудом удалось убедить коллег по президиуму ЦК КПСС в необходимости опубликовать в «Правде» специальное коммюнике о полной реабилитации лиц, арестованных по делу «врачей-вредителей». Грешить правители были всегда готовы, а вот каяться да еще публично ну никак не желали. Вот как проговорился по этому поводу на июльском пленуме секретарь ЦК КПСС Н. Н. Шаталин: «Надо сказать, что все это на нашу общественность произвело тягостное впечатление. Ошибка исправлялась методами, принесшими немалый вред интересам нашего государства».

К слову, снятый было за усердие в деле «врачей-вредителей» с поста секретаря Центрального Комитета партии Игнатьев после июля 1953 г. вновь был возвращен в ЦК: месть «дорогих товарищей» падшему «Лаврентию» оказалась, как видно, сильнее продекларированной милости к невинно пострадавшим медикам.

Случались вещи и похуже. Министерство внутренних дел СССР подготовило и направило на имя Маленкова и Хрущева представление с предложением амнистировать всех осужденных внесудебными органами, прежде всего «тройками». Другим представлением предлагалось ограничить компетенцию Особого совещания при министре (тоже внесудебного органа чрезвычайного назначения, служившего инструментом массовых репрессий) правом заключения в лагерь сроком до 10 лет. Однако при обсуждении этого вопроса на заседании президиума ЦК КПСС Хрущев, придравшись к формальности, при поддержке Молотова и Кагановича выступил категорически против.

Берия вынужден был пока отозвать свое предложение. А в июне он, посчитав момент более удобным, представил в проект постановления вообще об отмене Особого совещания. К слову, с подобной инициативой он выступил еще в октябре 1945 г., тогда, правда, она не встретила понимания у Сталина. Да и на сей раз реализация предложения не была легкой: помешал арест его автора. Все же в сентябре 1953 г. Особое совещание было упразднено.

Некоторые предложения Берии вообще были реализованы намного позже. Так, он первым поднял вопрос о положении спецпереселенцев, считая необходимым создать специальную комиссию из представителей партийных, советских и административных органов для изучения условий их труда, быта и отдыха. Эта острейшая проблема нашла разрешение лишь в 1955–1956 гг., когда народы, подвергнутые насильственному переселению в районы Сибири и Казахстана, были реабилитированы и получили право проживать на своей исторической родине. И вновь гримаса истории: о положении спецпереселенцев громче всех заговорил тот, кто десять лет назад руководил депортацией этих людей. Такова советская история…

А еще одно предложение Берии — приступить к коренному пересмотру всех дел, связанных с так называемыми контрреволюционными преступлениями, и реабилитировать осужденных по этим делам и вовсе стало реальностью в нашей стране лишь в последнее десятилетие.

В сто дней, разделивших момент последнего взлета Берии и его низвержение, его записки в ЦК и президиум Совета Министров СССР следовали чуть ли не ежедневно. Документы свидетельствуют о его грандиозных планах также по реформированию экономики, в частности, путем реорганизации системы ГУЛАГа и прекращения строительства многих объектов, где использовался труд заключенных. А выполняемый ими объем строительных работ был поистине огромен. Сметная стоимость объектов капитального строительства, которое осуществлялось организациями министерства внутренних дел, составляла примерно 105 млрд рублей. На 1953 г. план капитальных работ был утвержден в сумме 13,34 млрд рублей.

21 марта Берия высказал конкретные предложения, направленные на сокращение нерациональных затрат из государственного бюджета. Принятые правительством, эти предложения воплотились в следующие строки постановления: «Учитывая, что строительство ряда гидротехнических сооружений, железных, шоссейных дорог и предприятий, предусмотренное ранее принятыми постановлениями правительства, не вызывается неотложными нуждами народного хозяйства, Совет Министров постановляет:

1. Прекратить строительство следующих объектов:

а) гидротехнических сооружений — Главный Туркменский канал; самотечный канал Волга-Урал; Волгобалтийский водный путь; гидроузлы на Нижнем Дону; Усть-Донецкий порт;

б) железных и автомобильных дорог — железная дорога Чум-Салехард-Игарка, судоремонтные мастерские, порт и поселок в районе Игарки; железная дорога Комсомольск-Победино; тоннельный переход под Татарским проливом; железная дорога Апатиты-Кейва-Поной; железная дорога Варфоломеевка-Чугуевка-бухта Ольга; железная дорога Чугуевка-Сергеевка; железная дорога Архангельск-Ручьи-Мезень; железная дорога Красноярск-Енисейск; железная дорога Петропавловск-на-Камчатке-Усть-Большерецк; автомобильная дорога Усть-Большерецк-Озерновский рыбокомбинат; автомобильные дороги на Кольском полуострове, в Архангельской и Мурманской областях и на побережье Балтийского моря;

в) промышленных предприятий — Кировский химический завод; Черногорский завод искусственного жидкого топлива; Араличевский завод искусственного жидкого топлива; верфь металлического судостроения в Осетрово».

