Александр Минчин

Лита

Книга первая

Преступление

Сладко иметь рабу

Клянусь говорить правду,

одну только правду, болезненную, но правду.

Я вернулся домой около часа ночи и сразу же почувствовал запах. Запах водки. Включив свет, я увидел на полу ее модные босоножки с лентами для завязывания вокруг щиколоток. Это удивило меня еще больше: она уехала домой в семь часов вечера. Странное предчувствие кольнуло меня. Как будто я стоял на краю пропасти, и сейчас, оступаясь… Раздался стон. Войдя в столовую, я увидел ее тело на разложенной диван-кровати. Вернее, абрис его, силуэт. Она была в белом лифчике и тончайших гипюровых трусиках. Выточенное богом тело лежало навзничь. Изваяние модели. Я смотрел на нее и думал, что пять дней назад  она впервые стала женщиной.

Запах был очень сильный и непонятно откуда исходящий. Она вдруг пошевелилась.

— А-алеша, ты вернулся… Я так ждала. Обними меня.

Она всегда тянула первую букву моего имени: «A-а». Я наклонился: от нее пахло водкой. В разметавшихся волосах был запах блуда. Я не поверил.

— Что случилось? — В горле у меня противно свело.

— А почему ты так говоришь?..

— Что случилось? — вознес я шепот, подавив вскрик: за стеной спали.

— Поцелуй меня лучше… Перебей.

— Сию минуту ответь мне, что случилось?! Немедленно…

У меня пересохло во рту в мгновение. Я страшился ее ответа. Страх сковал в предчувствии грядущих слов.

— Не волнуйся так, Алеша… — проговорила она в пьяном раздумье.

— Я жду.

— Меня… меня — обворовали.

— Как?

Очень неохотно она начала рассказывать. Кто знал, что этот рассказ перевернет вверх тормашками всю мою жизнь. Всю!

Она, раздумывая, легла на спину, отвела глаза.

— Предложил подвезти, когда я ловила машину.

— Мы с тобой, кажется, договаривались, что ты поедешь на троллейбусе. Тем более праздник, все пьяные, ищут приключений.

— Их была целая компания, они прилично выглядели. Сказали: только наверх — к стоянке такси.

— И ты села в чужую машину?

— Мне было трудно идти наверх на высоких каблуках. Я устала.

— То есть ты сделала противоположное тому, о чем мы договаривались.

— Я виновата, мне страшно, Алешенька, обними меня, скорей…

Куда делась ее душмянность, душистость, от нее так пахло…

— Где тебя обворовали?

— Не будь так строг, Алешенька. Я тебе все расскажу, только обними меня.

Я боялся ее рассказа, интуитивно, не представляя, что это будет за рассказ.

— Кто? И где?

— Ты не будешь сердиться? Но я… поехала с ними в ресторан.

— С абсолютно незнакомыми?

— Они говорили, что сегодня такой праздник и только на час, а потом отвезут меня домой. Так как такси на стоянке не было…

— И это оправдание?!

Не удержал я вскрика. Во мне уже зарождалось что-то неясное.

— Дальше, — приказал его голос.

— После ресторана я очень захотела увидеть тебя. Они ехали на Мосфильм…

— Ты должна была приехать домой и сразу же позвонить мне, не так ли?

— Я знаю…

— И в этом ты ослушалась?

— Я им рассказала о тебе, они обещали подвезти меня прямо к подъезду.

— Это, по-твоему…

— Нет, нет, я виновата.

Она споткнулась, сбилась, замолкла.

— Дальше что?

— Я расскажу… только не кричи на меня.

Я замер в предчувствии чего-то страшного.

— Когда мы приехали сюда, они забрали мою сумку и сказали, чтобы я поднялась за ней наверх.

— И ты пошла?!

— Там были еще две девушки, одна из них жена, то ли невеста. Мне и в голову ничего такого не могло прийти. Я поднялась. Они закрыли дверь и сказали, что не выпустят, пока я не… поцелую…

Я вздрогнул.

— Дальше…

— Я вырвалась и убежала, сумка осталась у них…

— Что еще?

— По-моему, цепочка… упала в их квартире, когда я…

— Как могла цепочка вдруг упасть?

— Я не помню как… я выпила.

— Почему ты пила?

— Я никогда в жизни не пила водку, но они… настаивали — в честь праздника. Выпила чуть-чуть… я целый день ничего не ела. И у меня закружилась голова. Только поэтому я и пошла за сумкой, я не соображала, что делала. Правда, с ними были девушки…

— Где это произошло?

— В доме напротив.

— Ты запомнила этаж, квартиру?

— Кажется, да.

— Вставай!

— От неожиданности она села на диван-кровати.

— Что ты хочешь делать? — тревожно спросила она.

— Одевайся, — ответил чужой голос, — покажешь квартиру.

— Алешенька, сейчас ночь, все спят, никто не откроет. Их там много…

— Не твоя забота. — Я пошел к двери.

Она неожиданно, броском вскочила и схватила меня за плечи:

— Не надо, ты один. Я боюсь за тебя. Неизвестно, остались ли они в этой квартире, собирались куда-то еще ехать. Утром… я покажу утром. Только не сейчас.

Она потянула опять в комнату. Я знал, что в доме напротив запирающиеся подъезды и сидят консьержки… Я б не прорвался.

Я стоял, не двигаясь, высчитывая.

— Разденься, ляг, ночь уже…

Она даже не спросила, где я был так поздно. То ли не соображала, который час.

Едва я лег, она расстегнула свой лифчик, ее грудь прикоснулась к моей. Она уткнулась мне в плечо и зашептала:

— Алешенька, возьми меня. Перебей, перебей все это…

— Что «перебить», что ты бормочешь?

Неожиданно от прикосновения ее тела я возбудился. Я вообще легковозбудимый.

— Перебей… все, что произошло. Хочу тебя, ну, перебей же!..

Ее дыхание пахло водкой. Я отодвинулся подальше:

— Спи, нам рано утром вставать…

Она замолкла и безропотно заснула. Один раз только пошевелившись.

Моя голова раскалывалась от ее бессвязного рассказа. От дикого сумбура в мозгах и попытки осмыслить и понять. П-о-н-я-т-ь!..

На мгновения я забывался тревожным сном, сомкнув глаза, пытаясь себя успокоить, что это только кража, и больше ничего; хотя понимал… подсознательно, меж извилин, под корой, что что-то более страшное случилось. И уже не остановить, не изменить, не повернуть… Понеслось уже то, что пущено. Но заснуть так и не удалось.

С электрической головой я встал спозаранку и, почистив зубы, умылся. Внутри каталась тошнота предчувствия и шока. Я поднимаю ее, и спросонья она начинает одеваться. Я не смотрю на ее фигуру, голые ноги. Иду на кухню и из-за газовой плиты достаю маленький топор. (Решаю: расколоть дверь и расколоть головы.) Прячу под пиджак. Вхожу в комнату.

— Я точно не помню этаж… — неуверенно говорит она.

— Вспомнишь, когда придем.

— Но ты не будешь ничего такого делать…

Я вывожу ее на улицу, и она щурится от сквозного утреннего света.

Мы пересекаем небольшое пространство между нашими домами. Напротив два дома — сцепка.

— Какой?

Она молча показывает.

Рано утром консьержки нет. Я весь подбираюсь внутри.

— Этаж?

— Третий, — тихо выдыхает она.

Я нажимаю кнопку. Налево, направо разные коридоры, в них по три квартиры.

— Эта, — она показывает необитую темную дверь.

Левая рука поднимается и, сжавшись в кулак, стучит. Потом еще, колотит, бьет. Мертвая тишина, никто не отзывается, ни одного звука.

— Где они?!

— Не знаю…

— Я отвезу тебя в милицию. И пока их не арестуют, чтобы ты оттуда не уходила. Тебе ясно?!

У меня дрожит все в кишках. Я готов был разрубить их топором. Что-то звериное внутри подсказывало, что это только начало, а я хотел конца. Боже, как я хотел конца. Чтобы это не тянулось. А прервалось, выяснилось. Объяснилось.

Я привожу ее к дверям 76-го отделения милиции.

— Мне, к сожалению, нужно на военную кафедру. Позвони мне ровно в шесть.

— Алешенька, прости меня. Я так виновата…

— В чем? Тебя же обокрали…

— Во всем… Я все сделаю, только ты не переживай. Почему ты, такой незапачканный, должен быть замешан в этом…

Я ничего не понимаю, что она бормочет.

— Пока их не арестуют, ты никуда не уходи.

— Да, мой милый, да, мой хороший.

Целый день я учусь на военной кафедре, ничего не понимая и не соображая, что происходит вокруг. Я как невменяемый. Я ждал только одного: конца занятий и ее звонка.

Доехав с тремя пересадками домой, я сел у телефона. И замер. В висках стучало, в голове долбило. В шесть раздался звонок: она боялась быть не пунктуальной.

— Алеша, здравствуй.

— Где ты?

— Я — дома.

— Что случилось в милиции?

— Все нормально. Их арестовали.

Я глубоко вздохнул, значит, это просто кража. Хотя почему, что, чего и вообще значит, было непонятно. Я просто хотел в это верить.

— Сумку мою нашли, а цепочки нигде нет. Они сказали, что я была в гостях и сумку забыла, а цепочку где-то потеряла. Но я сказала, что они ее сняли, когда…

Она запнулась.

— Как они могли ее снять, я не понимаю?

— Здесь мама… я не могу сейчас говорить.

— Сколько человек арестовали?

— Двух парней, которые…

— Но их же было пять?

— Одна девица беременна, другие заявили, что ни при чем. Да и сумку не отдавали парни…

— Что дальше?

— Завтра в четыре первый допрос. Я буду давать показания как пострадавшая. У меня к тебе просьба: ты не мог бы встретиться со мной в отделении милиции часов в шесть? Я почему-то боюсь… Какая-то очная ставка.

— С кем?

— С ними…

— Чего ты боишься, ведь они воры, а не ты?

— Пожалуйста, я очень хочу тебя увидеть.

— Ладно.

Я повесил трубку. Было тихо. Отец спал в спальне. Он всегда спал примерно с пяти до семи. После приема пациентов. Чтобы быть «заряженным на вечер».

Я пытался размышлять о сказанном ею, но ничего абсолютно не мог понять. Или боялся, или отталкивал. Хотя никогда ничего в жизни не боялся. Я знал, что завтра узнаю нечто такое, что не хотел бы узнавать ни за что. Узнаю… что их выпустили из-под ареста. И мне придется самому…

Раздался звук (не может быть!), звуки, отец встал раньше. Как всегда, сначала он прошел в ванную. Плескание, фырканье, полоскание — тишина вытирания. Шаги из ванной — на кухню.

— Добрый вечер, папа…

— Добрый. — Все замерло и сразу напряглось. — Что произошло вчера? И почему она в таком виде явилась к нам в дом?

Я с непониманием смотрел на него…

— Ты ничего не знаешь?

— А что?.. — Спазм скрутил внутренности.

— Ты бы видел, какой она появилась: лифчик в руке, волосы растрепаны, босоножки падают с ног, ужасный запах водки. В полночь, девятнадцатилетняя девочка? Она — блядь, брось ее, забудь навсегда и не вспоминай. Она тебе не пара.

(Позже, когда я поумнел и повзрослел, я всегда поражался, как отец с одного взгляда проникал в суть вещей, понимая то, с чем никогда не сталкивался и чего никогда не видел в жизни.)

Папка, мой папка, зачем, зачем я тебя не послушал. Сделал наперекор. Чтобы доказать. И не было бы ничего того, что было. Что будет. Сколько боли не обрубил, не отрезал, разом, как пять пальцев, тогда. Весь этот бред и ужас. И не забыл все — раз и навсегда. Почему я так не сделал…

Я сидел ошеломленный. Пораженный тем, что он сказал. Действительно, откуда еще является девушка с лифчиком в руке. А босоножки не застегнуты. Что делают еще с расстегнутыми босоножками?..

Папа был профессор гинекологии и выражался часто физиологически прямо и резко. Используя лингвистические аспекты физиологии. От нее действительно несло водкой, и вся комната была пропитана запахом. Она же никогда в жизни не пила…

— Сын, я знаю, что она привлекательная, броская девушка с классными ногами, которые она оголяет достаточно, чтобы всем увидеть бедра. Я знаю, ты попробовал, я видел простыню… Этого достаточно. Не ввязывайся, не пачкайся. Ты не видел, какой она пришла!..

Дух противоборства и противоречия, к сожалению, существовал во мне с первого дня рождения — в роддоме я кричал так, что замолчали все остальные дети.

Я медленно снимаю трубку и набираю номер:

— Можно к телефону…

— Ее нет дома.

— А когда она будет?

— Она уехала только что по делам. Ей что-нибудь передать?

— Спасибо. — Я повесил трубку.

Куда, на ночь глядя, она могла поехать? Все это начинало дергать меня больше и сильней. «Лифчик в руке», «лифчик в руке». Пока она не объяснит это, разговаривать нам не о чем и незачем.

— Сынок, забудь все это. И ее вместе с этим. Давай обедать, папка проголодался.

Мне как раз было до обеда. Кишки внутри выделывали такое, что, казалось, сию секунду выйдут наружу, через горло. Меня тошнило, это называлось тошнота страха. Страх незнания.

Мама была в больнице. Я разогрел отцу обед, который приготовила его девушка, и ушел в спальню.

В десять вечера я набрал ее номер, он был занят постоянно.

На следующий день я не увидел ее на лекциях в институте, отчего тревога только усилилась. Вернувшись домой, я попытался забыться в полдневном сне, чтобы выключилась голова и раскалывающие, раскаляющие ее мысли. Не удалось. Тревожно прикрыв ладонью глаза, я ждал часа.

К шести я вошел в 76-е отделение милиции. Пустой коридор, ни одной живой души, отдавал казенным и кафельным. Где-то в самом конце шептались приглушенные голоса. Я направился по коридору на звуки. Невольно смягчая шаги, стараясь ступать беззвучно. Зачем я это делал?

Из-за приоткрытой двери доносились голоса. Незнакомые. Может, она ушла уже? Вдруг я услышал:

— Откуда вы знаете, что это…?

Мужской голос. Кафельный и казенный.

— Видела раньше, на картинках. По анатомии.

Голос девушки. Слава богу, не ее. Кого-то допрашивали.

— Какого он был размера?

— Не знаю…

— А цвета?

— Непонятного. Противного.

— Может, это и не он вовсе был, вам показалось?

— Нет…

— Вы видели его близко?

— К сожалению, очень…

— Опишите. — Мужской кафельный голос.

— Толстый, гладкий такой… весь в венах.

— В комнате было темно?

— Да.

— Как же вы разглядели?

— Свет долетал, кажется, с улицы…

Голос пытался убедить и доказать.

— Да врет она, ничего не видела, так как ничего не было. Выпила водки первый раз, померещилось.

Опять первый голос, мужской и нахальный:

— Помолчите, обвиняемый. Так опишите, какой формы был член…

О чем они говорят, подумал я. Вдруг кто-то захлопнул приотворенную дверь в комнату, откуда раздавались голоса.

Я прижался к стенке. В комнате ее не было, но там были люди, которые могли знать, где она. Они единственные в отделении, седьмой час. Через пять минут дверь открылась, милиционер вывел высоковатого парня, одетого в пиджак и модную рубашку, но без галстука.

— Пусть подождет в коридоре, — раздался мужской голос. И кому-то в комнате: — Может, без него вам легче будет все вспомнить и рассказать. Значит…

Держа стройного, с наглым выражением лица парня за руку, конвойный милиционер провел его мимо и завел в какую-то выемку в коридоре.

— Если вы устали, мы можем закончить нашу беседу завтра, — раздался голос.

— Я очень устала. Пожалуй, лучше завтра.

— Вы сможете приехать в четыре?

Я не расслышал ответа.

Вдруг неожиданно из той же двери выпорхнула Лита как ни в чем не бывало, и я услышал звук каблуков по полу из кафеля.

— Алексей!.. — Она запнулась. И споткнулась. — Ты давно здесь?..

— Только что.

«Наверно, там паровозиком несколько комнат: одна за другой, одна за другой», — подумал я.

— Ты что-нибудь слышал?

— Кто-то кого-то допрашивал, очень странные вопросы. А где ты была?

— Там, — она неопределенно махнула рукой. — Пойдем отсюда скорей.

Лита взяла меня за руку и повернула в другую сторону. Мы пошли и поравнялись с закутком буквой «П». За столом сидел парень с нагловатым лицом. Я поймал его взгляд, он презрительно усмехнулся. Литина рука замерла в моей. Я не понял, почему сбился цок ее высоких каблуков. Они переглянулись, когда мы проходили мимо. Она зашептала:

— Это Гадов, один из тех, что своровал сумку.

Он раскрыл рот.

— Молчать! — предупредил конвойный.

Еще шаг, и видение исчезло б. Она заторопила меня. Я высвобождал свою руку, чтобы остановиться.

— Не надо, не надо, — запросила она.

Так вот кто враг. Кто обидел ее. Доставил боль. Кому надо отомстить. Конвой у стены — я успею пробить. В глаза. Я повернулся и рванулся. Она тут же вцепилась в мои плечи.

— Алешенька, его накажут и так, их уже арестовали. Пожалуйста… Я знаю, ты смелый, но не связывайся. Я тебя очень прошу… Тем более здесь.

Она висела практически на мне, едва касаясь кафеля. Я опустил голову и увидел ее ноги. Она чуть подтолкнула меня вперед. Возник конвойный:

— Освободить проход для провода арестованного.

Лита потянула меня и быстро повела к выходу. Я сдался… Внутри все дрожало.

— Я их из-под земли выкопаю! В тюрьме найду, но они заплатят.

— Я так скучала по тебе…

Мы вышли на улицу. Ветер гнал теплый воздух. Волосы ее были тщательно уложены в гладкую прическу и залакированы.

— Я так ждала нашей встречи… После всего… случившегося.

— Нам надо поговорить, — с тяжелой душой сказал я. Как будто на сердце у меня сидела большая жаба и лизала его. «Лифчик в руке», «лифчик в руке».

— Конечно, конечно, только, если можно, завтра, я к семи должна быть дома, меня ждет сестра.

Я внимательно смотрю на нее.

— Можно я поеду на такси, мне мама дала деньги? Я знаю, ты не любишь, когда я езжу на такси, да еще в короткой юбке.

Она была в замшевой мини-юбке, лепестками книзу, которая легко снималась и надевалась, так как… полы запахивались одна на другую. Я вспомнил.

— Ты и девятого мая не должна была ехать на такси.

— Я знаю, Алешечка, я знаю, я виновата. Прости меня, но я опаздываю.

Я вспомнил, как мы покупали эту юбку, самую модную, визг сезона и грядущего лета, как Лита сидела в ней, показывая ноги и бедра. И каких безумных денег она стоила.

— Езжай, как всегда, не слушаешься. Может, в следующий раз тебя изнасилуют в машине, в этой юбке. Или еще что-нибудь сделают.

Она вздрогнула и впилась мне в глаза.

Было еще светло, хотя солнце ушло.

— Тебе кто-то что-то сказал? — грустно промолвила она.

— О чем? — ничего не понимая, спросил я.

— Нет, нет, это не важно. Проводи меня до стоянки. Пожалуйста…

Папа смотрел телевизор в кресле, забросив ногу на выступ хельги.

— Как дела, пап? — никак сказал мой голос.

— Ничего. Отдохнул, теперь бодр для вечера. Сынок, ты подумал над тем, что я говорил вчера?

— Беспрестанно думаю…

— И какие выводы ты сделал?

В спальне слышались шорохи.

— У нас гостья, — сказал с улыбкой папа.

— A-а, ну я пойду на кухню, не буду вам мешать.

— Ты мне никогда не мешаешь. Это я все у тебя «под ногами путаюсь». Пойди поешь, Любаша приготовила вкусный обед, мы тебя не дождались.

Он запел: «Люба-Любонька, целую тебя в губоньки…»

Я закрыл тихо дверь и вышел на кухню.

Звуки телевизора доносились даже сюда. (Мне нужен был один только ответ.) «Лифчик в руке»…

Есть не хотелось. Голова болела от перенапряжения. От вида врага и от сдерживания. Я уставился в никуда. И так просидел час. Неожиданный телефонный звонок заставил меня вздрогнуть.

— Алексея, пожалуйста.

— Это я.

— Алеша, это говорит Саша Бонштейн, друг Литиной сестры. Мы сейчас к вам подъедем. Вы не против?

— Я… нет, пожалуйста.

— Ваш дом находится напротив актерского кооператива, где… да? Я знаю этот дом.

Ничего не понимая, кроме того, что что-то не так и все это, конечно, связано с Литой, я повесил трубку. А через полчаса начал одеваться.

Когда я вышел, машина вишневого цвета уже ждала около подъезда. Он вышел, открыл мне дверь, и я сел сзади. Впереди сидела Вера, все поздоровались. Саша сразу спросил:

— Это тот дом, где была Лита?

Дом стоял прямо напротив, через небольшой заброшенный холм. Не хотелось говорить, и я кивнул.

Саша включил мотор, и мы поехали наверх.

— У меня знакомые там живут, — нарушил он молчание.

— Алеша, — сказала Вера, — мы не просто приехали. Мы хотим отвезти тебя к одному врачу, чтобы он с тобой поговорил.

— О чем? Я не болен.

— Этот разговор будет не о тебе, а о Лите. Он знает, что она несколько дней назад стала женщиной. И хотел бы обсудить кое-что с тобой и спросить. Это очень поможет Лите пережить то, что случилось.

— Какое отношение имеет врач к краже?

— Какой краже? — спросила Вера.

Водитель перебил ее, многозначительно посмотрев:

— Алеша, это особенный доктор. Ты очень можешь всем помочь. Пожалуйста, сделай это ради Литы.

— Хорошо — согласился я.

Как это ни парадоксально, я знал здание, к которому мы подъехали. Напротив с курса жила девочка.

— Это венерологический диспансер?! — воскликнул я.

— Он, видимо, принимает иногда. Мы не знаем деталей, нам дали только адрес и имя, — произнесла Вера, — врач.

Саша открыл дверь и взял меня за руку. Я колебался.

— А где Лита?

— Она уже здесь была… раньше.

Я абсолютно ничего не соображал. А они вели меня под руки на второй этаж. Как будто боялись, что я вырвусь или убегу.

Вера заглянула в облупленную дверь и таинственно прошептала.

— Заводите, — раздался голос, и меня скорее запихнули в дверь.

Яркий свет ослепил глаза.

— Садитесь, — почему-то скомандовал голос.

Я сел.

— Имя?

— Алексей.

— Фамилия?

Я назвал.

— Год рождения? Возраст? Адрес? Какое образование? — посыпались вопросы.

Я нервно отвечал.

— Вы когда-нибудь болели венерическими заболеваниями?

За столом сидел мужик, мало похожий на врача, с лицом, побитым оспой. С цепкими проникотиненными пальцами, продолжением коротких горилловых рук. Я обернулся на дверь. Она была заперта на ключ. На кушетке сидела медсестра.

— А вы? — спросил я.

— Отвечать на мои вопросы! — рявкнул он.

Я задумался. Но волновал меня не он. А ловушка.

— Итак?

— Нет.

— Ни разу не болели?

— Никогда.

— С кем вы состоите или состояли в половой связи?

Как мерзко можно выворачивать русский язык.

— Ни с кем.

— А эта девушка, сестра которой вас доставила?

— Это случилось несколько дней назад.

Господи, всего неделю назад! Как я сюда попал?

Что я здесь делаю?

— После нее вы с кем-то еще имели половую связь?

Я посмотрел на него.

— Не успел, — ответил я.

— Раздевайтесь, я вас осмотрю.

— Зачем? — Я был ошеломлен.

— Вам объяснят. Снимите брюки и опустите трусы. Я не успел ничего понять, как они с медсестрой навалились на меня и начали раздевать.

— Вы, по-моему, что-то путаете. Меня привезли для беседы с врачом…

— Я вас осмотрю, а потом с вами побеседуют.

Его никотиновое рябое лицо наклонилось к моему паху. Пальцы взялись за мой пенис и стали с силой давить и нажимать.

— Мне больно.

— Потерпи, не умрешь!

Я дернулся, медсестра схватила меня сзади за плечи.

— Стоять смирно! — раздалась команда.

Почему они мной командуют?

Помастурбировав резко взад-вперед мой пенис и бросив, он перешел к заду. Его цепкие гладкие пальцы схватились за мои половинки и стали их мять, сжимать и раздвигать.

Рябизна его лица раздражала, а цепкость наглых пальцев бесила. Он наклонился так близко, разглядывая кожу, что казалось, сейчас ткнется своим толстым носом в мой анус. Он все мял и давил. Как будто искал какие-то следы. Потом неудовлетворенно откинулся.

— Ничего, ну-ка, посмотрите вы.

Медсестра склонилась к коже на моей попе. Я разглядывал, как она разглядывает мой зад.

— Абсолютно ничего. Ни одной точки, ни одного следа.

— Дайте склянку, пусть помочится. Хочу на всякий случай проверить мочу, хотя канал абсолютно чистый. И вокруг отверстия — все розовое. Железы не вздутые, нормальные, ни малейшего симптома.

— Мочитесь, — сказала сестра, подставив баночку.

Я смотрел на ее руку и думал. Думал.

Я брызнул мимо, и моча попала ей на руку. Она подняла голову и взглянула мне в глаза:

— Аккуратней.

Мне захотелось помочиться ей прямо в лицо.

— Достаточно. Одевайтесь! — скомандовал врач.

Все его оспы выражали сожаление, что он ничего не нашел. А что он искал?

Рябой дегенерат рассматривал мою мочу. Застегнувшись, я вышел из отпертой двери. «Доставщиков» нигде не было. Я спустился со второго этажа.

Машина стояла прямо у подъезда. Дверь сразу распахнулась. Вера извиняющимся тоном произнесла:

— Мы боялись, что ты не поедешь, мы понимали, что ты здесь вовсе ни при чем. Но они хотели исключить даже вероятность гипотезы, чтобы точно знать.

— Как это все понимать?! — процедил я.

Наступила тишина. Бонштейну было сорок пять лет, хотя выглядел он на десять лет моложе.

— Алеша, я тебе сейчас кое-что скажу. Только ты должен быть мужчиной. (Я дико напрягся.) — Литу изнасиловали. Сначала напоили, а потом изнасиловали. Она боялась тебе сказать: было групповое изнасилование. (Я задохнулся.) Но это еще не все. Один из насиловавших болен гонореей и заразил ее. (Я стал пытаться схватить воздух ртом.)

У меня все поплыло. Я думал, сейчас растворюсь и исчезну. Но он продолжал:

— Она рассказала следователю, что стала женщиной пять дней назад — с тобой. Поэтому он попросил нас проверить, не болен ли ты…

— Что?!

— …чтобы исключить всяческую возможность и иметь прямое доказательство, что это тот, другой. Мы должны были сделать это сегодня вечером — для следствия. Чтобы помочь Лите…

Я сидел ошеломленный и раздавленный. Меня душила ярость на нее: предавшую, солгавшую, обесчещенную, обесчестившую.

— Значит, она заражена?

— Да.

Мне хотелось взвыть, закричать, зарычать, взреветь: все что угодно, только не венерическое заболевание. Только не это. Меня душило от озноба. Горло сводила судорога.

Я не знал, что сейчас вся моя жизнь переворачивается.

Дыхание с хрипом вырывалось из горла. Лицо Веры округлилось и расплылось…

— Саша, ему плохо!

— Не волнуйся, мы сейчас отвезем тебя домой.

Это последнее, что я услышал.

Папа открыл дверь:

— Что случилось, сынок? У тебя лицо белее мрамора.

Я молчал. Я не мог говорить. Мне нужна была вода, внутри душило.

— Ты меня не послушался?.. Ты хочешь, чтобы я в это вмешался?

Не дай бог! Я заскочил в ванную и захлебнулся холодной водой.

Тело дрожало, внутри трясло, колотило. Руки были холодные, пальцы непослушные. Заморозив гортань, я захотел чаю.

— Алексей, вам сделать чаю? — спросила Любаша, вошедшая на кухню.

Сделав, она бесшумно удалилась.

Почему это происходит? Остановись все, исчезни! Мне больно, мне страшно. Я не хочу этого. Не хочу. Она же только что была девушкой. Невинной. Нетроганой. Нецелованной. Как же все запачкано. Как же все изгажено.

Мои зубы стучат о край стакана. И ломают его, течет кровь из губы. Неужели я вскрикнул? Входит папа, кровавый чай. Он что-то говорит, говорит, говорит.

Потом относит на диван-кровать. И кладет руку на лоб. Я начинаю бредить:

— Только не на этот диван… Диван… не этот…

И проваливаюсь в тартарары.

…Утром я захожу в гулкое здание своего института, в середине которого пустота. Предлекционная беготня, звонок, и все стихает. В аудитории половина студентов из ста двадцати. Ее среди них нет. Для того чтобы ей собраться и накраситься, нужен час. Иногда полтора. Поэтому часто она появляется ко второй половине. Или второй лекции. Воображая, видимо, что преподавателей волнует ее внешность и вид, а не посещаемость. Сегодня она будет избегать меня или, наоборот, пользоваться защитой публичного места. Хотя это ей не поможет. Ей ничего уже не поможет.

У меня зуд в руках. Я готов задушить ее.

Она появляется в обтягивающем ситцевом платье, блестящем, как шелк. Все оборачиваются, она считается красивой на курсе. Вернее, необычной, экзотичной, пленяющей — не могу найти слова, — с классической фигурой, выточенными бедрами и зовущей формой ног. Я вздрогнул. Голыми ногами… Их раздвигали. Когда вставляли…

Я дернулся и попытался вышибить секачом эти мысли из головы. Я обжигаю ее взглядом. Она не поворачивается, сидит, глядя на лектора. Головка змеи на лебединой шее. Волосы уложены волосок к волоску. Лита делает полуповорот головой и замирает, не решаясь встретиться с моим ненавидящим взглядом. Я сижу выше и по диагонали испепеляю пространство. Так солгать! Я забываюсь в своем взгляде, он утыкается ей в щеку, профиль, лицо. Она не смеет повернуться и отворачивает голову в другую сторону. Я вижу ее затылок, волосы, вздернутые наверх, стан шеи, внизу которого лежит шелк платья. Ситец касается ее кожи, которую сгребали, мяли, лапали, сжимали, раздвигали, вставляли… Я наливаюсь дрожью. Они лезут, эти мысли, лезут. Не могу их остановить, ни убить, ни задушить, ни прогнать, ни испепелить. Голова начинает опять раскалываться. Кажется, я сейчас… Звенит звонок. Я выскакиваю на улицу, мне нужен воздух. Тихая, как переулок, улица. Сзади слышу шаги. Не поворачиваюсь, мало ли кто.

— Алеша… — она уже рядом. Я ускоряю шаги. — Я… я очень виновата, я все объясню.

Я желал, не делая этого. Я задыхался от…

— Можно… мы где-нибудь сядем? Я не могу на бегу. — Звук ее каблуков едва поспевает. Эти же босоножки… А что делать, если… Она хочет быть модной.

Заброшенный сад-парк клинической больницы, одинокая лавка, покуроченная временем, ни души.

Она садится на лавку, задирается платье, обнажая ноги. Колени сжаты вместе. Ах, эти колени, какие чувства они во мне возбуждали… Как тетива, кожа. Все высочайшего качества. И все это — испорчено, изгажено, испачкано, заражено. Господи, заражено! Из-за глупости. Глупости ли…

Она поднимает лицо и смотрит:

— Мне страшно твоих глаз… Я знаю, мне нет прощения. Я одна… во всем виновата.

— Это наш последний разговор. Правду, одну только правду. Хочу знать я! — Голос обрывается в крике.

Она не испугалась, только как-то надорвано взглянула. И пошла навстречу…

— Одну… правду… Алешенька… Спрашивай, спрашивай, я все отвечу!

— С начала, мы все пройдем с начала, по штрихам, по деталям. Не упустим ни одной штришинки. Ни одной детали, чтобы тебе было понятно, кто ты такая.

— Ни одной деталинки…

— Ты меня передразниваешь?!

— Что ты, Алешенька, упаси господи. Я все скажу, как ты пожелаешь. Все!

Я отвел взгляд от ее груди. Притягивающе обернутой ситцем. Ее грудь вызывала у меня… Несколько дней назад она была нетронутой, ладной, высокой, упругой, не лапаной, выскакивающей из лифчика, как…

Я крутанул головой:

— Значит, тебя обокрали? Ложь первая! Ты солгала!

— Да, я солгала. Я не знала, как сказать: ну что же я могла сказать… Я боялась… сделать тебе больно.

— О чем я тебя просил? О чем я тебя предупреждал?

— Чтобы я всегда говорила правду. Одну только правду.

— Ты это сделала? Нет!

— Я буду говорить, я буду говорить одну только правду. Но… ты простишь меня, простишь?!

Она захватывает мой взгляд, всматриваясь в глаза.

— Простить — за что? Что ты себе переломала всю жизнь?.. Что ты на пятый день, как стала женщиной, на пятый… — вскричал в гневе мой голос.

Она схватила мои руки:

— Я знаю, Алешенька, я знаю. Я такая дура. Только не переживай так, только ты не переживай так. Я не могу видеть твое лицо таким. Я не верю, что я это сделала, это страшная бессмыслица.

— Почему ты оказалась в чужой машине?!

— Я устала. Это было такси, они сказали, что подвезут к стоянке…

— И как тебя подвезли?.. Ты довольна?! Конечно, тебе же всем нужно было показать свои ноги. Новую замшевую юбку.

— Меня никто не интересует. Я хотела нравиться только тебе.

— Почему же ты поехала в ресторан?! С неизвестными, первыми встречными мужиками!

— Я виновата. Мне нет оправдания… Никакого.

Я тяжело вздохнул:

— И что же ты делала в ресторане?

— Я выпила водки. Первый раз… Хотя я клялась себе: что все в первый раз буду делать с тобой… Только с тобой… Ну не смотри так, Алешенька, не смотри. Ударь меня… если хочешь! Ударь! Пусть тебе станет легче. За что же ты мучаешься? Господи, как я виновата перед тобой.

В глазах ее стоят слезы. Глаза ее красиво накрашены. Ни я, ни тушь еще не сдались ее слезам.

— Сколько ты выпила?

— Они мне подливали, говорили, в честь Дня Победы.

— Я не спрашиваю, что они делали! Я спрашиваю, сколько?!

— Несколько рюмок, — испуганно ответила она.

— А ты не знаешь, что бывает потом, когда тебя спаивают?!

— Я не волновалась, так как собиралась домой.

— Домой? Как же ты оказалась на Мосфильме?

— Я… опьянела и очень-очень захотела увидеть тебя.

— Значит, ты выпила, подзакусила и решила поехать ко мне — доразвлечься.

— Я соскучилась…

— Как ты очутилась в чужой квартире? Как?!

Она вздрогнула от моего вскрика.

— Они…

— Опять это слово «они»?

— Хорошо, я не буду говорить это слово.

— А ты не побоялась? Идти…

— Казались вежливыми и воспитанными. Там были их девушки, я уверена была…

— Ты уверена была?!

— Я думала… что заберу сумку и уйду.

— А не пришло в голову зайти ко мне, и мы бы вместе пошли за твоей сумкой.

— Я боялась, что ты узнаешь и будешь меня ругать…

— А теперь не боишься?

— Уже хуже быть не может. Я боюсь только за тебя.

— Дальше что было, наверху? Когда ты поднялась?..

— Алешенька, не надо, я не могу… Я не хочу вспоминать…

— Чтó было наверхý? — отчеканил я.

— Ты же не хочешь этого знать. Я не помню, я была пьяна… Алешенька, хватит боли. Я все забыла.

— Я жду.

— Сначала… все сели в одной комнате, а меня завели в другую. Посадили в кресло, и я… заснула. Потом я проснулась, за дверью слышались смех, голоса. Неожиданно вошли двое, было темно, они подошли к креслу. Один из них сказал: теперь развлечемся и отпустим тебя домой. Я попросила сумку, они засмеялись. «Поцелуешь — получишь сумку».

Я сказала, что не хочу никого целовать. Он взял меня за волосы, а другой зашел сзади большого кресла. Мне сжали шею, я хотела закричать, второй закрыл мне рот ладонью. Они в мгновение раздели меня догола. Я не успела даже понять, что произошло. Я пыталась встать, но у меня не было сил. Мне стало страшно. Второй схватил меня за руки и прижал их к спинке кресла. Я услышала, как расстегивается молния. Я не верила… «Нет!» — закричала я, мне зажали рот губами. И на меня навалился раздевшийся первый. Мои ноги раздвинули, мои кисти держали, лапы сжали мои бедра, Я попыталась дернуться, вырваться, но в меня что-то вогнали. Я хотела вытолкнуть, но он распял меня. Я выключилась, потеряв сознание. Это было совсем не как с тобой…

Я вздрогнул.

— За дверью продолжался смех и шум. Там смеялись, когда меня насиловали. Я, честно, больше ничего не помню. Как все кончилось… Я очнулась, собрала вещи, я боялась даже одеваться там. В комнате, где смеялись, одна из девушек отдала мне сумку и сказала: иди отсюда и забудь все, что было. Я взялась за шею. Спросила, где моя цепочка. Ее сняли, когда я спала, или когда… Меня вытолкнули на лестничную площадку и захлопнули дверь. Я перешла к твоему дому, и папина знакомая открыла мне…

— Во сколько ты пришла?

— Около двенадцати, я не помню точно. Я не могу найти часы.

— Их тоже?..

— Я не помню, были ли они на мне…

— Хорошую ты себе компанию нашла. Молодец.

Слезы катились по ее щекам. Лучшая тушь тронулась.

— Это все, что случилось?

— Да.

— Ты мне все рассказала?

— Да…

— Как ты узнала, что тебя заразили?

Она вздрогнула.

— Да-да, — добил я, — тебя заразили.

— Я виновата. Хорошо, что тогда ночью ты не… перебил.

— Я спрашиваю, как тебя заразили, не надо обсуждать меня.

— Со мной говорила врач, которая их осматривала после ареста. При изнасиловании полагается медицинское обследование всех… Я спросила: как вы узнали, что он болен? Она ответила как. Он и не думал лечиться. Меня послали в венерологический диспансер по месту жительства. Там взяли мазок, и на следующий день врач сообщила, что меня заразили… Надо пройти курс лечения от…

Я стоял и не верил, я стоял и не верил в весь этот бред. Еще неделю назад невинная девушка больна венерическим заболеванием. Почему зло предвосхитило добро? Зло победило добро.

У меня задрожало в голове, ослабли колени, я опустился на лавку. Подальше от нее.

— Ты понимаешь, чтó ты сделала?

Она кивнула неуверенно.

— Ты разрушила все, сломала. Когда все только начиналось…

Она всхлипнула, слезы полились с новой силой.

— Я не могу больше быть с тобой, Лита.

— Нет! — вскрикнула она и схватила меня за руки. — Алешенька, не бросай меня, не бросай, мой хороший. Я все сделаю для тебя, я замолю, я искуплю прощение.

Я встал.

— Это бесполезно, я никогда не прощу тебя. Ты одна виновата. Господи, почему ж так больно…

Она упала на землю и схватилась за мои колени.

— Не уходи, не уходи. Я тебя умоляю. Я вся изменюсь, буду жить и дышать одним тобою.

Мои руки опустились на ее голову, плечи затряслись. Прошло время.

— Алешенька, у меня для тебя еще одна неприятная новость…

— Что еще?!

— Нет, не бойся, я ничего не сделала. Следователь вызывает тебя для допроса. В шесть часов, прокуратура Гагаринского района. Он такой вязкий.

— Тот, что допрашивал тебя в отделении милиции?

— Это он.

— Значит, это тебе задавали вопросы… Ты опять солгала?

— Прости меня, я боялась, боялась, что ты узнаешь.

— А как ты могла разрешить своей сестре с ее любовником обманом заманить меня в венерологический диспансер. Чтобы меня ощупывал этот гадкий рябой сифилитик.

— Они сказали, что, может, это ты заразил меня. И надо проверить все контакты…

— И ты поверила, что я мог заразить тебя? Что я болен?!

— Нет, никогда, ни за что.

Она вздрогнула. Потом продолжала:

— Грязь… Господи, какая грязь. Почему ты должен быть в этом запачкан. Я преступница…

Я повернулся и стоял к ней спиной. Я не мог сделать шаг и уйти от нее. Я хотел уйти и не мог. Шаг. Я не мог сделать этот шаг…

Прокуратура Гагаринского района расположена в трехэтажном здании из красно-грязного кирпича.

— К кому? — спрашивает дежурный. Как будто я не мог ошибиться входом дверью.

— Следователь Фалосов.

— Кабинет тринадцатый.

Я шел, как на казнь. Приглашение на казнящий допрос. И вместе с тем мне было интересно узнать, выспросить, выяснить. Болезненные вопросы, которые я не мог обсуждать с ней. Но самое главное — я жаждал узнать, на сколько их посадят. В тюрьму какого режима? И когда?

Я постучал в дверь, после чего вошел.

— Садитесь, — безразлично сказал он. Следователь безразличного вида. В кабинете все было казенным: стол, стулья, папки, решетки на окнах. Он бесцветно смотрел на меня. Я ждал. Следователь Фалосов был такой же нудный, как и его фамилия. Он разговаривал со мной таким тоном, как будто я месяцами напрашивался к нему и напросился. Я сразу почувствовал, что не нравлюсь ему. Хотя тщательно оделся и причесался к встрече с ее следователем. Понимая, что многое зависит от него, а самое главное — расследование преступления. (Которое над ней совершили.)

Он взял бесцветную папку и раскрыл ее.

— Моя фамилия Фалосов. Я вызвал вас для дачи свидетельских показаний по делу некоего Гадова. Вы знакомы с девушкой по имени Лита Лакова?

Я кивнул, проглотив ком в горле.

— Ваши фамилия, имя, отчество?

Все по казенному протоколу. Он знал, конечно, мои имя, фамилию, отчество. Иначе он бы не мог вызвать меня. Как бы он мог?

Я назвал. Он слегка безразлично, но, задумавшись, рассматривал меня. Изучая и проверяя. Ему надо было что-то выведать. Но у меня не было секретов.

— Ваш домашний адрес?

— Мосфильмовский переулок…

Он скорее не спросил, сколько сориентировал себя:

— Это недалеко от того дома, где было совершено преступление?

Я вздрогнул:

— Прямо напротив.

— Как и при каких обстоятельствах вы познакомились?

— Мы учимся в одном институте.

— Вы давно друг друга знаете?

— С полгода, наверное.

— А интимно? — Он почесал лоснящийся сквозь редкую заросль волос затылок.

— Неделю…

— Неделю? — Он вскинул на меня бесцветные глаза. — У нее много было мужчин?

— Не понял?

— Я имею в виду — до вас.

— Ни одного.

— Откуда вы знаете?

— Она была девушкой… нетронутой. Стала женщиной со мной.

— У вас есть доказательства?

— Для кого?

— Для меня и следствия.

— Да. Простыня… вся в крови. Она рвалась, извивалась, ей было больно.

— Где?

— Что — где?

— Простыня.

— По-моему, дома.

— Стирали?

— Нет, свернутая лежит.

— Боялись, увидят?

— Я ничего не боюсь, мама в больнице сейчас.

— У вас были девушки до этого? Целки?

Он зафиксировал свои щелки — в них зрачки.

— Да…

— И вы уверены, что вы — первый?

— Никакого сомнения.

— Я хотел бы увидеть простыню. Это придаст вес правдоподобности ее показаниям касательно преступления.

— Вы не сомневаетесь, что оно было? Преступление.

— Нет. Но важны детали, особенно когда нет свидетелей. Они определяют тяжесть преступления. И меру наказания.

Раздался звонок, он снял трубку:

— Вот, беседуем. Его проверяли в диспансере, вчера… Чист, он ни при чем. Да… насиловавший заразил ее. Это установленный факт. Как и то, что он знал, что заражен и заражает. Да… Говорит, что сама… Хорошо, когда закончу, доложу.

Он положил трубку.

— Мы должны запросить из института на нее характеристику.

— Можно этого как-то избежать?

— Я попробую, если вы подробно мне расскажете о ней. Как о женщине. Девушке… — поправился он.

— Я постараюсь.

— Как это все произошло?

— Что — это?

— Как она стала женщиной?

— Это обязательно рассказывать?

— Это вопросы, которые вам будут задавать на суде. И в зависимости от ответов будет отношение к ее версии того, что произошло девятого мая.

— Ее изнасиловали.

— На суде это надо доказать. Обвиняемые будут обвинять ее. Уже обвиняют.

— Что?!

— Неважно. Вернемся к вашим показаниям.

— Пятого мая она приехала ко мне. И сказала, что согласна, чтобы я был избранный. Попросила снять рубашку. В первый раз ей было очень больно, она выворачивалась, выталкивала наружу. Полу… получилось… шестого мая мы доделали это до конца. Седьмого и восьмого она оставалась у меня. А девятого мама попросила приехать ее домой. Так как неприлично оставаться столько времени в чужом доме. Она собралась и поехала…

— Вы замечали, чтобы она пила или курила?

— Она никогда не курила и никогда не пила. Кроме бокала шампанского со мной… в честь первого раза.

— Она показалась вам опытной в постели?

— Абсолютно нет.

— Она встречалась со многими — до встречи с вами?

— Всерьез — нет.

— Откуда вы знаете?

— У меня есть свои источники…

— Ваше мнение о ней, как о девушке?

— Она очень… не знаю, как сказать, все клише: добрая, чувствительная, невинная, в основном все время с парой подруг. Гулянья, компании никогда не интересовали…

— Да? — спросил он. — Как же она оказалась с двумя незнакомыми мужчинами?

— Ее обещали подвезти к стоянке такси. В конце концов, она жертва…

— Я не очень верю, что она жертва.

— Как это?

— Она сама села с обвиняемыми в машину, ее никто не тащил, поехала в ресторан, пила-ела, вернулась в их квартиру, разделась…

— Как?.. — замер я.

— Так они утверждают. Все это на суде будет против нее и в пользу тех. Так что получается не такой идеальный портрет, как вы рисуете. К тому же в ресторане она курила. И еще — с ними танцевала.

Я откинулся, как от пощечины. Следователь не смотрел на меня, а писал.

Сколько ж еще меня будут бить: в голову, в лицо, в глаза, в дых, в пах.

Зазвонил телефон.

— Хорошо… сейчас зайду.

Он повесил трубку.

— Меня вызывают, какие-то новые показания сообщниц обвиняемых. Кстати, одна из них оказалась беременной от главного насильника. Хорошо, жду вас завтра к шести.

Я кивнул. Вот и узнал, вот и узнал… Лита — курящая и танцующая с теми, кто ее, якобы изнасиловал. Почему якобы?

Папа ждал меня дома.

— Так не ты ей открыл дверь?

Как будто он должен был знать, о чем я говорю.

Он знал:

— Не я. Я бы в таком виде вообще в дом не впустил. Я лежал в спальне и не хотел вмешиваться. Думал, ты придешь, сам разберешься. Да, смотрю, ты слаб оказался. Только об одном и говоришь. Только о ней и думаешь. После десятка девушек так и не научился разбираться. Я думал, ты уже выбросил всю эту грязь из головы?!

— С ней случилось несчастье, ей надо помочь.

— Что же случилось?

— Ее… изнасиловали. И обокрали.

— И ты в это поверил? Сама напросилась, а теперь, чтобы вернуться, басни тебе рассказывает. Как ты говоришь — лапшу на уши вешает.

Я вздрогнул. А вдруг правда? Не может быть, не может быть…

— Папа, что ты говоришь? Она была девушкой еще семь дней назад.

— Вот это и поражает. Ты видел у нее синяки, кровоподтеки или царапины? Когда насилуют — сопротивляются. Как она попала туда, где ее насиловали якобы?

Опять якобы. Есть ли у нее синяки? Никто не верит, кроме меня. Да что ж такое?

— Алексей, я много повидал девушек, женщин — это моя профессия. Она — гнилушка, не стоящая, не терзай себя, выбрось ее из головы и забудь.

Раздался телефонный звонок.

— Если это она, я ей скажу, что о ней думаю. И попрошу, чтобы больше не звонила.

Я молчал. Он снял трубку. И неохотно сказал:

— Это тебя, очень тихий голос.

Я знал, что это она. Больше никто не звал меня таким голосом.

— Алеша, ты уже вернулся?

— Нет, я все еще там. Отец не хочет, чтобы ты звонила сюда.

— Хорошо, я буду просить девочек…

У нее на все был ответ. И обход.

— Ты не поняла…

— Ты тоже не хочешь, чтобы я звонила и мешала… своими проблемами?

Я выдохнул, не найдя слова.

— Что случилось, Алешенька, что еще могло случиться, милый? Что тебе сказал следователь, что-то плохое?

— Да… очень плохое. Убивающее все. Как я ни стараюсь и ни старался оправдать тебя…

— Хочешь, я приеду, и мы поговорим?

— К Киевскому вокзалу, через час. На троллейбусе!..

— Конечно, милый. Я в такси больше никогда в жизни, пока я в здравом рассудке, не сяду. Только если с тобой.

Она не сомневалась, что я буду с ней.

Выйдя из дому, я непроизвольно оглянулся: мне казалось, что рано или поздно я наткнусь на кого-то из их компании. Я угадаю их…

Поднявшись наверх, я сел в троллейбус, который не спеша катил по набережной, мимо безлюдных остановок по требованию. Был девятый час: кому нужно в город, в котором все закрыто.

Я знал, что она опоздает, так как будет долго краситься, мазаться, лакироваться, приводя в совершенство свое лицо. И прическу. С фигурой делать ничего не надо было. Фигура была близка к совершенству: тонкая талия, высокая грудь. Скульптурные бедра, сексуальные икры ног привлекали внимание всех.

К моему удивлению, она уже ждала, вглядываясь в пространство площади. Почему перед вокзалами всегда строят площади?

Увидев меня, она вздрогнула и впилась в мои глаза. Словно пытаясь что-то прочесть.

— Добрый вечер, — сказала она.

— Вечер… — ответил я.

— Алеша, я так рада тебя видеть. — Она потянула слова. И потянулась к моей руке, которую я невольно отдернул. Она была заражена. Взгляд ее замер сначала, потом растаял.

— Пойдем, — сказал мой голос.

Мы пошли к филателистическому магазину на набережной. Когда-то я собирал марки. (Как давно это было. Как чисто все и безмятежно в детстве.)

На набережной пустынно. Тошнотворная пустота в животе. Я смотрю сбоку на нее, как накрашено ее лицо. Останавливаюсь и проворачиваюсь.

— Что ты делала в ресторане?

— Что обычно делают…

— Отвечай!.. — сжались мои челюсти.

Она вздрогнула.

— Что ты хочешь, чтобы я рассказала?

— Как ты себя вела?! — вскрикнул я.

— Я целый день ничего не ела, я опьянела. Я не умею пить…

— Ты курила?!

— Хотелось попробовать хорошую сигарету, и я закурила.

— Что еще?!

— Пригласили танцевать, неудобно было отказать. Я им рассказывала о тебе и что ты живешь напротив.

— Как это мило…

— А что, — ее губы очаровательно сложились, — а что случилось?

— Почему ты мне этого раньше не сказала, почему я должен это узнавать от следователя…

— Я не думала, что это секрет или заинтересует тебя.

Что-то зашелестело в аллее.

— А что ты думала? С первыми встречными!

Она схватила цепкими пальцами мой локоть и потянула к себе.

— У меня нет объяснения, я — безмозглая. Но я никогда не желала обидеть тебя. Причинить тебе боль.

— Идем, я доведу тебя до метро.

— Уже? Ты отправляешь меня, Алеша?

— Да. Я не хочу, чтобы ты поздно возвращалась домой одна.

Мы переходим привокзальную странную площадь. Около входа с буквой «М» я поворачиваюсь и сразу ухожу.

— Спокойной ночи, милый, — слышу я вслед.

На первой лекции Литы нет. После занятий она стережет меня на Плющихе, зная мой путь домой. В руках у нее шоколадный батончик с шоколадной начинкой за тридцать три копейки. Единственный, который я люблю и позволяю себе раз в неделю. Я покупал их ей.

— Это тебе, — она протягивает шоколад красивыми пальцами, тонкая кисть, удлиненные ногти.

— Где ты была?

— Я лечилась.

Ах да, она же…

— Они меня самой первой принимают, как только открывается диспансер. Чтобы стерильными шприцами. Главврач оказалась очень давней знакомой. Я с ее дочерью в школе училась.

— И что?..

— Говорит, что это ужасно, что со мной случилось, и постарается вылечить меня как можно скорей.

Венерологический диспансер, главврач знакомая, вылечит скорей. Господи, мог ли я подумать… Когда все это начиналось. Была немного капризная, красивая, невинная девушка.

— Прощай, Лита.

Я сажусь в автобус. Она тут же запрыгивает вслед за мной.

— Я провожу тебя до Киевского вокзала, а там пересяду в метро.

Я не хочу, хотя этого. Смотрю на ее лицо. Лебединый переход шеи в плечи. Небольшие, но увеличенные краской глаза. Почему я не могу оторваться от этого. Выкинуть, забыть, выбросить, как мне говорит родивший меня. Папа. Чувство противоречия? Или нечто другое? Я не могу разобраться в своих чувствах.

Дома никого нет. Я отрезаю кусок хлеба, докторской колбасы, складывается бутерброд, с помидором. Даже нет желания нагнуться за салфеткой. И начинаю вспоминать, куда я положил простыню. Жую, не чувствуя, что ем. И нахожу ее позже на дне лакированного платяного шкафа-секции, аккуратно сложенную. На память. Чтобы потом она и я могли смотреть. И вспоминать… Теперь это будет вещественное доказательство. Чего?

Ровно в шесть я стучу в дверь следователя. Уже знакомую мне: как человек быстро ко всему привыкает.

Кабинет стоял такой же казенный. Ничего не изменилось. Он достал не спеша папку. А что должно было измениться?

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

Мы посмотрели друг на друга. Он был мне неприятен. Как и я ему. Неприязнь была взаимная. Что-то в нем отталкивало. Впрочем, есть ли следователь, который притягивает? Казалось, его раздражало, что нужно заниматься делом девушки, которую изнасиловали. К тому же он в это абсолютно не верил.

— Вы должны были принести простыню.

Я раскрыл пакет. Он взял ее в руки, развернул и стал внимательно рассматривать. Я увидел, как упал волосок с ее лобка. Он небрежно смахнул его, продолжая внимательно рассматривать капли крови на простыне. Одно пятно было огромное. Почти…

— Это не может быть менструация? — сказал он вслух скорее самому себе.

— Нет, она у нее началась несколько дней спустя. После девятого мая…

— Есть свидетели? — машинально спросил он.

Как могут быть свидетели чьей-то менструации?

— Ей не могли сделать мазок в диспансере.

— И что из этого?

— Они — свидетели.

— А, да.

Его лоснящиеся округлости лба, казалось, что-то переваривали. Как переваривает фарш мясорубка.

— Она была сегодня на допросе.

— Она ничего мне не…

— Она не должна вам ничего говорить. Вы слишком впечатлительный. Подменяете эмоциями факты. А факт — вещь суровая. Вам ее не потянуть.

— Как вы быстро разобрались. Попробуйте…

— Что вы хотите узнать?

— Как все произошло.

— Из того, что известно мне: ее насиловали двое. Пока один держал ей руки на спинке кресла, другой насиловал ее внизу. Потом они поменялись местами. Но… не насиловавший сказал: «Если хочешь отсюда выйти — возьми в рот…»

— Как?! — воскликнул я. — Как вы…

— Из показаний…

Я содрогнулся.

— Поэтому второй и не хотел ее насиловать снизу, а насиловал в рот. Он знал. А это — умышленное заражение венерическим заболеванием.

Рот, впервые целованный мной…

Меня чуть не вырвало. В мозгах били электрические плети. Разорвите, разорвите во мне все. Я задыхаюсь. Я горю…

— Э, да вы совсем на себя не похожи.

Я зажал рот, подавляя рвотный инстинкт.

— Значит, ее… изнасиловали двое, по очереди?..

— Снизу и сверху, — забил он гвоздь, — два раза. Поэтому преступление и называется групповое изнасилование.

Я замотал головой. Как в шоке.

Он добил:

— А вы что ожидали, что второй будет просто так держать: после ресторана, выпивки, курения, танцев, короткой юбки, открывающей соблазнительные ляжки? Так не бывает. А запретный плод: молодая, необжатая, темнота комнаты, кресло, сорванный лифчик, гипюровые трусики, смех — веселье девушек (боевых подруг) за дверью. Грудь молодого тела, девичьи подмышки, тонкие кисти рук, зажатые их лапами…

— Хватит! — Я вскочил.

— Успокойтесь, сядьте! Я же вам говорил — впечатлительный. Эмоциональный, — сказал он с презрением. — Я поэтому всего вам и не рассказываю. Вопросы еще есть?

— Их посадят? — уже безжизненно спросил я. Хотя это был единственный вопрос, волновавший меня все это время.

— Им дадут срок, положенный по закону. От восьми лет…

И все? Этого было мало. Но шрам ведь останется на всю жизнь. Я хотел их смерти…

— Но сначала нужно закончить расследование. Собрать неопровержимые факты, назовите их улики, и доказать, что было совершено преступление…

— Вы в этом, кажется, сомневаетесь?

— Не знаю. У меня свое мнение. Она не думала мозгами, что их провоцирует, хотя в конечном счете — они ее изнасиловали. На пятый день девушка, только что ставшая женщиной, вряд ли захочет развлекаться таким способом, обслуживать сразу двоих.

— Значит, было преступление?

— Безусловно. Но есть еще смягчающие обстоятельства: какую роль и участие принимала жертва в преступлении.

— Она их просто заманила в квартиру! Чего там!..

Я вскочил, он не обратил на это никакого внимания. И пробил:

— Не будем забывать, что в квартиру она поднялась добровольно. Ее никто не тащил.

Убитый, оплеванный, одураченный, запутанный во лжи, я возвращался домой. Спускаясь по крутой дорожке в лощину, где стоял наш, ненавидимый мною, на всю теперь жизнь, дом. Напротив их дома. Это был тупик. Я был в тупике. Ее очаровательный рот, красиво вычерченные губы, белые зубы. Уста. Вся эта гадость влилась в нее.

Ей кончили в рот!

Губы в этот момент находились на члене. Горло касалось головки…

Хоровод мыслей опять закружился в моей голове. (Водка, сперма, никотин сигареты — в этом невиннейшем рту. За неделю до этого ничего, кроме… — не ощущавшей.)

Я начал бить дерево кулаками, пока не увидел на дереве кровь.

Я должен ее бросить, я должен ее бросить. Но как?

Я пошел на кухню и посмотрел на газ. Шелестящий свист раздался из конфорки. Свист с запахом.

Как же она может жить со всем этим. Ее это и не волнует, по-моему. Я вздрогнул.

Пришла наливная Люба и предложила налить мне обед.

Она заметила, что включен газ, и спокойно выключила его. (От обеда я отказался.)

Раздался телефонный звонок.

— Алик-хрусталик, ты что же мне не звонишь? Зазнался или новую девушку встретил?

— У меня случилось несчастье…

— Так почему же не придешь, с братом не поделишься, может, легче станет!

Он никогда всерьез не относился к моим неприятностям и не воспринимал их, меня, всерьез. Мой родной брат.

— Разве ты работаешь, Максим?

— Дежурю до двенадцати ночи во славу отечественной медицины и «Скорой помощи». Хочешь заехать?

— Когда в следующий раз?

— Послезавтра.

— Лучше тогда я и приеду.

— Как хочешь. Только не раскисай, жизнь не такая страшная штука, как тебе кажется.

Следствие страшней, подумал я.

— А где папа?

Папы дома не было, и он сказал, что перезвонит. Он был сыном от первого брака, мамы у нас были разные.

Сны странные снились в это время мне. Будто я на долгожданном суде, а Лите задают вопрос: как же пять человек поместились в одном такси — после ресторана? Она молчит. Кто же у кого ехал на коленях? Она не отвечает. Сколько бутылок водки было на столе? Она не отвечает. И вдруг смотрит на меня и говорит: я нечистая, я изнасилованная. Выскреби меня, Алеша, выскреби. Скребком! И вдруг рвет юбку, задирая ее на бедра, и раздвигает ноги…

Я дергаюсь — ее схватить — и просыпаюсь. Возбужденный и холодный пот испуга катится по спине. Как она могла такое сделать на людях? Я должен ее спросить. Ах да, ее же изнасиловали почти на людях… Потом вспоминаю, что это был сон — на суде.

Я иду в туалет и мочусь. Неужели какая-то дьявольская сила может возбуждать меня при мыслях о ней после всего происшедшего? У нее вылепленная фигура, тончайше натянутая кожа, талия, зовущая к… Но я же не животное. Я боюсь даже подумать о том, что у нее внизу…

А теперь — рот, к нему нельзя прикоснуться. Он осквернен, изгажен навсегда. В него влилась насильная сперма. В течение шести минут в нее влились две чужие спермы, искалечив, испохабив все навеки. А какие у нее губы… Хватит! Все!

Я засовываю голову под холодную струю. Потом забираюсь в ванну, отмыться от этой грязи. Но я не отмываюсь… Я буду в ней запачкан всегда.

Сегодня суббота. Папа с девушкой еще не появлялись, дверь в спальню плотно закрыта. Интересно, когда мама выйдет из больницы и соседи ей все расскажут, в деталях, я же окажусь во всем виноватым. Или он свалит все на меня: что это была моя девушка.

Любаша. (Как он любовно ее звал.) Молодая, ядреная ярославская баба. Вся спелая, налитая. Папа любил молодых, с крепкими телами. Атласных. Кровь со сгущенным молоком, как он говорил. А там тела хватило бы на троих. Тело-на-троих. Почему такая ассоциация? Как это пришло на ум? Я не хочу ни о чем думать.

Любаша. Шелковая. Выпуклая. Выступами. Интересно, что за все время я с ней двух слов не сказал. Смотрю только — с усмешкой. И кроме имени, не знаю ничего о ней.

Когда папа был деканом медицинского факультета, у него было пару романов со студентками. С мамой они давно не жили, ее это не волновало. Она, по-моему, брезговала физической близостью с мужчинами. Ходили про него и юных Клеопатр разные слухи. Но чтобы домой он приводил — это в первый раз. Домой он никогда никого не приводил.

Я выхожу из ванной с горящим от губки телом. Любаша уже у плиты в своем длинном китайском халате. Как призовой скакун гарцует на своих высоких «бабках», бедра расталкивают шелк изнутри. Вот-вот разорвут и вырвутся наружу. Бедрам тесно в китайском обтягивающем шелке. Им хочется свободы, воздуха, голости, оголения. Я останавливаюсь и безразлично смотрю на нее. Она обожала делать ему завтраки. А он жить не мог, если не выпивал два стакана чая с горячей закуской.

— Вам сегодня нужно в институт, Алеша?

Я киваю.

— Вы очень бледный, у вас воспаленные глаза.

Я молчу.

Она наливает только что заваренный чай, аромат которого разносится по кухне.

— Садитесь, пожалуйста.

Я сажусь, и она торжественно и аккуратно ставит чашку на стол.

— Я буду печь оладьи, съешьте хоть одну.

— Только чай, — повторяю я и выключаюсь, погружаясь в свои раздумья.

Я иду по Пироговке. Медленно, стараюсь как можно медленней, мне не хочется в институт. Я боюсь, что я ее изобью. Она опять солгала. И как, отпираясь, она говорила: ну, закурила, ну, выпила, ну, станцевала. Все это время зная, зная чтó скрывает.

Сегодня консультация по зачетам, которые надо сдавать в сессию, и я захожу в гулкий вестибюль. Мы в разных группах, и я знаю, что не увижу ее. Но после окончания она караулит меня на Плющихе.

— Ты хочешь шоколадку?

Я смотрю на нее страшными глазами. (Я смотрю на нее, как на ненормальную.)

Она опускает руку:

— Что случилось, Алешенька?

— А ты не знаешь?!

— Я ничего не сделала… больше.

— Ты ничего не знаешь?! — кричу я.

— Пойдем в парк, я тебя прошу…

Люди оборачиваются на нас. Она берет меня под локоть, я резко отдергиваю руку.

— Хорошо, — она глубоко вздыхает. — Но я ни в чем больше не виновата.

Мы переходим Плющиху и заходим в парк, который тянется вдоль Пироговской. Она садится на скамейку. Колени оголены и видны ее трусики. Меня почему-то это смущает.

— Сядь нормально!

Она садится на край скамейки, сжимая колени, и выпрямляется. Ее бедра, фронт бедер, должны чувствовать воздух, который входит, касаясь их. Платье на две сомкнутые ладони выше коленей. Ну и что в этом преступного?

Она неотрывно всматривается мне в глаза.

— Я истосковалась без тебя, Алеша.

Я гляжу на проходящую мимо пару: мужчину и женщину.

— Ты не хочешь меня видеть? — спрашивает она.

— Ты мне солгала. И продолжаешь лгать! Все это время.

— Родной мой, я все сказала.

Ее не по-девичьи цепкие пальцы хватают за мою кисть.

— Я не желаю тебя ни видеть, ни слышать. Ты вся — грязь, запачкана в грязи.

— Что тебе сказал следователь?

— Ты мне устраиваешь допрос?

— Он тебе, — она запнулась, — что-то рассказал?

— Перестань говорить дурацкими эвфимизмами. Говори правду: правду я тебя просил!

— Я скажу, я все скажу, милый!

— Значит, тебя насиловал только один… Один? — вскричал я.

— О господи. — Она обхватила ладонями виски. — Зачем он это сделал? Я хотела рассказать сама. Зачем…

— Так ты хотела скрыть?!

— Нет, нет, я боялась. Я не знала, как начать, я не хотела делать тебе совсем больно. Ты… ты…

— Оставь эту болтовню. Говори!

— Зачем ты хочешь это знать? Это такой ужас. Тебе будет больно.

— Говори мне правду, тварь, — вскричал я.

Она откинулась назад, как от пощечины. Я опять увидел ее трусики… Внутреннюю, с легким промежутком, часть бедер, кожу, обтягивающую эти стройные ноги. С обнаженными коленями.

— Алешенька, я все скажу. Сейчас… сейчас, я только соберусь… Ты так никогда не говорил.

Я смотрел на ее горло, тонкое, высокое, скульптурное, нежное, шею, восхищавшую меня. Я готов был вцепиться в это горло и душить его, душить, душить. Чтобы оно стало бездыханным в моих руках. Безжизненным. Чтобы это горло никогда не произнесло то, что собиралось произнести. Что уже шло по нему, касаясь неба ее рта. Наружу.

Она вздохнула.

— Когда Гадов закончил все, я была выключенная…

— Это кто?

— Который насиловал.

Насиловал ли?..

— Злонимский схватил меня за голову и сказал: пока не возьмешь в рот, не выйдешь отсюда. Я стала сильно плакать, просить его, чтобы…

— А он?..

— Он сказал, что не выпустит, если я не сделаю ему… минет. И стал расстегивать брюки. Я закричала, он схватил меня за горло, очень больно, я испугалась и взяла его член в рот.

Я пошатнулся. Она вскинула руки в мольбе:

— Алешенька… Я не помню ничего. Я была пьяная, помню ощущение гадости во рту и желание вырвать. Я помню… давилась все время. Я не знала и представления не имела, что это такое… Я не могла тебе это рассказать! Я знала, ты меня в жизни больше не поцелуешь. Твои губы…

— Забудь о моих губах! Речь идет о твоих губах! Которые через пять дней взяли в рот…

Я задохнулся.

— Ты же исчадие. Ты не девушка… Абсолютная грязь!

— Я люблю тебя.

Я схватил ее за руки и начал ломать кисти. Накрашенные глаза расширились от боли и удивления.

— Замолчи!

— Да, Алешенька, да… сделай мне больно, сломай мои руки. — Она упала на колени предо мной, прижавшись к моим ногам. — Я ненавижу свое тело. Это гадость…

Она обвилась вокруг меня и стала целовать бедра.

В парке было совсем пусто. Ткань брюк стала мокрой. Краска текла по щекам. Я желал ее. Я хотел ее. И ненавидел себя за это.

Ее истерика продолжалась в приглушенных тонах.

— Приведи себя в порядок!

Она вздрогнула.

— Сию минуту, Алешенька, сию минуту.

Она села на лавку и быстро раскрыла модную сумку, которую мы вместе купили у фарцовщиков.

Тогда она еще была невинна. Кусочком ватки она быстро вытирала глаза. Смотря в зеркальце.

— Не уходи. Я люблю тебя. Я вся изменюсь. Я стану правильной, чистой, хорошей, аккуратной…

Я не слушал ее болтовни, а только смотрел. Маленький платочек весь был в туши, слезы стояли в глазах. И падали на красивые щеки. Она пыталась что-то достать из косметички, но слезы продолжали течь по щекам.

— Успокойся.

— Хорошо, — она замерла и глубоко вздохнула. Достала тюбик «К. Диор» для ресниц и вынула изогнутую щеточку. Лита всегда красила ресницы, так как ее, натуральные, были короткие, с медным отливом. А ей шли длинные, агатовые или темно-синие. Уникально шли, невероятно, совершенно другие глаза становились, как черный дорогой жемчуг.

Я взял платок и стал разглядывать.

— Я постираю, как только вернусь, я знаю, как ты не любишь пятен и…

Она запнулась. Ее язык лизнул кончик ватки. Язык лизнул, подумал я и замер.

— Алешенька, я сейчас, я буду готова, прости, что заставляю тебя ждать.

Она уже успокоилась и быстрыми движениями приводила свое лицо в порядок. Проходивший мимо мужчина невольно повернулся.

— А можно я провожу тебя?… — Она уже закончила краситься.

Мы прошли Плющиху, перешли мост и вышли к Киевскому вокзалу. Сколько вокзалов в Москве?

— А можно я доеду с тобой до Мосфильма, а потом вернусь?

Я вздрогнул. Ее ничего не волновало, никакие символы…

— Ты свое уже отгуляла по Мосфильму. С лихвой, — тяжело глядя, сказал я.

Сразу подошли троллейбус и автобус, от вида которых мутило одинаково. Она умоляюще глядела на меня.

— Езжай домой, позвони, когда доедешь.

В ее глазах блеснула безумная радость.

— Надеюсь, в этот раз ты доберешься без приключений.

И я вошел в троллейбус, хотя хотел в автобус. Впрочем, тошнило от обоих… А, это уже говорил я.

Ночью я слышал возню в спальне, возгласы, пока не провалился в короткий, как кинжал, неровный сон. В воскресенье утром царила тишина. Надо было ехать покупать маме фрукты и овощи в больницу. Плюс папа заказал разные ингредиенты для сметанника, который собиралась сотворить его дама.

Через два часа я вернулся. И дама сказала, что звонила девушка с тихим голосом, которая назвалась Таней. (Это была Лита.) И папа брал трубку.

— А где папа?

— Его вызвали в больницу. Он сказал, чтобы я обязательно накормила вас завтраком.

И она повернулась налитым бедром. Я сел за стол и машинально взял сливу. Она высвободила ее из моей руки, помыла, положила на тарелку и поставила передо мной.

— Вы будете чай или кофе?

— Я не пью кофе.

— Я сделала сырники, можно вам положить? Со сметаной или без?

— Без. Спасибо.

— Вы похудели. Нельзя так переживать.

— Я не переживаю.

— Ну, расстраиваться.

— Отчего вы решили?

— Я наблюдательная, — сказала она, вспыхнув наливным румянцем.

Сколько она у нас живет? Бог знает. Лите я перезванивать не стал. Живет и живет.

Собрав все заказанное, я поехал с двумя большими сумками в больницу на Вернадского. Мама часто лежала в больницах. Ей там нравилось, так как в больницах она, видимо, отдыхала — от дома и от нас.

Мама в этот раз меня долго не удерживала, и на обратном пути я заехал к брату. Его мама была первой женой моего папы. Когда-то я придумал название: «Муж моей жены». Впрочем, к делу это никакого отношения не имеет.

Максим был красивым и стройным самцом, он любил эффектных женщин, и некоторые из них (те, что попроще) поддавались (сказать слово «ложились» — неудобно) под его чарующую манеру говорить. Они поддавались и сдавались. Потом, как правило, жалели — он был эгоистом. И любил на всем белом свете только одного человека — себя. Что, в общем, не порок. А в некоторых случаях и достоинство. Жизнью он был доволен, любил поесть, попить, закурить американскую сигарету, поспать, массаж очередной избранной и половой акт. Странно, но в русском языке нет ни одного глагола для этого действия. В таком колоссальном языке. Ебаться — это ругательство. О чем это говорит — о народе или о языке? Или об обоих вместе, так как они взаимосвязаны?

И единственная проблема в его жизни была — отсутствие денег. Он не имел их и не знал, как заработать. Работа врачом «Скорой помощи» — для получения прописки — его никак не устраивала. Он ненавидел ее. Его мечты были иные. Он мечтал жениться на девушке минимум как Брижжит Бардо, у которой папа был бы министром (с дачами, квартирами, и «ЗиЛами») и чтобы он послал его работать врачом во французское посольство в Париже. Для этой миссии он изучал на курсах французский язык и был готов к назначению. Вся загвоздка была в юной Брижжит Бардо. Где ее найти? Он искал, но пассивно. Заказывая другим эти поиски. А пока перебирал тех, что попадались под руку или ложились под ноги, начиная от бедер. Потому что фразеологизм «ложиться под ноги» имеет несколько иное значение. Не половое. На данном этапе его пассия была фарцовщица Анжела. Это отдельная новелла, но она не попадает в наше повествование.

С девушками у него бывали проблемы (и серьезные). Он пытался их дрессировать и воспитывать. Но не все девушки хотели дрессироваться или воспитываться. Индивидуум или особь вообще невозможно изменить после пяти лет от роду. И не надо пытаться, наживешь себе врага. Все в индивидууме уже оформлено, а главное — характер и менталитет. А как можно изменить характер?!

— Максим, здравствуй. — Я вошел в его кабинет с кушеткой для больных.

— Алешик-святошик, я рад тебя видеть.

Когда он был в хорошем настроении, он всегда меня так называл. Мы поцеловались в щеки. Знал ли, что целую щеку Каина.

— Как твои пациенты? — сказал я.

— Спроси что-нибудь полегче. Видеть их не могу, только что с вызова приехал. Как воскресенье, они, вместо того чтобы воскрешаться, трезвонят в «Скорую помощь». Косточку проглотила, «я не умру?» Да вы…шь ты ее с первого раза. Для этого я должен ехать на конец географии? Но я робко надеюсь, ты приехал не о больных говорить.

— Если я могу тебе помочь…

— Не можешь. Рассказывай, почему ты такой грустный?

И неожиданно я начинаю говорить. Все накопленное выходит, как гной из разорванной раны. Он слушает, не веря.

— Ты абсолютно уверен, что ее насиловали, когда за дверью сидели их собственные девки?

Я киваю.

— Девочка, с которой ты раз приходил, у нее была легкая простуда?

Я киваю.

— Как ее зовут, необычное имя?

— Лита.

— У нее тонкая талия и классная фигура?

У меня покатилась слеза. И с щеки упала на часы. Я отвернулся.

Он вознегодовал:

— Я бы им острый кинжал вонзил в анус по рукоятку. Чтобы никому уже не могли причинить боли своими короткими отростками.

— Это не все. Они ее заразили гонореей.

— Да что ты?! Где она лечится?

— В диспансере, на Красной Пресне.

— А у тебя все нормально?

— Я к ней не прикасался после этого. Хотя она просила — перебить. Ужас…

— Алешик, почему тебе это?

— Наверно, заслужил…

— Глупости не говори. Этих подонков можно найти, чтобы с ними разобраться?

— Они сидят — в предварительном заключении. Тот, кто насиловал, знал, что он заражен.

— Скотина! За это же срок дают.

— Надо еще доказать, что насиловали. А не сама согласилась.

— Как это, с двумя, первыми встречными — молодая девушка?

— Наша система правосудия.

— Их надо четвертовать, как скотов, вот это правосудие. А что следователь говорит, он их посадит?

— Что изнасилование без свидетелей, синяков, царапин, следов трудно доказать в суде.

— А если ей пригрозили, что покалечат и она боялась?

— Я не знаю. Я не судья.

— А если не докажут?

— Я их сам порублю, топором.

— И сядешь в тюрьму. Хороший выход, и папе будет приятно.

— Папа здесь ни при чем.

— Надо, чтобы это сделал другой. А у тебя было алиби.

Я вздрогнул: я был готов убить этих… чудовищ. Я никого в жизни никогда не хотел убить.

Я знал, что отомщу. Любой ценой, даже ценой своей странной жизни.

Мы попрощались, его «вызывали», он сказал, чтобы я звонил, и вышел на улицу.

С вершины проспекта Вернадского передо мной, внизу, лежала Москва: Лужники, река, мост, Садовое кольцо. Когда-то я мечтал ее покорить. Стать кем-то, теперь я не желал ничего, кроме мести, и лишь исчезнуть с лица земли, от стыда и позора.

Я был бессилен и беспомощен. Большому миру было наплевать на меня. Мой маленький мирок сузился в ад большого размера.

Я не мог так больше существовать. Надо было что-то делать. Я не мог находиться дома.

Иларион был музыкантом и играл в джаз-оркестре в разных ресторанах. Хотя встретил я его совершенно в другом месте, о которых не принято говорить, что вы там бывали. Мы помогли друг другу выбраться оттуда. Выкрутились и дружили уже два года, хотя виделись редко.

— Иларион, мне нужна квартира.

— На ловца и зверь бежит. Любовь, что ли?

— Нет, сессия. Дома шумно.

— Не рассказывай мне сказки, какой ты студент. Мама уезжает на лето в Прибалтику и хотела, чтобы кто-то глядел за квартирой. А я не знал, кого найти. Сам буду на гастролях.

— Ты серьезно говоришь или шутишь?

— Она уезжает в субботу, ключи я тебе могу отдать во второй половине дня. У нее квартира на Архитектора Власова, двухкомнатная, но маленькая. Предупреждаю, зная твои замашки к роскоши. — Он засмеялся.

— Какая разница, лишь бы отдельная. И тишина.

— Надеюсь, ты там не будешь бардаков устраивать?

— Буду, но только тихие бардаки.

— Такого я еще не слышал. Запиши себе очко. Запиши и адрес. Значит, в субботу ровно в четыре я встречаю тебя в квартире.

— Илариоша, я тебе очень благодарен.

— Забудь, увидимся, пока.

Он повесил трубку, и я медленно опустил свою.

Надо было брать книжку и читать, с понедельника начиналась неделя зачетов.

Я медленно бреду по институту. Никто не трогает меня, и я никого не трогаю. Сегодня одна консультация и две лекции. Не знаю какие. На лекции она смотрит в мою сторону, стараясь поймать мой взгляд.

Во дворе института она догоняет меня:

— А-алеша…

Я не поворачиваюсь. Ее лицо у моего плеча.

— Алешенька, что я должна сделать, чтобы ты простил меня? Чтобы ты изменился ко мне. Я не хочу, чтобы ты переживал. Ты такой ранимый…

— То, что наверху нам написано, то мы и получаем. Значит, заслужил.

— Не говори так. Ты здесь совершенно ни при чем. Это моя безмозглость, глупость, ветреность.

— Как у тебя все просто — три существительных.

— Нет, Алешенька, все не просто, мне очень трудно, но я расплачиваюсь за свой страшный поступок. Но почему ты должен мучиться?

— Я не мучаюсь…

— Я прошла курс лечения. Сегодня утром они взяли мазок… И сказали, что, к сожалению, инфекция вся не вылечилась и бактерия не убита.

— То есть ты по-прежнему больна гонореей? Забыв эвфемизмы!

Она опустила, молча, голову.

— Поздравляю.

— Алешенька, у меня оказалась флора очень…

— Ты еще и месяц не была женщиной.

— …подверженной разным инфекциям. Ангелина говорит…

— Кто это?

— Главный врач диспансера, она лично мной занимается. Что они дадут двойную дозу нового антибиотика и к концу недели я буду полностью здорова.

Диспансер, суд, следователь, допросы — как быстро мы прогрессируем после нескольких объятий.

— Патология, это все одна патология, — говорю я вслух.

— Давай как-нибудь попытаемся и забудем.

— Пока их не посадят, я жить спокойно не буду.

— Их посадят, Алешенька, их посадят. Я тебе обещаю, я тебе клянусь.

— Ты мне «обещаешь»? Ты следователь? Все докажешь на суде! Как ты добровольно пошла в их квартиру — при пяти свидетелях. Или как ты сидела в темном кабинете в кресле — отдыхала?

— Но ведь они же меня… изнасиловали. Ты не веришь даже в это?

— Не знаю, не знаю.

— О боже, Алешенька, не говори так! Любимый, родной, ненаглядный, единственный, вся моя жизнь, не думай так. Не думай только, что я такая плохая. Гадкая…

— А что делать мне, что?! Верни эту девочку. Верни все то, что было до того проклятого дня, когда ты уселась с чужаками… ехать развлекаться.

Мои руки сжались в кулаки.

— Алешенька, успокойся, я тебя умоляю, остановись. Я все сделаю, хочешь, я исчезну? Не буду появляться, приходить в институт.

— Мне все равно, — неправду сказал я.

— Но я умру без тебя!..

Я взял ее за руки.

— Лита, я живу и дышу только одним — местью. Я сделаю все, чтобы эти два дегенерата, которые коснулись не своего, осквернили и испохабили, попали в лагеря, сидели там и гнили как можно дольше! Каждый божий день думая, почему они гниют. А в лагерях не любят, не переваривают насильников, в лагерях их рецидивы заставляют лизать параши и анус подставлять.

— Я боюсь, Алешенька, остановись, мне страшно.

— А садиться в чужое такси с чужими тебе не было страшно? — прошептал я.

— Нет, — склонила голову она.

— А мне страшно, что ты, встав из моих рук, это сделала.

Свет восходящей луны, бледной, блеклой, возник в еще светлом воздухе. Мне хотелось на эту луну. Но июнь, уже топтался начавшийся июнь, который будет, наверное, не менее страшным, чем май.

Ночью снится сон: меня кладут на кровать, раздвигают руки, ноги, завязывают их атласными лентами и начинают вгонять клинок в головку члена.

— Илариоша! — Мы дружески обнялись.

— Алешка, серебряный ты мой. Сколько тебя не видел, ты с лица начал сходить. По мне истосковался?! Должны выпить, должны выпить по такому случаю. Хотя после ресторанов процесс питья не перевариваю. Только и делают, что нажираются. Но ради тебя готов помучиться.

Он достает бутылку водки с металлической крышкой. Редкость, у нас пробки для открытых бутылок не нужны. Открывает соленые огурчики и маринованные грибы.

— Мамуля старалась! Закуска фантастическая. Ты как, безо льда, теплой водку пить можешь? А то и лед есть в испарителе.

— Ты в каких кабаках играешь, русских или американских?

— Русских, но надеюсь поиграть еще и в других.

Я знал, что он собирается… Здесь не было оркестров на его уровне.

Он налил по полной стопке.

— Алеш, чтобы тебя внутри не мучило, что мучает.

Как он быстро догадался. Я выпил до дна, он повторил. Водку я никогда пить не умел, поэтому закашлялся. Он сразу протянул мне соленый огурец. Огурец был потрясающего вкуса. По телу сразу потекло тепло. Он налил снова. Я взял рюмку.

— За тебя, Илариоша, чтобы твоя мечта, американская, сбылась!

Мы выпили, и он мне положил ложкой грибы.

— Закусывай, а то ты тоже по горькой не мастак.

Я уколол гриб вилкой, потом проткнул второй и отправил в рот. В рот. Потом взял кусок ароматного черного хлеба. Как можно любить запах водки? А что бы делали без водки на Руси? Был князь великий Владимир, в одиннадцатом веке, раздумывал, не принять ли мусульманство вместо христианства как религию для Руси. Но как узнал, что «питие и веселье от него» запрещено магометанством, тут же отверг мусульманство и принял христианство. Побоялся народ — в клочья разорвет.

Как же России без питья.

— Ну, по последней, и я побегу. Квартиру видишь, все, что вокруг, пользуйся, в холодильнике мама тебе кое-что приготовила.

— Спасибо большое, не за что.

Я растерялся. Доброта человеческая — я забыл про нее…

— Есть за что: твой папа вылечил ее, до конца жизни будет благодарна. Телефон я тебе напишу, легко запоминается. И давай взбодрись, встряхнись и приведи себя в порядок. Здесь хорошая ванна, ложись в горячую, успокаивает нервную систему.

Я улыбнулся.

— Если захочешь прийти послушать, как я играю, дай знать.

— Иларион, я тебе очень и очень благодарен.

И я выпил до дна. Он оставил все на столе, дал ключи и исчез. Как будто его и не было.

Я сел на тахту, прикоснулся к подушке и неожиданно, как срубленный сноп, упал и уснул. Такого со мной никогда в жизни не было. Я проспал два часа, абсолютно ничего не помня. Это был чудесный глоток сна, моя голова просветлела.

Я позвонил домой и оставил папе номер телефона. Впервые он не сопротивлялся, что я не буду ночевать дома. Обычно он всегда запрещал и никогда не разрешал. Но дал команду: чтобы я занимался, выбросил все из головы и приезжал обедать.

Я прошел по небольшим квадратным комнатам. На кровати лежало свежее белье и две подушки. Две подушки. В ванне — свежие хрустящие полотенца. Нечаянная забота вдвойне приятна: о тебе думают. Я не знал, что у него такая мама.

Я умылся и достал из портфеля зубную щетку, пасту, подарок — английское мыло. И ненавистную бритву. Я не любил, чтобы не сказать ненавидел, резать себе добровольно лицо, шею, щеки — процедура, которую человечество называет бритьем. Я всегда резался, раздражалась кожа, текла кровь. Короче, это было Бородино или как будто танки прошли по траншеям.

Неожиданно раздался телефонный звонок. Думая, что это звонят аккуратной, заботливой хозяйке, я взял трубку.