Прекращение или полный отказ от строительства этих объектов общей сметной стоимостью 49,2 млрд. рублей, сооружавшихся главным образом руками заключенных, позволяли в одном лишь 1953 г. сэкономить для народного хозяйства 3,46 млрд. рублей.

По инициативе министра внутренних дел было осуществлено мероприятие, необходимость которого в современной России осознали лишь в 1998 г.: постановлением Совета Министров СССР от 18 марта 1953 г. в Министерство юстиции был передан ГУЛАГ — исправительно-трудовые лагеря и колонии. МВД также освободилось от строительных главков, передав их тем министерствам, в интересах которых до этого использовался труд заключенных, в том числе от таких гигантов, как Дальстрой, Спецстрой, Енисейстрой, Средазгидрострой, Главгидроволгобалтстрой, Гидропроект и другие. После этого оно располагало только оперативным аппаратом, а также лагерями, где содержались особо опасные преступники и осужденные военные преступники из числа военнопленных.

Берия даже замахнулся на святая святых советской экономики, с 20-х г. не мыслимой без использования дешевого труда заключенных. В одном из своих последних документов, внесенном 16 июня 1953 г. на рассмотрение президиума ЦК КПСС, он предложил «ликвидировать сложившуюся систему принудительного труда ввиду экономической неэффективности и бесперспективности».

…Неполные четыре месяца, отведенные судьбой «Лубянскому» реформатору, заканчивались. Он энергично пробивал через неповоротливую, сконструированную под единоличную волю Сталина партийно-государственную машину свои многочисленные предложения, а за его спиной уже вовсю сговаривались «товарищи» из президиума ЦК.

По признанию Маленкова, вопрос о необходимости устранить Берию возник после заседания президиума ЦК 12 июня, на котором обсуждались его очередные записки. Как считают многие историки, инициаторами сговора выступали Маленков и Хрущев. Они индивидуально провели беседы со всеми членами президиума. В поддержку устранения «лубянского маршала» сразу выступили Молотов, Булганин, Каганович. Чтобы уломать Ворошилова, явно опасавшегося провокации, потребовалось вмешательство Молотова. Вначале не был согласен на полное устранение Берии и Микоян, предлагая использовать его на хозяйственной работе. Он, как и Ворошилов, не видел никакого заговора министра внутренних дел.

Верили ли в него сами Маленков и Хрущев? Вряд ли. Думается, они просто испугались потеряться на фоне своего куда более энергичного коллеги, прямо-таки пульсировавшего реформаторскими начинаниями, обнаружить свою никчемность. Взаимные счеты, личные властные амбиции они пока отставили в сторону. Каждый из них мобилизовал силы того лагеря, который представлял — структуры государственной власти и партийный аппарат, чтобы сначала устранить общего для них обоих конкурента, а потом уж схватиться друг с другом. В конце концов, двум руководителям удалось уломать всех членов президиума ЦК.

26 июня 1953 г. во время заседания президиума Совета Министров СССР (которое было объявлено заседанием президиума ЦК КПСС, так как присутствовали все его члены), Берия был арестован. Арест произвела группа военных во главе с заместителем министра обороны маршалом Г. К. Жуковым. До наступления темноты теперь уже бывшего министра внутренних дел продержали в Кремле, пока не сменили охрану, а затем перевезли на гауптвахту столичного гарнизона. На следующий день из опасения, что люди, верные Берии, могут попытаться освободить его, было выбрано новое место содержания — бункер на территории штаба Московского военного округа.

Здесь Берия, добившись бумаги и карандаша, лихорадочно нацарапал письмо «товарищу Маленкову»:

«Дорогой Георгий.

Я был уверен, что из той большой критики на президиуме я сделаю все необходимые для себя выводы и буду полезен в коллективе. Но ЦК решил иначе, считаю что ЦК поступил правильно. Считаю необходимым сказать, что всегда был беспредельно предан партии Ленина-Сталина, — своей родине, был всегда активен в работе. Работая в Грузии, в Закавказье, в Москве МВД, Совете Министров СССР и вновь в МВД все, что мог отдавал работе, старался подбирать кадры по деловым качествам, принципиальных, преданных нашей партии товарищей. Это же относится к Специальному комитету, Первому и Второму главным управлениям занимающихся атомными делами и управляемыми снарядами. Такое же положение Секретариата и помощников по Совмину. Прошу Товарищей Маленкова Георгия, Молотова Вячеслава, Ворошилова Клементия, Хрущева Никиту, Кагановича Лазаря, Булганина Николая, Микояна Анастаса и других пусть простят, если и что и было за эти пятнадцать лет большой и напряженной совместной работы. Дорогие товарищи желаю всем Вам больших успехов за дело Ленина-Сталина, за единство и монолитность нашей партии, за расцвет нашей Славной Родины.