— Здравствуй. — Я не поверил услышанному голосу. — Я, наверное, не должна была тебе звонить и мешать…

— Как ты узнала номер?

— Я попросила сестру сказать, что это девочка с курса касательно зачета, и папа дал твой телефон.

— Тебя в детстве не учили, что обманывать — это не хорошо?

— Мне нужно было сообщить тебе важную новость…

— Какую?

— А ты где, Алеша?

Я заколебался.

— Я живу в квартире у знакомого. Пока сдам сессию и прочее.

— А можно…

— Что?

— Можно я к тебе приеду и расскажу все? Не по телефону.

— Уже поздно, я не хочу, чтобы ты ехала… в метро.

Она радостно выдохнула:

— А я возьму так…

— Что?!

— Прости, я оговорилась.

Я сдержался неимоверным усилием воли.

— Если, конечно, ты разрешишь, я завтра приеду. А где это находится? — Она задала вопрос и замерла. Я не хотел впускать ее опять в свою жизнь, (зная, что она мне доставит еще много боли) и не мог — не впустить. В ней было что-то родное. Что-то в ней меня привязывало, притягивало к ней.

Я боялся этого и страшился, зная, предчувствуя, что развязка будет еще трагичней, чем завязка.

— Это находится у метро «Профсоюзная», улица… От метро к дому можно доехать на автобусе две остановки или дойти…

— Я добегу!

— Не надо бежать, споткнешься, упадешь, привлечешь внимание. Опять что-нибудь случится.

Я должен был теперь просчитывать все. И дуть на холодную воду.

— Хорошо, я не буду бежать. Я сделаю все, как ты скажешь. Когда ты хочешь, чтобы я приехала?

— В час дня.

— Я очень благодарна тебе. Я буду…

Я не стал слушать, какой она будет, повесив трубку. Я был слабак. А может, это были другие чувства?

В магазинах — однообразные витрины, стандартный набор из года в год: масло, сметана, яйца, сосиски, два вида сыра, два вида колбасы. Система идиотская: сначала отстоишь в один отдел, чтобы взвесили, потом в кассу, чтобы пробили, потом в очередь — забрать взвешенное, идешь в другой отдел — и все начинается сначала. Сколько миллионов минут, отнятых у жизни миллионов людей.

Я купил и кобинский, и голландский, так как не знал, какой нравится ей. Зашел в овощной, но так пахнуло, что я сразу вышел. В винном купил бутылку полусладкого шампанского. В булочной — городские булки и батон. Сумки нет, несу все в руках, забавное зрелище.

Дома я непонятно почему варю яйца вкрутую. Раньше я делал неплохо оливье, но сейчас у меня ничего нет. Да и не хочу, чтобы она думала, что я готовился к ее приходу специально.

Звонит звонок, я удивлен, что она пришла без приключений и вовремя.

И открываю дверь.

— Здравствуй, Лита.

— Добрый день, Алешенька. Я так рада, что вижу тебя. Что ты меня пригласил… Спасибо!

Она ставит свои пакеты на пол и смотрит внимательно мне в глаза. Я говорю:

— Проходи.

— А можно?

— Нельзя.

— А почему?

— Я шучу.

— Ты так давно не шутил…

Я никак не реагирую на ее реплику. Внешне.

— Чья это квартира? — спрашивает она, прерывая молчание.

— Пушкина, Александра Сергеевича, он ее купил еще в девятнадцатом веке, искал хороший район.

— Алеша, я тебе привезла разные салаты и твой любимый оливье. Я сама делала, первый раз. Только со свежими огурцами, чтобы у него летний вкус был.

Я киваю задумчиво.

— А соленых не было, — говорит она.

— Как твои дела?

— Какие, Алешенька?

Я смотрю на нее пристально.

— А, эти… Все хорошо, они вчера закончили повторный курс лечения. Во вторник только нужно провериться: сдать мазок, но я точно вылечена. И здорова. Господи, какое счастье. Ты рад?

Я не отвечаю на ее простой, совершенно по-простому заданный вопрос. И смотрю на ее фигуру. Высокая грудь подчеркнута вырезом летнего платья. Бедра… вызывают жжение в моих ладонях. Желание их коснуться. Которое я немедленно давлю.

— Нравится, это новое?

Неужели она заметила, она никогда не была наблюдательной.

— Что? — не понимаю я.

— Платье. Я специально для тебя купила.

Оно тоже выше колен. Мини-юбка, мини-платье, мини-мода.

— У тебя грудь в нем очень выступает.

— Оно так сшито, это французское, — утешает она меня.

— Ну да, тебе нужно внимание всех мужчин к своей фигуре.

— Что ты, Алешенька, я только для тебя его надела. Я сама не хожу никуда, а если и выхожу, то даже не крашусь.

— Где ты взяла деньги?

— Мама дала.

Она подошла ко мне, и ее талия оказалась у моего бедра.

— Обними меня, я так по тебе соскучилась. Ты не прикасался ко мне вечность.

Ее губы потянулись ко мне. В последнюю секунду я отстранился. У нее были красивые губы. Она поцеловала в щеку. Вычерченные, симметричные, не тонкие. Всегда не терпел тонких губ, признак злости в женщине. Если я опишу ее губы — средней полности, будет звучать ужасно коряво. Но они не были полные, а именно совершенного очертания и формы.

Она прильнула ко мне, уткнувшись в шею, сжав судорожно мои плечи. Совершенные губы целовали мою шею. Совершенная фигура прижималась ко мне. Я старался сдержать возбуждение. Губы были мягкие и по-детски доверчивые. Ах да, она же была нецелованная до меня. Или целованная. Как можно узнать или проверить? Ничто не оставит следа на теле женщины. Как корабль на поверхности моря.

Она целовала мне скулу, овал подбородка, щеку. Я взял ее за плечи. И, преодолевая напряжение ее рук, отодвинул.

— Что случилось?

— Хочешь чаю, я купил вафельный торт?

Лита еще была в дымке увлечения.

— Нет… да… как ты хочешь.

Я высвободился из ее объятий.

— Я тебе привезла вкусное варенье. — Она уже пришла в себя. — Ты любишь вишневое, я помню.

— Спасибо. Хочешь накрыть на стол?

— А можно? Я с удовольствием!

Она радостно упорхнула на кухню. В роли хозяйки дома я ее еще не видел. И с тревогой ожидал результатов. Вернее, последствий. По телевизору показывали муру, по радио — вести с полей. Кассетника не было, чем ее развлекать, я не знал.

С кухни послышались звуки падающих предметов.

— Ничего страшного, Алешенька, это упала банка из-под салата, который я принесла, и вилка. Но салат я успела выложить.

У нее никогда ничего не случалось страшного. Почему должны падать банки и вилки, объяснений не последовало. Если бы она что-то сделала нормально, я бы удивился.

— Я купила ромштексы в кулинарии, они совсем свежие. Хочешь я пожарю?

— Я не голодный.

— Тогда будем пить чай. Хочешь шоколадные трюфеля?

Она, похоже, зимовать здесь собралась.

— Ты и их привезла?

— Нет, коробка стоит на окне. А ты любишь шоколад?

— Наверно, пустая. Нет, кроме шоколадных батончиков — зимой. Не так холодно внутри в кишках — после института.

— Я это знаю. Ты мне купил их на Плющихе, когда мы первый раз встретились.

Кажется, это было вечность назад.

— Алешенька, иди, все готово.

На столе стояли чашки, блюдца, красивое варенье. У вишневого варенья всегда красивый цвет. Даже салфетки она привезла с собой. Я достаю сыры, она их тонко нарезает, едва не порезав палец. Ставит на стол свежие булки — и получается роскошный полдник. В детском саду я ненавидел это слово. Потому что давали всегда или кефир, или холодное какао с омерзительной пленкой и задубелые печенья.

— Тебе крепче или слабее?

— Средне.

Она наливает свежезаваренный чай, естественно, крышка падает, которую я ловлю до того, как происходят всплески из чашки. Она виновато улыбается.

— Прости.

Есть слова, которые любишь, а есть, которые не переносишь. Отчего так, откуда появляется вкус к словам? Это же не еда. Не цветы и цветá.

— С каким сыром тебе сделать сандвич?

Я смотрю на нее с непониманием.

— Я хочу тебе сделать…

— Спасибо, я сам…

Она взяла кусок торта, положила на блюдце и деликатно откусила кусочек.

Наши глаза встретились, погрузились, она не выдержала взгляда.

— Ты угощаешь меня сладким… Я чувствую себя виноватой, я не заслужила. После…

— Вкусное варенье, — прервал я. И взял большую чашку за тонкую ручку.

— Я хочу научиться делать варенье. Для тебя. Женщина на базаре, у которой я купила, дала мне рецепт. Если ты разрешишь…

— Не надо, не трать время.

— …куплю вишню, — по инерции продолжала она. Ее губы сложились в едва заметную гримасу обиды.

— Спасибо за стремление. Когда у тебя начинаются зачеты?

— В среду. Я всю неделю готовилась, переписывала. Тебе нужны конспекты?

— Пока не знаю. Я собирался заниматься сегодня и завтра.

— Я тебе мешаю…

— Зачет во вторник, но я не знаю даже вопросов.

— Давай я позвоню сейчас девочкам, и они продиктуют по телефону.

— Пей чай, он остынет. Остывший чай очень невкусный.

Она взяла чашку, но не отпила.

— Почему ты не даешь мне что-либо сделать для тебя?

— Не хочу, чтобы ты отвлекалась.

— Но ты — это самое главное для меня. Я так хочу тебе помочь. Я знаю, ты один и тебе никто ни в чем не помогает.

Я вздрогнул.

— Давай… о чем-нибудь другом.

— О чем ты хочешь, Алешенька? Мне все приятно, лишь бы быть рядом с тобой.

Я задумался. Как я отношусь к ней? Она становится все родней и родней. Как будто сделана из моего ребра. Я не хочу этого. Ее отношение ко мне? Говорит одно, сделала другое. Я вспоминаю, что она сделала. И остывший чай обжигает меня, как кипяток.

— Что со следствием? Или тебя это уже не волнует?

— Конечно, волнует… Звонил следователь. На следующей неделе он устраивает очную, ставку. Только не волнуйся, Алешенька. Я все скажу следователю.

— Ведь они тебя… изнасиловали.

— Конечно, любимый, они меня из… насиловали.

Мы переходим после чая на диван. Она садится рядом. Я невольно смотрю на ее бедро, лоно, очерченное тонким платьем. Облегающим, обтягивающим, обжигающим.

Я не хочу возбуждаться. Я не должен к ней прикасаться. Я не смогу переступить круг, черту, очерченную другими. Ее распяли, попользовались и надругались. А я теперь должен подбирать остатки — после того как ее заразили и выбросили. Ее телом! Я чуть не вскричал. Я ненавижу ее за это! Я не смогу с этим жить. Я думаю об этом дни и ночи. И новые ночи, и новые дни. Я отодвинулся от ее выдавливающих материю изнутри бедер и отвернулся к окну.

— Что такое, Алеша? Тебе неприятно, что я сижу рядом?

— Я не должен к тебе прикасаться. Я не хочу…

— Ну хоть немного, чуть-чуть?

Как будто все, что было, ее не задело. Не наложило отпечаток. Не коснулось. Я почувствовал ее губы у себя на шее. Потом шепот:

— Давай перейдем на кровать, здесь неудобно…

Она взяла меня, обжегшись, за не сопротивлявшуюся руку. Спальня была маленькая комната, которую занимала высокая девственная кровать.

— Давай полежим рядом, я немного устала, мы ничего не будем делать.

Лита стала гладить меня по щеке, потом, как бы нечаянно, опустила мои плечи на подушку. Она плавно опустилась рядом. Я отвел взгляд от ее груди. И тут же почувствовал прижимающееся, возбуждающее меня бедро. Ее рука гладила мою шею, расстегнув верхние пуговички рубашки. Мои руки была вытянуты по швам. Я знал, что если коснусь ее, то сорвусь. Все опять начнется сначала. А я хотел конца. Хотел ли? Я был на распутье двух дорог, и «да», и «нет». Я знал, что она мне принесет гораздо больше боли, чем принесла уже. Эта девочка с выточенной Богом фигурой и шелковым именем Лита.

Рубашка была уже расстегнута до пояса.

— А можно я сниму платье, оно помнется, а ты не любишь неопрятности…

Не дожидаясь ответа, она села на кровати и быстро сдернула с себя платье. Красивый лифчик и трусики были кремового цвета. Спина — уникальной формы, переходящая в редкую талию, ниже которой были почти обнаженные бедра. (Трусики назывались бикини, они тогда только входили в моду. И ничего не прикрывали, врезаясь между двух половинок.) Понимала ли она, как ее выточил Бог? И пользовалась ли этим?

Она повернулась так, что я увидел верх ее груди, туго схваченный прозрачным лифчиком. Ее глаза говорили: это все для тебя. Все это. Голова склонилась на мое плечо. Она зашептала:

— Коснись меня, мой милый, я так обожаю твои руки.

Моя ладонь потянулась к ее груди, сдавшись, и — сжала. Хотя мой мозг противился. Она как будто ждала этого момента — моей сдачи — и тут же обвила меня руками, сжав с недевичьей силой. Это была судорога. Неужели я ей нравлюсь? Я попытался неловко высвободиться, но она уже штурмовала бастион. Ее тонкая рука с красивыми пальцами взялась за мой пояс. Как только ее рука проникла туда и коснулась моего возбужденного начала, дикая дрожь в бедрах и желание (как я слаб!) стали ломать мое сопротивление в щепки. Она это почувствовала. Ее грудь мгновенно опустилась на мою обнаженную грудь. Рубашка сбилась под спину. Она дышала мне в ухо, умышленно едва касаясь его языком. Я свел руки на ее талии. Рефлекс, знаете ли. Инстинкт…

— Расстегни, расстегни его, — попросила она.

Мои пальцы сошлись на ее позвоночнике.

— Мне трудно дышать. — Она была возбуждена.

Я взялся за пуговичку. Ее грудь, девичья, упругая, необмятая, вырвавшись на свободу, потеряв лифчик с плечей, тут же обласкала мою грудь своими сосками. И, вжавшись, вдавившись, она просунула руку еще глубже вниз, охватив мое возбуждение и нежно став гладить его.

— Алешенька, я так хочу тебя, можно я расстегну их?..

И, не дожидаясь, она буквально сдернула с меня брюки, вновь вдавившись грудью в мою грудь.

Ее кожа была очень нежной, но тугой. Несколько родинок-конопушек на хрупких плечах. Совершенная невинность. Кто же наказал ее (и меня) так? За что?

Я касался ее как будто первый раз. Да это и был, собственно, первый раз. Все было новое, неизведанное, нетроганное.

Мы были голы, за исключением двух полосок материи, сжимающих наши раскаленные бедра. Не давя, она лежала на мне. Ее лобок двигался по моему концу плавно, вверх-вниз, возбуждая до боли.

Мои руки гладили ее спину, касаясь половинок. Соскальзывали по бокам, касаясь то ребер, то груди. Я никогда не прикасался к этому телу, какое классное, уникальное тело. Абсолютное совершенство. И вдруг как ток прожигает меня до мозга: его касались, мяли другие, оно заражено. Я дергаюсь, она прижимается крепче. Наши объятия душат наши тела.

Возбужденный шепот врывается в меня:

— Алешенька, я только сниму их, я хочу коснуться тебя.

Я чувствую воздух, возбуждающий мою головку до взрыва. Наши тела трутся. Мой конец вдавливается в ее живот. Ложбинку пупка. Сильнее, все сильнее. Скользит, ласкает, трется. Я чувствую, еще мгновение — и в моем канале произойдет великий перелом, — все взорвется и вырвется наружу. Лита начинает вся дрожать.

— Хочу, хочу тебя, я умру сейчас.

— Нельзя, нельзя, — неосознанно, как невменяемый, бормочу я.

— Я вылечена, я здорова, пожалуйста…

Я резко переворачиваю ее на спину и срываю трусики с приподнявшихся бедер. (Я не могу больше ждать.) Мое тело вгрызается в ее. Она неимоверно сильно раздвигает ноги.

— Да, да…

И тут же сжимает судорожно мои бедра своими. Я дергаюсь вверх, разрывая сомкнутое пространство. И его влажные внутренности.

— Ах-х, — кричит она, — еще, глубже! Войди, в меня, внутрь…

Дикие рывки совершают бедра. Вверх, вверх! Вглубь, вглубь…

— Мой, мой, — хрипит голос. — Мой, — кричит она, содрогаясь.

Громаднейшая, раскаленная волна начинает расти, потом катиться, поднявшись доверху. Я чувствую, как раскаленная лава, обжигая, рвется (несется) наружу.

— Да, да, ох! — Она судорожно хватает мои бедра.

Но я вырываюсь и в последний миг выхожу из нее и тут же чувствую, как сперма толчками, вырвавшись, течет по ее животу, моему…

— Нет, нет, Алешенька…

Она пытается скользнуть вверх, и… я сдерживаю ее, и она дико вжимается в него. Как приклеиваясь…

Из меня вырвался, наверно, океан. Выплеснувшись. Только теперь я осознаю, как хотел ее. Безрассудно.

— Я так все люблю в тебе, — говорит Лита, гладя низ моего живота. — Ты такой родной. Все такое сладкое. Каждый кусочек, настолько близкий.

У меня стучит в висках от оргазма. Я уже начинаю раскаиваться и клясть себя, что не сдержался. Ради одной-двух минут. Я как будто запятнанный теперь: я коснулся ее внутри… после них.

О ужас! Зачем такие мысли у меня в голове…

Она чуть не целует меня в губы в приливе благодарности, я уворачиваюсь и опускаюсь рядом.

— Тебе понравилось?

Я молчу. Потом говорю:

— А тебе?

— Да, все, что ты делаешь, я обожаю.

— О чем ты думала во время…

— О тебе, о твоем теле, движениях…

— И все?..

— Как ты входишь в меня, разрывая.

У нее действительно все сжалось за это время и было узко. Как будто она еще не стала женщиной. Я поднимаю ее руку наверх. Она в белых следах.

— Пойди помойся, только осторожно.

— Да, я иду, а ты мне дашь полотенце?

— Оно висит в ванной.

— Так ты знал!..

— Для лица, я потом повешу другое.

Она вспархивает, я смотрю на ее упругие половинки. Попы. Как они деликатно переходят в талию. Она еще не стала моей, она еще не знает, что со всем этим можно делать. Разламывать, сжимать, целовать, ласкать. Бесконечное количество глаголов. Действия. Надо только иметь желание или забыть, что произошло. Что именно между этих половинок, когда они сидели в кресле, касаясь своей нагизной подушки, кто-то вгонял свой зараженный член. И кончал в ее… В ее нераскрывшийся бутон, заражая розу.

Она возвращается в шелковом халате. Я вопросительно смотрю на нее.

— Я взяла с собой из дома.

— Так ты ожидала…

— Я подумала, если ты захочешь обнять меня…

— С каких пор ты стала такой предусмотрительной?

— Я учусь… у тебя.

— Я, к сожалению, не предусматриваю ничего вперед.

— Ты не хотел, чтобы мы были вместе. — Голос ее грустнеет. Она запахивает китайские вазы вокруг бедер. Мелькает лобок огненного цвета с медным отливом.

— Это все гораздо сложнее: чем хотел — не хотел.

— Расскажи мне, может, станет легче.

— Я не могу расплакаться на груди. Даже такой, как твоя. (Она улыбнулась сквозь грусть.) Тем более тебе.

— Почему — тем более?

— Это как… у человека, ударившего тебя, просить ласки или сострадания.

— Но я не хотела доставлять тебе боль! Я не делала этого специально!..

— Сделанного не воротишь. Сколько бы я отдал, чтобы…

— Алешенька, — она прильнула ко мне, — почему ты об этом все время думаешь? Ты сойдешь с ума. Я стараюсь не думать и выбросила все из головы.

Ее халат распахнулся, я увидел согнутое, сидящее, переломленное бедро. Какая линия!

— Я знаю, что ты ни о чем не думаешь. Мы разные существа, я мужчина, а ты — только становишься женщиной. Поэтому психология и мышление наши совершенно разные.

— Но ты мучаешься, а я кляну себя… Ты никогда не сможешь забыть? Переступить.

— Не знаю, думаю, никогда. Мне это мешает жить. Я стал дерганый, нервный. Меня мучает мое бессилие. Надо было с ними расправиться, топором…

— Я повела тебя этажом выше…

— Ах, вот как!

— Я боялась за тебя, ты бы не сдержался.

— Но был бы спокоен.

— Сидя в тюрьме?..

— Кого это волнует.

— Ты готов был ради меня сесть в тюрьму?

— При чем здесь ты?!

— А кто?

— После преступления должно быть наказание. За преступлением должно последовать наказание.

Ее губы выдохнули у моего лица:

— Поцелуй меня.

Я коснулся ее скулы, потом шеи и языком проник в ухо. Она задрожала, мы возбудились одновременно.

Я пошел и встал под холодный душ. Второй раз сдаваться, падать, я не хотел. Но я желал ее.

Она принесла мне свежее полотенце, быстро освоившись. Я вытираюсь, а она стоит спиной ко мне. Хрупкие, девичьи плечи, так хочется обнять их, сжать, защитить. Но я не позволяю себе расслабиться, стараясь говорить и относиться к ней как можно безразличней. Да почему же все наоборот?! Все наизнанку.

— Алешенька, через три недели начинается фестиваль. Если хочешь, я попрошу знакомого сестры достать билеты?

— Не знаю.

Я не хотел от нее ничего.

— Ведь я знаю, ты любишь кино.

Я любил кино, это была моя страсть, я забывался в кино. Уносился в другие миры, общества, жизни.

— Чем занимается твоя сестра?

— Она врач, вернее, будет врачом через год. Сейчас в ординатуре. Она тебе понравилась?

— Нет. Ни она, ни ее друг.

— Я прошу прощения за них. Они чувствуют себя виноватыми и хотели бы пригласить нас куда-нибудь пойти.

— Ты соскучилась по ресторанам?..

— Я — нет… да… — Она запуталась.

Я закончил вытираться и обмотал бедра полотенцем. Она обернулась и обняла меня за спину. Ее прохладные пальцы взбирались вверх к моей шее. Потом опускались вниз к моим позвонкам. Где она этому научилась? Это возбуждало. Да еще грудь, упирающаяся в меня, и торчащая без лифчика, как…

— Что ты хочешь, чтобы я для тебя сделала?

— Верни мне ту Литу. Прежнюю…

— Я осталась такой же, но это невозможно. Даже я не могу это сделать для тебя.

Я вздохнул, высвобождаясь.

— Я все сделаю, что ты пожелаешь. Я буду твоей рабой. Неужели ты никогда не извинишь меня?

Я молчал.

— Я так люблю тебя.

Странно, когда мы начали встречаться, она совсем меня не любила. Я понизил голос:

— Даже это не может изменить психику человека. Я не могу не думать, я не могу не мыслить.

— Что же мне делать?

— Я не могу от этого избавиться. Я как в кабале.

— Я все сделаю, родной, только скажи что.

— Стать идеальной, но ты идеальной никогда не станешь.

— Почему ты так переживаешь из-за меня?

— Ты попала в какой-то разрез моей души. И осталась там. Я никогда не забуду девятое мая. Прекрасный и проклятый день. Я раздваиваюсь. Внутри две Литы, одна до девятого мая, другая — после девятого мая. А я хочу только одну. Раздвоение ведет к шизофрении. Хочу ту Литу, невиннейшую, не испачканную, от прикосновения к которой у меня раскалялись ладони. Ее не вернуть. А значит, ничем не помочь.

Она слушала, не дыша, и не понимала. Потом вздохнула и преданно, как собака, посмотрела на меня. Для нее это было все сложно. В глазах ее читался скрываемый вопрос: зачем так сложно?

Я взял ее за подбородок.

— Можно… я приготовлю тебе ужин? Я никогда этого не делала.

Все, что ее волновало…

Мы сидим за столом напротив. Она в своем, сжимающем фигуру; платье, на мне только рубашка. Я открыл бутылку шампанского. Она всегда его любила. Ей налита четверть тонкого бокала. Только четверть.

— Чтобы тебе стало легче, Алешенька, — говорит она, и крупная слеза скатывается по щеке в бокал.

Сколько еще будет слез! Впечатление — они единственные станут спутницами ее жизни.

— Хватит, — говорю я, и она тут же успокаивается. — Чтобы ты была счастлива, — говорю я механически.

— Спасибо, мой дорогой. Я буду счастлива только с тобой.

Мы пьем глотками колючее шампанское. А потом едим.

Она говорит, что у нее слегка кружится голова и, если можно, она приляжет.

Я киваю, погруженный в свои раздумья.

Она ложится на диван и просит меня посидеть рядом. Чтобы подержал ее руку. Я слаб. Я не встречал сильных мужчин, когда дело касается женщин. Красивых женщин. Я вытираю губы салфеткой и встаю из-за стола. Она подвигает свои бедра в глубь дивана. (Почему именно они так возбуждают меня?) Я наливаю себе в бокал шампанского, чтобы хоть как-то выключить свою разгоряченную, воспламененную голову.

Человек странно устроен: он хочет понять, что не может понять, а то, что может понять, — не хочет понять. Я никак не хочу согласиться с данностью того, что произошло, что изменить уже нельзя. Никогда, никак. Что остается только возмездие.

Потом рассуждения — а что даст возмездие? Почему его хочется. Почему кажется, что оно принесет удовлетворение. В чем механизм удовлетворения от возмездия? В чем?..

Она тянет мою руку вниз, и я сажусь.

— Можно я глотну из твоего бокала?

Они уже сидят, скоро будет суд, их признают виновными…

— У тебя же кружится голова?

— Чуть-чуть, мне приятно будет — после твоих губ.

Я отдаю ей бокал, она глотает. Девочка ничего не помнит, ее это не волнует. Пьет со мной из одного бокала. Как ни в чем не бывало. А ведь она пила тогда…

Я встряхиваю головой: хватит! Это же шизофреническая пытка казнить самого себя. За что? Что я с ней…

— У тебя болит голова, Алеша? — Глаза смотрят с поволокой на меня.

— С чего ты взяла?

— Ты встряхнул головой…

— Тебе показалось.

— Нигде не больно?

— Нет, мне сладко.

Почему же я несчастлив, думаю я, глотая инстинктивно содержимое переданного ею бокала. Смотрю, как в ее глазах возникает и стоит желание.

— Ты меня очень возбуждаешь. Еще месяц назад я совсем не представляла, что можно так чувствовать, ощущать. И не верила, когда говорила об этом знакомая. Я не думала, что вид мужчины способен возбуждать. Они мне не нравились.

Я вздрагиваю. Она осекается, поняв.

— Кажется, шампанское совершенно развязало мой язык.

Ее ресницы чуть смыкаются, оставляя разрез-щелку, в которую она смотрит на меня. Не скрывая своего желания. Неужели она пьяная после двух глотков шампанского? Да ведь она же никогда не пила! Что же было тогда после водки?.. Ведь ее спаивали, это ясно. Зная, чтó сделают потом. Делали преднамеренно. Предумышленно. Это как задуманное убийство. Мои зубы сжимаются с тихим скрежетом.

Она умоляюще смотрит на меня:

— А можно я останусь, я позвоню маме и отпрошусь?

Я молчу. Я вспоминаю последнюю ночь вместе. «Перебей, перебей…» Я был в шаге от вечной пропасти…

— Алешенька?

— Да?

— Вернись ко мне, не надо думать все время, мне страшно, когда ты думаешь…

Я смотрю в ее опьяневшие глаза, на красивые губы. В таком состоянии ей точно лучше никуда не ехать. (Нет самца, который на нее не захотел бы позариться. Уж слишком она антична.)

— Ты мне разрешаешь?.. — Она замирает.

— Хорошо, — соглашаюсь я. По своим причинам.

Лита уже зацеловывает шею, цепкими пальцами сжимая мою голову.

— Когда ты будешь готовиться к зачету? — Я высвобождаюсь.

— Я привезла все с собой.

— А-а…

— Я думала, если ты будешь заниматься и не захочешь, чтобы я отвлекала тебя…

— Только поэтому?..

— Ну еще… я мечтала провести с тобой ночь. Оказаться, наедине, спрятаться в твое тело, укрыться твоей кожей.

Этот сладкий яд, десертный вливается в меня, я слушаю его добровольно, давая ему проникнуть внутрь. И отравить мой мозг.

— Ты собиралась позвонить маме…

— Да, сейчас, одну минуту, — она тут же вскакивает.

Возвращается, прижимается вдоль всего моего тела. Ее волоски щекочут мою кожу. Нежные соски, возбуждаясь, касаются плеча.

(Спи, говорит он сам себе. Успокойся, мальчик мой, все у тебя в жизни будет не так.)

Естественно, в воскресенье мы не занимаемся науками.

Во вторник я прихожу сдавать первый зачет. Девки из моей группы суетятся, волнуются, боятся. Я пытаюсь читать чей-то конспект, но в голову ничего не лезет. Только бы преподаватель не стал сводить счеты за мое непосещение его важных семинаров. А кто, кстати, преподаватель?

Неожиданно появляется Лита, она проходит взад-вперед два раза. Я спускаюсь вниз, в раздевалке ее нет, и выхожу из пустого института. Она стоит у дерева. Ее накрашенные губы дрожат.

— Алешенька, мой… мой… мой… — она запинается и заикается.

— Что случилось?

— Алешенька, я не знаю, как сказать…

— Раскрой рот и говори!

Я замираю, и в животе все натягивается, как тетива. Она давится, но не может сказать.

— Ну же!..

«Их выпустили», — обреченно думаю я.

— У меня опять это заболевание.

— Какое? — пересыхает мой рот.

— Гонорея.

— После двух курсов лечения?! И такой дозы!..

— В мазке опять нашли гонококки. Это бактерия…

— Знаю.

— Она говорит, что их стало меньше, но они не убиты до конца.

— Месяц тебя лечат! Месяц…

— Я знаю. Они хотят увеличить еще дозу и дополнительно дать сильнодействующие таблетки.

— Я никогда не слышал такого.

— Они тоже… Они говорят, что я — невезучая.

Слезы начинают катиться из ее глаз по ее лицу…

— Это еще не все…

— Что еще? — Жгуты перекручивают мой живот.

— Я рассказала Ангелине, что в субботу была с тобой — один раз. Она сказала, что я… что я наверняка заразила тебя. И тебе нужно пройти курс лечения. Господи, за что тебе это… Алешенька.

Я стоял ошеломленный. Как? Очень просто: венерические заболевания передаются половым путем. Еще правильнее: посредством полового акта. Когда я вошел в нее, правильно, когда ты вошел в нее, когда я вошел в нее и вышел — это называется половые отношения, отношения полов.

Мимо прошел преподаватель — я кивнул.

— Прости меня, мой любимый, я заразная. — Она стала опускаться на колени.

— Ты с ума сошла. — Я схватил ее за локоть. Она зарыдала взахлеб.

— Я готова испепелить себя, прости, прости, я проклинаю себя, что соблазнила тебя в субботу, искусила. Я думала, что я здорова. Я не сомневалась. Но даже Ангелина не могла представить, что после двух курсов я еще заражена. Она обвиняет меня, что я не дождалась вторника и результатов мазка. Я преступница, я знаю. Только не проклинай меня…

Она схватила мою руку и стала целовать. Даже сейчас, несмотря ни на что, она возбуждала меня, это была какая-то патология. Я отдернул руку как ужаленный.

— Ты такой незапятнанный, Алешенька, ты такой прозрачный. Я тебя запачкала. Как же я тебя запачкала…

Слезы с тушью текли по ее вздрагивающим щекам.

— Она будет ждать тебя в диспансере в два часа дня. Сказала, что чем скорее, тем лучше.

— А что, если я не заразился, это длилось всего несколько мгновений?

— Все равно нужно провести курс уколов — профилактически, сказала Ангелина. Она лично будет лечить тебя.

— Я счастлив. Спасибо за помощь, о себе я позабочусь сам.

Она зарыдала в голос:

— Изувечь меня, Алешенька, изувечь, только не бросай. Я же не хотела…

— Хватит, — сказал я. — Вытри лицо и езжай домой заниматься. Сейчас же!

— Ты мне позвонишь?

— Все, что ее волновало. Ее даже не волновало и никак не трогало — за что ей-то все это!

Я задумался.

— А ты пойдешь к врачу? — спрашивает Лита.

— Нет, буду носить в себе всю жизнь — на память о тебе!

Она улыбнулась сквозь катящиеся слезы:

— Ты пойдешь к своему папе?

— Только в твоей голове могла возникнуть такая умная идея.

Я поворачиваюсь и иду сдавать зачет. У меня сейчас в голове спокойно и хорошо — как раз состояние для зачета.

Каким-то чудом я его сдаю, преподавательница видит, что я не в совсем обычном состоянии, и не сводит со мной счетов.

Я выхожу из здания. Солнце стоит высоко в небе и согревает жаром всех, кроме меня, — мне холодно. Я иду и считаю: суббота — не в счет, воскресенье, понедельник, вторник — сегодня третий день. Завтра все начнется. Мне кажется, что у меня уже все горит и жжет в паху. Или мне кажется, что все кажется? Хотя телу холодно и знобит.

Я выбегаю на улицу и как безумный хватаю такси.

— На Котельническую набережную! — бросаю я.

Венерологический диспансер находится рядом с кинотеатром «Иллюзион». Хорошее сочетание.

Одни иллюзии. Адам Алмазов был подарком Аллаха грешной земле. Адам был чеченец. Гордая, драчливая, маленькая нация. Со своим кодексом чести. Адам был «московским чеченцем», цивилизованным, ворвавшимся в Москву по медицинской прописке, потому как в столице никто не хотел лечить «сифоны» и «триппера». Спустя пять лет он стал заведующим диспансером, у него была голова на плечах. Хотя там, по-моему, всего было три врача. И никакой конкуренции. Все хотели быть хирургами или гинекологами. Но не урологами и венерологами. Маленький, коротенький, вечно куда-то спешащий, суетящийся, он делал — там — большие деньги.

Венерические пациенты почему-то считали, что нужно платить венерологическим врачам, чтобы их не ставили «на учет». Поэтому шли не в свои диспансеры, не в районные. Хотя кто бы проверял этот «учет»? Кто мог разобраться в этом всеобщем больном бардаке. Какой здоровый?

Когда-то мы гуляли и пили вместе — он был родственником пары моих подруг, сестричек Заргановых. О, эта двойка достойна пера Перова: Зося и Зара.

У них все начиналось на «З». Пошли мне Бог слова. Давно это было, гулянки с Адамом. Когда-то, тогда, он предлагал и моему брату работу, но будущий министр здравоохранения не мог опуститься до венерологического диспансера.

Адам Алмазов в белом халате сам вышел из кабинета встречать меня у двери, которую я пнул, открыв ногой. Я панически боялся прикасаться к чему бы то ни было в этих сифилитических заведениях.

— А, салам алейкум, — шутливо сказал он.

— Ва-алейкум ас-салам!

— Мой юный друг, надеюсь, радость увидеть старого товарища привела тебя в это, находящееся в самом нижнем и самом падшем кругу ада, место?!

Для чеченца у него неплохо был подвешен язык.

Мы обнялись и три раза коснулись щекой щеки. Таков обычай.

— Как жизнь, Адам?

— Разве это жизнь — одно заболевание! Ты первый здоровый, кто пришел навестить меня сюда.

Несмотря на трагичность ситуации, я невольно улыбнулся. Его такие же маленькие глазки, как и он сам, отметили это про себя.

— Как сестрички? — спросил он.

— Они не навещали тебя здесь?

— Что ты, им вообще нельзя иметь половых отношений до замужества.

Да, да, подумал я, они свято выполняют предписание Аллаха.

— Не знаю, у них теперь свой «детский сад», у меня свой — институт. «Малина» распалась. Они теперь в «секрете», кажется, с англичанином дружат.

— А хорошо гуляли тогда! Они меня мастерски раскручивали. Но как! А где твой брат?

— На «скорой помощи» и на полставки участковым терапевтом.

— До сих пор? Ему надо голову чуть-чуть подстричь. Тут он как-то на твою бывшую пассию накололся, так я лечил его потом. Бесплатно.

— Как звали?

— Верка, кажется.

— Не возжелай девушку ближнего своего. Верка королева блядей была. Она и ко мне в кровать необычайным образом забралась. Пятьдесят минут спустя после того, как стояла в подъезде, незнакомка, с каким-то парнем.

— Стройная фигура, спортивные ноги. Я и ее потом лечил.

— Странно, брат мне не рассказывал об этом «семейном» эпизоде. Постеснялся, видимо.

— С таким «станком» и ногами, видимо, хорошо исполняла…

— Королевой «фака» была. Шесть раз за ночь, семь, восемь — пожалуйста!

— Ну да?!

— Я худел на глазах…

— Я помню, ты был стройный и поджарый.

— А сейчас?

— Еще лучше! Кажется, вечность назад это было. А всего год прошел.

Я задумался. Он сел, вскочил из кресла, опять сел и сказал:

— Что привело тебя ко мне, кроме любви?

— Адам, я был с девушкой… — Я запнулся, мне было дико стыдно, не зная, как сказать, что она заражена гонореей.

— Тебе понравилось? Хочешь мне рассказать, как это было? Или показать?! Ты помнишь, как эта пара вытворяла на диване, которую мы напоили? А потом все сгрудились и смотрели, сдергивая одеяло.

— Девушка Марина, была близкая подруга Веры. У нее была одна специфическая особенность: она никому не могла отказать!

— Она у меня никогда не лечилась! — сказал Адам, и мы рассмеялись.

«Плакать буду», — подумал я.

— И что с девушкой? — серьезно спросил он.

— С ней произошел неприятный случай, в результате которого ее заразили венерическим заболеванием.

— Каким?

— Гонореей.

— Когда ты с ней был?

— В субботу. Но я не совсем, чтобы с нею был…

— Расстегивай свои красивые брюки.

— Адам, мне неудобно перед тобой… раздеваться.

— «Неудобно», когда из канала течет, потому что болит. Не болтай глупости. Живей, ты мне не платишь за визит! — Адам тщательно моет руки. — Все-таки ты сын врача.

Он смотрит головку члена, давит, жмет, мнет и говорит, что ничего нет. Пока.

— Адам, ты не дал мне договорить.

— Наверняка что-нибудь умное скажешь, какое-нибудь открытие сделал?

— Я был с ней всего один раз, полминуты. Я даже не кончил в нее. Сперма была на…

— С каких пор это мешает гонококкам пробраться в мужской канал, когда они облепляют стенки влагалища, куда ты «вошел» на полминуты…

Я вздрогнул, явственно представив.

— Ладно, не буду вдаваться в венерологические подробности, а то ты еще вырвешь мне на голову.

— Значит, я не болен?

— Но проколоться все равно надо, профилактически. А также привести партнершу, которая «наградила».

Как отстраненно, со стороны, звучит венерическая лексика.

— Сколько времени это займет?

— Начнем сейчас, придешь завтра и послезавтра. Через три дня будешь как новенький.

— Но я не болен??

— Ты хочешь дождаться, чтобы убедиться?! Поверь мне, это больнее, чем укол. Подожди, я принесу стерильные шприцы.

Он приносит:

— Если тебе хочется верить, что ты не заражен, верь!

Он делает мне два разных укола, уколы я ненавижу.

Какое-то ощущение от этих уколов грязи и запачканности. Итак, я запятнан. Я больше никогда не смогу сказать себе: я никогда не болел. Сорвали печать. Больше того, я даже не узнаю: заразила она меня или нет.

— Одевайся, спасибо за доставленное удовольствие созерцать твой стройный зад.

— Адам, большое спасибо.

— Так и быть, по старой дружбе, не поставлю тебя на учет!

Мы смеемся. Я одеваюсь.

— Адам… сколько я тебе должен за твое удовольствие, которое ты мне доставил?

— Ты что, с ума со временем сошел? Придешь завтра ровно в два. Девушка-то красивая?

— Не мне судить…

— Но в ближайшие дни не забирайся ни на кого, пока я не сделаю мазок и не проверю анализ мочи.

— Ты по-прежнему пьешь армянский коньяк?

— Это моя слабость, за неимением французского. Но тебе сейчас пить нельзя, надеюсь, ты это знаешь? Как сын врача. Ты не хочешь делать себе больно!

— Как раз хочу, — непонятно отвечаю я.

— Поэтому угощать коньяком я тебя не буду!

Мы прощаемся, он протягивает мне руку, поколебавшись, я жму ее. И боюсь идти в туалет… чтобы помыть руки. Я всего здесь боюсь, даже воздуха.

Лита, Лита…

Я еду в Елисеевский гастроном в центре. Там работает бывшая девушка двоюродного брата. Москва расчерчена по девушкам. Прошлым евам и нынешним мадоннам.

Вика сразу узнает меня и приветливо улыбается. Она похожа на дочь одной известной киноактрисы. И почему мне не нравится Вика?

— Здравствуй, мистер грация!

Я оборачиваюсь назад…

— Ты меня с кем-то перепутала.

— Такую фигуру невозможно ни с какой перепутать! Чем могу быть полезна? Ты совсем не ешь, такой стройный?

— Мне нужен французский коньяк.

— А итальянский шоколад не нужен?

— Говорят, швейцарский самый лучший.

Она на мгновение задумывается, стоя за прилавком. Светлая девочка, может, ее с Максом познакомить? Впрочем, ему нужна Брижжит Бардо.

— Разве только из запаса Министерства иностранных дел. Мне нужно будет пару дней. Сейчас каждая бутылка на счету.

Она смотрит мне в глаза.

— Ты можешь зайти в пятницу, к концу рабочего дня? Я должна буду вынести сама.

Она продолжает смотреть мне в глаза.

— Это очень неудобно?

— Ничего страшного.

— Спасибо большое.

Она прощально кивает.

— До встречи, — говорят ее накрашенные губы.

У дверей квартиры на Архитектора Власова меня ждет сюрприз, одетый в модные английские джинсы, которые я ей подарил. Обтягивающая блузка демонстрирует высоту груди. «Красивая» ли она? Я все ищу слова, я еще не нашел слов, чтобы ее описать. Она неописуема…

Она невольно берется за пуговичку блузки.

— Я не так выгляжу?

О, этот ее томный, бархатный голос, когда она говорит со мной.

— Что ты здесь делаешь?

— Я только хотела узнать, что сказал врач?

— С чего ты взяла, что я видел врача?

— Ты очень умный, Алешенька.

— Не очень, если я с тобой.

Она почувствовала слабинку, маленькую расщелинку. И уже повисла на мне, целуя в шею.

— Для этого есть телефон…

— Я его потеряла, бумажку, на которой он записан.

— Ты правда потеряла?

— Да, но я помню его наизусть, с первого мгновения. Я сказала правду… Я всегда буду говорить только правду. Но давай считать, что я его потеряла: я так хотела увидеть тебя. Обнять.

Ее руки соскользнули мне на пояс.

— Может, войдем в квартиру?!

— А можно?

— Не переигрывай, Лита. Ты не актриса.

Хотя…

— Я думала, ты рассердишься, когда увидишь, что я приехала. Что сказал врач, у тебя что-нибудь не так?