Георгий, прошу, если это сочтете возможным семью (жена и старуха мать) и Сына Серго, которого ты знаешь не оставить без внимания.

Лаврентий Берия».

Письмо, надо признать, недостаточно грамотное: таковы уж были «особенности» орфографии и пунктуации его автора. Но в нем все же нет проявлений какого-то особенного страха или смятения. Возможно, первому заместителю премьера и министру внутренних дел думалось, что «посадили» его для острастки — подержат в заключении, попугают и выпустят. Ведь не при Сталине же. Да и президиум ЦК поддержал немало из того, что он, Берия, предлагал по восстановлению норм законности.

Но даже изощренный ум Лаврентия Павловича не позволил ему предвидеть, каких «собак» навешают на него вчерашние коллеги и конкуренты. А те, откровенно говоря, постарались от души. Берия — ни много, ни мало был объявлен агентом иностранных разведок.

Многолетний секретарь ЦК А. А. Андреев, фигура, к слову, бесцветная, способная лишь безропотно выполнять указания вождей, будь то Сталин или Хрущев, говорил с трибуны июльского пленума о Берии, не утруждая себя поиском доказательств: «Он, безусловно, был международным агентом империалистов… Возможно, что на него делали ставку как на диктатора фашистского типа. И я думаю, что из этого мерзавца надо вытянуть все жилы[25], чтобы была ясная картина его отношений с заграницей, кому и как он служил… Ясно, что он имел тщательно разработанный, конечно, не им одним, а продиктованный его хозяевами план ликвидации советского строя в нашей стране».

Что стояло за этими и им подобными обвинениями, насколько они были обоснованными — помогают сегодня представить лишь недавно опубликованные документы из архивов Президента РФ и ФСБ.

Так, одним из серьезнейших обвинений, выдвинутых против Берии, было «умаление авторитета И. В. Сталина и попытка поставить органы МВД над партией». Докладывавший на июльском пленуме Маленков предъявил ему обвинения в том, что тот контролировал членов президиума ЦК КПСС силами приставленной к ним охраны, следил за их передвижениями, прослушивал телефонные разговоры. «Нечего и доказывать, что такие действия Берия являются враждебными в отношении партии. Ясно, что Берия преступно замыслил поставить МВД над партией, замыслил поставить ЦК и Правительство под контроль МВД».

Председатель Совмина не мог не понимать, что у участников пленума да и населения страны в целом обязательно возникнет недоумение, почему же в таком случае с заговорщиком Берией не только не разобрались раньше, но и поддерживали многие его предложения постановлениями президиума ЦК и правительства. Следовало предвосхитить подобные вопросы, заранее заглушить возможную критику. Но как: ведь он, естественно, не мог сказать, что такова была логика борьбы за власть. Каждый из. членов высшего руководства дожидался, пока определится расстановка сил и выявится главный конкурент, а уже потом осторожно переходил к поиску союзников. Ясно, что в одиночку составить конкуренцию Берии было никому не под силу.

Не мог Маленков сказать и о том, что арест был осуществлен в нарушение требований тогдашнего законодательства. Это был самый настоящий заговор руководящего партийного органа против одного из своих членов. Налицо были все признаки заговора: строгая конспирация, закулисные переговоры, формирование вооруженной группы, предназначенной для осуществления ареста.

Что же ответил Маленков? Как бывало чаще всего, растяжимо: «На этот счет надо сказать следующее. Прошло 3, около 4 месяцев после смерти т. Сталина. Надо было всем увидеть его как нарушителя, подрывника единства нашего ЦК. Надо было сплотиться, чтобы единодушно, я подчеркиваю — вполне единодушно, решить вопрос о Берия. Когда мы в Президиуме ЦК все убедились, с кем имеем дело, мы созвали заседание Президиума ЦК и в присутствии Берия предъявили ему обвинения».

Итак, Берия преступно замыслил поставить МВД над партией? Действительно, он выступил против многих канонов, утвердившихся в практике партийного руководства. Но было ли это криминалом? Ему, например, претило вмешательство партийных органов во все сферы социальной и хозяйственной жизни, к тому же далеко не всегда компетентное, однако неизменно категоричное. По свидетельству Хрущева на июльском пленуме ЦК, Лаврентий Павлович стоял за четкое разграничение функций партийных и советских органов: «Пусть Совмин все решает, а ЦК пусть занимается кадрами и пропагандой». Факт подобных «криминальных» разговоров подтвердил и Каганович, один из заместителей главы правительства: «Подлец Берия не раз говорил: ЦК должен заниматься только пропагандой и частично кадрами — к этому он сводил роль ЦК. А для нас, старых большевиков, ЦК — это партийное, политическое и экономическое руководство всей жизнью партии, страны и государства».

Чтобы наглядно показать членам высшего руководства страны вред от некомпетентного вмешательства партийных органов в хозяйственную жизнь, министр внутренних дел дал указание подчиненным ему органам собрать на местах соответствующий материал. Такое приказание — собрать и донести в МВД сведения о национальном составе руководящих кадров партийных органов от парткома колхоза до обкома включительно, а также о недостатках их работы на предприятиях, в колхозах и т. д. — от министра внутренних дел Украины П. Я. Мешика получил и начальник управления МВД по Львовской области Т. А. Строкач. По словам докладчика на июльском пленуме Г. М. Маленкова, именно информация Строкача, переданная в ЦК КПСС через первого секретаря Львовского обкома партии З. Т. Сердюка, заставила ЦК «по-новому, другими глазами смотреть на его[26] деятельность». Это было расценено как попытка поставить органы МВД над партией, вывести их из-под партийного руководства.

Одним из первых Берия заговорил и «о культе личности Сталина». Да, это известный парадокс: человек, который одним из первых закладывал этот культ, первым же на него и ополчился. Что ж, вновь повторимся, такова наша история. Он первым, уже на похоронах генсека, отказался от вождистской риторики. По его инициативе периодическая печать прекратила прежние безудержные славословия в адрес вождя.

Каганович с трибуны июльского пленума негодовал: «Начал он атаку на партию с атаки на Сталина… Он оскорблял, изображал Сталина самыми неприятными, оскорбительными словами. И все это подносилось под видом того, что нам нужно жить теперь по-новому. Надо сказать, что кое-чего он добился. Сталин постепенно стал сходить со страниц печати».

Осуждая эти действия, члены высшего руководства, по крайней мере, не все из них, были искренни. Ведь через короткий промежуток времени Хрущев сам развернул критику культа личности Сталина, и это записывалось ему в заслугу. Усилия же Берии в этом направлении расценивались как все то же покушение на «монолитное» организационное и идейное единство партии и ее руководства.

Его особая позиция по послевоенному устройству Германии, путям разрешения кризиса в советско-югославских отношениях и другим вопросам внешней политики стали еще одним сильнейшим раздражителем для членов послесталинского руководства.

По информации заграничных резидентур МВД Берия хорошо знал, насколько провальным оказался избранный в ГДР курс на ускоренное, форсированное строительство социализма. Население голосовало против в буквальном слове ногами: только в январе 1951 — апреле 1953 г. в Западную Германию бежало 450 тысяч человек, в том числе многие тысячи коммунистов. В Москве становилось все более очевидным, что без советских штыков режим рано или поздно рухнет.

В конце мая 1953 г. Молотов как министр иностранных дел вынес вопрос о положении в ГДР на заседание президиума Совета Министров СССР. Суть его предложения состояла в том, чтобы не проводить там форсированную политику строительства социализма.

Взявший слово Берия не просто возразил против акцента на прилагательное «форсированный», но и в целом оценил курс на строительство социализма в ГДР как ошибочный. По его мнению, гораздо важнее для СССР иметь единую мирную Германию, даже с буржуазным строем. В этом случае она выступала бы естественным союзником Советского Союза в борьбе против американского экспансионизма в Западной Европе.

Разразившееся уже в июне самое настоящее восстание в Берлине, Ростоке, Лейпциге и других городах, которое удалось подавить только силой, показало, кто из участников того обсуждения был дальновиднее. Граница между Западной и Восточной Германией на десятилетия стала не только «передовым рубежом социализма», но и источником постоянной международной напряженности. А Западная Германия, в отличие, скажем, от Франции, оказалась надежно прикованной, как любили выражаться партийные публицисты, к колеснице американского империализма.

Берия попытался нормализовать также отношения с Югославией, испорченные из-за резкой реакции Сталина на отказ Тито идти в фарватере советской политики. После смерти советского диктатора мало что изменилось: югославские руководители по-прежнему рассматривались как наймиты англо-американского империализма. Говоря словами Молотова, «было решено установить с Югославией такие же отношения, как и с другими буржуазными государствами, связанными с Североатлантическим агрессивным блоком: послы, официальные телеграммы, деловые встречи и пр.».

Берия же, используя возможности подчиненных спецслужб, сделал попытку продвинуться значительно дальше. Он вступил в конфиденциальную переписку с А. Ранковичем — заместителем председателя Союзного исполнительного веча Югославии. Позднее следствие приобщило к делу Берии записку, приготовленную для специального эмиссара, отправлявшегося в Белград: «Пользуюсь случаем, чтобы передать Вам, товарищ Раикович, большой привет от товарища Берия, который хорошо помнит Вас. Товарищ Берия поручил мне сообщить лично Вам строго конфиденциально, что он и его друзья стоят за необходимость коренного пересмотра и улучшения взаимоотношений обеих стран. В связи с этим товарищ Берия просил Вас лично информировать об этом товарища Тито, и если Вы и товарищ Тито разделяете эту точку зрения, то было бы целесообразно организовать конфиденциальную встречу особо на то уполномоченных лиц. Встречу можно было бы провести в Москве, но если Вы считаете это почему-либо неприемлемым, то и в Белграде. Товарищ Берия выразил уверенность в том, что об этом разговоре, кроме Вас и товарища Тито, никому не станет известно». Арест помешал реализации задуманного.