Я включил свет. Мне нравился ее символический язык, состоящий из эвфемизмов.

— Сказал, чтобы я привел ту, которая меня «наградила».

Она осеклась.

— Вколол два укола и сказал прийти завтра.

— Но у тебя ничего не болит?

Я усмехнулся:

— Душа. Знаешь, есть такая. Между двумя сосками расположена.

— Можно я ее поцелую и приласкаю?

— Ты уже меня поласкала. Спасибо, поэтому мне нужно ходить в венерологический диспансер. Чтобы вылечиться от твоих ласк.

Она вскинулась:

— Мне сегодня начали новый курс лечения и дали…

— Я рад за тебя. Какие у нас милые разговоры. Возвышенные, чувственные, почти шекспировские.

Она сникла, но через минуту опять встрепенулась:

— Ты голодный, я привезла тебе поесть?

— Мне совсем не до еды сегодня. Может, ты сможешь подсказать причину?

Большая слеза медленно выкатывается из ее глаза. И катится вниз.

Несмотря на ее ласковые уговоры, на все ее уговоры, мы спим под разными простынями. Она к тому же в халате, безропотно подчиняясь.

Утром я спешу в туалет и минуту спустя зову ее.

— Ты хотела знать — пожалуйста!

После мочеиспускания тонкие длинные нити тянутся из канала, не разрываясь, плавно опускаясь на воду. Как лески, но тоньше и прозрачней. Нити…

Она сначала не понимает. Потом опускается на колени.

Берет рукой и прижимает его к щеке. Совсем не брезгует. И трется об него щекой.

— Он хороший, он очень хороший…

Я беру туалетную бумагу и пытаюсь оборвать, отрубить нити. Я начинаю невольно возбуждаться и отвожу ее руку из-под него.

Как ласково она держала меня. Я поражаюсь сверху красоте ее обнаженных плеч из-под спавшего халата. Она уже целует мои колени.

На Котельнической набережной всегда пустынно. Как крепость с выступами стоит громадный дом.

Я проскальзываю, не коснувшись венерологической двери. Адам внимательно слушает мой рассказ о нитях и говорит:

— Хорошо, что я вколол тебе два укола. Очень вовремя, надеюсь, запарализовал его гнойное величество гонококк. Так как потом часто бывают воспаления — урологические.

Я удивленно смотрю на него. Маленький, как Наполеон, Адам командует мне:

— Снимай штаны!

Я еще более удивленно смотрю на него, но слушаюсь. Он делает мне укол, который болью отдается по всему телу.

Почему тот факт, что Адам — знакомый, смягчает ощущение оскорбления, что я — сын врача, должен лечиться в венерологическом диспансере, я не понимаю.

В пятницу, во второй половине дня, он объявляет, что я здоров. Взяв мазок из канала и проверив под микроскопом. Анализ мочи будет через три дня.

Никаких чувств у меня это не вызывает. Я не чувствовал, что я больной, я чувствовал себя униженным. Запачканным, нечистым и не целым. Каким-то гниющим, все равно заразным. Для своего тела, мозга, души.

Через центр я иду пешком. Предуик-эндная суета, все убегают с работы раньше; да и не работает никто…

— Привет, — говорит она. Вика достаточно хороша собой, чтобы работать продавщицей.

— Привет, — говорю я.

— Все для тебя сделала. — Она округляет большие глаза. И улыбается. — Подожди пять минут, я закончу и вынесу.

Я очень удивлен и ласково смотрю на нее. Она:

— У тебя синие глаза с голубым отливом.

— И что это значит?

— Мой любимый цвет. Мне очень нравится.

Я киваю автоматически и отхожу от прилавка, чтобы не задерживать очередь.

Я встречаю ее в длинном мраморном предбаннике (или холле). Елисеев, кажется, был купец. Купцы знали, как жить! Сейчас так не живут. Сейчас все принадлежит народу. Как жаль: хочется, чтобы хоть что-то принадлежало личности. Индивидууму. (А все принадлежит клике демагогов, цитирующих лозунги сифилитика Ленина. Интересно, кто его лечил тогда? Адама еще не было. Как и пенициллина…)

Вика одета достаточно модно и производит впечатление.

— Вика, тебе никто не говорил, что ты похожа на дочь известной киноактрисы?

— Говорили, часто, особенно после того, как вышел ее нашумевший фильм «Любовь». Только она выше. Как-то заходила со своим любимым — седоватым сценаристом, то ли писателем, он закупал ящики — на дачу.

— Сколько ему лет?

— Она ему в дочки годится, но смотрит на него обожающими глазами. А у него такие мешки от запоя, что…

Она запнулась. Мы вышли на Горького, в толкающуюся толпу.

— Поздравляю с окончанием рабочей недели!

— Было бы с чем!

Она протягивает мне фирменный пакет. Еще и пакет!

— Вот твой волшебный напиток. Надеюсь, пригласишь на рюмку?

Она смеется моему растерянному лицу.

— Не бойся, я пошутила.

Я объясняю, что это в подарок — за услугу. Умалчивая, кому и за какую услугу.

— Спасибо большое-пребольшое. Сколько я тебе должен?

— Поцелуй. У тебя все равно нет таких безумных денег. Мне директор дал из своей брони.

— И все-таки сколько я должен?

— Поцелуй.

Я взял ее руку и благодарно поцеловал.

Мы идем вниз по Горького. Она смотрит в мой профиль:

— Кто же та счастливица, которую ты развлекаешь вечером?

— Нет такой.

— С изумрудными, синими глазами…

— Никто не зарится.

— Хочешь сходить со мной в кино?

— Обязан!

— Я давно хочу посмотреть «Бег».

— Потрясающе сильный фильм.

— Ты уже видел? Как жаль…

— С удовольствием посмотрю еще раз.

— Но не ради обязанности?..

— Ради Булгакова. И классной игры актеров.

— Спасибо. — Она облегченно вздыхает.

— Ты благодаришь меня?!

Мы останавливаемся около тумбы с афишами. В течение года они канут в никуда, исчезнут навсегда, и Москва опустеет без них. Как осиротеет.

Меня постоянно толкают плечами, задами, но я не в настроении выяснять отношения.

Оказывается, Вика живет на Академической, и мы выбираем новый кинотеатр, около ее метро. За разговором я не замечаю, как мы спускаемся, выходим из метро и оказываемся около касс. Почему они всегда такие маленькие? Кассы…

— Ты голодный? — спрашивает она заботливо.

Я не могу питаться в этих кафе, забегаловках, стекляшках. Одно слово «общепит» вызывает у меня рвотное чувство.

— Двадцать минут до начала. А наспех глотать…

— Я захватила с собой несколько очень вкусных пирожков из слоеного теста. Не общепитовских, — утешает она.

Откуда она знает, о чем я думаю? И поражает меня еще больше, говоря:

— Я сама не терплю эти кафе!

И ее отточенный носик забавно морщится. Мы сидим с Викой на лавке, едим очень вкусные пирожки и глядим друг на друга. Она протягивает мне салфетку, и я неверяще смотрю на это чудо. Салфетки — это моя слабость, я не могу без них прикасаться к еде.

В буфете я предлагаю ей лимонад и бутерброды с красной икрой. Но по легкой девичьей усмешке понимаю, что ее этим не удивишь. Она же работает в Елисеевском — лучшем гастрономе отечества. И дым отечества нам сладок… Кому-то был приятен.

— Ты любишь сидеть ближе или дальше? — спрашивает она.

— Ближе, я на чтении посадил глаза.

Она опять проходится по моим глазам, смеемся. И свет гаснет.

«Бег» — мой любимый фильм, пожалуй, лучший из созданного в отечественном кинематографе. Актерский ансамбль великолепен, чего стоят одни Ульянов, Басов, Дворжецкий, Евстигнеев. Я до сих пор поражаюсь, что Алову и Наумову дали снять такой фильм. «Белая гвардия» — элита России — офицеры, аристократы, князья, — большевики растерзали их, разорвали и загнали в море. Полвека назад. А что бы было, если б было наоборот?

Викино плечо касается моего. В темноте я смотрю на ее щеку, грудь, верх бедер.

— Ты что-то хочешь сказать? — шепчет она, ее губы полураскрыты.

— Спасибо за коньяк, — заминаюсь я и перевожу взгляд с губ на экран.

— А-а, — только и говорит ее голос. — Ты меня уже благодарил.

Конница Чарноты идет карьером в снегу к монастырю.

Мы выходим из кинотеатра какое-то время спустя. Летняя ночь. Вика потрясена и под впечатлением от глаз Хлудова.

— На меня вообще глаза производят завораживающее впечатление. У него такие страшные глаза.

Дворжецкому эта роль принесла славу.

— Но твои мне больше нравятся, — улыбается она. — Где ты живешь? — неожиданно спрашивает Вика.

— На улице какого-то Архитектора Власова.

— Это же совсем рядом! — Она смотрит на часы. — Только девять, как рано, я думала, гораздо позже.

Она вопросительно смотрит на меня:

— Кто кого будет провожать?

Я говорю непонятно почему:

— Могу пригласить не на глоток коньяка, а на бокал шампанского.

— С удовольствием! Тогда провожаю я, тем более с такой драгоценной ношей. Нужна охрана, эскорт!

Мне нравится ее дружественность.

Мы берем такси и едем, каждый думая о своем.

В ванной я успеваю убрать Литин халат, забытый ею или оставленный нарочно. В ту же секунду раздается звонок. Я не беру трубку. Вика садится в кресло, переплетая ногу за ногу, чуть вытянув их.

Я рассматриваю Вику, ее колени, ноги, щиколотки скорее машинально. Она ничего не спрашивает и не делает никаких движений. Мы выпиваем по бокалу холодного шампанского. Почти замороженного. Неловкое молчание в четырех стенах. От неопределенности ситуации. Сигналы точного времени: десять. Она откусывает кусочек шоколада.

— Еще?

Она не понимает, и взгляд блуждающе останавливается в моих глазах.

— Шампанского?

— Три глотка. — Она выпивает, когда я наливаю, и говорит: — Мне, наверное, пора…

Она ждет моей реакции, поэтому я никак не реагирую. Я не люблю быть предсказуемым.

— Я провожу тебя, Вика.

— Я сама, здесь рядом. У тебя есть мой домашний телефон? Впрочем, откуда. — Вдруг она улыбается. — А какой у тебя номер? Я могу знать?

Мы обмениваемся номерами.

— Ты также поднимешь трубку, когда я буду звонить?

Я смущенно улыбаюсь. Мы прощаемся у лифта, и я благодарю ее еще раз.

— За что? — спрашивает она и уплывает. Потом поворачивается. — В любое время, когда бы ты ни позвонил, — задумчиво говорит она, — я всегда буду свободна — для тебя.

Ее плечи сжимаются в удивлении. Как будто обладательница их не знает сама, что она говорит.

Я медленно склоняю голову. Вика одаривает меня прощальной улыбкой.

Телефон звонит опять, я опять не беру трубку.

В понедельник я завожу Адаму бутылку коньяка. Он на венерическом небе от счастья. Не верит, что это настоящий французский. Он его в жизни всего один раз видел и пробовал. Я предлагаю, чтобы он проверил его подлинность на приборном стеклышке.

Ему нравится двусмысленность моего «тонкого» юмора.

— Это же стоит безумных денег, где ты взял?

Вопрос денег — болезненный вопрос моего поколения (поколения семидесятых).

Он говорит, что за такой бесценный подарок должен провести мне второй курс лечения. От чего я вежливо отказываюсь. Я ценю его тонкий юмор. Прощаюсь, желательно «на всю жизнь», и выхожу из диспансера на свежий воздух.

Вечером, когда я готовлюсь к зачету, раздается звонок.

— Я достала билеты на международный кинофестиваль!

— Какое событие!

— Алеша, пожалуйста, я так хочу с тобой пойти на заграничное кино.

— Когда?

— У нас билеты на разные просмотры, в разные залы.

Я колеблюсь. Я не знаю, я ничего не хочу от нее принимать.

— Через сколько приключений ты прошла, чтобы их достать?

— Честное слово, ни через одно. Это Верин любовник получил, он оформлял им фестивальные афиши. Все фильмы очень хорошие: французские, итальянские, американские. Я знаю, как ты…

— Ты ничего не знаешь. Не говори эту фразу «я знаю», она раздражает.

— Хорошо, Алешенька, извини…

— Что происходит со следствием? Когда будет суд?

— Я… я не знаю, я не интересовалась, а следователь не звонил.

— Я понимаю, что интересовать это должно только меня. Тебе ж все до лампочки. Ты свое дело сделала. Кино важнее.

— Совсем нет. Я старалась для тебя. Хотела отвлечь от постоянных мыслей о…

— Не надо для меня стараться. Ты уже постаралась, что оба лечимся в венерологическом диспансере.

— Алеша… — Молчание повисло в трубке. Она прервала его: — Алеша, у тебя все в порядке?..

— Удивительно, что ты догадалась об этом спросить.

— Я не хотела тебя раздражать. Тебе не очень было больно?

— Мне было очень приятно. Мне никогда не было так приятно. А самое главное — ощущение, что это от «любимой».

— Ты совсем плохо думаешь обо мне?

— Да уж, хуже некуда.

— Алешенька, я тебя безумно люблю. Ты самый чистый, самый светлый среди них.

— Среди кого?

— Среди… людей, вот.

— Ты хотела сказать, среди мужчин?

— Среди всех — и мужчин, и женщин.

— Ты уже стала разбираться в мужчинах?

— Что ты, Алешенька, я ни в ком не разбираюсь. И моя безмозглость доставила тебе…

— Не доставляй. Хватит!

— Но меня такой родили…

Я невольно рассмеялся. Как верна поговорка — «и смех, и грех».

— Как ты все легко сбрасываешь со своих плечей. Это стрелочник виноват.

— Нет, моя мама, когда была молодая…

— Мне неинтересно слушать про твою маму.

— Хорошо, я не буду. А о чем тебе интересно?

Я не успел дать отрицательного ответа.

— А хочешь, я приеду и расскажу тебе только о том, что тебе интересно?

— А потом будут еще два следственных дела — об изнасилованиях.

— Я возьму… Извини, Алешенька, я забыла.

— Ты очень быстро все забываешь.

— Нет, я все помню.

— Почему ж ты мне говоришь неправду: что не помнишь, как ВСЁ было?

— Ты о чем, Алешенька?

— О Красной Шапочке, которой Серый волк заправил…

— Не надо, милый. Я выключилась, я действительно ничего не помню.

— Ты же только что сказала, что всё помнишь.

— Но как всё происходило, я не помню. Я была пьяна и…

— Я знаю подробности. Выпила, покурила, потанцевала, развлеклась с двумя мужиками — сорвалась…

— Не надо так больно, Алеша, я ни с кем не развлекалась. Меня… Я не хотела туда идти…

— Ой ли. Но пошла! Не околела.

— За сумкой пошла… забрать.

— Забрала! Опять тебя, опять родители, опять все виноваты, а ты ни при чем.

— Я так не говорю. Мне очень больно.

— А каково мне, каково мне!.. С нецелованной (и тут я тебе верю) девочкой время в венерических диспансерах проводить.

— Мне больно только из-за тебя. Мне наплевать на себя. Я переживаю только из-за твоей боли. Что ты страдаешь, так страдаешь. Ни за что! Я ненавижу свое тело, которое прошло через то, что доставляет тебе такую боль. Не дает спокойно спать и жить. Ты так изменился… У тебя осунулось лицо, лихорадочно горят глаза. Ты мучаешься из-за меня… Я не стою твоих мучений.

— Ты здесь ни при чем. Суда хочу, суда. Только этим и живу. Как сузилась моя жизнь! Господи!.. Ладно, это не твое дело. Прощай.

— А-алеша. — У нее была эта привычка тянуть заглавную букву моего имени: и так это томно, так сладко получалось.

Хотелось ее мне… В мгновение я представил ее вишневые, вычерченные губы. Губы… О нет, я швыряю в омерзении трубку. Тут же раздается звонок.

— Не надо, Алешенька, не надо… Я знаю, о чем ты подумал… Мне противно на свое тело даже в ванной смотреть. Я брезгую к нему прикасаться. А те несколько дней… до девятого… я смотрела с лаской на себя. Это тело было твое, только твое. Ты его касался.

Я начал возбуждаться. Я ненавидел ее и себя. Будь ты проклят, Фрейд, и его система — различных сексуальных позывов. Хотя при чем здесь Фрейд? Он — в земле, мы — наверху. Что же мы делаем? Живем по его постулатам, под его эгидой. Животные…

— Спокойной ночи. — Я быстро вешаю трубку.

Чтоб не сорваться и не вызвать ее сюда. Почему я все время думаю об изгибе ее бедер и родинке на внутренней части левого? А какая кожа у нее — на животе… Атласная…

Непонятным образом, загадочным, я сдаю на следующий день два зачета в институте. Я даже не разобрал суть предмета. Не говоря уже о названии. Остается еще последний.

На Пироговке меня догоняет стук каблучков.

— Алеша, здравствуй. Я еле догнала тебя. Ты незаметно ушел из института.

— В этом была идея…

— Какая?

Я не выдерживаю строго вида, и она пытается обнять меня. Пустая улица, тихо. Я освобождаюсь от объятий.

— Ты учишься в высшем учебном заведении. Высшем. Выше только крыша! Догадайся.

Она думает:

— Уйти незамеченным.

— Браво. Садись, пять.

— Я хочу лечь с тобой, — приникает она к моему уху. Меня обдает холодом, как жаром.

Я отталкиваю ее.

— Я не желаю, чтобы ты так говорила.

— Хорошо, Алешенька. Хорошо… только не отталкивай меня.

— Ты мне будешь говорить, что мне делать, а что нет?!

— Не дай бог! — испугалась она. — Просто…

— Что — просто?

— Моей груди больно.

Я подумал о ее груди. И — не стал больше думать. Невозможно… Это мука какая-то. Меня обнимает двадцатилетняя девочка, налитая всеми соками, с грудью, разрывающей — твердостью и высотой — платье…

И гонорейным соком тоже — подсказывает внутренний голос. Я сразу задыхаюсь и бледнею.

— Алешенька, что с тобой? О чем ты думаешь, на тебе лица нет?

Она протягивает оголенную до плечей руку. Меня режет эта оголенность, как нож. Тьма ножей.

— Оставь меня в покое. Не появляйся на глаза.

— Хорошо, милый, если я тебя так раздражаю.

— При чем здесь это: я хочу тебя…

Я сразу проклял себя, что сказал это.

— Алеша, милый… — Она зацеловывала мою шею, бедром касаясь моего возбужденного… — Я послезавтра буду здорова, они закончат все лечения…

Я тут же протрезвеваю:

— Ты уже была здорова — в результате чего заболел я.

Она опускается на колени, становясь на мои туфли.

— Алешенька, не думай об этом, я тебя умоляю.

— А о чем мне думать?

— О… обо мне… о нас.

Я усмехнулся:

— А когда я думаю о тебе, о чем я думаю?

Я пытаюсь не смеяться. У нее слезинки выскакивают из глаз.

— Встань, ты плохая актриса, — говорю я.

— Я действительно молюсь на тебя.

— Да что ты? Вот почему мне так хорошо. Что хуже некуда.

Я дергаю ее за локти, она встает.

— Хватит представлений, Лита.

— Ты мне совсем не веришь… Я понимаю. Но у меня будет еще время доказать.

Я вздрогнул.

— Я готова за тебя жизнь отдать, и две, и три. Скажи — и я брошусь под машину.

— Ничего умней не придумала!

Она дернулась к дороге.

— Лита. — Я поймал ее локоть и сжал до хруста.

— Я хоть сейчас докажу…

Я ей верил…

— Я еще никогда не спал с инвалидками. И не собираюсь!

— Значит, значит… мы будем это… делать? — Она замерла.

— Это еще ничего не значит, езжай домой, — сказал суровый я.

— Алешенька, а завтра мы пойдем в кино?

Ее ничего не волновало. Ничего.

— Американский фильм, с известной…

Ей все было нипочем.

«Я, Лита, мне скоро будет двадцать лет. Живу с родителями в небольшой, очень уютной квартире. Но только в ванной я чувствую себя свободной. Когда захожу, снимаю свое платье, смотрю на свою грудь, опускаю бретельки лифчика, одевая французский халат, подаренный сестре, но она крупная. Она говорит, что я стройна. У меня потрясающая фигура. И плоский покатый живот. Что многие женщины отдали бы жизнь за мою фигуру. Что даже ее она возбуждает. Она — почти врач. У них принято обсуждение физиологических подробностей. Я бы отдала и грудь, и фигуру, и живот, лишь бы Алешенька хотел меня. Но что бы он тогда любил, если б я все отдала.

Я достаточно глупа. А он умен. Он все знает, все чувствует. Я живу в аду, но меня это мало волнует: то, что случилось, я и не помню ничего, почти… Никаких чувств, эмоции страха. Я была первый раз в жизни пьяна. Так пьяна. Я же никогда не пила.

Мой ад — это он. Я боюсь за него, что он не выдержит такой боли и страданий. Зачем он так дергается и переживает. Почему не может забыть?.. Ведь уже все прошло. Да еще это заболевание! Он такой чувствительный. Такой впечатлительный.

Мой бог, мой Аполлон, мой да-винческий Давид».

На следующий день мы сидим в кинотеатре «Ударник» (видимо, хотели назвать «Барабанщик», но не додумались). В зале полно зрителей, все забито, темнота. Ее рука касается моего колена и незаметно крадется вверх. То есть — вниз. Водит ладонью по бедру. Это отвлекает и возбуждает. Я думаю: о чем я думаю? Должен я это допускать или нет. Или это переступление.

Я говорю:

— Лита.

— А, да, — опоминается она, но руку не убирает. Я смутно понимаю, что происходит на экране, но — хочу понять.

Рука опять начинает красться наверх. Фильм называется…

— Убери руку…

— Она тебе мешает? — шепчет она. Я сам убираю ее руку.

— А можно я возьму своей рукой под твою руку — тебя?

Я пытаюсь осмыслить фразу, на экране крик, стрельба, его предали. Она под шум происходящего просовывает руку мне под мышку и ласково устраивается там. Я смотрю на ее профиль, губы. Она боится повернуться ко мне и делает вид, что ничего не произошло. Потом пытается отвлечь маневром.

— Алешенька, тебе нравится кино?

— Да, я люблю Пачино.

— Как жаль, что его застрелили.

И я не понимаю, ей действительно жаль или она просто говорит, чтобы я не имел «врезки» — сказать ей «убери свою руку». Она гладит меня ниже локтя, кисть, внутреннюю часть ладони.

У нее очень нежные пальцы. Я стараюсь не возбуждаться. Пачино лежит с простреленным лицом в больнице. Ему дарят щенка, который вырастает в большую собаку. Все хорошо, что хорошо кончается.

А как все кончится у нас? Я опять смотрю на ее выточенный профиль. Уже все кончилось, был конец. Она опять умудрилась — после конца — начать все сначала. Удивительная девушка, я слабый, как лист, как финик, как… мужчина.

Мы выходим на белый свет после конца фильма. После конца у нас было начало.

Лите надо ехать в венерический диспансер. Не хочу ли я ее проводить? Как трогательно. У нее сегодня конец лечения, проверочный мазок. Конец начала.

Раздается звонок и слышится радостный голос:

— Алешенька, я здорова!..

— Можешь заражаться опять, — мрачно говорю я.

— Но сначала был такой кошмар. Меня осматривала простой врач и сказала, что есть сильные выделения и, значит, я опять не вылечилась. Потом пришла Ангелина, я начала плакать, она стала брать мазки. Они были абсолютно чистые, оказалось, что от такого количества антибиотиков у меня началась молочница, которая дает молочные выделения. Но это пустяк, Ангелина даже не считает ее заболеванием. Как хорошо, что все хорошо кончается.

— …

— Прости, Алешенька, я не то сказала. Совсем не то. Я просто ужасно переволновалась. Я приеду к тебе, если можно?

— Нельзя.

— А почему?

— А разве что-то изменилось?

— Я — здорова.

— Живи и радуйся. Моя голова, к сожалению, еще не выздоровела. Она еще заражена твоим приключением.

— Алеша, не думай об этом. Я вот…

— Знаю, ты ни о чем не думаешь.

— Это не так. Я все время думаю — о тебе. Просто переключись и думай о приятном.

— Ты научишь как? Я не могу ни о чем другом думать, пока их не посадят.

— Их посадят… Если ты разрешишь мне приехать, я научу тебя как.

— Что — как?

— Переключаться…

— Тебе, кажется, надо опять принимать таблетки?..

— Одно другому не мешает.

— Ты уже стала экспертом в венерологии?

— Гинекологии, слава богу…

— А причина какая была? Какая была причина?

— Ве-не-ри-чес-кая… — задумчиво говорит она и тут же перескакивает: — Алешенька, у меня есть еще билеты на три фильма.

Мы ходим и смотрим фильмы. В конце недели она не выдерживает и говорит:

— Я хочу тебя…

Я хотел эту женщину, девушку и не мог пересилить себя, заставить себя к ней прикоснуться. А грудь, как назло, выпрыгивала из ее обтянутой кофты.

— Очень хочу… Только чтобы все было по-нормальному, а не смазано…

— Это как же?

— Чтобы ты ни о чем не думал и только хотел меня. Как тогда…

— Стань такой, какой ты была до девятого мая.

Слезы наворачиваются на ее глаза.

— Но это невозможно.

— Правильно. Не правильно… Значит, невозможно, чтобы у нас все было нормально.

— Ты хочешь бросить меня?

— У нас ничего никогда уже не будет нормально…

— Ты хочешь, чтобы я перестала тебе звонить и дергать?

— Я не знаю, что я хочу. Но с тобой об этом делиться не собираюсь.

— Хорошо, я не буду тебе звонить…

Через час раздается звонок.

— Алеша, я не могу даже дышать без тебя.

— Как жаль, — искренне говорит Алеша, слабак, который не может заточенным топором перерубить нить.

Что же это за ненормальные чувства такие?

Пришел июль, исчез июнь. Сессия как-то скомкано, но сдана. Папа достает: что ты будешь делать целое лето? Неужели целое лето ты ничего не будешь делать? Мама через неделю выписывается. Он сидит напротив меня, и его «краля» подает обед.

Я смотрю в какую-то точку отсутствующим взглядом. Рука пришла, поставила тарелку и ушла.

— К тебе обращаются.

— Спасибо, я не голодный.

— Ты прежде всего — неблагодарный. Она полдня готовила, старалась. Чтобы тебе понравилось. Чтобы тебе угодить.

— Я не могу насильно заталкивать в себя. Но я вам благодарен, Люба.

— Все никак не выбросишь из головы!

— О чем ты?

— Ты прекрасно знаешь, о ком я.

— Ничего страшного, попозже поедите. Когда аппетит появится.

— Что ж ты хрупкий такой?! Или в Москве мало девочек? Все перевелись? Только одна осталась, слабая на передок…

— Ее изнасиловали…

— Ты свечку держал? А тебе не приходило в голову, если она сама пошла, так сказать, продолжить вечер.

Я вздрогнул. А что, если…

— Ее слегка резко распяли. Она не ожидала такого поворота и…

— Папа!..

— Придумала историю об изнасиловании. А что делать: домой в пьяном виде, с лифчиком в руках да со спадающими босоножками возвращаться непристойно. Сюда пришла. Сказку тебе рассказала, а ты и уши…

Я встал:

— У тебя суп остывает, ешь, пока горячий.

— Заботливый сын. Когда суд?

Откуда он знает?

— Откуда ты знаешь?

— Ну, если было совершено преступление (идет расследование) — должен быть и суд.

— Я не знаю.

— Тоже странно: всего двое участвовало, свидетелей нет, искать некого. Все сидят, прошло два месяца, а ни о каком суде и речи не идет.

Я молчу.

— Алексей, выбрось ее из головы. Навсегда. Она мутная, и вышвырни всю эту грязь, связанную с ней: водка, запах, половой акт с двумя мужчинами, следствие, суд, очные ставки.

Он передернул плечами.

— Ну и что ж, что ноги красивые. Неужели одни голые ноги этого стоят? А ты не задавал себе вопрос: когда они компанией, возвращались в одной машине, где она сидела?

(Я всегда потом поражался, как ему пришел в голову этот вопрос. Как?!)

— У шофера на коленях, наверно!..

Тарелка со вторым пришла, рука ушла.

— Так все лето и будешь маяться? В ожидании наказания. Да не будет никакого суда, я тебе сейчас говорю. Надо еще доказать, что ее насиловали. Без единой царапины на теле!

Я встал, не зная, куда деться от стрел.

— Иди-иди, жди звонка тихим голосом. «Таинственная» незнакомка, может, расскажет тебе новые мифы и небылицы. И ты поверишь! Слабак… Максим бы не дал себя так околпачивать. На том где сядешь, там и слезешь. Еще не успеешь сесть, как уже слезать придется.

В комнате зазвонил телефон.

— Легка на помине. Сейчас кончающим голосом произнесет: «А можно Алешу?»

Я взял трубку:

— Сыночек, ты меня заберешь в воскресенье?

— Да, мамуля. Я рад, что ты выписываешься.

— Дома бардак, наверное? За вами никто не следит…

— Не так страшно.

— А папа даст тебе машину? Он же над ней дрожит, как над одуванчиком.

— Я что-нибудь придумаю, не волнуйся.

— Ну что, Ромео, как твоя использованная Джульетта?

— Па, смени пластинку. Я устал.

— Я думаю, столько думать…

Я сажусь в кресло и бессмысленно смотрю в никуда. Перед десертом он появляется снова. Те же, явление второе.

— Кто звонил?

— Мама, она выписывается.

— Горячий сын, поедешь ее забирать?

— Если ты дашь машину.

— А на транспорте, как все смертные?

— Она выписывается из больницы, горячий муж.

Дальше я думать не хочу.

И как в подтверждение моих фобий, первый же вопрос, который она задает:

— Алексей, кто у нас жил дома?

— Не знаю…

— А я знаю, здесь жила женщина.

— С чего ты взяла?

— Это твоя девушка?

Я с облегчением вздыхаю:

— Да.

— Как ее зовут, я ее знаю?

Я ничего другого не придумываю, как сказать:

— Лита.

— Какое изящное имя. Откуда она?

— Из моего института, — нехотя отвечаю я.

— Ты меня с ней познакомишь?

Я делаю спазматическое движение горлом.

— Как она папе, понравилась? Квартиру она содержала в идеальной чистоте. Я думала, тут конюшни будут. А так все аккуратно.

Через неделю папа отправлялся в свой ритуальный августовский отпуск. Мама не предъявляла претензий, почему я не ночую дома. И я мог безболезненно оставаться в квартире на Архитектора Власова. В полном одиночестве.

Ночами я лежал и думал. Как, как это все закончить? Я не могу с ней быть. Я не могу с ней не быть. Я не могу ее видеть. Я не мог ее не видеть. Ее фигуры, ног, бедер, талии. Подрезанных скул, сочных ярких губ. Это была патология. Я хотел ее больше, чем больше заставлял себя не хотеть ее.

Мне снится сон, что кто-то звонит в дверь, а я не в силах разорвать вуаль дремы в царстве сна, прорваться сквозь окутывающую паутину и открыть ее. С нечеловеческим усилием я встаю, не веря в сны, иду проверить дверь. Слышу шелест, шорох. Который час?

Открываю дверь и вздрагиваю: передо мной стоит Лита.

— Алеша, я очень хотела тебя увидеть.

— Я сплю.

— Я боялась, ты уедешь рано. Я не могу без тебя…

— Я хочу спать.

— Ты ложись и спи. А я посмотрю на тебя спящего пять минут и уеду.

Я поворачиваюсь, не закрыв дверь, и иду. Бесшумно щелкает замок. Я валюсь на кровать и начинаю сползать в дрему…

— Алешенька, можно я…

Я не отвечаю, как будто сплю. Проходит мгновение, и вдруг я чувствую, как ее твердая грудь касается моей спины, а лобок упирается как бы нечаянно в бедро. И рука ласково опускается мне на бок.

Грудь скользит по моему телу немного вверх, немного вниз. Она начинает задыхаться. Рука уже соскользнула и гладит в низу живота. Я весь напрягаюсь: у нее такие нежные, изящные пальцы.

Она прижимается ко мне, судорожно сжимая мои плечи. Грудь вжимается в мои лопатки. Она отбрасывает одеяло. Жарко! Я думаю… Ее рука берется неуверенно за мои белые трусики. Я не могу ничего сделать. Я слаб, я смертен, я баба, я женщина, я… Рывок, и вдруг я чувствую, как голый воздух дико возбуждает мой орган, лаская мой обнаженный пах. Ее руки нежно берутся за него и начинают гладить. Пальцы подрагивают. Я слышу шорох шелка, и волоски ее лобка вминаются в мою кожу, бедро. И начинают тереться об… Прерывающееся дыхание, задыхаясь, она шепчет:

— Алешенька, я не могу без тебя, возьми меня… возьми. Я сойду с ума без…

Она безумно сжимает мой орган.

— Дай его мне, дай…

Я взрываюсь. Рывком переворачиваю ее на спину и рукой разламываю голые ноги. Ладонями сжимаю и разрываю две половинки снизу, я чувствую ее мягкую душистую влажность и бархат волосков своими пальцами. Она дергается бедрами, и, едва поймав ее на изломе, я вонзаюсь в нее, разрывая все внутри. Как от раскаленного клинка, вогнанного внутрь, она выгибается, замирает, вскрикивает. И я начинаю безумно всаживаться в ее вздрагивающие бедра, сжимая упругие половинки в своих ладонях.

Она кричит:

— Пронзи, пронзи меня… Любовь моя… Мой любимый. А-а-а-а!..

Я делаю еще несколько озверевших, обезумевших движений и, забыв все, кончаю в нее. Ее тело спазматически бьется подо мной. В моих тисках, в моих объятиях.

Она лежит и безрассудочно шепчет:

— Мой, мой, мой… я так жаждала тебя. Я так мечтала…

Ее цепкие руки судорожно стискивают меня, не отпуская. Она это шепчет в мое ухо (у меня очень чувствительные уши), а потом водит внутри языком.

И вдруг — я не верю, но он возбуждается опять. Я чувствую, как он растет, раздвигая ее губки и стенки. Как он сам начинает двигаться, сильней, быстрей, еще, еще. Мои бедра с дикой скоростью вжимаются между ее ног. Она взбрасывается мне навстречу. Как автоматная очередь, идут вонзания. Опять, снова, еще. Я сгреб ее талию в своих ладонях, пытаясь зажать извивающееся, выскальзывающее тело. В него… в него, в нее…

— Да, да, да… Хочу тебя, хочу, — шепчет она страстно.

Мое лицо тычется в ее шею, губы сжаты. Без поцелуев… Она вскидывает свою наковальню, где бьется дикий кузнец, наверх, чтобы освободить наконец это бешеное давление, и в этот момент мой молот рушится на нее, в ней, едва не разрывая все на куски и сливая две лавы воедино.

— Гос-по-ди! — слышу я дикий гортанный крик. И она теряет сознание.

Я дую ей в лицо. Как из далекого, далекого космоса она возвращается в реальность.

— Алешенька, любовь моя, я не представляла, что так бывает. Ты не представляешь, что это за божественное чувство, неземное. Меня как будто унесло в другой мир. Как будто я ушла из своего сознания, потеряв его. Как ненужное, чтобы безумней ощутить.

— Ты его потеряла.

— Правда? Ты мой бог. Как я счастлива.

Это был наш первый, «взрослый» раз, думаю я. Она не отпускает меня в ванную и начинает ласкать снова мое тело. Она снова становится моей. Ее руки скользят по моей спине: ласково, призывно, нежно. Мое тело начинает двигаться, находясь самой слабой частью, которая может быть самой сильной, в ней. Темп начинает возрастать, ритм усиливаться. Ее тело бессознательно отвечает, все быстрей, быстрей. Мы находим какую-то странную комбинацию, в которой замыкаются наши органы, вонзающиеся друг в друга, и бьются тела. Восходя на самую вершину того, что принято считать блаженством. Ее сдавленный крик, мой рывок. Агония блаженства. Она опять теряет сознание.

Позже я бреду ванную, сажусь на край, и две слезы катятся по моим щекам. Как больно, что за переступившей черту (переступленную черту) — не переступить. Но временно, сейчас, я сдался. Я, выиграв, — проиграл. Я, получив, — потерял.

Я моюсь в ванне и вспоминаю. Все, все…

Она лежит, повернувшись обнаженным телом ко мне. И ждет.

— Лита, я совсем забыл, ты не забеременеешь?

— У меня через три дня должен начаться цикл.

— Иди помойся. — Я вздыхаю с облегчением.

Она быстро возвращается из ванной:

— Я не могу без тебя — даже минуты. Давай просто полежим, Алешенька. На улице жарко…

Как будто это имеет какое-то значение к ее желанию полежать со мной.

Мы ложимся и неожиданно, бесцельно, бессмысленно засыпаем.

В вуали снов вторгается звонок.

— Сыночек, как дела? Ты помнишь, я твоя мама?

— Нет, забыл.

Она смеется. Который сейчас час?

— Чем ты занимаешься?

— Я сам не верю: спал.

— Раньше такого с тобой не было. На улице жара… — говорит она, как будто это имеет какое-то отношение к тому, что я спал.

Лита беззвучно, еще во сне, спросонья, целует мои пальцы.

— Звонила Ада Филипповна. Предлагала два билета на необычный просмотр: итальянский фильм, в полночь, в закрытом зале. Его должны один раз показать публике. Я, естественно, так поздно не пойду и подумала, что ты со своей девочкой, с редким именем, можешь захотеть. Ты же любишь кино.

— А где билеты?

— Их надо подъехать забрать у Ады Филипповны, это в центре, у них роскошная квартира прямо напротив Моссовета. Заодно посмотришь, как они живут.

— Спасибо, мамуля.

— И еще: она купила в специальном отделе ГУМа дубленку для своей дочери, но она ей маленькая. Ты же знаешь, ее муж директор трубопрокатного завода, и они пользуются «кремлевским» распределителем.

— Все для народа!.. — пошутил ни к чему я.

— Она хочет ее продать и попросила меня помочь.

Мама могла свести скалы друг с другом, не то что продать дубленку.

— Одна проблема: сорок четвертый размер, то есть должна быть изящная девушка. Я подумала: так как ты выбираешь самых изящных, то… Она стоит всего сто восемьдесят девять рублей. Это неслыханная цена.

— Я тебе перезвоню, можно?

— Когда? Мне нужно сегодня дать ответ.

— Скоро.

Я повесил трубку и почувствовал Литину грудь, касающуюся моей спины. Она проснулась…

— Ты хочешь пойти в кино в двенадцать ночи?

— С тобой, Алешенька, хоть на край света. С тобой я все хочу.

— В чем ты ходишь зимой?

— В пальто, но оно уже не модное.

— А ты хочешь быть модной?

— Я хочу тебе нравиться.

— У тебя уже была модная юбка… Теперь мы ждем суда…

Лита прижалась к моему плечу:

— Можно я тебя поцелую?

Я не отреагировал.

— Звонила знакомая мамы, она продает дубленку по своей цене.

— Это невероятно. Я очень хочу, если ты не против. Я займу деньги у сестры.

Ее грудь приподнимается и ложится на мою.

— Алеша…

Она ложится всем телом на меня. Потом садится верхом.

— Тебе так не тяжело?

— С такой ношей, как ты, мне очень легко.

Она начинает гладить меня внизу и ласкать. Наши тела возбуждаются, они начинают хотеть друг друга.

К одиннадцати вечера мы приезжаем к памятнику Пушкина. Я остаюсь внизу, а Лита поднимается наверх, мерить дубленку. Она волнуется, подойдет ли она ей. Через пятнадцать минут выпархивает, счастливая, с большим пакетом в руках.

— Просто чудо! Алешенька, я так признательна тебе, она как по мне сшита. Но я хочу, чтобы ты тоже посмотрел и одобрил. А то ты не захочешь зимой ходить со мной рядом.

Я задумался — о зиме. Неужели мы будем ходить, рядом?..

— Я должна завтра рассчитаться, если я беру, — щебечет она.

Мы идем в малый зал на закрытый просмотр. И только там узнаем, что фильм называется «Альфредо, Альфредо», в котором играют Дастин Хофман и Стефания Сандрелли. Итальянская молодая звездочка играет девственницу, которая влюбляется с дикой, необузданной страстью и темпераментом. Когда она целует своего возлюбленного в аптеке, где она работает, то коробки, кремы, склянки вместе с полками валятся на пол. Когда, наконец, на лугу в горах она соблазняет его, от ее дикого крика страсти разбегаются стада овец с пастбища. Она была одержима идеей потерять свою девственность с женихом — до брачной ночи. Пламя, бушующее в ее стройном гибком теле — не давало ей возможности ни есть, ни пить. Одна, но пламенная страсть. Криком она сгоняла стаи птиц с веток и будила горные селения.

В два ночи мы, заряженные и насмеявшиеся, выходим из зала. Лита забывает, конечно, пакет, и в ужасе от моего взгляда, бежит назад. На ее счастье, он оказывается на месте, под креслом. Я сдерживаюсь невероятным усилием воли: та же безмозглость.

— Когда я смотрю на тебя, я забываю обо всем, — говорит в оправдание она.

Я собираюсь везти ее домой.

— Алешенька, я очень хотела померить для тебя дубленку. За нее нужно завтра рассчитаться.

Я молчу. Я не переношу ее ветреность.

— А можно я…

Она вдруг хватает мою руку и целует ее. Наверное, так и с ее сумкой было: она сама забыла, и никто у нее не забирал…

Мы едем на улицу Архитектора Власова. И всю ночь терзаем тела в соитии, стонах, движениях и оргазмах.

Меряет она дубленку только утром — на голое тело. Дубленка шоколадного цвета и, как будто повторяет изгибы ее фигуры. (Она ей поразительно идет).

— Тебе нравится? — Она подходит близко и кладет мои руки себе на талию. Я чувствую запах свежего меха.

— Алешенька?..

— Да, — опоминаюсь я.

— Я рада, — говорит она и сбрасывает ее на пол, прижимаясь бедрами ко мне. Я медленно поднимаю дубленку и кладу ее в кресло.

— Извини, Алешенька. Я хочу тебя…

— Мамуля, большое спасибо за услугу.

— Ада Филипповна говорит, что такой фигуры она еще не видела. Когда ты меня с ней познакомишь?

Я замерзаю — в жаркий август.

— Приезжайте вечером на обед, вместе. Я по тебе соскучилась.

Делать целый день нечего. Я еду один домой. В шесть вечера звонит Лита: она не верит и без ума от счастья, что я познакомлю ее с мамой. И она приедет в наш дом — на обед.

Лита привозит красивые цветы и дарит их маме. Мама влюбляется в нее примерно в первые тридцать секунд, как только видит ее входящей. И не отрывает глаз от нее целый вечер.

После полученной благодарности за покупку мама сказала:

— Вам, наверно, нужны на зиму сапоги, чтобы они подходили к дубленке?

— А откуда вы знаете? — восхитительно наивно спрашивает Лита.

Сраженная окончательно невинностью и наивностью, мама улыбается.