«Но разве не ясно, — вопрошал на пленуме по этому поводу Молотов, — что означает эта попытка Берия сговориться с Ранковичем и Тито, которые ведут себя как враги Советского Союза? Разве не ясно, что это письмо, составленное Берия втайне от настоящего Правительства, было еще одной наглой попыткой ударить в спину Советского государства и оказать прямую услугу империалистическому лагерю? Одного этого факта было бы достаточно, чтобы сделать вывод: Берия — агент чужого лагеря, агент классового врага».

«Берия, безусловно, был связан с международной империалистической разведкой как крупный их агент и шпион… — вторил Каганович. — Это линия агента империализма, выполнявшего заказ международных держав — предать нашу Родину в руки империалистов».

Еще одним аргументом в устах членов президиума ЦК КПСС, обвинявших Берию в намерениях взгромоздиться над партией, стали его шаги в сфере национальной политики. В конце мая 1953 г. по представленным им материалам президиум ЦК принял постановления «О политическом и хозяйственном состоянии западных областей Украинской ССР» и «О положении в Литовской ССР». В них признавалось, что политическое положение в регионах, лишь накануне Великой Отечественной войны вошедших в состав СССР, оставалось неудовлетворительным. Главное — там нелегально продолжало действовать националистическое движение. С подачи Берии партийные и советские органы обвинялись в увлечении такими формами борьбы с подпольем, как массовые репрессии и чекистско-войсковые операции. С 1944 г. в западных областях Украины разным видам репрессий подверглось до 500 тысяч человек, в Литве — более 270 тысяч, то есть 10 процентов населения.

В то же время проводимые хозяйственные, политические и культурные меры слабо сказывались на улучшении жизни населения, а то и ущемляли его интересы. Например, в Литве коллективизация проводилась насильственными методами, разрушалось налаженное хуторское хозяйство. В кадровой политике центральные власти проводили русификаторскую политику. Стало общепризнанной практикой, когда руководящие партийные и советские посты в этих регионах занимали выходцы из России.

Берия предложил, а президиум ЦК закрепил своим постановлением реализацию ряда мер. Было выдвинуто обоснованное требование смелее выдвигать на руководящую работу национальные кадры. (Берия своей властью начал этот процесс с органов МВД союзных республик.) Должна была расшириться сфера применения национальных языков, в том числе в преподавании учебных дисциплин в средних и высших учебных заведениях. Особое внимание следовало уделить привлечению на сторону советской власти национальной интеллигенции. Берия даже попытался наладить контакты с представителями западноукраинской интеллигенции, находящимися в эмиграции.

Министр внутренних дел и в подготовке этих предложений опирался на подчиненные органы, что вызвало дополнительный гнев со стороны партийных функционеров. При этом он требовал приводить вопиющие факты и делать категоричные выводы. Технологию подготовки докладной записки по Литве уже после ареста Берии раскрыли привлеченные к этой работе руководящие работники МВД Литвы Кондаков, Мартавичюс и Гайлявичюс, хотя не исключено, что они подыгрывали общему настрою: «Докладная записка была весьма самокритичная… но Берия она не удовлетворила. Он обвинил нас в сокрытии действительного положения в Литве. Берия обругал нас самой низкопробной бранью, пригрозил и заставил переделать в угодном ему духе, то есть раздуть состояние действующего националистического подполья и руководящих центров, католического духовенства, показать их массовыми, стройно организованными и централизованными, находящимися вне поля нашего зрения. Что касается националистического подполья, такого положения у нас в республике нет, но мы вынуждены были так это подполье описать, как хотелось Берия».

На июльском пленуме предложения Берии, касавшиеся национального вопроса, были охарактеризованы как вредительские, а принятые по его запискам постановления ЦК — отменены. «Возьмем вопросы Латвии, Литвы, Западной Украины. Теперь для нас ясно, что это была, безусловно, попытка нанести удар ленинско-сталинской национальной политике и морально-политическому единству советского народа», — эту оценку Булганина зал встретил репликами: «Правильно». Однако участники высокого собрания не могли не признать назревший характер проблемы дружбы народов, поэтому прибегали к различного рода маневрам, чтобы затушевать роль Берии в ее постановке. Например, первый секретарь ЦК КП(6) Литвы А. Ю. Снечкус заявил, что первым относительно необходимости выдвижения национальных кадров высказался не кто иной, как Маленков.

Словом, выдвинутых против Берии обвинений набрался целый букет. 1 июля 1953 г. арестованный направил Маленкову еще одно, на сей раз весьма обстоятельное письмо, в котором попытался объясниться по большинству претензий, предъявленных ему на заседании президиума Совета Министров СССР 26 июня, во время которого он был арестован.