— Мой знакомый — директор обувного магазина на Смоленской. Позвонил сегодня и сказал, что они получили финские сапоги на танкетке. Но не замшевые, а велюровые! Это новая мода. Я подумала, что они вам могут идеально подойти.

— Спасибо большое, я очень благодарна, что вы подумали обо мне.

— Подъезжайте к нему завтра и выберите себе ваш цвет. Я его предупрежу.

— Хорошо, если Алеша не против, я подъеду.

Мама щебетала:

— Лита, мы с Адой Филипповной считаем, что у вас абсолютно великолепная фигура. Я таких не видела!

Лита слегка смущается, посмотрев на меня.

— Лишь бы Алеше не разонравилась, — тихо говорит она.

— А что вы собираетесь делать летом, впереди еще целый август? Алеша никуда не хочет ехать, все ждет звонка от какого-то мужчины…

Следователя — когда будет суд.

— Я еще не знаю, все зависит от… У мамы есть двоюродная тетя, она живет в деревне, и мама хочет, чтобы я поехала молока попила, пожила на свежем воздухе. Алеша, а ты любишь деревню?

— Я никогда в ней не был.

— Это в Рязанской области, деревня Клепики, где недалеко Есенин родился.

И тогда мама подала эту идею, которая зажгла Литу, как свечу.

— А почему бы вам вместе не поехать и не отдохнуть там?

Лита даже подпрыгнула со стула, уронив салфетку.

— Алешенька!.. A-а можно?

Потянула она «а». И посмотрела на меня так, что моя мама улыбнулась.

— Если бы на меня так смотрели — на край света поехала!

— Мама… — сказал я.

— Хорошо, тебе решать.

Потом мы пили чай с вкусными шоколадными конфетами. Из большого шоколадного набора. Я подумал, что подумал бы папа…

Она целуется с мамой на прощание, мы выходим. И первое, что я вижу, — дом. Напротив. Лита как ни в чем не бывало ни на что не обращает внимания. Как будто начисто все забыла. Как будто и не случилось ничего. Всего того, что случилось. Хотя это ее первый приезд сюда. После того что случилось… Я не хочу произносить слово «изнасилование». Мы выезжаем наверх. Я разворачиваюсь к набережной. В папиной машине я везу Литу.

— Алешенька…

— Что теперь ты мне хочешь показать — дубленку?

— Нет, свое тело. И твои…

— Что, следы?..

— И еще какие! Я обожаю их, лишь бы ты их оставлял; и твои зубы, и твои губы, и всего, всего тебя.

Я поворачиваю на Воробьевские горы и еду на Профсоюзную.

Едва мы входим в квартиру, как раздается звонок. Лита идет в ванную.

— Ну, сыночек, таких девушек я еще не видела у тебя. Эта — лучшая!

Я чуть не роняю трубку. Хотя понимаю, что Лита привлекала собой. Странно, она нравилась даже женщинам, обычно они не нравятся друг другу. Возможно, она была вне конкуренции.

Мама произносит в раздумье:

— Интересно, какое впечатление она произвела на папу?

Я быстро прощаюсь, поблагодарив за обед, чтобы не дать времени ее разыгравшейся фантазии. Разыграться еще дальше…

Лита выходит из ванной и как-то необычно смотрит на меня.

— Что опять случилось?

— Алеша… у меня начался цикл.

— Поздравляю.

— Как жаль, — по инерции говорит она, — я думала…

— Что ты думала? Я не знал, что ты думать умеешь.

— Так… ничего.

— Ты хочешь чай?

Мы садимся за стол: чай, вишневое варенье, вафельный торт. Она начинает меня упрашивать:

— Алешенька, поедем отдохнуть на две недели. Там такой воздух, ты устал, тебе нужно отключиться от всего. Ты все время думаешь…

— Я и сейчас думаю.

— Там уникальные грибы: подосиновики, лисички, маслята. Ты же любишь соленья. Я сама буду для тебя солить.

Я поперхнулся.

— Спасибо, ты мне уже насолила.

Она чувствует каким-то животным инстинктом, когда можно, и уже сидит у меня на коленях, только чудом не опрокинув чашку с чаем.

— Мы будем ходить гулять в лес. Я буду печь…

— Остановись. Ты считаешь, это удобно, молодой девушке приехать с парнем в деревню? Где каждая собака знает даже каждую кошку.

— Я скажу, что… ты мой жених!

Теперь была моя очередь: я чуть не опрокинул чашку с чаем.

— Не пугайся так! Это только для деревенских, чтобы бабе Даше не было неудобно.

— А твоя мама?

— Она на тебя уже молится, и мед по устам течет, когда о тебе говорит.

— С чего это?..

— Я ей про тебя рассказывала. Какой ты умный. Алешенька, я тебя умоляю… Я всю жизнь мечтала с тобой погостить в деревне.

— Всю жизнь? Мы знакомы с начала этого года.

Она удивленно смотрит на меня:

— А кажется — всю жизнь…

— Когда?

— Что когда, любовь моя? Свет очей моих…

— Ты хочешь ехать?

— Хоть послезавтра. Я дам ей телеграмму. Там нет телефонов. Значит, ты согласен?! — Она взлетает с моего колена в воздух.

— Это ничего еще не значит, — но она поняла, опять тем самым животным инстинктом почувствовала что я сдался.

Ночью она вертелась в постели и мечтала, как мы будем жить в деревне. Одни, совсем одни. Вдвоем… Вне города.

В два часа дня она привозит на Мосфильм (мама тоже хочет посмотреть) вместо одной пары три пары сапог. Они действительно на редкость высокие и красивые. Начались женские разговоры. Они запали на два цвета: один подходил под дубленку, другой просто был необычный и яркий.

— Как Алеша скажет, так и будет, — говорит Лита.

— А почему вам не оставить обе пары? — говорит моя мудрая мама.

— Это дорого.

— Если бы продать третью пару дороже, то она оплатила бы вам вторые сапоги, — продолжает рассуждать моя мама.

— Ой, я знаю место, где все всё продают, — на Неглинке.

— А дядя милиционер туда не приходит? — говорю я.

— Я же быстро, Алешенька, через час вернусь и буду очень осторожна.

Я молчу, зная, сколько приключений это за собой повлечет. Мама одобрительно кивает, и Лита, восприняв мое молчание за согласие, уезжает.

Через полтора часа она появляется сияющая.

— Я продала в два раза дороже! — и высыпает деньги на стол. — Меня чуть не разорвали…

— Кто?

— В женском туалете, все хотели такие же сапоги!

Это было начало, невинное. У Литы оказался уникальный дар: все, чего она ни касалась, продавалось в два-три раза дороже.

— Может, вам взять еще пары две, и тогда вы оплатите свои первые сапоги и еще вам на дорогу останется.

— А директор даст?!

— Конечно, я ему позвоню и на всякий случай попрошу отложить — пять пар.

— Как хорошо! Спасибо большое!

— Какую дорогу, мам?

— Разве вы не едете с Литой в деревню?

Я с удивлением смотрю на юную участницу заговора. Они сошлись гораздо ближе и интимней, чем я ожидал. Мама была просто влюблена в Литу, и та отвечала ей тем же. О, эти женские влюбленности и страсти.

Лита на следующий день продает все пять пар сапог, ставя рекорд: одни из них в два с половиной раза дороже. И мы решаем отпраздновать это в ресторане… Потом я передумываю и говорю: лучше дома. Она тут же соглашается:

— Хоть на луне.

Ее глаза ласкают меня.

Она покупает маме цветы и большую коробку шоколадных конфет в благодарность. Мы пьем шампанское и обедаем вместе.

Поздно вечером приезжаем домой на Власова. У нее оказывается куча денег, которую она выкладывает на стол. И говорит, что это всё мои, так как без меня их бы не было. Ей нравится, когда есть деньги, ей хочется, чтобы я их тратил.

Ночью она обнимает мое тело и сжимает его крепко-крепко.

— Алешенька, я так счастлива.

— Чему?

— Что мы поедем в деревню. Что есть деньги.

— Я не хочу, чтобы ты этим занималась.

— Но я это только для тебя делала. Я не хочу, чтобы ты ходил без копейки. И зависел…

— Лита!..

— Хорошо, любимый, как ты пожелаешь.

Ее язык касается моей шеи.

— Я так хочу тебя, но у меня…

Я не обратил внимания, что она в трусиках.

— Но я могу поцеловать тебя… там. — И она начинает соскальзывать вниз. Я резко дергаю ее за волосы наверх. Меня начинает колотить дрожь. И озноб.

— Хорошо, хорошо, я не буду. Только не волнуйся так…

Я до сих пор не мог пересилить себя — поцеловать ее в губы… А ее ничего не волнует. Или она…

Приникнув к моему плечу, Лита засыпает, сексуально дыша.

На следующее утро я отвожу ее на Смоленку, и мы рассчитываемся с директором, она благодарит его. Он тут же предлагает четыре пары английских туфель. Лита ему, по-моему, нравится. Явно все четыре пары она не оденет на себя. Но туфли красивые, таких в продаже нет. Вся жизнь — по блату.

Я хочу, чтобы у нее все было, хоть она и не заслужила, модное, красивое, удобное, и я сдаюсь. На сей раз я еду с ней. Она продает две пары и оставляет две себе. И все равно остается куча денег.

(Я даже не представлял, что так легко можно «делать деньги».) «Приходите еще», — на прощание говорит директор.

Она, счастливая, уносится домой собираться — завтра мы уезжаем.

Я звоню ей спросить что-то, но она побежала на почту давать телеграмму. Все делается в последний момент. К вечеру она приезжает с большой красивой сумкой и сразу просит прощения, что на такси.

— Но ведь еще светло, — делает она наивные, невинные глаза.

— Ты туда навсегда переселяешься? — говорю я, не поддаваясь ее чарам.

Она виснет на шее.

— Просто я хочу тебе очень нравиться. И одевать разные наряды. Алешенька, я так рада, что ты в хорошем настроении! Я обещаю тебе его никогда, никогда больше не портить. И быть самой послушной Литой. Ты увидишь, даже если мне придется переломать себя.

— Не надо ломать себя, — говорю я.

Она целует своими красивыми губами мои глаза. Задерживая веки в маленьком объятии. Объятии губ.

(Мне так хочется поцеловать ее губы… Но они осквернены.)

Почему они посмели осквернить ее?!.

Я напрягаюсь и вырываюсь из объятий.

— Что случилось, Алешенька? — Она как чуткий барометр.

— Так, вспомнил…

— Пожалуйста, не думай ни о чем. Я все сделаю, чтобы тебе было приятно. Ты достоин в этой жизни лучшего, и я молю Бога, чтобы у меня хватило сил и энергии…

В восемь утра мы уже торчим на автобусной остановке на краю географии, у черта на куличках, и Лита, исчезнув, возникает с купленными билетами.

— Но сидячих уже не было — с грустью говорит она, — придется стоять. А это три часа…

Даже рано утром, когда красивые женщины не ходят по улице, она прекрасно выглядит, лицо ее красиво.

На нас все обращают внимание, не на меня, конечно. Мне не нравится, что она привлекает всяческое внимание. (Потом случаются приключения…)

По Рязанскому шоссе нас трясет так, что кишки подлетают к горлу. Шофер мастерски огибает колдобины, зная их, как свою ванну. С кучей остановок мы приезжаем на полчаса позже.

Нас никто не встречает.

— Видимо, не получили телеграмму, — говорит извиняющимся тоном Лита и начинает спрашивать, где изба Лаковых. Лита носила фамилию мамы. И в паспорте числилась: русская. Так было легче поступить в институт. У папы была сложная фамилия…

Оказывается, мы находились еще не у той деревни, до той было три километра, и какой-то мотоциклист с коляской предлагает нас подвезти.

Видимо, Литины ноги в мини-юбке казались ему райскими кущами, которые он сможет созерцать по пути в Эдем.

Она садится в коляску, изящно сомкнув колени, я сзади — на седле. Но на последнем участке даже лихой конник сдается, и мы идем пешком. Глубокие, перекрученные, переверченные, дикие, замерзшие и грязные хребты с зимы и слившиеся летом во взлеты и падения колдобины не давали возможности не только проехать колесом, но даже пройти по ним ногами. Можно было сломать ногу.

Бедная русская деревня.

Мы шли по вытоптанной тропинке вдоль покосившихся изб, с небольшими наделами и огородами впереди и позади них. Я нес тяжелую Литину сумку, а она порхала вокруг и говорила, чтобы я не волновался. Изба Лаковых была последней в деревне на единственной, главной и второстепенной улице. Лита постучала в дверь сама. Открывшая старушка смотрела на нее, как на второе пришествие Христа русскому народу. Вспоминая, когда было первое. (Его не было!)

— Я — Лита. Вы не помните меня? Дочь Антонины, — и она обняла ошеломленную старушку.

— Литочка, как ты выросла… — начала приходить в себя бедная.

Тогда последовал второй шок.

— А это Алексей. Мой жених.

Старушка, опешив, перекрестилась непроизвольно, вдруг.

— Батюшки Господи, как время летит. Я тебя помню десятилетней девочкой, когда ты с мамой раз приезжала. Заходите, что ж вы в дверях стоите.

В горнице была идеальная чистота.

— Я же никого не ожидала!..

Телеграмма пришла в семь часов вечера, полдня спустя, как приехали мы. Лита стала вручать старушке подарки, пачки, пакеты. То, чего нет в деревне. А в ней нет — ничего.

— А это от нас с Алешей!

После чего старушка поняла, что мы приехали к ней в гости.

Баба Даша была невысокая безвременная старушка, лицо которой избороздили лезвия морщин, вдоль и поперек. Вся доброта народа была написана на этом лице. Она начала суетиться и накрывать на стол.

— Господи, как же ты выросла, Литка, — приговаривала она. — И какой красивой стала! Тьфу, тьфу, чтобы не сглазить.

Лита чувствовала себя как на троне. И объясняла мне, что значат в деревне: яйца, картошка, огурцы, козье молоко, поставленное на стол. Суп из грибов, жареный пирог с начинкой. И собственная наливка. Что все это добывается (и создается) собственными руками и ничего не покупается.

Она была перевозбуждена оттого, что что-то знает, чего не знаю я. И может быть моим эрудитом.

Баба Даша за накрыванием стола, кажется, окончательно пришла в себя и как бы нечаянно, ненароком рассматривала меня.

Лита начала открывать привезенные банки: икру, сельдь в вине, сардины, печень трески, балык, икру из баклажан, куриный паштет, — и получился целый пир. Запахи были необыкновенные. Наливка крепка и настояна на хорошем спирту.

Лита захотела сказать тост.

— За бабу Дашу, которая живет в деревне!

В чем заключался тост, было непонятно, но я выпил до дна. Две женщины, напоминавшие мне зарю и закат, стали накладывать мне с двух рук.

— Алешенька, ты так любишь соленья!

И понеслись маринованные грибы, соленые огурцы, квашеная капуста, треснутые, набухшие красно-бордовые помидоры из бочки с прилипшими прожилками укропа на боках. Все благоухало, пахло, и кружилась голова. Но больше всего меня поразила картошка. Она была рассыпчатая, нежная и таяла во рту. Такой я не пробовал никогда в жизни.

— Теперь я скажу тост, — оттаяла баба Даша. — За жениха и невесту, чтобы все у них было ладно!

Я смутился, но, понимая законы деревни, Литин взгляд и ее прижимающую ногу под столом, стерпел.

Я выпил опять до дна, и в голове поплыло. В наливке было градусов тридцать. И положил в рот тающую картошку.

Полдень перешел в вечер, и летние сумерки стали ложиться на окна снаружи. Сначала они проявились неназойливо, а потом стали придавливать стекло своей темнотой все сильней и сильней.

— Где же ты нашла своего жениха? — спрашивает баба Даша. Я разливаю наливку в рюмки, Лите не доливая.

— На факультете, мы учимся вместе.

— Он у тебя похож на этого поэта, который тут недалеко родился, как его…

— Есенин, — подсказывает Лита.

— Во-во, когда он был юный.

— Алеша мужественней и красивей, — произносит Лита.

— Тебе больше не наливать? — спрашиваю я с двусмысленной улыбкой.

— Алешенька, я правду говорю.

— Скромность не украшает Литу, — в полушутку говорю я.

— Красота дана нам для любования, — говорит баба Даша. — Ее не надо стесняться. Вон Литка какая выросла, прямо роза чайная! Но хорошо, когда от твоей красоты получают радость и удовольствие другие.

Я поднимаю рюмку с наливкой:

— За добрую бабу Дашу и этот теплый, уютный дом!

— Спасибо, милый, — она пригубливает, но не пьет до дна.

Лита велюровыми глазами смотрит на меня. И я вижу, как они возбужденным бархатом ласкают мои плечи, шею, лицо. Наливка бьет прямо в голову. И ее рука под столом пытается сжать мое колено. Обычно это бывает наоборот. Но для Литы нет никаких правил.

Они колдуют вечером над чаем, а Лита приносит вафельный шоколадный торт, который, судя по таинственной улыбке, ценится в деревне на вес золота.

Мы пьем ароматный чай, а я пью еще две рюмки за женщин. И полностью готов. Баба Даша сокрушается:

— Куда же я вас положу, у меня нет столько кроватей, придется вам спать вместе…

Чему Лита безумно счастлива, она и не могла мечтать, а старушка, извиняясь, смотрит на меня.

Я выхожу во двор умываться, и Лита поливает мне из ковша. Это освежает, и я медленно плыву, глядя в небо со звездами.

В последней сознательной попытке я предлагаю, чтобы мы легли на полу (не велики баре), но она даже слышать об этом не хочет. Мы ложимся на кровать с периной, а баба Даша на сундук за печкой, отороченной занавеской в самом углу. Вся изба — одна, но большая комната. Внизу погреб, наверху чердак и хранилище.

Засыпая, слышу жаркий шепот:

— Алешенька, ты не обижайся, что я это сказала, но в деревне нельзя просто так быть вместе.

— Я не обижаюсь.

Она кладет ладонь на мое плечо. И начинает, лаская, спускаться вниз.

— Ты такой красивый и правильный был сегодня за столом, что мне захотелось навсегда остаться в деревне.

Я невольно обнял ее плечо, и она, содрогнувшись, прижалась вся ко мне.

Ее тело было шелковое. На редкость магнитная кожа. Я должен был пересиливать себя, чтобы ее касаться: Литы… тела… кожи. У меня все время происходило раздвоение ума: с одной стороны, ее изнасиловали и заразили только из-за ее безрассудности, с другой…

— Алешенька, я так хочу тебя… Обними меня, у меня уже все кончается…

Я вздрогнул:

— Что — все?

Она опустила мою руку со своей талии на лобок в шелковых трусиках.

— Ну, это…

— Как ты себе это представляешь с бабушкой в том углу?

— Очень просто, ты ляжешь на меня…

Я чуть не рассмеялся, но все же удивился ее фразеологизму.

— Я не издам ни звука…

Раньше она б никогда не употребила такого оборота «ляжешь на…». Ах да, она ж выпила наливки! Моментальная реакция.

— А если издашь?

Она абсолютно не умеет пить. Тем более вести себя в этом состоянии.

— Я закушу простынь зубами и заткну ею рот…

— Кровать будет скрипеть и охать. Старушки чутко спят.

Так, наверно, она не справилась и девятого мая после проведенного в компании вечера, в подвыпившем состоянии. Первый раз отведав водки.

— Я не сделаю ни одного движения!..

— Это что-то новое и оригинальное.

Я чувствую, как ее губы расплываются в улыбке и касаются моей щеки.

— И как же это будет все происходить?

— Алешенька, ну ты же умный. Ты все знаешь, все умеешь. Пожалуйста…

Я чувствую ее замирающее дыхание, запах наливки, дуновение желания, дышащую страсть. И опять в мой мозг ползут черви воспоминаний — как, кто, где. Я чувствую, что хочу ее. Невозможно не хотеть, когда ее голое тело лежит рядом. Такое тело…

— Спи. Завтра. Я не могу так.

Она целует, прильнув, мою шею.

— Все, что ты хочешь, Алешенька, только будь со мной.

И последняя мысль, посещающая мой мозг, была: Господи, если ты есть, а ты должен быть — накажи изнасиловавших эту девочку.

Рано утром я хочу в туалет и иду по наитию, ища выход на задний двор. Баба Даша кланяется мне с добрым утром. Уже суетится около печки.

Я выхожу на заднее крыльцо и замираю. Чистейший, прозрачный, хрустальный, бесподобного запаха воздух вливается в мои легкие, наполняя грудь. Неведомым до этого момента чувством и ощущением. Я начинаю дышать и задыхаюсь. От полноты и разреженности прекрасного воздуха. Я замедляю дыхание, чтобы не задохнуться. Легчайшая струйка прохладного ветерка сквозит из леса. Господи, так это же рай, думаю я. Вот он какой. Как я попал сюда?

В городе мы забыли, как это — дышать. Я спускаюсь вниз, пересекаю двор и вхожу в деревянный скрипящий туалет. Без помоста, одноместный, покосившийся. «Куда короли пешком ходят»… Сквозь щели вижу лес.

Лита просыпается в десять утра и сразу спрашивает бабу Дашу, где у нее зеркало.

— Ты и так, как солнце взошедшее, — говорит та в ответ.

— Алеша не любит, когда я по утрам не накрашена.

— А Алеша любит блины с домашним вареньем к чаю?

— Очень.

— Смотри, как она для Алеши старается, — говорит никому баба Даша.

— Он говорит, когда у меня глаза не накрашены, увидишь — можно заикой стать.

— И чем ты их красишь? — Спрашивает баба Даша.

— Французской тушью.

— Это что еще такое?

— Ресницы становятся длинней, темней, а глаза больше.

— Зеркало висит над комодом у окна. Что только не придумают! Никогда такого не слышала. Но раз надо, то красься.

Лита улыбается:

— Спасибо, баба Даша, но вы на меня, ненакрашенную, тоже не смогли бы смотреть.

— А по мне, человек хорош тем, что у него внутри. Я вон всю жизнь прожила и не знала, что ресницы красятся. Ты бы полила Алеше воды — с утра умыться.

— Не могу, баба Даша, он целый день заикаться будет. Его нельзя пугать.

— Идем, Алеша, я тебе полью, надеюсь, от меня ты не будешь шарахаться.

Я улыбаюсь, выходя на крыльцо за все успевающей старушкой.

Проходит час, прежде чем Лита может сесть за стол.

— И так каждое утро? — спрашивает бабушка, не веря.

— Это укороченный вариант, обычно час сорок пять, — говорю я.

— Господи святый, — крестится она. — Смотри, как наизнанку выворачивается, чтобы тебе понравиться.

Она приносит на стол горкой сложенные блины с плиты. Запах обалденный.

— Сама я могу ходить дни ненакрашенная, — улыбается Лита. — Только прохожие пугаются!

И тут она замечает всего две тарелки, две вилки, две ложки на столе. (В Англии сказали бы два прибора на столе. Но мы в России, а не в Англии. Нужно больше слов, чтоб объяснить…)

— А вы, баба Даша?

— Что ты, милая, я уж в шесть утра завтрак съела. Мне не надо было краситься! Ну, ухаживай за своим кавалером, а то блины остынут. Вот сметана свежая.

Чай мы завариваем свой, индийский, со слонами на коробке. Баба Даша, сдавшись, присаживается и пьет чай с нами.

— Поведешь, Лита, Алешу окрестности осматривать. Я уж сама не могу, ноги дальше двора не ходят.

— А грибы сейчас есть? — замирает Лита.

— Еще сколько, три дня дожди шли, их понавыскакивала уйма, наверно.

— Я хочу собрать и для Алеши посолить на зиму. Вы меня научите?

— Конечно, милая. Только банки надо достать, у нас с банками беда.

— Я с собой привезла из Москвы.

Я с удивлением смотрю на Литу. Она улыбается моему удивлению.

— Мне мама подсказала, в деревнях ведь ничего нет.

— Ну, собирайтесь и идите. Полдень, как раз хорошее время. Все уже из леса возвращаются…

Я засмеялся.

Баба Даша:

— По грибы с утра рано ходят.

Я:

— Но им краситься не надо!

И мы смеемся от души вместе. Лита тает в нашем внимании. Она берет два лукошка, и мы идем в лес, который позади дома. Смешанный. Едва мы входим в лес, она прижимается ко мне.

— Ты сегодня в роли Красной Шапочки?

Она неожиданно смеется.

Я:

— Тебе уже не должен быть страшен Серый волк. После всего.

У Литы был абсолютный дар на собирание грибов. Какое-то уникальное чутье и, главное, видение. Я ничего не мог разглядеть в смешанных красках листвы, травы, корней, игл.

Через час она уже наполнила свое лукошко. Самыми разнообразными грибами, среди которых было четыре больших благородных белых, которые считались лучшими среди грибовиков или в грибном искусстве. Считалось высшим достижением и большим искусством обнаружить белый гриб. Достаточная редкость О чем потом шли разговоры целый день!

У меня на дне валялись пара рыжиков и несколько тощих лисичек. И то найденных по подсказке Литы.

— Не переживай, Алешенька.

Я не любил быть на вторых ролях, да еще с девушкой.

— Через пару дней у тебя появится глаз и предчувствие.

— Знаешь, что мне трудней всего: различать их в траве, в листве, под деревьями. Так как я не различаю переходные цвета. А в лесу они все сливаются. Этот недостаток называется цветоаномалия.

— Не может быть, Алешенька, чтобы у тебя что-то было не совершенно! (Она говорила абсолютно серьезно и искренне.) Я помогу тебе. Как не обычно, что у меня что-то получается, а у тебя нет. Ты же все можешь! Даже поцеловать меня.

Она коснулась губами моей щеки.

— Но не хочешь… — сказала она с грустью.

К вечеру Лита с бабой Дашей разбирали грибы и учили меня в них разбираться. Изумительная наука! По шляпке, по цвету, под какими деревьями какие. И как обманчивы бывают большие красивые, но ядовитые грибы, которых я лично в этот день нашел кучу. И только сочувственно-предупреждающие крики Литы останавливали меня от срывания их и бросания в лукошко.

Мне нравилась эта наука. Я был поражен Литиным талантом: она была потрясающая грибница.

Позже баба Даша готовит свежий грибной суп необыкновенного вкуса и жарит белые грибы с картошкой.

Это был грибной пир!

Ночь, темно, Лита голая. Мы бесшумно терзаем, мнем тела друг друга. И я понимаю, что так долго не выдержу.

— Что это за большой амбар во дворе? — шепчу я тихо.

— У нее была буренка, но ее продали — из-за денег. — Губы Литы касаются моего уха.

— А наверху я видел высокую узкую лестницу…

— Там сеновал. Сено…

Она сползает беззвучно вниз, и ее рука сжимает мое вожделение. Слово «член» — ужасное слово. Неужели в прекрасном языке… А упругие груди касаются низа живота, скользят… Занятия любовью в русском языке не имеют глагола. Кроме одного… Грубого ужасного слова, которое сотворили с ней.

Теперь она двумя ладонями сжимает своими грудями меня… Мой…

Опять спирали в мозгу накаляются. Я напрягаюсь.

Она нашла сладкую ловушку, зажим, и сосками водит по нему. Пока я, выгнувшись аркой, луком, дугой, не исторгаюсь на ее кожу, шею, живот, ребра…

— Солнышко мое, — шепчет она, — как я обожаю все, что твое и из тебя…

Сено, сено, сено — кружится в моей голове, вертится, намекает, — и я плавно тону во сне.

С утра пораньше мы идем в дальний лес, пересекая деревню, в хвойный. В нем нет листьев, одна хвоя и иголки. И всего два вида грибов. Я делаю первые успехи, набирая треть лукошка. Лита счастлива за меня и всячески подсказывает, где искать. Слепые зрячих ведут.

Баба Даша, угощая нас поздним завтраком в час дня, говорит:

— Поспали бы после чая, чем в жару маяться.

И действительно жаркий день. Печет, как на плите.

— А можно на сеновал наверх залезть?!

— Конечно, милый, только сено старое, колоться будет. Возьмите одеяло, поверх бросите.

Сено, сено — думаю я. Лита становится ногой на узкую лесенку.

— Алешенька, я боюсь, — говорит она.

— Чего?

— Упасть!

— Не бойся, — я беру ее за бедро и слегка подталкиваю.

Она в коротком платье из ситца. Я вижу ее бедра, сжимающиеся и разжимающиеся, я вижу ее легкие прозрачные трусики под этим платьем. Наверху — дурманящий запах сена. Она бросает одеяло и ложится навзничь. Я падаю рядом и не дышу. Она зацеловывает мою шею.

— Алеша…

Моя ладонь начинает гладить ее в промежности. Она вся начинает извиваться.

— Ой, как я хочу тебя… — шепчет она. — Сними их, Алешенька, — и она выгибается.

Я сдергиваю ее воздушные трусики. Аромат свежей кожи и сена возбуждают до озноба. Мои руки, как судорожные, сжимают ее бедра. Она раздвигает ноги и спускает мои шорты. Сено колет даже сквозь одеяло. Я обнажен, и сверху ветерок овевает мой пах. Сено сыплется мне на спину. Я забрасываю ее ноги под мои мышки. Ласковая кожа внутри касается моих боков и трется.

— Войди, Алешенька, войди… — молит она.

И я вонзаюсь. Я рывком вхожу в нее. Она дико выгибается, упираясь в мои колени, и начинает вкручиваться в меня. Мы катаемся по сену, сминая одеяло. Платье ее задрано только по пояс, я держу ее на весу, подбрасывая вверх, врываясь, все сильней и сильней. Она безумно крутится, прижимается ко мне и стонет.

— Еще, еще… — молит она.

Я как одержимый бьюсь в нее, видя только взброшенные ноги и осыпающееся по ним сено.

— А-а-а…

Рывок, еще качок, и в диком вопле, крике, рыке мы одновременно кончаем оргазмом. Бог ей дал это — чувствовать.

Вспугнутые внизу курицы шарахаются врассыпную, тревожно закудахтав.

Так в ней, исторгнувшись до конца, я, опьяненный запахом сена, засыпаю, утонув губами в ее шее, на переходе в ключицу.

Курицы… Как в «Альфредо, Альфредо», думаю я, проваливаясь в сонную бездну.

Пока я спал, она не пошевельнулась ни разу. У нее, наверное, занемел и онемел каждый мускул. И косточки. Ох, эти косточки, я смыкал ладони на ее талии.

— Алешенька, это такое чудо, когда ты спишь во мне. И нежно сопишь в шею. Это как блаженство. Я хочу так всегда.

Я попытался освободить… ее тело от моего. Я был еще внутри…

— Не вставай, мой милый. Я слушала каждое твое дыхание.

И вдруг я почувствовал, что он возбужден — в ней. Она мягко и нежно начала поднимать бедра вверх-вниз, вверх-вниз. Она делала это впервые, не зная, никогда не видя, нигде не учась, каким-то инстинктом самки, то ли животного, чувствуя.

Ее внутренность, сжимавший меня бутон скользили по нему вверх-вниз, вверх-вниз. Бедра уже взлетали все быстрей и быстрей. Я сжимаю ее плечи, вдавливаюсь в выточенную грудь и взрываюсь в ней, кончая. Вонзаясь зубами в шею. Она стонет сладко, прижимаясь грудью и бедрами ко мне. Делая освобождающие, оседающие рывки. Я не двигался… Она сделала все сама.

Ее никто не учил, но она не могла сама… Тогда откуда?.. Нет, нет, остановись, командую я мозгам.

Ее ноги обвиты, переплетены вокруг моей спины, ее бедра мягко трутся о мои бока.

(А что она чувствовала тогда, когда в нее, в ее нутро, вошел тот. Вдавился, вкрутился… Какие движения она делала? Делала ли… Будь ты проклят, мой мозг, остановись!.. Вот где она научилась…)

И теперь каждый раз я буду думать об этом, когда она будет делать это… Я как ужаленный вырываюсь из захвата ее бедер. Резким движением я перекатываюсь на спину.

— Тебе больно, Алешенька? Что с тобой?

— Ничего.

Сено колет мой пах… Она опускает платье и начинает легким дыханием сдувать соломинки с моего оголенного живота.

По лестнице я спускаюсь первый, страхуя ее и держа руку под платьем (в промежности), на которую она опирается для равновесия. И чего-то еще.

Трусики она не надела. Плоть еще влажная. Сок из губок вдавливается в мою ладонь.

Все наши оставшиеся дни теперь протекали по одному и тому же порядку. С утра мы искали в лесу грибы, находили. Потом пили поздний чай, после которого забирались «спать», то ли «отдыхать» в воздушное сено. Наверх… И ее голые ноги, обнаженный низ живота дразнили меня, ласкали и удовлетворяли в запахе, в сене, в аромате. Ароматом… Раздеться догола я ей никогда не давал. Она бы исколола свою грудь, плечи, спину, тем более с ее чувствительной кожей. И поутру, увидев, старушка могла задать вопрос или задаться мыслью: как это мы спим там? Я не мог ей сказать: друг на друге.

…Я переламывал ее пополам, ноги взлетали вверх, и она хотела меня, стонала, молила. Ох, как она хотела меня… Невозможно было в этом воздухе, аромате, запахе не хотеть. А я хотел ее…

К вечеру, после того как мы «просыпались», баба Даша учила ее, как солить грибы, как готовить из сушеных грибов суп, как жарить картошку и выпекать золотисто-шоколадные блины и многое, многое другое. Словом, советы молодой хозяйке. Я никогда не видел Литу такой заинтересованной и увлеченной. Когда это не касалось меня.

— Цены ей точно не будет, когда она вернется в город из деревни, — шутила баба Даша.

А на следующий день Лита демонстрировала усвоенные знания, приобретенные наверху и внизу. Приготовила свой первый грибной суп и закатала банку соленых грибов. И была в неописуемом восторге, что делала это для Алеши.

Мы ели и с бабушкой подшучивали над ней, а она, опустив голову, смущалась и не верила, что это она сама изящными двумя руками такое сотворила.

На следующий день, в субботу, должны были проходить учения жаренья рыбы. Раз в месяц ее привозили в деревню, чтобы жители не роптали, и мы пошли в местный сельмаг. У нее были босоножки на высоком каблуке, и, кажется, не было жителя в деревне, который из изб, окон, дворов, подворотен не смотрел бы во все глаза, как она ставила изящно ноги, идя по местной тропинке. Крепдешин платья был на три ладони выше колен. Оно то обвивалось вверху ног и бедер, то распускалось. Дыхание деревни то замирало, то выпускалось. За это шоу они должны были ей платить.

Она только оборачивалась ко мне и говорила:

— Алешенька, я не думала. Прости.

Я шел сзади, как Литинхранитель.

А когда ты думаешь? — размышлял я не вслух. Вылетевшие слова знала бы вся деревня. Уже и так вся деревня до последнего ребенка знала, что к бабке приехала внучатая племянница Лита Лакова со своим мужем. Видимо, баба Даша или молва скорректировали, отредактировав, некорректное. Вместе спать могут только муж и жена…

Я шел сзади, рассматривая Литины ноги. И ее икры возбуждали меня. Я шел и думал о том, как в предвечерние сумерки мы взберемся по лестнице, упадем в сено, отдадим друг другу наши тела и…

В сельмаге не было ничего, кроме старых конфет-подушечек, которые уже, наверное, не производят, задубевшей халвы и мороженой трески.

— А свежей рыбы у вас нет? — спросила Лита.

— А вы хотели свежую?! — спросила продавщица, оглядев ее с ног до головы.

Я вообще-то хотел другое, подумал я про себя, но не высказал эти мысли вслух.

И вечером этот вопрос, достойный пера Шекспира, обсуждала вся деревня. Но даже из замороженной рыбы баба Даша сделала жареный шедевр.

Через три дня мы уже возвращались в город. Я с содроганием думал о возвращении в Москву. О судах, следователях, обвиняемых. Я почти забыл здесь, что произошло там. Я не хотел вспоминать, невольно вспоминая.

Мы пили яблочный компот из свежих яблок, и я думал, как мне хорошо в деревне и что я никогда, совсем никогда, больше сюда не вернусь.

В последний вечер перед отъездом в клубе шло французское кино. У Литы не было ни одного не обращающего на себя внимания платья. И баба Даша дала ей короткую фуфайку.

— Чтобы твоего жениха на куски не разорвали.

Мы пошли на последний сеанс, в десять часов вечера. Шагая по местной колее, я вел ее за руку и думал. О разном, но главное: о следователе, о суде, когда же наконец будет суд? И какой срок они получат. А когда вернутся…

В клубе, в зале с деревянными скамьями, все деревенские, как по мановению волшебной палочки, вперились в нас. Ощупав ноги, икры, колени, низ платья, бедра, они поморщили носами, уперевшись глазами в фуфайку, закрывающую грудь, верх платья и часть фигуры. Ай да умная баба Даша!

— Давай сядем на последний ряд, Алеша, — тихо сказала она. Лита как-то сжалась под огнем глаз. И на глазах у всех.

Я знал, что без драки сегодняшний киносеанс физически не мог закончиться.

— Чтобы удобнее было целоваться? — пошутил я.

Под разряжающуюся канонаду возгласов, покашливаний, цыканий, вздохов мы прошли сквозь оружейную палату глаз и сели на последнюю скамью. Рядом с тремя задиристого вида парнями, которые, не стесняясь и не скрываясь, вовсю рассматривали ее.

Свет погас.

— Может, ты хочешь в другое место? — прошептала Лита.

— А в другом месте будут другие зрители, не смотрящие на тебя? Вместо экрана.

— Алеша, я же не виновата… я же в фуфайке уже.

— А я и не говорю ничего.

Она улыбнулась в темноту.

Фильм назывался «Супружеская жизнь», в котором блестяще играла молодая актриса Мари-Жозе Нат. Фильм был тоже классный, блестящего сплава. Он состоял из двух серий, в первой части показывался взгляд на супружескую жизнь глазами мужа, а во второй — глазами жены: те же самые события, истории, происшествия. Кадр за кадром переигрывалась первая серия, только с разных точек зрения. И углов. И каким ангелом оказывалась она, жена, по сравнению с «изменницей», предательницей, дьяволом в первой части. Женщина в высшем смысле этого слова, самом высоком, которая жертвовала для своего мужчины всем, а он этого не понимал. Совершенно.

Деревенские шушукаются и обсуждают каждое событие на экране, но даже это не мешает наслаждаться великой историей любви.

После кино трио, сидевшее рядом, сопровождает нас по пятам. Громкие возгласы, оценки долетают сзади. Темень — египетская, хоть глаза выколи, как в Варфоломеевскую ночь. Только по шестому, невероятному наитию, в полной тьме, мы находим избу. Я пропускаю ее первой, вхожу сам, прикрывая, они остаются за забором, что-то крича. Во время ходьбы Лита судорожно сжимала мою руку.

— Я так переволновалась, — говорит она.

— Все люди — братья, — шучу я.

Я незаметно кладу нож обратно в ящик.

Спать не хочется, последняя ночь в деревне. Мы выходим на заднее крыльцо, и она садится мне на колени. Я чувствую мускулы ее ног сквозь тонкое платье. Мы начинаем обниматься. Лита горячо дышит. Потом быстро встает и упирается в перила. Я подхожу к ней сзади. В последнее время ей стало очень нравиться сзади. Сзади-и-и-и…

Я просыпаюсь рано. С чувством, что не успел что-то, пропустил, недоощутив, и понимаю, что мне не хочется уезжать. Возврат сулит только огненные спирали в голове. И жажду мести.

Я не смотрю на Литу — по утрам этого не стоит делать. По утрам редко на какую женщину стоит смотреть.

Баба Даша колдует нам что-то на дорогу. Делает сырники на завтрак. Пока у Литы свидание со своим отражением. Она изнашивает зеркало своим взглядом.

Долго-долго сидим за завтраком. Я пью третью чашку чая. И понимаю, что ничего этого в жизни больше никогда не будет. Лита ни на что не обращает внимания, а только подкладывает мне сырники и подливает варенье. Это не счастье. А что такое счастье? Страдание, которое устало. Но любовь — это страдание. Как правило. Значит, любовь не может быть счастьем. Счастье — это когда спокоен и примирен. Вот здесь я примирился. Я не был счастливым, но — на мгновение — успокоился. С тем, что Лита спит со мной, в одной кровати, касаясь моей кожи своей кожей. Я чувствую, что еще чуть-чуть, и смогу поцеловать ее — в губы. Переступить черту. Вчера ночью она в задыхании коснулась языком моего рта. И замерла.

Кто мы? Зачем судьба свела меня с Литой? Зачем это с ней сделали? Худшее, что можно сделать с женщиной. Почему это произошло с ней? Для чего нас создали? Неужели мы созданы, чтобы насиловать, заражать. Неужели нет возмездия. Возмездие — вот о чем я молил, мечтал, дышал, надеялся.

— Алеше понравилось в деревне? — спрашивает баба Душа.

Литины глаза ласкают мое лицо. Ее взгляд проникает сквозь мою кожу, нежит мою щеку.

— Очень. Я вам премного благодарен. За ваше гостеприимство, доброту. Мудрость и педагогику в обучении Литы. Вы — уникальная женщина, баба Даша.

Я целую ее руку, и она смущается.

— На здоровье, сыночек, на здоровье.

После «последнего» завтрака мы идем прощаться с сеновалом, в котором было пролито столько соков, что можно было породить новый Ноев ковчег. Мы стоим внизу, и я чувствую, как грудь Литы возбуждена. Инстинкт, видéнья. Ее ноги сверкают в солнечном свете. Все просвечивается: трусики, бедра, треугольник… Она кладет руку себе на талию и поворачивается ко мне. Зов…

У нас еще остается куча денег из Москвы, заработанных Литой. В деревне их просто негде тратить. Мы оставляем половину бабе Даше, она не знает, как нас благодарить и куда посадить.

— Деточки мои, это ж на полгода жизни, как я могу такое принять…

Лита целует ее в щеку.

Автобус в три с чем-то, но надо еще добраться до дороги. Да с банками, вареньями, соленьями. Гирляндами сушеных грибов. Свежевыкопанной картошкой.

Лита теперь хотела готовить мне суп из только так понравившейся рязанской картошки. Все, на что я обращал внимание, она превозносила до небес, превращая в фетиш и идеал. Она пыталась предугадать мое малейшее желание. Угодить, ублажить, удовлетворить. И усладить.

Какой-то дальний племянник подвозит нас в раздолбанном грузовике. Жизнь — как эта колея, а колея — как жизнь. «Ни к чему», — думаю я. Есть ли в России хоть одна не разламывающаяся машина?

Мы стоим на повороте дороги. Она в легком пушистом свитере поверх еще более легкого платья. Начинается дождь, она промокает до нитки, платье льнет к бедрам. Она усиленно жестикулирует руками, машины притормаживают, но как только видят меня на обочине дороги, обиженно взревев, уносятся прочь. Она мне машет — отойти. Льет безостановочный дождь.

Едет черная «Волга» сановника с московскими номерами. На повороте она притормаживает около нее, заплывшие свиные глазки оглядывают мокрую выточенную фигуру, шофер ждет, глядя на тушу хозяина, не прибавляя газа. Видение проплывает мимо. Сзади два свободных сиденья.