«Дорогой Георгий!

В течение этих четырех тяжелых суток для меня, я основательно продумал все, что имело место с моей стороны за последние месяцы… и подверг свои действия самой суровой критике, крепко осуждая себя. Особенно тяжело и непростительно мое поведение в отношении тебя, где я виноват на все сто процентов. В числе других товарищей я тоже крепко и энергично взялся за работу с единственной мыслью сделать все, что возможно и не провалиться всем нам без товарища Сталина и подерж[ать] делами новое руководство ЦК и Правительства. В соответствии с имеющимися указаниями ЦК и Правительства, укрепляя руководство МВД и его местных органов, МВД внесло в ЦК и Правительство по твоему совету и по некоторым вопросам по совету т. Хрущева Н. С. ряд заслуживающих политических и практических предложений, к[а]к-то: по реабилитации врачей, реабилитации арестованных по т. к. называемому менгрельско[му] национальному центру в Грузии и возвращение неправильно сосланных из Грузии, об амнистии, о ликвидации паспортного режима, по исправлении искривлении линии партии допущенной в национальной политике и в карательных мероприятиях в Литовской ССР, Западной Украине и западной Белоруссии, но совершенно справедлива твоя критика, критика т-ща Хрущева Н. С. и критика других товарищей на Президиуме ЦК; с последним моим участием, на мое неправильное желание вместе с решениями ЦК разослать и докладные записки МВД. Конечно, тем самым в известной мере принизили [значение] самых решений ЦК и, что создалось недопустимое положение, что МВД, как будто исправляет Центральные Комитеты Коммунистической] партии Украины, Литвы и Белоруссии, тогда к[а]к роль МВД ограничивался только выполнением указаний ЦК КПСС и Правительства…

Я в нач[а]ле говорил, что я перед тобой виноват, что не сумел себя поставить, к[а]к я это был обязан сделать, это самая не простительная ошибка. Тем более, это очень досадно, что мы дружно, честно по партийному работали в течении многих лет и тяжелых и грозных военных и восстановительный период нашей страны. Все ценное в моей жизни связано [с] совместной работе с тобой».

Берия напоминал Маленкову о совместной работе в Государственном Комитете Обороны во время войны, командировки на фронты, в Комитете при СНК СССР по восстановлению хозяйства в районах, освобожденных от немецкой оккупации. «Особо должен отметить нашу совместную активную многодетную работу в Специальном Комитете при Совете Министров по созданию атомного оружья а позже по системы «Комета» и «Беркут»… — писал он. — К[а]к тебе хорошо известно, а последнее время и — т-щу Булганину Н. А., организации контролируемые Специальным К[оми]тетом, Первое и Второе Главные управления и их предприятия и Научно технические силы, лаборатории, конструкторские бюро и институты представляют колосальнейшее достижение, это гордость нашей Страны. Я тебе вскольз[ь] докладывал, и поручил составить для Правительства подробный доклад о состоянии наших атомных дел. Уже в этом году должны произвести несколько взрывов, в том числе одной модели сверхмощной равной 250–300 тысяч тон[н] тротила.

По «Беркуту» испытания закончены удачно. Теперь все дело обеспечить производство в серии и соответствующими кадрами и в этой области делается очень много соответствующими министерствами. Главное на основе «Кометы» и «Беркута» есть колоссальные возможности дальнейших улучшений в области управляемых снарядов к[а]к в смысле точности, так и по скорости и дальности. Специальный доклад готовится для правительства. Эти оружья надо двигать впериод, это настоящее будущее которым надо воружить армию нашей Страны. США и Англия придают этому исключительное значение. Повторяю все это, достигнуто потому, что этого хотела Партия и Правительство, но хотел сказать и тут мы совместно работали…

У меня всегда была потребность с тобой посоветоваться и всегда для дела получалось лучше. Я видел в лице, тебя старшего, опытного партийного деятеля большого масштаба, талантливого, энергичного и неутомимого, прекрасного друга и товарища… И когда не стало Товарища Сталина я незадумываясь назвал тебя, также, к[а]к и другие товарищи Председателем Правительства и что считал и считаю это единственно правильной. В дальнейшем, я еще больше убедился в этом, что именно ты успешно поведешь вместе с руководящим колек-тивом ЦК и Правительство. Поэтому, моя трагедия в том, что как я уже выше говорил, на протяжении свыше десяти лет были настоящими большевистскими друзьями, работали с душой на самых различных сложных условиях работы были в сложных переплетах и никто не расстроил нашу дружбу, столь ценную и необходимую для меня а теперь исключительно по моей вине, потерял все что связывало нас».

В этом же письме узник обращался и к другим членам высшего руководства, напоминая каждому — Молотову, Ворошилову, Хрущеву, Кагановичу, Микояну об эпизодах совместной работы, заверяя их в сйоем неизменном уважении, благодаря за критику в свой адрес. Вот — для примера — лишь фрагмент, обращенный к Хрущеву: «Никита Сергеевич! Если несчитать последнего случая на Президиуме ЦК где ты меня крепко и гневно ругал с чем я целиком согласен мы всегда были большими друзьями я всегда гордился, тем, что ты прекрасный большевик и прекрасный товарищ и я не раз тебе об этом говорил, когда удавалось об этом говорить, говорил и т-щу Сталину. Твоим отношением я всегда дорожил».

Посидев несколько дней в подвале и имея контакт только с охраной, Берия, возможно, стал подозревать, что с ним могут поступить так же, как это делалось со многими сталинскими узниками: ликвидируют без суда — и поминай, как звали. На это настраивали даже условия заключения, о которых он упомянул здесь же: «Т-щи прошу извинения, что пишу не совсем связно и плохо в силу своего состояния, а также из-за слабости света и отсутствия пенснэ (очков)». Поэтому в письме он бесконечно каялся и убеждал, что еще может быть полезен: «Куда хотите, на какую угодно работу, самую маленькую пошлите присмотритесь, я еще могу верных десять лет работать и буду работать всей душой и со всей энергией. Говорю от всего сердца, это неверно, что раз я занимал большой пост я не буду годен для другой маленькой работы, это ведь очень легко проверить в любом крае и области, совхозе, колхозе, стройке и умоляю Вас не лишайте меня быть активным строителем, [на] любом маленьком участке славной нашей Родины и вы убедитесь, что через 2–3 года я крепко исправлюсь и буду Вам еще полезен. Я до последнего вздоха предан нашей любимой Партии и нашему Советскому Правительству»[27].

Эти покаянные объяснения не помогли. Начавшийся уже на следующий день и продолжавшийся до 7 июля 1953 г. пленум ЦК КПСС лишил Берию всех постов, исключил из партии и передал дело для проведения расследования в Верховный суд СССР.

Расследование совершенных им преступлений продолжалось полгода, этой работой руководил Генеральный прокурор СССР Р. А. Руденко. Вместе с Берией судили его давних выдвиженцев: Меркулова — министра Госконтроля СССР, Деканозова — министра внутренних дел Грузинской ССР, Кобу лова — заместителя министра внутренних дел СССР, Мешика — министра внутренних дел Украины, Гоглидзе — начальника 3-го управления МВД СССР, Влодзимирского — начальника следственной части по особо важных делам МВД СССР.

С 18 по 23 декабря 1953 г. дело рассматривал чрезвычайный орган, не предусмотренный Конституцией, — Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР в составе: председательствующего — Маршала Советского Союза И. С. Конева, членов: председателя ВЦСПС Н. М. Шверника, первого заместителя председателя Верховного суда СССР Е. Л. Зейдина, генерала армии К. С. Москаленко, секретаря Московского обкома КПСС Н. А. Михайлова, председателя Совета профсоюзов Грузии М. И. Кучавы, председателя Московского городского суда Л. А. Громова и первого заместителя министра внутренних дел СССР К. Ф. Лунева.

Берия категорически отмел всяческие подозрения о связях с иностранными разведками. Отрицал он и то, что его действия после смерти Сталина были направлены на захват власти. «Особой скромностью я не отличался — это факт, — признавал он. — Я действительно влезал в другие отрасли работы, не имеющие ко мне никакого отношения, это тоже верно… то, что я старался себя популяризировать — это было. Что касается моих бонапартистских вывихов, то это неверно…»

В своем последнем слове он заявил: «Я уже показал суду, в чем я признаю себя виновным. Я долго скрывал свою службу в мусаватистской контрреволюционной разведке. Однако я заявляю, что, даже находясь на службе там, не совершил ничего вредного.

Полностью признаю свое морально-бытовое разложение. Многочисленные связи с женщинами, о которых здесь говорилось, позорят меня как гражданина и как бывшего члена партии.

Признавая, что, вступив в связь с…[28], я совершил преступление, отрицаю факт насилия.

Признаю, что я ответствен за перегибы и извращения социалистической законности в 1937–1938 гг., но прошу суд учесть, что контрреволюционных антисоветских целей у меня при этом не было. Причина моих преступлений в обстановке того времени.

Моя большая антипартийная ошибка заключается в том, что я дал указание собирать сведения о деятельности партийных организаций и составить докладные записки по Украине, Белоруссии и Прибалтике. Однако и при этом я не преследовал контрреволюционных целей.

Не считаю себя виновным в попытке дезорганизовать оборону Кавказа в период Великой Отечественной войны.

Прошу Вас при вынесении приговора тщательно проанализировать мои действия, не рассматривать меня как контрреволюционера, а применить ко мне те статьи Уголовного кодекса, которые я действительно заслуживаю».