— Все люди — братья, — говорю машинально я. У Литы начинают течь слезы, от дождя, от обиды, от беспомощности. Она сильно дрожит. Я обнимаю ее за плечи.

— Хоть ты поцелуй меня — в губы, Алешенька!..

Я застываю посреди проезжей части дороги. И целую ее — в виски, лоб, глаза.

Маршрутный автобус опаздывал уже на полчаса. В России вообще неизвестно слово «пунктуальность». Оно никому не нужно. Им никто не пользуется. Наконец, кряхтя, он появляется на дороге. Мы — единственные, кого он подбирает на повороте. Автобус набит битком. Какой-то мужчина освобождает место для Литы, что вообще невероятно. Я сознаю, какой подвиг совершает он ради ее заплаканных глаз — стоять три часа. Мы благодарим его и угощаем яблоком.

(Значит, не только насиловать и заражать…)

Лита хочет поднять мокрое платье, чтобы сесть на сиденье. Я делаю ей страшные глаза. И она виновато просит прощения — глазами.

— Алешенька…

Я даю ей легкую куртку, чтобы она села на нее. Свою. Она долго не решается, держа ее мягко в руках. Все, что мое, для нее свято… Но, наткнувшись на мой взгляд, подчиняется. Чуть подняв к бедрам платье, садится на куртку. И сразу после моего взгляда прикрывает колени нашейным платком. Понимая, что средина автобуса уже никуда больше смотреть не будет, как на ее колени.

Мы приезжаем в Москву поздно, пробиваясь сквозь бессмысленные пробки у «ворот» города. Только ворот не осталось… Теперь это называется кольцевая дорога. Чтобы всех окружить сразу, кто внутри.

Тридцать первое августа, завтра начало занятий. Следующий курс. Она рвется ко мне, и у меня нет сил сопротивляться.

В ванну мы садимся вместе, и она становится моей — в ванне…

Ей так очень нравится. Она хочет еще…

Завтра нам, кажется, во вторую смену. Или мне вообще уже все кажется. Лита собирается отвезти все домой утром. Хозяйка квартиры приезжает через два дня.

Ночью она обнимает меня и шепчет:

— Алешенька, а где же мы будем встречаться? Где я буду ласкать тебя?

Я медленно убаюкиваюсь от ее тепла и засыпаю, чувствуя губы на шее. «Будем ли мы встречаться вообще», — последнее, что думаю я.

Институт грядет на меня, как дурной сон. За исключением первого дня — когда больше охов, вздохов, эмоций и восклицаний, чем занятий. В институте я мало с кем общаюсь, практически ни с кем. Мы неинтересны друг другу: я — курсу, курс — мне. Зато Лита была толком и пиком курса, всех волновала, обжигала, и не давала покоя только одна мысль, с кем она встречается. Шли слухи… но никто ничего не мог доказать. Или сказать с уверенностью.

В группе у меня была одна боевая подруга — Ирка, и про нас сначала думали, что мы е… Но ее настоящий любовник — будущий муж, учился курсом старше, и нашу пару, тандем, оставили в покое, думая, что все-таки иногда мы этим занимаемся. Так как только с ней в институте и видели меня. Зато она безумно обожала Литу, Литку и каждый раз расписывала мне, какая у нее обалденная фигура. И что она не представляла, что у женщин такая может существовать.

— Выточенная фигура и восхитительная грудь!

— Кому-то везет! — говорила она, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Я не реагировал. — Литка вообще чудо. А какие ноги!

Хотя у самой были классные ноги, лучшее, что было у нее в фигуре.

— Я бы за такую девочку… — Она смотрит внимательно на меня.

Я всегда поражался, что ее любили даже женщины.

— Не в моем вкусе…

— Кого же тебе тогда надо, Брижжит Бардо?!

Я смотрю безразлично по сторонам, как будто мне все до лампочки.

— Когда ты меня уже познакомишь с той красавицей, с кем ты встречаешься? — как пономарь, заводит она. В который раз…

— Когда-нибудь.

— Только не говори, что она сильней Литки!

— Не буду, — соглашаюсь я.

И тут она видит появившийся предмет ее восхищений.

— Литка, привет! — Они целуются. — Где ты была летом? У тебя легкий загар…

И они уходят обсуждать лето. Девичьи разговоры. С кем ты? С кем я?

Лита, при всей ее экзальтированности, никогда не ревновала меня ни к кому. Видимо, я был выше подозрений. И уж к Ире тем более, она очень завидовала, что у нас такая дружба и она может подходить ко мне каждый день. И встречаться со мной в институте. Что Лите было категорически запрещено, даже приближаться ко мне в стенах alma mater. Я не хотел, чтобы весь кагал, чтобы вся кагорта обсуждала мою личную жизнь.

Вечером я перевозил свои вещи домой. Отец возвращался послезавтра.

Зарядили дожди. Неожиданно наступила осень.

Грязь в Москве, как всегда, по уши. Никто ее не хочет убирать, Москву.

В четверг я возвращался домой раньше, часов около шести. Уже стемнело. Нужно было длинной дорожкой спускаться в долину, к дому. Иногда приставали пьяные. И отставали, когда им давал искомое. Деньги. Инстинктивно, интуитивно я оглянулся. Сзади меня шел совершенно лысый, как будто стриженный в тюрьме, в пальто, невысокого роста персонаж. Неприятным взглядом он встретился с моими глазами и продолжал буравить спину, следуя сзади.

Этого не может быть! Какой-то животный, глухой инстинкт шептал, что как-то мы связаны невидимой паутиной. Повинуясь необъяснимому рефлексу, я прошел мимо своего дома. Он шел шаг в шаг. В сгущающейся кофейной темноте, за мной. Я обернулся.

Он свернул и уже двигался к дому, который был напротив. Я стал ждать, впившись глазами: на втором этаже зажегся свет. Куда она не привела меня тогда, там вспыхнул свет. Я не мог поверить. Неужели у меня мания? Это просто случайные совпадения. Я бросился к телефону, вбежав домой.

Я звонил в прокуратуру следственного отдела. И попросил Фалосова.

— Он здесь больше не работает, — последовал ответ.

— Как это?! А где он?!

— По какому делу звоните?

— Лаковой, — тихим голосом сказал я.

— О чем?

— Об изнасиловании.

— Отдано на дознание.

— То есть?.. Что это значит?

— На дополнительное расследование, новый следователь… Ждите, он вам позвонит.

Я сидел оглушенный, не понимая, что происходит, но чувствуя, всем нутром осознавая, что произошло что-то страшное. Неисправимое…

В десять вечера раздался звонок.

— Алеша, я не хочу, чтобы ты волновался, — звонил друг сестры Веры — Саша.

— Что случилось? — Я почувствовал, как тошнота подкатилась к горлу.

— Прежнего следователя отстранили от дела. Отец Злонимского известный директор картин на «Мосфильме». Он оказывал большое давление на прокурора района. Ходил по дому, собирал среди знакомых подписи на характеристику для сына. И хотя все знают, что творится в этой квартире, они подписали. Назначили нового следователя для дополнительного расследования, и первое, что он сделал, — выпустил под залог Злонимского.

— Когда?

— Неделю назад.

— Значит, это он за мной шел.

— Обритый налысо? Скорее всего, да. Поэтому я хочу, Алеша, чтобы ты был осторожным: они могут решить отомстить. Они знают, кто ты и какое участие принимаешь в деле. Она сама бы этим не занималась. Словом, кто стоит позади Литы.

Значит, целую неделю один был уже на свободе. (Пока мы развлекались в деревне.)

— А со вторым что?

— Он сидит. У него до этого были судимости. Его послали на народные стройки по какой-то уголовной статье, где он подделал документы, и вернулся в Москву.

«Хорошая компания!»

— Поэтому ты должен быть осторожным. Мало ли какие там связи с уголовным миром.

Я молчал, раздумывая. Я хотел начать с первого, а не со второго…

— Поэтому я бы хотел, чтобы ты провожал Литу после занятий какое-то время. Они знают институт, в котором она учится.

Первый был главным…

Пострадавшие должны бояться надругавшихся. Жертвы должны остерегаться преступников. Хорошая система!

— Где Лита?

— Дома. Плачет, боится, что ты неправильно поймешь. Завтра у нее встреча с новым следователем. Она не хочет идти… Алеша…

— Да, — я прихожу в себя.

— Ты для нее бог, и каждое твое слово заповедь. Как ты скажешь, так она и сделает. Но я хочу, чтобы ты подумал, стоит ли так терзать себя и ее, мучиться, переживать, страдать. Вы молоды и красивы, перед вами вся жизнь впереди. Она оступилась, упала, все забудется, исправится, время — лучший лекарь. Может, оставить все, как есть. Ты ведь казнишь себя и ее!

— Я не буду жить и дышать, пока не увижу их за решеткой. Гниющими в лагерях. А когда они выйдут, если их там не покалечат…

— Алеша, ты же ведь мучаешь себя больше всех остальных!

— Простите, я не могу сейчас с вами разговаривать.

Я вешаю трубку и слышу шаги папы. Какой-то ад. Замкнутый ад. Абсолютный, кромешный, безвыходный ад.

Я смотрю на нее с отвращением, встретившись: она, она во всем виновата. И то, что выпустили Злонимского, ее вина. Не было бы ее, я б никогда не знал этих имен, следователей, заражений, диспансеров — мерзости, грязи. Из невинного, чистого все стало порочным и черным.

Но, перешагивая через ненависть, я договариваюсь, что буду встречать ее на Плющихе и провожать до метро.

— Я плáчу каждый вечер и казню себя, что я села в эту проклятую машину.

Я вздрагиваю.

— Не надо плакать каждый вечер. У тебя и так глаза не…

Мне хочется ее удавить, разорвать, растерзать. Оскомина и раздражение давят в зубах. Я сдерживаюсь.

— Алешенька, мой ангел, невинный, прости, ну прости меня. Я чувствую, ты хочешь меня бросить. Только не бросай. Я этого не переживу…

— Не надо начинать мелодрамы!..

— Хорошо, любимый. Ну хочешь, ударь меня!..

Она хватает мою руку и бьет себя по лицу. Я отдергиваю руку.

Она начинает дико рыдать, с воем.

— Не плачь, — резко говорю я.

Она спотыкается и хватается за меня, едва не падая.

— Я им все равно не дам дышать на этой земле, пока не расплатятся.

Хотя ее волнует совершенно другое. Глаза блестят от слез. Губы, приоткрывшись, будто молятся.

— Алешенька, пойдем в кино. Сейчас. Я так люблю сидеть в темноте рядом с тобой. Когда ты расслабляешься, становишься спокойным…

Я улыбаюсь от неожиданности перехода и сумбурности ее желаний. И она, почувствовав, виснет на руке.

— А можно?.. — не сдается она.

— Отстань, — говорю я и провожаю ее до метро.

На следующий день как ни в чем ни бывало она покупает большие сочные апельсины и чистит прямо на улице, пока мы идем. Сок течет сквозь изящные пальцы.

— Алешенька, поешь, пожалуйста. Ты так похудел… А у меня нет кухни для тебя готовить.

Она отламывает дольку и протягивает к моим губам. Мои губы говорят:

— Лита, я хочу, чтобы мы расстались.

Ее руки дрожат, она застывает, лицо сморщивается, слезы бесшумным потоком скользят по щекам. Она хватает мои руки и рыдает:

— Ну нет же, ну нет!.. Ты не можешь этого сделать. — Половинки апельсина падают в осеннюю слякоть. Теперь она рыдает взахлеб, ее колотит истерика.

При мысли о папе, его незаданных вопросах о ней (вижусь ли я с Литой?) и маминых заданных вопросах о ней я еду к Максиму. Он дежурит.

— Исчезнувший брат Алеша вспомнил брата Максима.

— По поводу исчезновений — папа обижается, что ты не звонишь.

— Папа всегда обижается, на всё и на всех.

— Но это не значит, что ты не должен звонить.

— Позвоню, как вернусь. Мне нужно на вызов, хочешь со мной поехать?

Я киваю. Хоть к черту на кулички — только подальше от мира своих мыслей.

— Надень белый халат, будешь изображать санитара.

Мы едем в машине «скорой помощи». Я сижу на носилках. Он напротив.

— Чего такой грустный?

— Разве заметно?

— Краше в гроб кладут. Любимая ушла?

— Любимые не уходят, их уводят.

— …то неизвестно, кому повезло!

Он смеется, я невольно улыбаюсь.

— Где ты был?

— В деревне.

— Один? В деревне? С каких пор?

— С ней…

— И как она? У нее редкое имя…

— Не могу с ней быть. И не могу с ней не быть.

— Гамлетовская ситуация получается.

— Хуже, достоевщина и патология, замкнутый круг.

— Как следствие, когда суд?

— Суд? — Я усмехнулся. — Одного из двоих выпустили на свободу.

— Да ты что?!

— Поменяли следователя. Папаша преступника давил на прокурора. Странное что-то происходит.

— А папа ничем помочь не может? У него связи…

— Он ее имени слышать не хочет, что ты!..

— Но второй сидит?

— Второй — он первый и главный, сидит, но по другому делу. По которому был осужден раньше.

— Ничего, в тюрьме им зеки устроят. Уголовники ненавидят насильников.

— Если они еще попадут в тюрьму.

— Взял бы штык и вогнал бы в анус, чтобы он через горло вышел. Отродье. Что ты будешь делать?

— Я думаю — топором…

— Не вздумай, Алеша, посадят. Отец этого не переживет. Только хуже сделаешь.

— Но должно же быть возмездие?!.

— Должно. Но не топором, минутная боль, как от шока. Надо действовать умней. Они должны мучиться долго и страшно. Как страдаешь ты и она.

Я вздохнул глубоко.

— Не уверен, что она страдает.

— Не может быть…

— Ее ничего не волнует, только со мной быть. А остальное…

— Она влюблена. Это понятно.

— Моим врагам — такую любовь. Это не любовь…

Карета «скорой помощи» уже разворачивается у нужного подъезда, и кто-то кричит: «Доктор, доктор приехал».

— Бери чемоданчик, — говорит доктор, и мы поднимаемся на пятый этаж.

Я смотрю на плоть толстой женщины, в которую доктор-брат вонзает укол. Студни-бедра, разросшийся лобок, жирный пах с бесформенным животом. Неужели это то, ради чего мы живем и добиваемся? Неужели это то, во что все превращается? Ее тоже кто-то когда-то хотел…

Я передергиваю плечами. И отвожу взгляд.

— Бабушкина талия не понравилась! — шутит в машине брат.

— Да уж, трудно представить ее объектом любви.

— Ничего, наверно, и сейчас кто-нибудь сзади прилаживается.

— Макс!

— Я забыл, что ты у меня впечатлительный.

— А помнишь, как я приезжал к тебе в Кёнигсберг, где ты работал в лазарете после института?

Он смеется.

У него была сорокавосьмилистовая тетрадь, на которой было написано: «Лечение всех заболеваний».

Заполненная только наполовину…

А лечил он всех матросиков одинаково — «вишневской», мазь такая была. Кому-то помогало… Я невольно улыбнулся.

— Мазь вспомнил? — говорит Максим, смеясь.

— Забыть не могу!

— Ты голодный?

— Как всякий студент.

— Тут есть стоячка — пельменная. Угощу брата-студента, так и быть.

И он говорит шоферу, куда повернуть.

Я ем вкусные пельмени и думаю — может, ножом лучше, чем топором. О чем я думаю… Меньше крови.

Максим развеселился, он любит поесть.

— Съешь стакан сметаны с сахаром. Помогает потенции.

— Я пока не жалуюсь.

— Тогда я за тебя съем. Чтобы у тебя все было хорошо…

Я смеюсь. Потом он пьет два стакана какао, чтобы «согреть замерзшую душу». Я какао с детства не терплю.

— Тебе нужна девушка, чтобы согрела, — говорю я.

— С этой проклятой работой одних пациенток вижу. А как ты сам понимаешь, стройные и красивые не болеют и «скорую помощь» не вызывают. Они пока в постели без нее обходятся. Познакомил бы с сестрой девушки.

— Она вроде занята. Да и ты переборчивый такой. Тебе статую, да еще чтобы стройная была, нужно!

— Нет, я сегодняшнюю бабушку с вызова должен хотеть.

Мы смеемся.

— У меня, кажется, есть вызов на Ломоносовском, пойдем, я тебя домой подвезу.

Дома папа смотрит эстрадный концерт по телевизору. Мама себя плохо чувствует.

— Как занятия в институте? — говорит он.

— Па, а теперь спроси что-нибудь приятное, — отвечаю я.

Он смеется. Мама делает жест рукой, чтобы я наклонился.

— Тебе звонила Лита, просила перезвонить.

Откуда она знает, что ее имя нельзя произносить в нашем доме? Я иду на кухню, беру книгу и сажусь читать.

Осень. Денег нет. На душе тоска. Я хожу. Болит живот. Занятия или осень, что больше нагоняет тоску, пожалуй, одинаково.

Лита смотрит на меня на лекции молящим взглядом. Я предостерегаю ее от приближения ко мне. Она поворачивается еще несколько раз.

На перемене появляется мой старинный приятель поляк Марек и предлагает выпить пива. Осеннее пиво… дождь, слякоть, холод. Пиво — с сушками. И я соглашаюсь. До ларька, где пивная тетка орет на алкоголиков, пять минут. Марек одет, как картинка. Я так никогда не буду одет. Даже тетка изумлена:

— Откуда ты такой, красивый?

Он заказывает шесть кружек пива и двадцать сушек.

Она ему даже пиво дает — неразбавленное.

— Я принес тебе воблу, — говорит он с легким акцентом, — я знаю, как ты ее любишь.

Я в мгновение очищаю рыбку, которую не ел вечность. Мы выпиваем по первой кружке, и он угощает меня «Мальборо». Я возвращаю ему пачку.

— Оставь себе, — говорит он.

Я затягиваюсь ароматной сигаретой. Еще не было случая, когда Марек появлялся, чтобы он не обращал на себя внимание всех и меня бы не спрашивали, кто он такой.

— Завтра приезжает из-за рубежа девушка Ева. Ее надо развлечь и показать окрестности. Тебя это интересует?

Когда-то я оказал ему мелкую услугу, он до сих пор не знает, как отблагодарить меня.

— Красивая?

— Высший класс. Фигура богини.

Он уже радуется, что я…

— Брату. Брату нужно.

— Это всего на две недели.

— Тем более. Он не любит долгие романы. Но он нищий врач.

— Она из богатой семьи. Напиши мне его телефон. Хотя я старался для тебя.

— Она, случайно, не похожа на Брижжит Бардо?!

Мы беремся за вторые кружки и принимаем их, закусывая сушкой.

Я спрашиваю взглядом, и он машет мне рукой: я закуриваю свое любимое «Мальборо».

— Лёшик, у меня появились кое-какие партии, я хочу, чтобы ты посмотрел.

— У меня нет денег, ты же знаешь…

— Что тебя все время волнуют деньги? Я что-нибудь придумаю.

— Как сказал мудрец: деньги — это шестое чувство, без которого невозможно пользоваться остальными пятью.

Он улыбнулся и взялся за третью кружку, чокнувшись со мной.

— Хорошо сказал. Кто этот мудрец? И не будь ты таким гордым — взять сигарету целое событие. Я тебя сегодня угощаю. Расслабься.

Я благодарю его, кивая головой. После третьей кружки меня повело. Я ничего не ел с утра и пытаюсь удержаться на сушках. Но Марек поднимает очередную, видимо, у него осенняя жажда. И после пятой я пьянею. В голове приятно кружится, и только легкое раздражение от голода. Мелькает чье-то лицо. Я вздрагиваю. Это уж мне точно кажется.

— Тебе нужно возвращаться в институт?

Я приставляю ладошку ко рту. Дышу.

— Уже не нужно, — говорю я, и он смеется.

После шестой он заказывает еще по четыре. Тетка сияет ему, как северное сияние. (Как Большая Медведица — звезде.)

Я люблю соленые сушки и жую их, не останавливаясь.

— Ты когда ел последний раз? — спрашивает Марек и смотрит на свои плоские модные японские часы.

— А что?

— Поедем пообедаем в «Национале», а потом заедешь ко мне. Ты же совсем раздет. Эти замшевые сапоги ты купил у меня два года назад. На Западе никто не носит ничего два года.

— Я люблю Восток!

Он рассмеялся от неожиданности.

— Поехали, поехали!

— Мне нужен мой консультант, я не могу без моего советника!

— Я ее знаю?

— Нет, я ее никому не показываю, никуда не вывожу.

— Держишь в клетке? Такая красивая или страшная?

— Я себя держу в клетке: подальше от нее.

— У вас в России все со страстями.

Опять мне кажется… — что мне кажется. Я отпиваю из кружки.

— А у вас?

— У нас это просто е…я зовется. Иногда это перемешивается с феллацио.

Он смеется, мы чокаемся кружками. Начинается дождь.

— Где твой консультант сейчас?

— На лекции.

— Переступил свой закон: где живешь…

— Она на лекции в соседнем институте.

— A-а! Во сколько ты заедешь?

Я считаю.

— Через полтора часа.

— Только, пожалуйста, я не хочу, чтобы ты в дождь ездил ко мне на общественном транспорте.

Он отстегивает самую большую купюру, я поднимаю руку.

— Потом сочтемся, потом сочтемся! Я знаю, ты не принимаешь подарки. Гордая душа!

Он роняет бумажку на стол.

— Мусор, а ты так серьезно это воспринимаешь, — и поворачивается, чтобы уходить.

— Спасибо, Марек, — слегка растянуто говорю я. Он даже не поворачивается, для него это вообще не эпизод.

— Приходи еще, ласковый ты мой, — воркует голубка из ларька, я даже не представлял, что у нее такой голос быть может.

Я качаюсь и думаю, что уходить и оставлять две кружки не выпитыми может только человек, не родившийся в России. Но я родился в России! И не хочу, чтобы отчизна презирала меня. «Надо сходить и выпустить из себя выпитое», — думаю я.

И вдруг слышу:

— Алеша…

— Что ты здесь делаешь?

— Искала тебя.

— Или следила за мной?

— Что ты, что ты…

— А кто тебе разрешил искать меня?

— Никто. — Черный платок с вышитыми цветами не дает падать дождю на ее причесанную голову.

Она смотрит в мои глаза:

— Алешенька, по тебе дождь течет, ты мокрый…

— Вон отсюда, — говорю пьяно я. И вдруг она чувствует, что я «мягкий», и виснет на шее.

— Алешенька, я так истосковалась по тебе.

— Истосковалась или истаскалась? — спрашиваю я.

— Я никуда не таскаюсь, — говорит она серьезно. — Все дни жду твоего звонка.

— У тебя сестра есть?

— Есть.

— Хочешь ее спарить с моим братом?

— Все, что ты пожелаешь, Алешенька.

— Отвисни с меня, люди кругом, только у пивного ларька тебя еще не видели.

Она разжимает цепкие объятия.

— Алеша, а ты навеселе?

— А что это значит?

— Тебе хорошо?

— С того момента, как я встретил тебя, — сплошное веселье.

Она смеется. Я шлепаю ее несильно по щеке.

— Чему здесь радоваться?

— Извини, Алешенька, я не подумала.

— Голова потому что пустая.

— Согласна, Алешенька, она не полная. Ты научишь всему. А можно я попробую пиво, я никогда не пила из кружки. Это твои кружки?

— Сколько ты за мной шпионила?

Она смущается, потом улыбается:

— Полчаса.

— И ты не знаешь, чьи это кружки!

Я беру сам кружку и чувствую, что это последняя, прости меня, Родина! Я больше не могу.

Она отпивает, морщится и спрашивает взглядом: можно ли ей взять рыбу.

— Не пачкай руки, — говорю я и кладу ей в рот кусочек спинки. Она тает.

— Ты никогда не кормил меня с руки. Еще можно?

Я скармливаю ей спинку — самую лакомую часть воблы. Сам кусаю ребра…

— А что это за деньги на столе?

— Мы поедем на такси — в гости.

— Ура-а! — Она подпрыгивает и хлопает в ладоши.

— Я так люблю, когда ты выпиваешь. Ты становишься такой ласковый. Выпивай почаще, Алеша.

— Ты хочешь из меня не только неврастеника, но и алкоголика сделать?

Она смеется. Дождь припускает с новой силой, полощет каплями и ветром.

— Алешенька, я поймаю такси, ты весь промок.

Она бежит к дороге.

По пиву, по столу, по кружкам бьют крупные капли. Я бросаю пиво, но сушки забираю в карман, куда до этого спрятал сигареты.

И посреди этого мрака, грома, молний и дождя такси останавливается. Еще бы, такие ноги — да в новых сапогах!

Она садится первой и держит дверь для меня. Я обожаю дождь, в душе все как-то поднимается. Я закуриваю американскую сигарету и выпускаю дым. Ароматный запах.

— Алешенька, а можно я один раз затянусь из твоих рук. Я никогда не курила.

— Тебя послушаешь, так ты вообще еще… — Я чуть было не сказал про рот, но вовремя остановился. Чуть не поскользнулся на лексике наших больных отношений.

— Честное слово.

А в ресторане… наплывает лицо следователя. Я даю ей затянуться из своих рук. И она сразу выдыхает дым из губ.

— Спасибо. От тебя так приятно пахнет пивом. И рыбой.

— А дамы говорят, это противный запах.

Она шепчет мне в шею:

— Я обожаю каждый твой запах! Всего тебя…

И водит языком по моей коже. Мы пересекаем Садовое кольцо.

— Было бы неплохо, если б мне сказали, куда мы едем, — шутит шофер.

— На Петровку, пожалуйста.

— «Девушка с Петровки»? — смеется шофер.

Мне нравится его юмор.

По абсурдному стечению обстоятельств Марек жил на Петровке, границе с Каретным рядом, снимая комнату в большой коммунальной квартире с пятью соседями. Тогда отдельное жилье для сдачи в Москве практически не существовало.

Дождь перешел в сплошной ливень и, кажется, зарядил до утра. Осеннее пиво… Я вздрагиваю и с ужасом думаю, не забыл ли я купюру на столе у ларька. Я судорожно лезу в карманы: сушки, сигареты, но…

— Ты это ищешь? — Лита достает из кармана замшевого пальто купюру. Я вздыхаю с облегчением. — Я боялась, что ты забудешь, и взяла, когда побежала за такси.

— Ты предусмотрела что-то?! Это невероятно! За это надо выпить, если сегодня вечером не произойдет революция!

Она смеется счастливо. Я даю двойной счетчик шоферу, и мы добегаем до лифта.

Марек открывает дверь и ведет нас по длинному коридору. Мы входим в его ярко освещенную после тьмы узкую, но высокую комнату.

Я знакомлю их с Литой. Он помогает ей снять пальто. Я внимательно слежу за ней. Она не обращает на него абсолютно никакого внимания.

— Выпьем польской грушёвой водки — «сердцу будет веселей»!

Марек когда-то учился в университете. Он смотрит на Литу: она в обтягивающем шерстяном платье, подчеркивающем талию. И грудь. Марек крутил какими-то крупными делами, я никогда не спрашивал какими. Он собирал коллекцию сапожков и как-то похвастался мне, хотя он был не хвастун, что в этих сапожках у него всегда растолкано до пятнадцати тысяч. Новыми. Сапожки были расставлены по всей комнате: разных фасонов, размеров, высоты. «Но никому и в голову не придет искать в них деньги».

Он достал бутылку водки с грушей внутри.

— А как она туда попала, Алеша? — удивилась Лита.

Платье еще резче подчеркнуло грудь, когда она набрала воздуху для вопроса.

— Она растет из косточки, — сказал Марек. Он, видимо, имел в виду зернышко.

Марек достает три хрустальные стопки и наполняет их на две трети. Распечатывает пачку швейцарского шоколада и английских крекеров.

Я все ждал, когда Лита посмотрит на него, но она смотрела только на меня.

— За тепло и свет, когда на улице мрак и холод.

Мы подняли хрусталь, коснулись звоном и выпили.

— А вы? — спросил Марек.

— Я не пью водку, — опустив взгляд, сказала Лита.

— Тогда — дамский угодник: шоколад, — почувствовав накаленные вольты, перевел разговор Марек.

Я взял несколько крекеров, которые таяли во рту. «Почему у нас таких не делают?» — подумал я.

Марек попросил Литу пересесть в кресло, открыл диван и стал показывать образцы из «пришедшей партии».

Меня поразило, с каким профессионализмом Лита соображала в вещах. Как она разбиралась в европейской и отечественной моде.

— Что тебе нравится? — спрашивает Марек, разливая нам водку. Я достаю сушку из кармана и протягиваю ему. Он делает останавливающий жест и протягивает мне крекеры.

— Ни-че-го.

— Почему?

— У меня нет денег. А деньги, как сказал мудрец…

— Это шестое чувство, без которого кисло с остальными пятью.

Я медленно опрокидываю водку в рот. И закусываю отечественной сушкой. Не потому, что я патриот.

Марек берет меня за плечи:

— Алеша, мне не нужно от тебя сейчас никаких денег. Нет! Скажи только, что тебе нравится или может пригодиться. Отложи, потому что завтра все это уже расхватается, — Москва ненасытный бездонный рынок. Когда продастся, уйдет, потом со мной рассчитаешься.

— А если не уйдет?

— Вернешь и забудешь.

— Что ты, Алешенька, сейчас это самое модное! В туалете… то есть на Неглинке, за это безумные деньги платят.

— За что?

— Джинсы с плетеными карманами, кофты-лапша, это самый крик, мохеровые свитера.

— У тебя умная консультантка.

— Что такое «лапша»?

— Тонкая, обтягивающая кофта, вязанная в английскую резинку.

Лита смелеет:

— Скажите, а можно Леше взять несколько, а потом рассчитаться и взять еще?

Я смотрю на нее в упор.

— Алеша… я только спросила.

— Алеша может взять не несколько, а много, сотню, сколько он хочет. Хоть все. И рассчитаться потом.

Лита моляще смотрит на меня и шепчет губами: я все сделаю…

Я оглядываю ее фигуру, колени, бедра и думаю.

— Лита, что тебе нравится? Выбирай.

Она чуть не вылетает из кресла от радости, но сдерживается.

— Это английские джинсы? — спрашивает она Марека. Он кивает. — И сшиты в Англии, сто процентов коттон и так далее?

Я смотрю на нее с нескрываемым изумлением. Марек кивает:

— В этом доме — на будущее — все только высшего европейского качества, подделок не бывает. У тебя деловой партнер, Алеша!

— Тогда можно взять… пять.

Марек улыбается.

— Пять вы будете брать с Алешей себе, чтобы носить. Дома, на улице, в гости.

«Кому она продаст пять?» — с ужасом думает внезапно трезвеющая голова. Моя.

— Как насчет пятидесяти? Тогда я смогу дать лучшую цену. Сто, двести, сколько?

О чем они говорят?!

— И все в кредит?

— Я думал, такая деловая дама не любит повторяться.

— Я согласна… То есть, Алеша, я справлюсь.

Я не верю своим ушам.

— Давай пять тысяч!

— Пять тысяч у меня нет, есть только тысяча.

Я смеюсь.

— Что так мало?!

Он наливает водку снова и садится рядом.

— Будь один раз галантным джентльменом: откинься в кресле, расслабься, выпей водки и дай даме выбрать все, что ей нравится. Дай ей полную свободу. Не бойся, все, что останется, вернешь!

Он не знал, кому хотел дать полную свободу!.. Она сидит и что-то быстро на губах считает.

— И давай не тянуть, мне еще дорогих гостей везти в ресторан на обед.

— Извини, я тебя задерживаю.

— Я потерплю.

Она смотрит мне в глаза, а я с водкой в руках киваю. Без водки — я бы точно не кивнул.

— Пятьдесят пять пар джинсов, трех размеров, двадцать пять кофт, двадцать пять свитеров, сто пар колгот, тридцать батников, тридцать упаковок резинки и…

Она останавливается под моим взглядом и замирает. Потом продолжает по инерции:

— …Женские платки, если есть другие цвета, Алеша возьмет пятьдесят.

Марек, как самое обыкновенное в жизни, достает большие нейлоновые сумки, громадные пакеты из всех потаенных мест, ложбин, углов и полок начинает собирать заказ.

— Кого ты ведешь на обед? — чтобы что-то сказать, спрашиваю я.

— Ты их не знаешь: Алексей и Лита. Я не привык встречать гостей с пустым столом.

Он выкладывает все на диван, она выбирает цвета. И потом быстро и аккуратно все складывает. Получается компактно.

Мы едем на его «форде-таурусе» в «Националь», доставшемся ему в наследство от его дипломатических родителей, вернувшихся в Варшаву.

Метрдотель кланяется Мареку, и нас проводят сквозь кордон. Стол великолепно накрыт, он заказал заранее.

— Неужели я тебя удивил? — смотрит на меня Марек.

— Таким столом — еще бы!

— Наконец-таки.

На Литу начинают оборачиваться взгляды. Она немного ежится. Марек достает из пакета шелковый, расписанный французский платок и набрасывает ей на плечи.

— Здесь бывает немного холодно.

Я сажаю ее спиной к залу, оценивая такт Марека. Ее грудь, затянутая в тонкую шерсть, не может не привлекать внимания.

Стол накрыт на шестерых.

— К нам, может, позже присоединятся, — отвечает он на мой взгляд.

На столе бутылка обледеневшей «Столичной», венгерское шампанское из муската и бутылка итальянского вермута. Марек что-то шепчет стоящему навытяжку метру, и через мгновение Лите приносят апельсиновый сок в тонком хрустальном графине, который днем с огнем по всей Москве не сыщешь. И рядом ставят хрустальный бокал. У нее от удивления округляются глаза.

— Я так понял, наши пристрастия — не ваши пристрастия, и взял на себя смелость принять историческое решение — заказать вам сок.

Я еще раз поражаюсь его знанию русского языка.

— Спасибо! Водку я пью только под запеченного фазана!

Я удивляюсь, что Лита умеет шутить. Похоже, я всему поражаюсь и удивляюсь в этот вечер. Есть повод, по которому стоит…

— А я знаю место, где подают фазанов и медвежатину — в Архангельском, там есть усадьба.

Метрдотель наливает Лите апельсиновый сок. Она обнимает плечи платком и смотрит нерешительно и одновременно не сдерживая возбуждения на меня. На губах — свежая помада.

Мэтр спрашивает взглядом Марека и после кивка открывает «Столичную».

На столе стоят всевозможные рыбные лакомства: красная икра, черная, крабы, кальмары, осетрина, стерлядь, паштеты, морские печени.

Марек поднимает рюмку:

— Я надеюсь, пару капель шампанского можно Лите, один раз?

Он смотрит на нее, потом на меня. Я киваю. Он наливает.

— Первый тост я хочу произнести за прекрасную Даму, которая оказалась консультантом великолепного класса! За вас!

Звон стекла, хрусталь бокалов. Лита едва пригубливает шампанское и берет апельсиновый сок. Отпивает и начинает намазывать бутерброд черной икрой и кладет его мне на тарелку.

Я целую ей руку, у-у, я пьян. Она становится малиновая. Потом пунцовая. Марек начинает ухаживать за ней, потом накладывает мне по куску каждой рыбы и говорит:

— Ешь!

Он наполняет наши фужеры. А я откусываю бутерброд с черной икрой. И смотрю в зал, Литино присутствие все еще не дает покоя им, и многие смотрят даже на ее затылок, на волосы, собранные сзади в пук.

— Алеша, а можно я спрошу?

— Да, конечно.

Я начинаю пробовать рыбу и обалдеваю от ее вкуса. Деньги все-таки дают возможность осязать и…

Она впервые смотрит на Марека (как сквозь стекло).

— Скажите, а почему вы так любите Алешу?

— А вы?

— Его нельзя не любить.

— Вот вы и ответили.

— А если серьезно?

— У нас есть один маленький секрет — в прошлом…

Я делаю движение рукой.

— …который я не могу открыть. Поэтому лучше выпьем за моего необыкновенного друга, который обладает весьма повышенными пятью чувствами и не может ими пользоваться в полной мере — не имея шестого, которое мы должны помочь ему приобрести. За Алексея!

Лита с бокалом сока наклоняется, чтобы поцеловать меня, я забываю и чуть не отдергиваюсь. Потом вспоминаю, что мы не одни, и подставляю ей щеку.

Мы выпиваем с Мареком водку, и я запиваю ее каким-то морсом. Лита ухаживает за мной и кладет крабы.

Я чувствую, что мне надо освежиться, и встаю.

— Алешенька, я провожу тебя, — говорит Лита. Зал приковывает магнитом. Марек внимательно смотрит на меня.

— Алексей, даже не вздумай!..

Мы выходим сквозь стеклянные двери, и кто-то уже кружится вокруг. (Отсюда мы без боя…).

— Лита, — она держит меня за руку, — сколько у тебя с собой денег?

— Я получила стипендию. А что?

— Чтобы мы могли рассчитаться. Твоей стипендии не хватит даже на черную икру! — говорю я, улыбаясь.

— Мы рассчитаемся, когда я все продам. Алешенька, а здесь есть место, где можно поцеловаться?

— Есть, — и я задаю этот вопрос подоспевшему метрдотелю.

Он заводит нас в свою комнату и оставляет одних. Она садится мне на колени и целует. И прижимается. Мы обнимаемся.

Я ополаскиваю лицо из какого-то кувшина с ледяной водой, и мы возвращаемся за стол.

— Лёшик, жульен из осетрины или грибов?

— Из осетрины, — говорит Лита.

— А для нее — из грибов.

— Чего мучиться, — рассуждает Марек, — закажу каждому по два. Виноват, что спросил!

— Царь Соломон не твой папа, случайно?

Литу приходят пригласить на танец. Я даже не успеваю сообразить. «Нет», — говорит, не глядя, Марек. И протягивает мне закурить мои любимые сигареты.

Я начинаю соображать, пытаясь поймать ассоциацию: ресторан, водка, сигареты, танцы… Ну что ж, уже и в ресторан не ходить! Я хочу отрезать себе голову… Чтобы не думать.

— А-алешенька, ты первый раз пригласил меня в ресторан, — шепчет склонившаяся Лита.

— Марек, давай выпьем.

— Подожди, сначала я положу тебе по куску каждой рыбы, что ты не попробовал. А Лите смешаю красную икру с черной.

— А разве так можно?

— Попробуйте.

— Очень-очень пикантно, — сказала, попробовав, она.

Слово «пикантно» я никогда от нее не слышал, откуда она его знает?

Она чувствует:

— Алешенька, тебе не понравилось, как я сказала?

— Все нормально, ешь и скажи спасибо заморскому гостю из оперы «Польша».

— Спасибо, Марек, — тихо произнесла она.

Я почувствовал нездешний аромат и запах шелестящих одежд. К нашему столу приближалась элегантно одетая, в ярком платье, леди.

Неужели идет ко мне знакомиться? Улыбнулся я. Наши взгляды встретились. Она улыбнулась в ответ.

— Бонжур, — сказала ароматная, элегантная дама.

— Познакомьтесь, это Вивьен, а это мои друзья, — и Марек представил нас.

— Я плохо говорю по-русски…

— Мы все говорим нехорошо по-русски… — успокоил я ее. — В этой стране все плохо говорят по-русски!

— Да и не разговаривать мы собрались, а гулять. Покажи им французскую удаль, — поддержал с улыбкой Марек. — А то после проигрыша Наполеона никто не показал.

Вивьен, не скрывая удивления, смотрела на Литу.

— О-ё-ёй, твои полья-чьишки.

— Вот, еще одна Грушенька Карамазова! Почему опоздала? — спрашивает Марек.

Я начал ухаживать за садящейся Вивьен, наполняя тарелку.

— Возила мама в ГУМ. О-ля-ля!.. Она сотрясена.

— Потрясена. За опоздание — штрафную! Что будешь пить?

— Что пьют мессиры?

— Водку. Как русский мужик!

— Бокал водки и… Я не закончила: бокал шампанского. Я все-таки француженка.

— С какой икрой вы будете бутерброд? — спросила, рассматривая ее, Лита.

— С какой и вы, — нежно ответила Вивьен и улыбнулась.

Она подняла оба бокала. Я с удивлением смотрел на нее, не веря.

— За моих новых друзей и вашу очаровательную компанию. До дна!

Она выпила бокал водки и запила бокалом шампанского. Марек смотрел на меня, как изобретатель и открыватель. Я протрезвел, у меня появилось второе дыхание.

Вивьен не выдержала:

— Простите, ви из Росьсии?

— Да, — улыбнулась ей Лита. — Я из Москвы.

— Такого не может быть. Ви как фея — из одуфанчиков. Я никогда не видела такой фигуры в здесь.

— Лита, встань, покажись Вивьен в полный рост.

Она встала.

— Это изумительно! — раскрыла изумленно глаза Вивьен.

— Она думала, что только в их камамберной Франции есть Брижжит Бардо и Мирей Дарк.

— Она бы била знаменитой моделью в Париже. Такие фигуры рождаются раз в столетие. Их создает не человек.

— Пора выпить за девушку моего друга с экзотическим именем Лита.

Лита раскраснелась от всеобщего к ней внимания.

— Алеша, мне так приятно. Спасибо, Вивьен.

К нашему столу кто-то опять приближался.

— Не танцуют, обе, передай всему залу, — сказал небрежно Марек.

«О, большой будет бой», — подумал с приятностью я.

Вивьен выпила второй бокал водки и бокал шампанского.

— Марек, ти думаешь, я фас догнала?

Мы рассмеялись. Она откусила Литин бутерброд.

— Как вкусно, я знаю, это Марека спешиалите. Как это будет по-рюсьски?

Принесли жюльены и запотевшую бутылку новой «Столичной».

— Алеша, мало уделяешь внимания дарам моря, нужно выпить.

Душе нужен загул, ох как нужен. Загул! Марек наполнил бокалы и оглядел нас.

— Позвольте мне вас спросить, Лита: вы бы на кого-нибудь променяли Алешу?

Она даже вздрогнула, не поняв, что это тост.

— Никогда в жизни!.. — слегка драматично произнесла она.

— А ты, Вивьен, променяла бы меня на кого-нибудь?

Она выпрямила плечи, элегантные плечи.

— Да, на Алексея…

И она коснулась пальцами моей руки.

— Вот видишь, Алеша! Так выпьем за верных девочек в России и неверных мамзелей во Франции.

Раскаты смеха, звон, дыхания. Я помедлил, задумавшись.

— Ты не хочешь выпить за верность в России?

— Я думаю, это зависит не от национального колорита, а от индивидуума.

— Он хочет выпить со мной на брюдершафт, — предложила Вивьен. — Чтобы он говорил мне «ты».

Она переплела наши руки, и мы выпили до дна водку. Потом наклонилась и, не закрывая глаз, поцеловала меня в губы.

Марек произнес:

— Темп ты взяла, Вивьен, явно космический. По-моему, ты уже всех перегнала. Покушай жульен и охладись ледяным шампанским.

Лита улыбалась.

— Я никогда не видела, как тебя целуют другие женщины. И всегда хотела увидеть. И почувствовать, что они чувствуют. Так же, как я? Умирают ли от счастья. Задыхаются ли они от счастья и от…

Вивьен, услышавшая долетевшую фразу, сказала:

— Я могу поцеловать его еще раз, чтобы было понятней, — и она, наклонившись, поцеловала меня в губы. Задержавшись чуть дольше, чем положено. На сей раз закрыв глаза.

— Как тебе диоровская помада? — спросил с интересом Марек.

— Не почувствовал, — ответил с улыбкой я. Самое поражающее, что Лита абсолютно и никак не ревновала, а даже получила удовольствие от нашего поцелуя. Ее лицо застилала медленная, чувственная, откровенная, притягивающая улыбка.

— Похоже, пора пить за дружбу Франции и России и л’амур де труа!

— Я согласна! — Вивьен подняла бокал.

Лита взяла бутылку, опередив Марека, и капнула себе в сок немного шампанского.

— Ты не против, Алеша? — никак спросила она.

— Почему он будет против, если тьебе будет хорошо? — спросила Вивьен.

Мы рассмеялись.

— Это долго объяснять, — сказала Лита.

— В России столько условностей. Надо жить сегодня, зафтра ничего может не бить. Надо пить, гулять, красиво одеваться и…

— И? — спросил Марек.

— Вот за это «и», каждый добавив свое, мы и выпьем.

Она перешла на обычные рюмки. Но водку все равно запивала шампанским.

Я смотрел на нее с мягкой улыбкой. Она попросила паштета.

— У меня двье половинки в душе: одна полофинка рюсьская, другая — французская.

— А посередине? — спросил он.

— Это не душьа, это для Марека! Отдушина… — отмахнулась она.

И мы рассмеялись. Ее лицо было достаточно выразительно.

— А для Алексея? — спросил он.

— Что для Алексея?

— Что у тебя есть для Алексея?

— Я.

— Смогла бы с ним ночь провести?

Она вскинула удивленно брови.

— Еще как! И не одну! Но у него есть своя богиньюшка. Поэтому, Марек, налей бокалы…

Он исполнил.

— …Я хочу выпить за абсолютную красавицу, очарофавшую меня, по имени Лита!

Она наклонилась и поцеловала ее в щеку.

— Я завидую твоей ночи, Алексей, — задумчиво сказал Марек. И дуализм сказанного даже я не сразу понял. (А поняв, так и не понял, что он хотел сказать.)

На горячее Марек заказал осетрину, запеченную по-прибалтийски.

Я смотрел на модные часы одетого, как с картинки, Марека: полночь. Я не хотел даже думать, как мы будем добираться домой. С какими приключениями.

— Марек, у меня в машине французский наполеон, мама привезла из Парижа, я хочу угостить твоих друзей. Надеюсь, что Лита не бережет своя фигура и этим занимается Алексей.

— Не в бровь, а в глаз, поэтому у нее такая фигура, что ею занимается Алексей!

— За Алексея и Литу! — произнесла тост Вивьен.

Принесенный французский наполеон таял во рту, разрезанный метрдотелем.

— Маречек, я хочу немного ликера — после такого обеда. У меня в машине…

— …Мама привезла, я уже принес, твой любимый «Гран-Марнье,» — и он достает из пакета бутылку.

— Ты такой очаровьашка. — Она улыбается.

Вивьен заставляет нас всех попробовать ликер и обязательно Литу.

— Я хочу, чтобы ви попробовали французская жизнь.

Ликер имеет необыкновенный вкус и странный аромат. Она наливает мне еще и еще, чувствуя, что мне нравится.

Два часа ночи, мы остались одни в зале, я удивлен, что нам никто не осмелился сказать любимое национальное словечко «закрыто».

И отвожу Марека в сторону.

— Марек, я хочу вас угостить, только…

— Ты с ума сошел, еще одно слово, и я вообще перестану считать тебя своим другом. Я пригласил вас на обед, а ты будешь платить? Обрети «шестое» чувство, тогда будем говорить. А пока, даже без «шестого» чувства, я хочу, чтобы ты воспользовался остальными пятью. Вот тебе ключи от моей квартиры, комнаты. Я поеду к Вивьен. Возьмешь мою машину, только не носись, как на своей. После выпитого. А завтра я приеду с Вивьен, и мы съедим поздний завтрак вместе.

Уже через зал несли макси-пальто Вивьен и мини-пальто Литы. Бойцов не осталось!

Сначала я не понял, где я и как я здесь очутился. Высокие гардины закрывали единственное высокое окно, и свет в комнату не проникал. Грудь упиралась мне в плечо, но чья это грудь? А кто это целует меня сверху в губы, если грудь и голое тело сбоку? Кто-то отдергивает штору, свет льется, мчится в комнату.

Это Вивьен. Ее язык касается изнутри моих губ. Лита бы не осмелилась.

— Доброе утро, соньи! — говорит она.

— Мы привезли французское шампанское, с утра оно помогает, — говорит Марек и выходит, чтобы Лита могла одеться.

Вивьен не отрывает глаз от ее тела.

— Ты больше прекрасна, чем я предстафляла, — говорит с восхищением она.

И тут же шутит:

— Ты можешь теперь выйти, я одену Алеша!

— Вивьен любит гулять по нескольку дней. Ты свободен, Лита свободна? Какие у вас планы?

— Прежде всего позвонить домой и выслушать дозу нравоучений.

— О, я беру твоего папá на себья, — говорит Вивьен.

— Причем легко, — смеется Марек.

— Мы можем съесть поздний ленч во французском посольстве. Там неплохой повар, а вечером…

Я смотрю на Литу, она в легком изумлении от происходящего.

— …а вечером я хочу пригласить Лита к себе и подарить ей что-то.

— Благодарю вас, вы очень добры, но мне нужно съездить домой переодеться.

— У меня очень много новых платья из Парижа, которые я никогда не одевала. Правда, они французские…

Мы все от души смеемся.

— Это высший класс в Москве, — говорит Марек.

— А я волновалась, что вам не понравится.

Мы прощаемся до вечера, и Марек заставляет меня взять его машину, куда он с Вивьен выносит и относит сумки и пакеты.

Я отвожу Литу домой.

— Алешенька, тебе так идет, когда ты за рулем. Мне очень нравится, ты такой элегантный. Можно я продам всю тысячу джинс и мы купим тебе машину?

Я кручу пальцем у виска, и она целует мою руку. Интересно, что она говорит это всерьез.

Я жду, пока она переодевается, красится, не заходя в ее дом. Курю «Мальборо» и думаю, что день убит.

Она появляется, извиняясь, что так долго. Но когда моросит дождь, я сижу в машине, есть мои любимые сигареты и не надо плестись в институт… я могу ждать. Тем паче это редкий раз, если вообще не «первый и последний». Я выезжаю на шоссе, названное в честь города Ленинграда. Потом и этого города не станет. Мы едем на Мосфильм, я лавирую в потоке и сворачиваю на Беговую. Достаточно пустынный перешеек, ведущий к набережным Москвы-реки.

— Почему ты мне не рассказала о встрече со следователем?

Она вздрагивает от неожиданности, касается своей губы и смотрит на меня.

— Я не хотела тебя волновать или расстраивать. Ты только-только успокоился… Он сказал, что… одного из них выпустили за неимением достаточных улик…

— И что это значит?

— Я не знаю, что это значит…

— Это значит что тебя не насиловали, раз нет улик. И его выпустили.

Она перехватывает горлом воздух.

— Алеша… Он попросил меня написать на бумаге, как все произошло, в мельчайших деталях. И подробностях.

Я молчу.

— Он также хочет увидеть… Хотя я его просила избавить тебя от этого.

Опять все сначала, опять следствие, когда же будет суд? Когда понесут наказание за преступление те, что преступили?

Сколько это еще будет тянуться? Вот-вот октябрь.

Я не хочу оставлять ее в машине, да еще иностранной, и завожу домой. У отца операционный день, мама еще не вернулась. Пять часов дня. Время — условность. Его придумали люди, зачем? Я быстро принимаю душ и меняю одежду, только сейчас соображая, какой будет скандал, если вернется отец. Он в святом разумении, что она прошлое и все кончено. Я молниеносно одеваюсь и беру ее за руку.

Она с грустью смотрит на меня:

— Алеша, поцелуй меня, мне так хочется…

Я не могу пересилить себя. Слишком много воспоминаний.

— Не здесь.

Мы выходим из дома, я пытаюсь быстро пройти к машине и ловлю себя на мысли, что боюсь встречи с лысым, изнасиловавшим. Когда я с ней. Вдруг она увидит его. Он увидит ее. И я узнаю что-то — другое… Совершенно другое, чего не знал до этого.

Вечером неожиданно мы едем на просмотр французского фильма «Пощечина», в котором играют замечательные актеры. А потом к Вивьен, развлекаться.

У Литы безусловный талант к продаже и спекуляции. В первый же день она продала десять пар джинсов.

— Меня чуть не разорвали на куски, — говорит она возбужденно. Все расхватали мои телефоны, и теперь я могу встречаться по уговору и совсем не приезжать… туда.

И тут же она продолжает:

— Одна девочка хочет взять сразу пятнадцать пар и увезти во Львов. И масса других предложений. Многие хотят брать оптом, чтобы еще на этом заработать.

Я думал о своем.

— Алешенька, я хочу, чтобы ты взял еще сто пар джинсов у него. Не бойся.

— Ты с ума сошла? Надо рассчитаться прежде за эти…

— Я к концу недели все закончу, и тогда…

— И тогда ты остановишься.

— Когда у нас появятся свободные деньги, я хочу, чтобы мы обедали где-то, даже в ресторанах. Я не хочу, чтобы ты ходил голодный. Ты ничем не хуже, чем какие-то поляки или французы.

Я посмотрел на нее внимательно:

— Я никогда никому не завидую.

— Я хочу, чтобы у тебя была лучше жизнь, чтобы ты себе ни в чем не отказывал. А ты все время себе отказываешь…

«Ты уже устроила мне лучшую жизнь», — подумал я про себя, но ничего не сказал.

— Для этого нужны только деньги, — продолжала, возбуждаясь, она. — А заработать их пара пустяков. Взять в одном месте, отвезти в другое — это ж совсем нетрудно. Только бы ты был согласен.

— Я не хочу рисковать тобой.

— Мой Алешенька… Риска никакого нет. Я так выгляжу, что никому и в голову не придет…

— А когда ты примелькаешься?

— Хорошо, я буду делать это редко.

Она вдруг улыбается:

— Но большими партиями!

Я смеюсь, а она сжимает мою шею своими тонкими, как лоза, руками.

К концу недели все было продано. Я не верил. Прежде всего я рассчитался с Мареком — за все. И он тут же меня заставил взять новую партию ходового товара. На сей раз…

— Не плати сейчас — это в долг. Трать оставшееся. Хоть почувствуй, что такое деньги и жизнь, которые можно тратить на все, что душе угодно. Развлеки свою девушку, в которую влюблена Вивьен.

Я раздумываю над его словами. Развлекать ее — действовать вопреки. Развлекать виноватую.

И поступая, естественно, вопреки: я покупаю ей в подарок дорогие французские дизайнерские джинсы, единственную пару, шерстяную итальянскую кофту с красивыми рисунками и тончайший свитер из ангорской шерсти.

Вечером я даю ей пакет и говорю, чтобы она померила. Все сшито как будто на нее. У меня неплохой глазомер! Она спрашивает, за сколько это нужно продать. Я, поколебавшись, говорю: это тебе, сувениры. Я даже не хочу это называть подарками. Я не должен ей делать подарков…

Она в абсолютно экзальтированном состоянии — обхватывает мои плечи и зацеловывает мое лицо.

— Алешенька, спасибо, мой любимый!

Лита не хотела брать ни копейки из заработанных денег. Единственный раз не слушаясь, даже не боясь моего гнева. Категорически отказывалась. Требовала, чтобы все деньги были у меня, так как без меня не было бы вообще ничего. И чтобы я распоряжался ими, как хотел. И тратил на что угодно. Но главное — чтобы не морил себя голодом. Папа давал на обед рубль, который я не тратил, а экономил, чтобы пойти с ней в кино. Или еще куда-нибудь.

Теперь мы питались, мы обедали только в ресторанах, часто в «Национале», «Белграде» или «Пекине». Ходили в театры, на эстраду. Ездили только в такси (я сломался). Я пил дорогие коктейли, шампань-коблер, а она апельсиновый сок, сок манго — в баре, в гостинице «Россия», где барменша оставляла специально для меня сигареты «Мальборо».

Часто я брал стоящую без дела машину Марека и подъезжал с ней на Неглинную или к Пассажу на Петровке. Сумки и вещи были в багажнике, она брала две-три с собой и возвращалась, продав, взять еще. Так было меньше риска. И я чувствовал, что, чуть что, смогу выручить ее. Или выдернуть из плохой ситуации. Ей было категорически запрещено продавать мужчинам. Только девушкам, так что риск был никакой, в этом смысле.

Она заканчивала все за час или полтора. Садилась рядом, поджимала ноги и говорила:

— Алешенька, повези меня в такой ресторан, чтобы нас вкусно накормили. Как никогда.

И с замиранием слушала, как я вслух рассуждаю, выбирая-предлагая рестораны и их коронные блюда.

Она была одета с ног до головы. У нее была лучшая косметика. Во многих ресторанах знали, что мы приехали на обед и уедем до того, как начнется музыка или всеобщий бардак. Когда, «напившись», все лезут на всех. Я давал хорошие чаевые метрдотелям, и для нас всегда сервировали стол у окна в углу. Зал мог видеть только ее спину.

Мы заказывали самые изысканные кушанья и салаты. Она была почти безразлична к еде, ей нравился сам процесс: как я заказываю, меня слушаются, ухаживают за ней, предлагают необыкновенные десерты, которых нет в меню.

Она поражала злачные места своей одеждой и фигурой. Видавших, казалось, всех и вся, абсолютных красавиц и повелительниц Москвы. Но таких они не видели. Она была уникальна.

На курсе поражались ее одежде, количеству платьев и кофт, которые она носила. Хотя я заставлял ее «наряжаться» в институт «скромно». И она старалась. Но самое «скромное» — когда это итальянское или французское — выглядело впечатляющим и броским. А Ирка говорила:

— Интересно, кто это так разодевает Литку?! Я бы полжизни отдала, чтобы узнать.

Наконец-таки я снял «ношу» с души, пригласив Марека с Вивьен в дорогой загородный ресторан «Архангельское».

Пятого октября был день рождения Литы. Она хотела встречать его только со мной. Но я уговорил ее, что должен быть праздник. Вивьен надарила ей кучу диоровской и ланкомовской косметики, которая ей очень нравилась. Я надел ей на шею жемчужное колье, извлеченное из черной бархатной продолговатой коробки.

Она была потрясена, схватила и начала целовать мою руку, в накрашенных глазах появились и выступили слезы.

Марек подарил ей шелковый изящный платок «от Шанель».

Мы заказали вазы разной икры, осетрины, крабов, семги, запеченную на вертеле оленину, медвежатину и какую-то не пробованную дичь. Фазан, то ли куропатки. Мы привезли свои вина, водку и шампанское. И устроили пир! Мы гуляли до пяти утра, единственные в усадьбе. Марек купил цыганский оркестр, игравший только для нас, по нашим заказам. Вивьен обожала цыганщину. И я впервые танцевал с Литой. Под восхищенный, заалевший взгляд Вивьен. Лита прекрасно выглядела в обтягивающем белом тонкой вязки платье фирмы «Диор».

Марек отвез нас к себе, дав ключи от квартиры.

Казалось, мы прошли опасный поворот. И с этими вечерними развлечениями я перестал думать и ломать себе мозги: о мести, суде, наказании. Это все осталось, только ушло куда-то вглубь и затаилось, затихло, как лава под пеплом вулкана.

В пятницу я вернулся домой раньше, шел дождь, был ветер, и не хотелось никуда идти. Едва я переступил порог, как раздался звонок.

— Это говорит следователь Гондоренко. Вы Алексей…

— Это я.

— Хочу побеседовать с вами о деле, переданном мне для доследования. Тут много неясного, пропущенного, странного, и я думаю, беседа с вами восполнит кое-какие пробелы. Если вы не возражаете, так как я понимаю…

— Когда?

— Когда вам будет угодно. Чем скорее, тем лучше. Скажем, в понедельник в одиннадцать утра.

Он уже знал, что я учусь во второй половине. Если это можно было назвать учебой. Моя голова была забита… Литой и ее делом. Уголовным делом. Как говорят в просторечии, я общался с девушкой, которая являлась причиной и была замешана в уголовном деле. Как мило. Говорят в народе.

Следователь назвал комнату и попрощался. Не успел я повесить трубку, как в дверь позвонил папа.

— Гулящая душа! Блудный сын вернулся. Уверен, что пропадал в четырех стенах института, грыз гранит науки, а не…

— Пап, пощади хоть сегодня.

— А почему сегодня особый день и я не должен «пилить» тебя?! Ты что, куришь, Алексей?

— Нет, я не курю. Тебе показалось.

Зачем еще его расстраивать. Все это напоминало мне старый анекдот: молодая девушка лежит между двух мужчин, голая, курит, задумчиво выпуская дым в потолок, и говорит: «Бедная мама, знала бы она, что я курю!»

Я делал гораздо хуже, чем курил, — встречался с Литой.

В шесть вечера я ложусь спать и укрываюсь с головой пледом. Позже вечером звонит Лита, папа в балете, я беру трубку.

— А-алеша, я пишу для следователя конспект, посоветуй, что и как…

— Ты должна писать правду, одну только правду, патологическую, но правду.

— Саша говорит, что я должна все расписать так, чтобы не было никаких сомнений в их вине. Вплоть до того, что они затащили меня в машину и принудили ехать в ресторан. Уже тогда задумав…

— Ты должна писать правду. Только, как все было, досконально, а не приукрашивать!.. И преувеличивать.

— Хорошо, я напишу, как ты говоришь, только не волнуйся.

— Когда тебе к следователю?

— В понедельник, в час дня. Я должна все отдать.

— Странно, он вызвал нас в один день. Друг за другом, по очереди. Мне становится тревожно.

— А тебя он не вызвал?

— В понедельник утром.

Ее голос заметно встревожен.

— Я очень волнуюсь почему-то. Не за себя, а за тебя, Алешенька.

«Что еще я могу узнать шокирующего или нового? Ничего!» — наивно думал я.

Поздно ночью я беру топор и выхожу из дому. Я караулю его за углом. Я слышу шаги, подскакиваю и начинаю бить по черепу. Топором. И разрубаю череп пополам: из него вылезают мозги и хлещет кровь.

Я просыпаюсь в холодном поту…

Понедельник. Еще никогда не любил ни одного понедельника. Воспоминания — вечно надо утром собираться и идти: в детсад, в школу, в институт. Теперь к следователю.

Я принимаю душ и смываю холодный пот. Мечтая о страшном сне, одеваюсь, скромно, и выпиваю пустой чай. Поднимаюсь в горку и через второстепенный переулок подхожу к прокуратуре районного отделения.

— К кому?

— К следователю Гондоренко.

— По какому делу?

— Для беседы по делу Лаковой.

Я стучу в названную дверь.

— Войдите.

И я вхожу.

— Доброе утро.

— Здравствуйте, я…

— Я знаю, кто вы. Раздевайтесь.

Следователь берет казенную ручку и лист протокола.

— Я буду записывать, если вы не возражаете. Чтобы нам было легче потом.

— А еще будет «потом»?

— Не знаю, не знаю, — загадочно говорит неприятный мне следователь. — Откуда вы знаете пострадавшую?

— Кого?

— Пострадавшую.

— Это кто?

— Лакова.

— Она вроде жива и здорова.

— Так принято называть на судопроизводном языке.

— А… Мы учимся на одном факультете.

— И давно вы знаете друг друга?

— С полгода, наверное.

— А интимно? — Он почесал лоснящийся затылок.

— С Пятого мая этого года. Все это есть в деле.

— У меня много дел. — Следователь вязко полу-улыбнулся.

— А…

— Она была девушкой? Не гулящей?

— Абсолютно.

— Стала женщиной с вами?

— Да…

— Вы уверены?

— Совершенно.

— Я догадываюсь, пятого мая? То есть за четыре дня до…

— Так точно.

— Здесь есть простынь — вся в крови. И пятнах. Но ведь это могла быть и менструация.

— Это девственная кровь. Часто случающаяся при потере девственной плевы.

— Она могла случайно забыть вам сообщить, что у нее менструация?

— Она этого не сделала. Цикл у нее начался через две недели. И я боялся, что после прошедшего он может не начаться.

— Он мог начаться — от потрясения раньше…

— Я смотрю, вы знакомы с женской физиологией.

— По роду службы, по роду службы. — Он опять полуулыбнулся. В этой его полуулыбке что-то было. — Я смотрю, вы знакомы тоже!.. Я просто предлагаю вам варианты, которые вы по нежеланию, то ли еще почему могли пропустить. Итак?

— Зачем ей нужно было извиваться и кричать от боли — тогда?

— Чтобы убедить вас, что она — девушка. Чтобы вы женились на ней и ваш папа-гинеколог (он подчеркнул это) дал свое согласие.

— Маразм, — ответил неуверенно я. — Я знаю и уверен, что она была девушкой, а девятого мая ее изнасиловали.

— Ну, не будем спешить, не будем спешить. Так и быть, поделюсь: я вам скажу, что меня больше всего смущает в этом деле. Она не производит впечатление жертвы.

— А как должна выглядеть жертва?

— Я ценю вашу платоновскую способность к диалогу…

— Какую?

— Платоновскую.

— А…

— Она не производит впечатления скромной: своими манерами, одеждой, разговором. Она прекрасно знает, какое впечатление производит на мужчин.

— Это значит, что ее можно насиловать поэтому?

— Нет, что вы, — безразлично, не улыбнувшись, сказал он. — Просто я с трудом нахожу улики преступления.

— Что вы хотите сказать?

— Я не уверен еще, что там было преступление. Она могла спровоцировать и послать неправильно понятые импульсы, намеки обвиняемым. Что она согласна, что она готова… Что не будет сопротивления.

— Какой бред!..

— Какая жизнь! Я вам говорю то, что будет говорить на суде их адвокат.

«Значит, будет суд!» — полууспокоился я.

— Если суд будет, — добавил он. — Глядя на нее, у меня складывается впечатление, что вряд ли бы кто-то мог что-то с ней сделать, помимо ее желания…

Я глубоко задумался. Я глубоко и очень глубоко задумался.

— Вы бы смогли? — Он смотрел, не мигая, прямо в глаза.

Я сначала не понял, потом ответил:

— Я — нет.

— Как же они смогли? И вы с ней — знакомы.

Какая страшная логика. Какой страшный вопрос.

— Она была пьяна, их было двое, один держал…

— Или не держал… Не задумывались: ни одного синяка, ни одной царапины, не поврежденные наружные половые органы, ни одного кровоподтека. Бесследно и чисто. Как?.. Кстати о пьянстве: вы бы поехали с первыми встречными гулять в ресторан в вызывающей мини-юбке, с неизвестной компанией? — Он вздохнул. — Скромная девушка, ставшая только что женщиной, четыре дня назад. Или она в двадцать лет не знает, чем такие гулянки кончаются, что такие поездки значат?!

Я молчал, раздавленный.

— Я допрашивал обслуживающего их официанта: он дал свидетельские показания, что она веселилась, пила, танцевала, курила. Ей нравились их комплименты. У него создалось впечатление, что это одна близкая компания. Она сидела добровольно весь вечер, никто не принуждал. Не делая никаких попыток встать и уйти! И этого же официанта будет допрашивать их дорогой адвокат.

Он резал мое нутро на части. И похоже, получал видимое, явное и странное (для меня) удовольствие. По всему он не был настроен в пользу Литы. И это уже второй. Похоже, она не очаровывала собой следователей. Она очаровывала преступников.

— Что вы хотите сказать, что она поехала добровольно, чтобы ее изнасиловали?

— Вошла во вкус. Разгулялась. Не задумывались, как пять человек разместились в одной машине?

Я вздрогнул.

— Она ехала назад добровольно. И целовалась, сидя на коленях у Виктора Гадова. Смазливый тип. Довольно…

— Это ложь. Они все повязаны! Всё врут.

— В губы. Это показания шофера такси. Таксист будет лгать?!

Я уронил голову, как будто ее срубили.

— Зачем? У меня ушла неделя, чтобы найти этого таксиста. Я потратил ее, но нашел. Мне было очень важно узнать, что произошло на этом расстоянии, в этот промежуток, период передвижения, между Измайловом и Мосфильмом. И я узнал. Я был прав, что это знание даст ответы на вопросы, гудящие в моей голове.

Я качал головой из стороны в сторону. Такого нокаута я не получал в жизни, пожалуй, никогда.

— А вы знаете, почему таксист запомнил их хорошо? Гадов дал ему двадцать рублей на «чай», чтобы он разрешил ей ехать у него на коленях. Обычно таксисты ни за какие деньги не соглашаются, тем более впереди — двое, им это стоит водительских прав.

Он продолжал:

— Ну и конечно, знаменитая мини-юбка, под которой шарила рука… Таксист рассматривал ее бедра всю дорогу.

Я ударом сбил его графин на пол.

— Хватит.

Следователь застыл, полувскочив.

— Ну, спокойней, спокойней. Найдете себе другую! Свет на этой клином не сошелся.

Я не желал больше его слушать, у меня разламывалось все в висках.

— Что еще?

— Можете забрать с собой простынь.

Я долго-долго вопросительно смотрел на него.

— Она не нужна следствию.

Он протянул мне аккуратно запечатанный пакет с казенным штампом.

— А теперь, успокоившись, посмотрим, что же произошло. Я адвокат, объясняю судье на суде. Праздник, девочка познакомилась с парнем и его компанией, поехали погулять, отметить. Ехали, целовалась, сидя на коленях. Девушка перепила, струсила из-за того, что произошло, да еще с двумя сразу, побежала назад. Вид был явно разгульный, испугалась, что потеряет его из-за пьяного приключения, и придумала изнасилование. По крайней мере, ее мальчик поверит и останется с ней.

Я встал.

Уже в дверях меня догнала его финальная фраза. Прощающаяся фраза — как финал.

— Вот поэтому я и сомневаюсь, что там произошло изнасилование. Думаю, что она просто передумала, опомнилась или испугалась, когда попала в квартиру. По крайней мере, адвокату не будет трудно доказать это на суде. Но по какому поводу будет суд, когда мы не можем найти состава преступления. Все было добровольно и согласно желанию пострадавшей — Литы Лаковой.

Я захлопнул дверь, чтобы не слышать этот бред.

Такой ли уж бред? Мои мозги отшвыривали его аксиому. Теорию. Следователь-теоретик. Что я могу узнать «новое»? Вот и узнал! Ах ты… Я иду, расшвыривая листья, ветки, футболя камни. В институт. В институте ее нет. Ах да, она же у следователя. Милая пара, Лита с Гондоренко!

Ее нет и на третьей паре. На Плющихе сумерки, вдруг кто-то виснет на шее.

— Алешенька, я все продала!

Я отшвыриваю со злостью ее цепкие руки.

— Вот деньги, — продолжает она по инерции.

Ненависть перекашивает мое лицо. Я вталкиваю ее в дверь пустого клуба, где она меня обычно стерегла. Пустынный коридор.

— Что случилось, Алешенька? У тебя такой страшное лицо!

— Заткни свой рот, пока я не разбил вкровь твои губы!..

Она вздернула плечами, слезы покатились по ее щекам.

— Что тебе сказал следователь? Я же просила его…

— Чтоб он все скрыл?! Что ты делала в такси? Что? — взревел я.

— Я не помню детали.

— Вспоминай, если ты не хочешь калекой изуродованной уползти отсюда.

— Я не помню точно, как все было… Просто некуда было сесть, и… он предложил к нему на колени. Я ведь ехала к тебе. Я устала и только склонила голову ему на плечо.

— Сидя у Гадова на коленях, «склонив голову ему на плечо», обнажив бедра в мини-юбке, ты ехала ко мне? — вскричал я.

— Да, Алешенька, да, честное слово. Я говорю, что помню. Я была немного пьяна… То ли много…

— А почему ты была пьяна? Почему ты поехала с первыми встречными напиваться, сука?! Почему? — зарычал я, ничего не соображая.

— Ударь меня, Алешенька, ударь, тебе будет легче.

— Ты никогда, никогда не целовалась, тварь, в губы. Да? Так ты мне говорила. Тебя только сосали и ебали в них…

— Алеша, прости меня за все!..

Она бросилась к моим коленям, чтобы обнять их, я швырнул ее изо всей силы, и она, свалившись на пол, ударилась головой об стенку.

Как обезумевший, я вырвался из клуба, ничего не соображая. Сознавая, что сейчас меня взорвет и мое нутро вырвется наружу. Меня стало рвать под ближайшим деревом…

Проковыляли две недели и прошли. Две недели со вспухшей головой, замерев, я ждал, пока не раздался долгожданный звонок. Звонил друг ее сестры, который обманом возил меня в венерический диспансер.

— Лита боится это сделать. Попросила меня. Я хочу сообщить вам неприятную новость: следователь закрыл дело за отсутствием состава преступления. Суда не будет. Злонимский совершенно свободен. Гадова будут судить за побег из заключения, по предыдущему уголовному делу. Алеша, я понимаю…

Я повесил трубку, не слушая.

«Февраль, достать чернил и плакать». А пока — грязный декабрь. Максим со мной обсуждает происшедшее в его кабинете.

— Что ты думаешь делать?

— Хочу топором…

— А второго?

Я думал и о втором — первом, который изнасиловал ее в низ.

— Когда выйдет. Он несколько лет будет сидеть.

— А где с первым?

— Хочу подкараулить около дома.

— Тебе нужна помощь?

— Ты согласен нарушить закон? Совершить преступление?

— Я подумаю…

— Это серьезная вещь — убийство человека.

— Ты с такой легкостью это говоришь…

— Потому что они недочеловеки. Они — насильники. Не забывай этого! Я не собираюсь убивать человека. За преступлением должно последовать…

— …Наказание. И ты сможешь совершить убийство?

— Легко. Один удар всего. Чтобы расколоть. И посмотреть, какого цвета там мозги.

— Не думаю, что это так легко. Как кажется. Зная тебя.

— Главное — один шаг: переступить за черту, а когда ты переступил — потом все как по маслу.

— Я думаю, отговаривать тебя без толку?

— Я еще не решил окончательно: понимаешь, один удар — он не будет так мучиться. Как мучаюсь я. Смерть, или исход, займет всего минуту, если я хорошо ударю, и он не увернется. А я хочу, чтобы он мучился.

— Тогда нужно отрубить руку.

— Две руки.

— А еще лучше — член.

— Для этого нужно, чтобы кто-то держал. Я не хочу вовлекать тебя. И потом, не уверен, что смогу это сделать. Убить человека легче, чем четвертовать…

— Я смотрю, ты действительно обдумал все, и даже варианты.

— Я живу с этим дни и ночи. Сплю и дышу…

В этот момент дверь открылась. Приятная девушка приносит коробку конфет, молча кланяется и уходит.

Максим сразу раскрывает коробку конфет, объясняя:

— Я лечу ее тетю, часто жду, пока она приедет, спеша с Кутузовского. И это в благодарность.

Он кладет сразу же две конфеты в рот и начинает увлеченно жевать.

— А что еще?

— Не-не, не мой вкус.

Я хочу перевести разговор:

— А брата познакомить?

— Да? — Он искренне удивлен. — Я не знал, что ты…

— Чисто ради приличия.

— А, ну-ну. — Он улыбается. И кладет еще две конфеты в рот. — Хочешь? Там что-то вкусное внутри.

— Не хочу.

— А что ты хочешь? Могу дать ее телефон!

Он пишет мне на бланке рецепта ее телефон.

— Она свободна?

— Не знаю, она артистическая натура, ищущая. Ты точно не хочешь? А то я все съем.

— В этом я не сомневаюсь!

Он вечно голодный — брат. Брат мой…

Я звоню девушке через два дня.

— Здравствуйте. Меня зовут Алексей. Простите, что я вас беспокою. Мы встречались один раз, случайно, у моего брата, вы привезли ему коробку конфет в поликлинику.

— Очень приятно. Меня зовут Виктория. Я вас запомнила.

Я совершенно онемел. Не зная, что сказать, я спросил:

— Как ваша тетя?

— Я очень тронута, что вы позвонили осведомиться о здоровье моей тети.

Я улыбнулся про себя: у нее присутствовало чувство юмора.

— И не только…

— Я внимательно вас слушаю.

— Послезавтра в Доме кино будет премьера интересного фильма…

— Если вам не с кем идти, то я с удовольствием составлю вам компанию. Давно никуда не выходила.

— Если мы встретимся за пятнадцать минут до начала, это удобно?

— Удобно.

— Я буду одет в…

— У меня хорошая зрительная память. До встречи. До свидания.

И она повесила, не ожидая, трубку. Все это походило на деловое свидание. Но дел у меня никаких к ней не было.

Через два дня мы встретились у Дома кино. И первое, что она сказала:

— Вы очень мило выглядите, Алексей. Я вас сразу узнала!

Раскованная девушка, подумал я. Второе приятное качество. Первое было — чувство юмора.

Она была в расписной дубленке с капюшоном. Большие глаза с огромными ресницами внимательно смотрели на меня.

— Большое спасибо.

— За что? — удивилась она.

— Что вы приехали.

— Право, не за что. Я вам признательна, что вы меня вытащили из дому. Дома вечно как проходной двор.

— Я не знал, что ваши родители держат гостиницу.

Она сначала, на секунду, не поняла, потом рассмеялась.

— Нам пора заходить.

— Да-да. — Я стал искать пригласительный.

Мы разделись, и я окинул, скорее, охватил (окинул — долгое действие) ее взглядом (да и она не была «полем боя», впрочем…).

Виктория была одета в обтягивающие велюровые джинсы темно-шоколадного цвета и молочную блузку со сливочным оттенком, через которую просвечивала небольшая грудь. (Для цветоаномала, по-моему, неплохо. Не уверен, что цвета точно соответствовали словам.) Получался шоколад с молоком или молочный шоколад. Волосы были собраны сзади в хвостик и касались шеи. Она повернулась, чтобы идти. Я продолжал осматривать. При тонкой талии и хрупких плечах у нее был достаточно классный зад, рельефно выступающий, вырывающийся из бархата заточения.

— Осталось две минуты, я не люблю ходить по ногам.

Мы стали подниматься по лестнице, практически последние.

— У вас красивые джинсы, из редкой материи.

— Это подарок одной известной поэтессы.

Она продолжала подниматься наверх, а я не мог оторвать взгляда от ее… Она повернулась:

— Вы отстаете. У вас еще будет время разглядеть меня с ног до головы.

— Вы уверены? — Я всегда шел навстречу резкому и оригинальному.

— Думаю, что да, — после раздумья, прищурив большие глаза, сказала она.

Глаза и попа были уникальные.

— Почему вы уверены, что я вас рассматриваю?

— Иначе вы бы не отставали.

Меня подмывало спросить, почему поэтессы дарят ей подарки. Обычно поэты — все нищие. Но я сдержался.

Мы вошли в зал. Места были чудесные, я не люблю сидеть дальше десятого ряда. И ближе тоже. Картина называлась «Это сладкое слово — свобода». В дразнящей темноте, прорезаемой лучами проектора, который передавал световые картинки на экране, я наблюдал изредка за ней. Большие глаза внимательно смотрели на полотно. Она наклонилась и прошептала мне что-то. Я не разобрал что, заиграла громко музыка. Я только почувствовал ее коснувшееся дыхание.

Кино закончилось. На улице падал мягкий снег. Обогнув гостиницу «Пекин» («где вы гуляли или бывали, мой читатель»), мы пошли по Садовому кольцу.

— Я люблю гулять по Москве ночью, когда нет людей. Тишина. Кажется, что вся Москва — твоя.

— Я тоже, — сказал я. У нас совпадали вкусы.

— Как вам кино? — мягко спросила она.

— Оно оставило странное впечатление: и не то, чтобы «да», и не то, чтобы «нет».

Мы не спеша шли мимо американского посольства. Она вдруг с грустью взглянула на него и отвернулась.

— Вы не любите капитализм? — пошутил я.

— Вы достаточно наблюдательны. — Она не улыбнулась.

— Что так грустно?

— Как-нибудь потом, — произнесла она.

— А будет «потом»?

— Думаю, будет, все будет. Только не сразу, а…

— Я очень люблю это!

— Что?

— Когда «не сразу», когда надо долго ждать…

Она рассмеялась:

— Вы меня неправильно поняли. Я говорила совсем о другом. А это будет в уже назначенный час — ни минутой позже, ни минутой раньше. И зависит сие не от нас. Все уже написано наверху.

Она может выражаться еще туманней, чем филолог, подумал я.

— Вы проводите меня? — неожиданно спросила она.

— По-моему, я как раз в процессе этого действия.

— Спасибо за процесс. Чем вы занимаетесь, Алеша? Я знаю, что вы в институте, ваш брат говорил.

— Он мне этого не говорил.

— Что?

— Что он вам говорил.

— О, это был незначительный разговор. Почти проходной.

— А какие еще бывают разговоры?

— Основательные, полуосновательные, главные, второстепенные. Вы хотите, чтобы я все перечислила?

— Я просто дурачусь.

— Я знаю.

— Что вы знаете?

— Что вы просто дурачитесь. Мне нравится это. Итак?

— Бью баклуши!

От неожиданности она рассмеялась.

— Так говорит мой папа.

— А если точнее?

— Учусь на каком-то факультете, непонятно чему, неизвестно зачем.

— Он у вас строгий?

— Достаточно. Впрочем, у вас, вероятно, будет возможность с ним пообщаться.

— Вы уверены, что будет?..

Она подкалывала меня. Я улыбнулся ее шутке. Но не ответил. Мы свернули направо и пошли к мосту — на Кутузовский проспект.

— Вы уверили меня, что все будет.

— Вы любите играть словами?

— Играть в слова.

— Игра слов — старинная игра, — задумчиво сказала она и, повернувшись, посмотрела на мою щеку.

Вдруг стало скользко, мы спускались с пригорка.

— Можно я возьму вас под руку, я боюсь упасть. У меня скользкие сапоги.

Я взял ее за руку, за локоть, и — не ощутил ничего. Мы вышли на мост, на нем не было гирлянд, дул сквозной ветер, снег стал колючим, и она прижалась к моему плечу.

— Простите, он колет в глаза.

Мне понравилась эта фраза. И я чуть натянул ей капюшон, отороченный мехом, чтобы защитить ее глаза.

Буквально в сантиметре от нас юзом пронесло и ударило о бордюр машину. Я дернул ее в сторону, к перилам моста.

— У вас хорошая реакция, — сказала она. И улыбнулась, стараясь скрыться от снега, в глубину меха.

— Это все, что у меня хорошего.

— Не наговаривайте на себя. У вас хорошие перчатки!

Мы оба одновременно рассмеялись. Мост кончился. Я был неожиданно рад, что она развеселила меня и отвлекла от грустных мыслей. Мне захотелось проявить внимание.

— Хотите пойти в кафе и съесть какой-нибудь торт или пирожное?

— И много чая, чтобы согреться. Я не переношу холод. У меня все промерзает до п… — оборвалась она.

— Придатков, — закончил я.

— Дама не должна говорить таких слов при джентльмене.

— Вы учитесь в школе чарования или изящных манер?

— Мама учит.

Мы нашли небольшое, уютное, мало кому известное кафе на Кутузовском.

Девушка-официантка хотела перечислить имеющийся ассортимент, но возник какой-то интим, и я не хотел, чтобы он разрушался.

— Принесите все торты и пирожные, которые у вас есть и много чая.

Официантка, почувствовав опытного «наездника», исчезла.

— Вы всегда так заказываете? — Вика удивленно, впервые расширив и без того большие глаза, смотрела на меня.

— Когда как, мне не хотелось с ней долго объясняться. К тому же вы очень стройны и, я уверен, сможете с этим справиться.

— Вы наблюдательны, но по-мужски. Чтобы женщине быть стройной, ей нельзя есть сладкое.

— Но вы будете пить много чая. Один раз, в честь знакомства.

— Разве что — в честь, — произнесла задумчиво она.

Я не предлагал ей выпить, так как знал, что в таком кафе не будет что-либо интересное или необычное. Но на всякий случай спросил:

— Хотите что-нибудь выпить?

— Выпить?! Это интересное предложение. И согреться.

Я щелкнул тут же пальцами.

— Не щелкайте, — сказала возникшая официантка, — вы не на Западе.

В кафе оказалось токайское, на редкость классное марочное десертное вино. И уж совсем невероятное: холодное. Я не люблю ничего теплого.

— Три бутылки, пожалуйста.

— А две кому? — спросил Вика.

— Будем гулять до утра.

— А цыгане?

— Сейчас позвоню. — Я встал. Она думала, я шучу. А я всерьез собирался позвонить поляку и загулять с цыганами до утра. Раз ей так хотелось…

Она внимательно смотрела на меня.

— С собой, на следующий раз. Мне кажется, оно вам понравится.

— Вы всегда такой предусмотрительный и не только наблюдательный?

— Я люблю наблюдать, но это бессознательно, неподотчетно. А чем вы занимаетесь, Вика? Кроме будущей любви к токайскому?

Она улыбнулась.

— Я… ваш брат вам ничего не рассказывал?

— Нет.

— Я учусь на актерском факультете во ВГИКе. И снялась в двух фильмах.

— Как ваша фамилия?

— Виктория Богданова.

И только теперь я понял, почему мне казалось все время ее лицо знакомым. Я видел ее в кино. А мне казалось — что мне казалось.

— Фильм назывался «Про любовь», — выдал мой энциклопедический словарь в голове.

— Только никому не говорите.

— Почему?

— Он мне не нравится. И маме — тоже.

— А что мама?

— Мама очень хорошая актриса.

— Как ее зовут?

— Зоя Богданова.

Я привстал.

— Она была звездой…

— Да, очень известной.

— А что случилось потом?

Официантка принесла вазу с разными пирожными (почему не блюдо?) и открытую запотевшую бутылку вина.

Я взял бутылку:

— Хотите с нами выпить?

— Что вы!.. — Она засмущалась и заалела, внимательно разглядывая Вику.

Я налил наполовину бокалы.

— Вы произвели на нее неизгладимое впечатление, — сказала Вика. — И как это по-джентльменски было сказано! Ей наверняка никто не предлагал никогда выпить.

— Вы любите нахалов или джентльменов? — спросил я.

— Я люблю полосатую жизнь. То одно, то другое. И то и другое. Смесь.

— А если прибавится нечто иное?

— Я обожаю вариации. Оригинал никогда не греет душу.

— Так о маме…

— Я не уверена, что хочу говорить о маме.

— Отчего?

— Такое клише: мы с вами незнакомы.

Она взяла бокал и улыбнулась вдруг:

— Русская традиция — наливать до края.

— А я хотел, как на Западе.

Она улыбнулась. Я наполнил стекло золотистой влагой.

— Надеюсь, согрею свои продрогшие суставы. Я не любительница зимы.

— А кого?

— Кого — нет, вы хотели сказать чего? Я люблю весну. И первые цветы, букетик ландышей.

Я сказал то, что хотел сказать… Но зачем?..

— За что? — Я поднял западный бокал — наполовину.

— За вашу наблюдательность! — Она улыбнулась. И выпила легко до дна.