23 декабря 1953 г. суд вынес свой приговор. В нем Берия обвинялся в том, что он сколотил враждебную Советскому государству изменническую группу заговорщиков, которые ставили своей целью использовать органы внутренних дел против Коммунистической партии и Советского правительства, поставить МВД над партией и правительством для захвата власти, ликвидации советского строя, реставрации капитализма и восстановления господства буржуазии. Для этого они якобы установили связь с иностранными разведками. Специальное судебное присутствие приговорило Берию и его ближайших сотрудников, названных выше, к расстрелу. К слову, они были осуждены на основании антиконституционного закона от 1 декабря 1934 г., который служил юридическим оправданием сталинских репрессий.

Сегодня с высоты прожитых страной после 1953 г. лет большинство обвинений — связь с иностранными спецслужбами, грезы о восстановлении в СССР капитализма и т. п., представляются абсолютной чепухой, не нашедшей ни малейшего документального подтверждения. А вот о том, к чему Берия действительно имел прямое отношение — сталинским репрессиям, по сути ничего сказано не было: святость образа вождя никто тогда поставить под сомнение еще не решился. Разговор по существу свелся к личным уголовным наклонностям бывшего министра внутренних дел и его соучастников. Это было правдой, но далеко не полной.

Материалы июльского (1953 г.) пленума ЦК КПСС, полностью опубликованные лишь в 1999 г., позволяют обоснованно утверждать, что никакого заговора против «коллективного руководства» Берия не вынашивал. Наоборот, Хрущев, Маленков и ряд других деятелей, имена которых здесь звучали неоднократно, осуществили заговор против него самого. Обвинения, выдвинутые против него, были во многом надуманы и имели цель во что бы то ни стало скрыть острую борьбу за освободившийся после Сталина трон. По существу Берии в преддверии хрущевских разоблачений культа личности приписали все грехи прошлого режима.

Партийная элита все это долго скрывала. Постановление июльского пленума было опубликовано лишь в 1991 г. По горячим же следам 10 июля 1953 г. в «Правде» появилось лишь краткое информационное сообщение, из которого советские люди узнали, что еще вчера верный ученик и соратник товарища Сталина на самом деле — враг народа. 24 декабря «Правда» опубликовала сообщение «В Верховном суде СССР», в котором излагались факты, «установленные» судом, и говорилось о расстрельном приговоре в отношении обвиняемых. «Приговор приведен в исполнение», — информировала газета.

23 декабря председатель Специального судебного присутствия маршал Конев отдал письменное распоряжение коменданту присутствия генерал-полковнику Батицкому немедленно по вынесении приговора привести его в исполнение в отношении осужденного Берии. Это распоряжение было исполнено в 19 ч. 50 мин. того же дня лично Батицким в присутствии Генерального прокурора Руденко и члена присутствия генерала армии Москаленко. Приговор в отношении других шести осужденных был приведен в исполнение в 21 час. 20 мин.

Примечания

1

С мая 1940 по июль 1941 г.

2

Под Царицыном.

3

Политбюро.

4

Перейдя на старший курс, Михаил был назначен фельдфебелем своей 2-й роты.

5

Сыном Л. Д. Троцкого.

6

Следует нецензурное выражение.

7

Сталина.

8

Следует нецензурное выражение.

9

Следует нецензурное выражение.

10

До чего же наивными были собеседники.

11

Далее следуют оскорбительные и похабные выражения по адресу товарища Сталина. — Так в записи.

12

Тогдашний военный министр.

13

60 км юго-восточнее Берлина.

14

Механизированный корпус.

15

«Дело» на Жукова пытались завести член Военного совета БВО будущий маршал Ф. И. Голиков и начальник Политуправления РККА Л. З. Мехлис.

16

Тогда — начальник ГРУ.

17

Вот вам и аргумент в пользу версии о бонапартизме маршала. И из чьих уст — человека, которого Жуков не раз спасал, с кем завершал войну.

18

Новом министре обороны.

19

Имеется в виду Хрущев.

20

Кавалерийские курсы усовершенствования командного состава.

21

Курсы усовершенствования высшего начальствующего состава.

22

Извинение, очевидно, относилось к факту довоенного ареста и тюремного заключения.

23

Одер.

24

В письме, как и в предыдущих случаях, сохранены все особенности текста Берии — орфография, стилистика, использование прописных и строчных букв, пунктуация.

25

Совсем не исключено, что оратор придавал своим словам вовсе не иносказательный, а буквальный смысл.

26

Берии.

27

В этом письме, и далее, сохранены все особенности текста Берии — орфография, стилистика, использование прописных и строчных букв, пунктуация.

28

Далее следует имя несовершеннолетней.

Content

Юрий Викторович Рубцов
МАРШАЛЫ СТАЛИНА

От автора

ВОРОШИЛОВ

ТУХАЧЕВСКИЙ

КУЛИК

ЖУКОВ

РОКОССОВСКИЙ

БЕРИЯ

Примечания