Я ждал, пока она выпьет. Легкость была изумительная. И пригубил свое вино.

— Я могу согреть ваши суставы за одну минуту.

— Как?

— Сжав их сильно в руке.

Она с интересом посмотрела на меня:

— Я не думаю, что здесь подходящее место.

— Разве?! А вы хотите, чтобы я нашел подходящее?..

— А вы не находите? — пропустила она вторую часть мимо ушей.

Я огляделся вокруг. В углу сидела забытая пара. Всеми.

— Я скажу, что у вас ночная работа и вам нужен массаж.

— Алексей…

Она впервые назвала меня по имени.

— Вы не выпили до дна, я пила за вас. И налейте мне еще, я никак не могу… согреться.

Я выполнил указ, мы подняли бокалы.

— За ваши успехи — в кино!

— Спасибо, я не очень хочу быть актрисой.

И она выпила — опять до дна. Мне нравилась грациозность питья. Я последовал ее примеру. У меня в голове начало согреваться. Как вдруг она сказала:

— Вы встречаетесь с кем-нибудь, Алексей?

Я поперхнулся последним глотком. Она смотрела мне прямо в глаза.

— Нет. А почему вас это интересует?

— Мне стало любопытно, какие девушки вам нравятся.

— Актрисы!

— А если серьезно?

— В последнее время никакие.

— Набили оскомину?! — Она улыбалась.

Я оценил ее жемчужину.

— Что вы, я не очень популярен у дам.

— Ну уж не прибедняйтесь.

Я начал медленно наливать оставшееся вино в бокалы: ей — полный, себе — наполовину.

— Могу доказать.

— Доказывайте. — Она обняла полный бокал ладонями.

— Возьмем вас, например…

— Неудачный пример: вы мне нравитесь. У вас красивый профиль. И видна порода — в лице.

Я слегка погрузился в кресло.

— Вы всегда так свободно и раскованно выражаете свои чувства?

— А вы хотите, чтобы я краснела и смущалась, когда говорю правду? То, что думаю?

— Все всё скрывают. Не принято говорить откровенно…

— Я не все. И потом, это невинный дружеский разговор.

— А что же из себя представляет «винный вражеский» разговор?

— Такого слова нет. Вы все-таки любите играть словами?

— Я люблю играть в слова. Хорошо, вернемся вспять.

На подносе нам принесли чай.

— Что такое «невинный» в вашем понимании?

— Это когда мужчина и женщина не идут в кровать.

Прямая девочка, интересно, кто были учителя.

— А в чем здесь вина?

Она задумалась, на минуту.

— Не могу с вами не согласиться. Я согласна.

— Тогда почему невинный?

— Это фразеологизм такой.

— А что такое фразеологизм?

— Устойчивое словосочетание. Алеша! Вы меня сейчас запутаете. С вашей игрой в слова.

— Со словами.

— А какая разница?

— Никакой.

— Ай! — Она махнула рукой. — Опять играете. Давайте лучше выпьем. А то чай…

— Как оригинал не греет душу и нужны вариации! Разница вообще-то есть, чисто стилистическая. Но она незаметна тем, кто…

— Не любит русского языка!

— Что-то в этом роде.

— Выпьем за это кафе. Где тихо и уютно, — странным голосом сказала она.

— Я вижу, вам все время тишины не хватает. А почему за кафе?

— Я всегда буду помнить его. Здесь мы провели наш первый вечер.

— Почему провели? Мы проводим. Я не знал, что вы можете быть сентиментальной.

— Это не сентименты. Это, скорее, предчувствия. Из области предчувствий… — и добавила: — Я многое могу. Нужен только правильный дирижер.

Она выпила, изящно держа бокал. Я заметил то, на что не обратил внимание сначала: у нее были красивые деликатные руки. Как выточенные. Я представил, как эти руки, как она берет в эти руки…

И вздрогнул. Невероятно стесняющаяся официантка подошла к столу:

— Простите, вы мне дадите свой автограф?

Я наблюдал, молча, за ее руками. Виктория взяла протянутую ручку и быстро привычно расписалась.

— Вы моя любимая актриса! Спасибо.

— Пожалуйста.

Официантка переступила невидимую нить в обратно и спросила:

— Вам открыть вторую бутылку?

— Мы возьмем с собой, — сказала Вика и посмотрела мне в глаза.

— Желание дамы…

— Я согрелась.

— Счет, — попросил я.

Позже я подаю ей дубленку с капюшоном, она закутывается в шарф, и мы выходим на воздух. Я иду расстегнутый, как всегда.

— Вам не холодно? — Она передергивает плечами, глядя на мою фигуру.

Я провожаю ее домой. Их дом рядом с гостиницей «Украина». Большой подъезд, высокие ступени.

— Хотите подняться?

Я смотрю на свои плоские японские часы.

— Уже поздно.

— У нас не спят допоздна.

Я протягиваю ей завернутый пакет. Она смотрит вопросительно.

— Передайте это вашей маме.

— От кого?..

— От старого поклонника.

Она берет пакет в руки и благодарно наклоняет голову.

— Когда вы мне позвоните?

Я слегка обалдеваю от ее sancta simplicitas![1]

— Я не хотел навязываться…

— Тогда завтра, в шесть. Спасибо за… Мне очень понравился этот вечер.

И она, взглянув на меня, повернулась, поднялась, опять повернулась и скрылась за массивной дверью подъезда.

Я в раздумье бреду по набережной. Холодина, надо купить зимние сапоги. Я все хожу в осенних. С прошлого сезона. А сезоны меняются…

Я просыпаюсь поздно и удивляюсь, что мне дали выспаться. Вспоминаю… Хорошее название: «Дамы на сезон». В доме никого нет. Холодно, выбираться из-под пледа совсем не хочется. Я погружаюсь в глубину и думаю и вдруг вспоминаю, что не помню, где у меня номер ее телефона.

Встаю, ищу, но не нахожу. Звоню Максиму, но его нет на работе. Ровно в шесть вечера я стою перед консьержкой и говорю:

— Вы не могли бы позвонить и попросить Викторию Богданову спуститься.

— Ходют тут всякие, — ворчит консьержка.

— Я не всякий, — говорю я, — я — разный.

Ей это нравится, и она, спустившись с «высоты», звонит наверх.

Вика снисходит в длинной юбке и черной гарусной кофте.

— У вас еще и дар: вы предчувствуете события?! — Она совершенно не удивлена, что видит меня в своем подъезде. Как будто я там стою скульптурой, к которой она привыкла.

— Это как?

— Мамуля хочет вас пригласить. Она готовит одно из двух коронных блюд — большие чебуреки.

— За что такая милость?

— Сказала, что «сто лет не пила такого вкусного вина».

Хотя я догадываюсь, что причина совсем другая.

— Но она совершенно не понимает в винах!

(Подтверждает, не понимая, Вика мое «непонимание».)

— Я не одет.

Она осматривает меня с ног до головы, спокойно.

— На вас модные джинсы. По-моему, вы одеты. Голый мне представляется несколько иначе.

— Надо купить цветы, шампанское.

— Цветы сейчас даже вы нигде не купите. Шампанское она не пьет. Зато — сюрприз — есть две бутылки токайского вина. Вас всегда так долго надо уговаривать?

— Да, — честно признаюсь я.

Она берет меня трогательно за руку и заводит в лифт.

— Куда идет молодой человек? — раздается скрипучий голос. Как из подвала.

— На крышу, — смеется Вика, — поправлять цветные гирлянды на транспаранте.

— Это полезное дело, — соглашается консьержка, — хоть один рабочий парень появился.

— О вашей личной жизни касательно вас — она сказала «ходют тут всякие»…

— Она это абсолютно всем говорит. Пуля просвистела мимо, — шутит, улыбаясь, Виктория.

— А что на транспаранте написано?

— «Коммунизм был, есть и будет!»

«Как мудро, — думаю я. — Как просто и мудро!»

Мы поднимаемся на девятый этаж, и она звонит в массивную обитую дверь. Нам открывает женщина, улыбку которой знает вся страна. Мы стоим в коридоре, залитом ярким светом и уставленном стеллажами.

Она рассматривает меня в упор и говорит:

— Я — Зоя Богданова. А вас как зовут, молодой человек?

— Алексей.

Она переглядывается с Викой. И что-то они там читают в глазах друг у друга. У меня плывет в голове, что я рядом с такой актрисой.

Наконец, они кончают чтение глаз и обращают свои взгляды ко мне.

— Раздевайтесь!

— Раздевайтесь.

— Заходите!

— Простите — что раньше?

Знаменитая актриса поворачивается и говорит:

— Я вас хочу поблагодарить за замечательное вино.

— Вам понравилось?

— Я еще не пробовала, но уверена, что оно замечательное.

Я гляжу на Вику.

(Он скромно улыбнулся: это была старая классическая московская интеллигенция, в лексическом словаре которой не было отрицательных слов или понятий. Для гостей. Интеллигенция, которой уже не осталось: ее либо уничтожили, либо она вымерла. И он почувствовал себя уютно. Совсем тепло, как давно не чувствовал себя дома, и расслабленно.)

— Викуля, где гостю будет удобней — в зале или на кухне, она же столовая?

Квартира была большая. Это определялось по длинному просторному коридору и широкому холлу.

— На кухне, конечно, — ответил я за «Викулю».

— Я там жарю чебуреки. Вы любите их? У меня особенные… А Вика будет мне помогать и вас развлекать!

Мы прошли на кухню, хотя это действительно напоминало столовую — с финским гарнитуром. Раскатанное тесто, ароматно пахнущее, лежало на вспомогательном столике. Мы сели за большой округлый стол.

— Голубушка, ты рано села. А обслуживать гостя, ладно уж меня?! Желаете аперитив? — Она смотрела добрым взглядом мне в глаза.

— Это что такое?

— Аперитив — это…

— Алеша! Мамуля, он прекрасно знает, — Виктория укоризненно-насмешливо смотрела на меня.

— Простите… — Я склонил голову.

— Что вы, я люблю шутников!

— А что есть на «аперитив»?

— Это Викуля у нас заведует баром, я в этом не понимаю ничего. Знаю, что есть все!

«Заведующая баром» улыбнулась.

— Я не знал, что вы распоряжаетесь спиртным…

— Есть деликатес: водка, настоянная на красной калине.

— Стопку, пожалуйста.

— Большую или маленькую, хрустальную или серебряную?

— По вашему усмотрению. — Я был поражен.

— Мамуля, а тебе?

— Если Алексей откроет бутылку, я с удовольствием попробую вина, о котором столько наслышана.

Я посмотрел смущенно на Вику. Юная наследница уже подавала мне штопор.

— Алеша, я не знала, что вы такой стеснительный. Не робейте! Это моя мама. Она такая же живая, как и все.

— Вот тут я не уверена! Вы давно знакомы?

— Двадцать четыре часа.

— Ну-у для сегодняшней молодежи это много!

Я осторожно открыл вино и налил в принесенный хрусталь. Виктория наполнила мне стопку водки и поставила бутылку на стол. Мне понравилось, что никто не дрожал над лакировкой стола. Не покрывал скатертью…

— За встречу! — без церемоний сказала известная актриса и пригубила вино.

Я выпил стопку до дна. Водка была классная.

— У вас хороший вкус, Алексей.

— Мамуля, ему даже ты нравишься на экране, — шутит Вика.

— Даже я? Тогда у него помимо хорошего — изысканный вкус!

Мы дружно смеемся.

— Викуля, а мы гостя так и будем принимать за ликеро-водочным «столом» или ты поставишь закуски?

— Одну секунду, мамочка!

Я обращаюсь к актрисе:

— Простите, как мне вас называть?

— Родители меня назвали Зоя, но если вам это почему-либо не нравится, то зовите меня, как вам будет удобно.

— А отчество?

— Я так старо выгляжу?

— Что вы! Просто это форма вежливости.

— Я даже не знала, что у Вики есть вежливые друзья. Обычно…

Она ждет, пока утихнет смех.

— Отчество у меня в честь Петра Великого — Зоя Петровна. А ваше, простите, как?

Я смутился неожиданно.

— Мамуля, ну ты совсем засмущала Алексея, — говорит наблюдающая, накрывающая на стол Вика.

— Он тоже меня смутил — с моим отчеством… Вспомнили?

— Что? — не понимаю я.

Вика хохочет.

— Имя вашего батюшки?

— Кажется, Александр.

— Алексей Александрович, очень приятное сочетание. А теперь, Викуля, ты не хочешь гостю налить еще, чтобы мы выпили на брудершафт. И не тратили время на выяснение формальностей.

Я думаю: может, сразу в спальню перейти, но не решаюсь предложить вслух.

Стол сервирован, и Вика садится рядом. Теперь я понимаю, откуда она так воспитана. Я наливаю ей водки после утвердительного взгляда на вопросительный, и говорю:

— Зоя Петровна…

— Зоечка — сойдет.

Мы смеемся. Она классная актриса.

— Я видел вас много на экране…

— Тост, кажется, будет долгим, а мне еще готовить сегодня…

— Мамуля, дай Алеше сказать.

— А я разве…

— Еще как! — говорит Вика.

— Ну я же шучу, — произносит актриса. — Алеша, я надеюсь, вы понимаете?

Ее бровь изогнулась в ожидании ответа.

— Нет, — говорю я.

— А с виду вы такой понятливый…

Вика смеется, не удержавшись.

— Поэтому я хочу выпить за мою любимую актрису.

— У нас в доме только одна актриса — дочь.

— И ваш талант!

— Спасибо, Алеша. Я говорила, что тост будет длинный! Хотя он был короткий.

Я выпиваю до дна, Вика следует моему примеру. Я не знал, что она умеет пить… водку. Водка, водка, что это мне напоминает… Я ставлю заслонку в своих мозгах. Сразу.

На столе стоят огурцы, помидоры, салат. Свежие овощи зимой, откуда? И тут я вспоминаю, в каком я доме.

— А вот теперь я хочу спросить: вы любите чебуреки острые или нет?

— Как Вика.

— О, Вика избалована до того, что вообще ничего не ест, а только…

— Ма-му-ля! — произнесла дочь по слогам.

— А к чебурекам, если вы одобряете, Алексей, у нас есть громадные соленые грузди, бабушка прислала с Урала.

— Соленое обожаю. Родину предам!

— Вот и прекрасно, помимо Викули у нас еще есть нечто общее.

Я рассмеялся. Она начала печь чебуреки в чугунной черной сковородке.

— Мамуля, ты меня так Алексею навязываешь, что можно подумать…

— Так ведь иначе и не возьмет!.. О тебе пекусь.

Мы рассмеялись все одновременно. Она пекла большие чебуреки, напоминающие скорее тонкие пироги, и сразу клала их на тарелки, они были сочные, хрустящие и горячие. Грузди же, действительно огромные, закрывали собой всю тарелку. На третьем чебуреке размером с пирог я сдался, несмотря на все уговоры гостеприимной актрисы.

— А как насчет чая с вишневым вареньем?

— С удовольствием.

— У нас есть английский рассыпной чай, а Викуля специалист по заваркам.

Она все продолжала печь чебуреки, складывая их горкой на большое блюдо. Вика стала расставлять чайный сервиз. На чашках амур целовал пастушку. Такая пастораль…

Варенье было необыкновенного вкуса. Я слегка разошелся. Мы пили с Викой водку (которую заедал вишневым вареньем) в унисон, мама же не осилила даже второго бокала наполовину.

Мы пьем чай, на столе стоят разнообразные наборы шоколадных конфет. После получаса светской беседы я благодарю гостеприимную хозяйку (и хозяюшку) и поднимаюсь.

— Благодарю вас за чудесный обед и вечер.

— Что так рано? У вас еще свидание?! — спрашивает Зоя Петровна.

Я не могу больше смеяться.

— Окончилось, — говорю я.

— А я думала, вы до конца расправитесь с вишневым вареньем!

— У варенья изумительный вкус.

— Тогда я вас приглашаю на пироги с чаем — в субботу.

— Благодарю. А это удобно?

— Вика вам пришлет формальное приглашение. Но мне нравится ваш такт.

Виктория накидывает длинную кофту и собирается проводить меня к лифту. Мать смотрит на дочь и говорит:

— Так что ваше свидание еще не окончилось, оно продолжается.

— Я имел в виду с вами…

— Вы мне льстите…

Я целую руку известной актрисы, и она нечаянно касается пальцами моего виска.

— Викуля, накинь шаль, вдруг выйдешь на улицу.

Она накидывает расписную шаль и сразу становится похожа на… впрочем, она — актриса.

Раскланиваясь и прощаясь, мы выходим из большой квартиры.

— Как вам мамуля? — спрашивает Вика.

— Чудесная.

— О, она кладезь.

— Столько тепла и доброты. Море радушия.

— Это она еще не разошлась!

Мы спускаемся вниз, консьержки нет, и стоим в теплом предбаннике.

— Я не смогу вас проводить, у меня завтра рано с утра съемки.

— Ничего страшного. Я не помню, куда записал ваш телефон…

Она повторяет, и я записываю.

Большие глаза смотрят вопросительно в мои, не мигая.

— Да, конечно. Я разве…

Я называю и хочу записать.

— У меня, хорошая память. Не надо. Спокойной ночи, — говорит она. — Я рада, что вы понравились мамуле.

— Я не заметил.

— Чтобы она во время первого обеда сразу приглашала на второй раз, надо ей очень понравиться. Второй раз тех, кто ей не понравился, в этот дом уже не приглашают.

Она смотрит ожидающе на меня. Водка согрела ее подрезанные скулы незаметным, легким румянцем. Я, видимо, должен был что-то сделать, то ли сказать, но стоял как каменный. Весь ее облик, стройные плечи под черной кофтой, шаль располагали к интиму. Но меня как заклинило. Она ждала…

— Спокойной ночи, — сказал я.

— Спасибо за вечер.

— И вам.

Она вошла в открывшийся лифт, не повернувшись на прощание.

Снег, словно дождавшись меня, повалил как из…

Вот «как из чего» — после водки — мне трудно придумать. А вам?

Таксист, возникший из ниоткуда, увидев шапку снега на моей голове и замерзшую позу, неожиданно (даже для себя) остановился.

— Растает голова-то, — сказал он.

— Не сахарная, не растает.

— Ну а куда ехать, еще помнишь?

— Вот туда и поедем, — согласился я, рассмешив его.

В субботу я появился с «достанными» цветами и новым токайским.

— Какие красивые красные розы — зимой. Спасибо, Алексей.

Я неловко кивнул.

— И все для Вики! — улыбнулась она.

Вике я подарил шоколадные печенья из Парижа. Девушкам я не дарю цветы.

В субботу были великолепные, нежные, выпеченные пироги: с мясом, с капустой, с рисом-яйцом и один — с вишневым вареньем.

— Специально для любителя и ценителя, — сказала знаменитая пекарша.

Я, наклоня голову, поцеловал пахнущую ванилью руку. Мне было приятно — внимание.

— Это напоминает мне мою молодость, когда мама, раз увидев, сказала: «Зоя, а почему б тебе с ним не встречаться, он умеет целовать руки».

Я улыбнулся притче.

— Поэтому, перефразируя свою маму, скажу: Вика, а почему бы тебе с ним не встречаться, не знаю, как тебе, но он умеет целовать руки маме!

Я рассмеялся. У нее было очень мягкое чувство юмора, без претенциозности. Обычно звезды…

— Мамуля, ты опять меня навязываешь Алексею.

— Что же делать, не будь пирогов, мы бы обе его увидели, как ветра в поле. И что бы мы делали — без него!

Вика смеется, заливается, я вместе с ней. Мы пьем итальянский мускатный ликер, который я тоже привез к столу.

— Скажите, а чем вы занимаетесь, Алексей? Так как мы встречаемся второй раз, я надеюсь, это не бестактно с моей стороны спросить?

— Ничем.

— Тоже интересное занятие!

Мы рассмеялись.

— Учусь в институте культуры.

— А это с чем едят, если не секрет?

— Я, честно сказать, и сам не знаю.

Знаменитая актриса рассмеялась от всей души.

— В вас есть завидное чувство искренности.

Она отрезала новый кусок только что выпеченного пирога и положила на белую с темно-синими цветами тарелку.

— Попробуйте вот этого.

И без связи с предыдущим спросила:

— А как вам моя дочь? — и посмотрела внимательно в глаза.

— Мамуля, его абсолютно не волнует твоя дочь, — сказала Вика.

— Значит, у него хороший вкус! Я рада. И у меня есть шансы…

Мы, не сдержавшись, рассмеялись: каким тоном это было сказано. Она, конечно, была великая актриса, даже в простой мизансцене.

— Я не встречал таких, как ваша дочь. В ней есть род, классицизм, воспитание, на редкость утонченные руки…

— Это от матери, — отмахнулась актриса и, сама не выдержав, мягко рассмеялась. — Я что-то сказала?..

— Что ты, мамуля, нам послышалось!

— Значит, вы одобряете, как я ее воспитала?!

— Да, и очень.

— А как вам ее профессия?

— Я сам всегда мечтал быть актером.

— Вы тоже?.. — с грустью сказала она.

— Кто не был молод…

— Я рада, что вы это рано осознали. Это уже талант, уже зрелость!

— Я поступал в Щукинское училище два раза, и сам Захава…

— И что же Захава?

— Не принял меня.

Она рассмеялась от души. Я спросил:

— А как ваши съемки, Виктория?

Она скривилась, как от кислого. Хотя лимон не ела.

— В этом доме не принято говорить о кино.

— А вот Викуле не нравится ее профессия — актриса.

— У меня нет твоего дара, мамуля, а быть посредственностью… Или посредственной актрисой… Уволь.

— Если бы ты была ею, я бы сама не дала тебе сниматься в кино. Да и в главных ролях бездарные актрисы не снимаются.

— Я твоя дочь, и в твоих глазах…

— Поверь, я самый строгий судья каждого твоего плана и монолога на экране. Актерская профессия — очень заманчивая каторга. Но посмотри, как Раневская, Пельцер, Пилявская до сих пор на сцене блистают. Не каждому дано, для этого нужен природный дар. Но некоторые помогают своему маленькому ростку пробиться и расцвести, имея лишь его. Каторжным, каждодневным трудом. Молодой Андрей Миронов, например, похоже, взошла звезда.

Я слушаю, не дыша, я обожал все, что связано с актерской профессией. Театром, кино…

— Мамуля, я думаю, Алеше скучны наши семейные разговоры и он…

— Наоборот, очень интересно!

Она взглянула на меня, как на предателя.

— Но кто-то должен продолжать мое имя на экране… — сказала актриса.

— Почему, мамуля?

— Мне не дали доиграть…

Воцарилось молчание. Я не понимал.

— А ты в себе топчешь этот росток и не даешь…

— Я устала, поэтому я пока выйду, а вы…

— Хорошо, хорошо, я перестаю. Пусть Алеша скажет свое мнение.

— Очень, очень вкусные пироги.

От неожиданности все рассмеялись, и спало нарастающее напряжение. Я не знал, что будет так смешно: я просто пытался перевести бронепоезд на другие пути.

Вика встала.

— Мамуля, мы пойдем с Алешей погуляем, если ты не против.

— Смотрите, Алеша, она с вами начала любить снег и зиму! Вы уникальный человек, ценитель вишневого варенья…

Вика загадочно улыбнулась и вышла.

— А варенье с чаем — когда возвратитесь? — задала она вопрос скорее сама себе. — Я подожду.

Вика вернулась в красивом лыжном костюме.

— Я не знал, что вы еще и лыжница!

— Она не катается на лыжах, это из загранки прислали, — сказала актриса.

— Мы будем играть в снежки, — сказала Вика, — и в нем тепло.

— Смотри, чтобы тебе не натерли лицо, у тебя завтра съемки, — сказала мамуля. — Кто-то должен в семье зарабатывать деньги!..

Мы выходим в замкнутый двор их дома. Знаменитого дома, потому что здесь живет ее мама. Мягкие снежинки пляшут какой-то полонез и падают с неба.

— Сегодня католическое Рождество, — говорит Вика.

— Что это значит?

— Самый большой праздник в Северной Америке, — продолжает она, и мне кажется, что в ее голосе я слышу грусть.

— Вы действительно хотите играть в снежки?

— Я шутила с мамулей, она всегда волнуется о моем лице.

Вика стоит возле большого дерева в летней кожаной куртке, подбитой белым мехом. Ноги вместе, сапожки носок к носку.

— А где ваш папа? Он дома не бывает?

— Мой папа — канадец. Его здесь нет. Мама замужем за другим человеком, он писатель и сценарист.

— Значит, вы канадка?

— Нет, я русская. Это долгая история…

— Простите. Я не хотел лезть вам в душу.

— Вы чересчур скромны. Это редкость.

Слышал бы это мой папа!

— Почему вы боитесь ко мне приблизиться, я не кусаюсь?

Я сделал шаг навстречу, оставался последний шаг. Один…

— А еще шаг?

Я сделал и его.

Я стоял совершенно рядом с Викой. Ее дыхание касалось моих губ. Она сдерживала дыхание, стараясь не дышать. Наши глаза изучали друг друга. У нее были ослепительные белые зубы. «Как у американских киноактрис», — подумал я.

От фонаря долетал снежный свет. Зимний свет. Кругом было бело. Только ее темная летная куртка.

— Вас всегда обо всем надо просить? Вы такой недогадливый.

— О чем? — просил я, догадываясь. Хотя зачем…

— Подумайте. Мы же на свидании… Вы кавалер.

Она замерла.

Я еще походил в уме вокруг нейтральной полосы. (Потом переступил черту.) И, наклонившись, поцеловал ее в ожидающие холодные губы. Которые сразу согрелись. Она оторвалась и коснулась языком моей шеи.

— У тебя, вас… такая горячая шея, — и приникла к ней губами. Ей всегда будет нравиться моя шея. Она не возбуждала меня. Я не мог ничего с собой поделать. Я обнял ее за талию, за куртку. И мы стояли так, прижавшись, пока не стали замерзать руки и ноги.

— Я замерзла, пойдемте пить чай, — сказала Виктория. И мы пошли.

Я попросил вежливо самую большую чашку. И мне придвинули — незаметно — целую вазу с вареньем. Я оценил жест и улыбнулся. Такту.

Отпустили меня из гостеприимного дома в час ночи. Был час ночи.

В воскресенье с утра позвонил Марек и сказал, что всё есть. Несколько позже позвонил «клиент» и сказал, что хочет взять сто пятьдесят пар в Ростов. Мне оставалось только погрузить два чемодана в машину в одном месте и отвезти в другое. Что я и сделал. У меня оказалась куча денег. После двадцатиминутной поездки.

Я начал развлекать Вику. Девушки любят, когда их развлекают. Теперь мы встречались каждый день. Ходили в рестораны, театры, кино, кафе. Во многих ресторанах Вику узнавали, нам давали лучшие столы. В питейных заведениях — лучшие вина. Ею восхищались (она, кажется, была единственная молодая актриса со стройной фигурой и длинными ногами на экране), у нее просили автографы. Я отходил в сторону, она обижалась… Мне нравилось, что она никак не реагировала на это признание, славу. Ей нравилось, что мне вообще это безразлично. До лампочки. В моей голове бушевали другие проблемы. Она пила со мной наравне, ее восхищал мой вкус в выборе вин: рислинги венгерские сочетались с итальянскими ликерами, грузинские марочные вина с испанскими, французские с… Единственно, чего она не пила, — это коньяк. Я его тоже терпеть не мог. И, раз попробовав в юности, больше никогда не прикасался. К еде она была спокойна и только под моим нажимом ела. Как правило, закуски. Горячее просила ей не заказывать.

— Мамуля дома закармливает, нужна передышка.

Зато шоколад она любила любой. И все наши обеды и ужины кончались одинаково: шампанским с шоколадом. Тогда еще отечественное полусладкое (полусухое) заледеневшее — можно было пить.

Сейчас это — вы сами знаете… Да?

Она никогда не спрашивала, откуда у меня деньги. Лишь иногда, пытаясь угостить меня и не получив разрешения, не настаивала.

Но чаще всего мы проводили время — вечера — у нее дома. С ее мамой. Мне нравилась ее мама. И к каждому приходу, к каждому застолью, готовились разные, необыкновенной вкусноты блюда. Рыба в кляре, рыба, запеченная в майонезе с картошкой, гусиное жаркое с черносливом, запеченная утка с хрустящей кожурой, телятина в винном соусе, пироги с невероятными начинками, цыплята-табака с итальянской помидорной пастой, знаменитые чебуреки и многое другое.

Я теперь понимал, почему Вика никогда не хотела горячее в ресторане.

От книг до кино — мы говорили с известной актрисой обо всем. Часто забывая про Викторию, которая сидела молча и с интересом слушала наши споры с Зоей Петровной, особенно о советской современной литературе, в которой она себя считала специалистом (из-за мужа). Эти споры едва не доходили иногда до римских сражений, в которых разгорались страсти и неслись обвинения в приверженности к социализму и строю, к его писателям; к соцреализму и совдеповской литературе (с моей стороны); в юношеском максимализме, категоричности суждений и незнании жизни (с ее стороны). Но всегда все кончалось миром и тостом за дружбу и прекрасную настоящую литературу.

— Вы так еще станете писателем! — шутила она.

Вика сидела зачарованная, а в следующие дни проглатывала залпом те романы и книги тех писателей, о которых мы до исступления спорили. И бились.

Возвращаясь домой откуда-нибудь, мы периодически целовались в такси или в подъездах, без огня, и я чувствовал, что долго так не выдержу.

В середине января, месяц спустя, как мы стали встречаться, в очередную субботу я взял ключи от дачи у своих знакомых, сказав, что хочу побродить в одиночестве, подышать свежим воздухом. Они, не удивившись, дали мне ключи. И, выпросив у папы машину, я повез Вику за город. С собой у меня была бутылка лимонной водки. Мамуля напекла ей пирогов. И дала толстые свечи.

За городом лежал нетронутый девственный снег. Звенящая тишина и чистый, хвойный воздух, от которого начинаешь задыхаться. Боишься задохнуться.

Сначала мы решили погулять, пока окончательно не стемнело. Это было опрометчивое решение. Мои ноги замерзли совершенно, так что я не мог пошевелить пальцами. Виктория зажгла свечи, сняла мои легкие сапоги и начала согревать мои ступни у себя под мышками. А потом сняла узорчатые носки и стала растирать ноги водкой, поднося свечу к пальцам, чтобы они отогрелись.

Все, что она делала (как и когда пила), делалось с большой грациозностью и легкостью. Она была многому обучена. Я был тронут ее заботой и, скорее, не женским, а дружеским отношением. Она умела спасать… Когда надо спасать.

— А теперь надо выпить по пятьдесят граммов и закусить мамулиными еще теплыми пирогами. И Алеше сразу станет тепло.

Оказалось, что мы забыли, не предусмотрели взять стаканы.

— Пить лимонную водку из горла — это как глотать горящее пламя.

Со второй свечой она пошла и нашла где-то в прихожей рюмки, выскочила из дома и, помыв их в снегу, простерилизовала на огне свечи.

— Я знаю, ты сын врача.

Меня тронула эта предупредительность.

Она сама разлила водку и поднесла к свече. И неожиданно начала читать:

Свеча горела на столе,

Свеча горела…

Я замер.

Мело, мело по всей земле

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела

………………………………..

На озаренный потолок

Ложились тени,

Скрещенье рук, скрещенье ног,

Любви скрещенье.

И падали два башмачка

Со стуком на пол,

И воск слезами с ночника

На платье капал.

Это было запрещенное стихотворение. Но интеллигенция московская боготворила Пастернака.

Мне казалось, что она умышленно, что она специально заменила «судьбы» на «любви».

Вдруг она сказала:

— За снег, за зиму, за нас!!!

Мы выпили до дна, и наши губы слились в поцелуе. Я почувствовал жар — от водки — и предложил выпить еще. Выпили еще. Я стал согреваться. Она просунула руки мне под рубашку и гладила мою прохладную кожу.

Я стал возбуждаться. И начал целовать ее шею. Она легла на диван, на который мы постелили наши дубленки. Объятия становились все сильней, пока я не почувствовал, что хочу ее. Но это было странное чувство… Свечи горели дрожащим пламенем, со всех сторон дуло. Сквозило повсюду, из всех щелей. Я начал расстегивать молнию на ее обтягивающих велюровых джинсах. Моя рука впервые соскользнула в ее трусики, коснувшись лобка. Она выгнулась, и я стал сдергивать с ее бедер тугие джинсы. Или с ее тугих бедер — джинсы. Она делала движения талией, помогая мне. Я расстегнул молнию у себя. Я понимал, что раздеваться догола будет безумие. Я заморожу Вику и себя. До п…, у меня нет таких органов. Спустив джинсы до колен, я взял ее за бедра, приподнял и скорее вскользнул в нее, почувствовав, как она развела, насколько могла, колени. В эту же секунду я услышал вздох, и она схватилась за мои плечи. Она не была девушка.

Я делал какие-то толкающие скованные движения и чувствовал, что уже начало катиться. Она застонала, но я не думал — хотя какие тут думы!.. — что в таком сжатом, сковывающем положении я мог доставить ей радость. За секунду до того, как мой канал наполнился спермой, я выскользнул из нее и прижался к ее животу.

— Зачем, зачем?.. — вскрикнула она и задрожала. Она еще сделала несколько движений и стихла.

Первое, что я услышал в тишине, было всхлипывание. По ее щекам катились безмолвные слезы.

— Тебе больно?

Она не ответила.

— Ты не хотела этого?

Она молчала какое-то время. Потом произнесла:

— Наконец-таки… Ты так долго собирался.

Я натянул на нее все назад.

— Я хочу быть голой… с тобой.

— Ты отморозишь себе все придатки.

— Я встречаюсь с сыном гинеколога!

Я оценил ее юмор.

— Давай выпьем, а то ты опять замерзаешь. Бедный мальчик…

Я не стал ей говорить, что уже давно абсолютно не чувствую ног. Мы выпили по полной рюмке. И стали целоваться еще. Но даже богиня эроса — Эротика — не смогла бы возбудить меня в такой холод.

Снег под ногами звенел, как лед. Или как хрусталь. Мы ехали поздно ночью, и Вика кормила меня с руки вкусным пирогом. Потом взяла у меня сигарету и закурила. Я никогда не видел, чтобы она курила. Я наблюдал, периодически поворачиваясь к ней.

Первый блин, как всегда, комом. Неожиданно я обрадовался, что первый раз позади. И его больше не будет. Первый блин — клином.

А в чем ком первого блина?

Игра в слова. В темноте иногда проносились, ослепляя, встречные фары, и мне дико захотелось послушать хороший классный джаз. Я подъехал к ее дому, и она заставила меня подняться наверх.

Взяла спирт, сняла мои сапоги и начала растирать пальцы спиртом. В доме все спали, стояла тишина; окончив, она села ко мне на колени.

— Я прошу прощения, что так все скомкано получилось…

Она поцеловала меня в висок.

— Какая разница. Это был наш первый раз. Я счастлива… Он уже история.

Мы начали целоваться, я был ей за что-то благодарен, а за что — не мог понять. Потом она заварила вкусный чай и стала поить меня чаем.

— Мне понравилось на даче, — сказала она с улыбкой. — Когда мы поедем еще?!

В этот вечер мы шли смотреть самый нашумевший спектакль «Мастер и Маргарита» на Таганке.

Мы встретились у театра. Вика была в красивой шали, расшитой дубленке, и на нее многие оборачивались. Зальчик был маленький, и мы сидели на самом последнем ряду, сев на спинки кресел, — все было видно как на ладони. Мне понравилось любимовское интересное решение, сцена была пуста, и громадный занавес, который витал, выполняя десятки функций и означая сотни символов. Допустимая абстракция символов в деле с романом, насквозь пронизанным символами.

После спектакля мы пили чай с абрикосовым вареньем и рассказывали великой актрисе наши впечатления.

Наверняка я расстался бы с Викой гораздо раньше, если б не мама. Ее мама мне нравилась больше, чем дочь. Она была, как магнит. Я обожал наши диалоги, споры, разногласия, обеды, согласия, беседы, ее внимание и незаметное ухаживание. В ней было и сочеталось все то, что мне нравилось в женщине. (И что в ней, как таковой, должно существовать.) Но я знал, что у меня такой женщины не будет. Никогда.

Сексуально Вика меня почти не возбуждала. Она была слишком правильная. Слишком совершенная. Вернее, она оказалась настолько неискушенной в постели, что я всегда старался закончить акт как можно скорее и просто говорить. Мне нравилось ей рассказывать. Она умела интересно (любопытно) слушать. А самое главное, что возбуждало меня: дочь такой актрисы слушает меня. Вика считала меня почему-то талантливым и была уверена, что я должен начать писать рассказы. А потом…

Я написал несколько стишков (которые посвятил ей) и бросил заниматься этим гиблым делом. Мне нравилось с ней говорить. Она понимала меня. Она вдохновляла меня. Я любил обалденно кино, театр. Но писать… Это другая ипостась. Для этого дар нужен. Я же был бездарный. По крайней мере, папа внушал мне это всю мою сознательную жизнь. И внушил. Я поверил. Однако Вика считала совершенно по-другому, верила и заставляла меня поверить в себя. И я был благодарен ей за это. Мне нравились наши походы в театр, дискуссии, премьеры или закрытые просмотры кино, обеды дома, с мамулей, хождения в рестораны, бары, эстрадные и джазовые концерты (мой папа лечил самую влиятельную даму в Театре эстрады). Мы смеялись до слез, сидя в первом ряду, над миниатюрами Райкина. Это был абсолютно гениальный актер, который когда-то во время войны и совместных фронтовых концертов ухаживал за Викиной мамой.

О, она была совершенной красавицей. Ее обожала вся страна. Когда я смотрел на ее портреты тех лет, я поражался ее совершенной, русской, идеальной красоте. (Если такая существует.) Вечной и не проходящей. Я не видел ничего подобного. Впрочем, чтобы стать звездой русского кино, для этого нужно быть неземной женщиной. Некоторые из них пробились в звезды даже в Голливуде: Анна Стен, Вера Зорина, Наташа Рамбова, Натали Вуд. А в России их и были всего единицы: я имею в виду действительно звезды, царицы экрана, на которых зачарованно, как на сказку, смотрели зрители (забывая собственную жизнь) и уносились в иной мир. Это были Любовь Орлова, Зоя Федорова, Вера Марецкая, Зоя Богданова, Изольда Извицкая, Элеонора Быстрицкая, Ирина Скобцева.

Вика всегда поражалась моему знанию кино. Но я перечитал тонны книг по искусству и пересмотрел сотни фильмов. Я знал французское, итальянское, американское кино. Она всегда мечтала взять меня с собой на экзамен в институт и чтобы я отвечал ее учителям.

Мне это нравилось: что она слушает с замиранием, впитывает, как губка, и уважает мои знания. Пару раз она использовала их в спорах с мамой.

— Я, кажется, чувствую, откуда ветер дует, — говорила знаменитая актриса со знаменитой киноулыбкой.

Мне нравилось с Викой делать все, кроме одного: заниматься сексом. В этом была какая-то пресность, монотонность, я не мог ее зажечь, воспалить, она была слишком скованна. И развратить ее не было возможности.

В вертикальном положении мне всегда с ней было интересно, в горизонтальном — скучно. Видимо, наши темпераменты не совпадали, и она не была той половинкой, отрезанной и брошенной в мир Богом, которую я должен был найти. Парадокс в том, что мы никогда не ссорились, она всегда со мной соглашалась, заботилась и во всем старалась удовлетворить, ублажить, доставив приятное. Она была добрая девочка. Если б только…

В какой-то зимний холодный вечер мы лежали на диван-кровати в пустой квартире очередного знакомого, одолжившего ключи.

— Ты так и не рассказала о маме.

— И ты помнишь до сих пор?!

Она уткнулась мне в шею. И поцеловала.

— Только ты никогда никому не расскажешь. Я тебе верю!..

— Никогда.

— Мамуля была знаменитая и очень известная актриса, осыпанная почестями, цветами, премиями, включая высшие — Сталинскую и Государственную. В Кремле ее обожали, не было человека в стране, который бы не знал, — ее знали миллионы. Ее фильмы шли годами, по улице она пройти не могла, за ней специально присылали «ЗиСы». Мамуля была народной актрисой, олицетворением русской красоты.

Его звали Джек Талбот, он был военным советником в канадском посольстве. И на одном из приемов в Москве (а ее приглашали везде) он встретил мою маму, и они — влюбились. Просто! Причем Джек даже не знал, кто она такая! Канадские военные советники, естественно, не ходили в русские кинотеатры. В этом не было никакой политики, это была любовь. Их предупреждали, мама отвечала: «Нет, я настолько известная, уж меня они не тронут». А Талбот был вообще человек из свободного мира и не понимал, что такого страшного в том, чтобы любить. У них была безумная любовь, они не могли дышать друг без друга, и тогда они решили, что если у них родится девочка, назвать ее Викторией, а если мальчик — то Виктор. В честь победы над фашистской Германией.

Так он стал моим папой… Однако дочку свою он никогда не увидел. Его выслали в семьдесят восемь часов из Москвы, без всяких объяснений. Как персону нон-грата, и больше в страну не пускали никогда.

Мамуля родила меня, Викторию, и вернулась в кино. За свой следующий фильм она получила вторую Государственную премию.

Когда мне исполнилось одиннадцать месяцев, маму внезапно арестовали. Папа тщетно пытался связаться с ней и писал ей письма два года, но ни на одно не получил ответа. Мамуля в это время уже сидела на Лубянке как враг советского народа. Ее обвинили в шпионаже, терроризме и что она собиралась прорыть туннель в Кремль и разбомбить его правительство…

Вика замерзла, я положил ей руку под шею, и она глубоко вздохнула, сдерживая свои эмоции.

— На допросе ей сказали: если бы вы сделали аборт, мы бы вас простили, а так как вы еще и родили «врага народа» (то есть меня), то этого мы вам простить не можем. Маме дали двадцать пять лет лагерей, из них десять она просидела в одиночной камере на Лубянке.

— За любовь — двадцать пять лет. Какой ужас!

— Это забавная страна, единственная, которая пожирает своих гениев (как паучиха). А Мандельштам, а Цветаева, а Платонов… Где еще гениальный поэт кончает жизнь в лагерях у параши, умирая от голода? Только, в России.

Впервые я увидела маму, когда мне было тринадцать лет. Ее выпустили после реабилитации. Я не знала, кто она. Мне даже боялись сказать. На вокзале, где я ее встречала с тетей, она упала на колени передо мной, спрашивая: «Ты знаешь, кто я? Ты знаешь, кто я?»

— А как папа?

— Папу я никогда не увидела. Он был генерал авиации в отставке и умер во Флориде. Через общую знакомую, совершенно случайно, спустя годы, он узнал, что у него и у Зои есть дочь: Виктория. Мне было уже пятнадцать лет. Он долго плакал, когда узнал, и с тех пор всегда присылал подарки.

— А мама?

— Мамуля всегда шутила, что из героинь-любовниц она сразу перепрыгнула на роли «матерей и теток». Снималась в кино, в характерных ролях. О чем никогда б и не подумала десять лет назад. При всей любви народа мамуле так никогда и не дали народную. Она была песчинка в двадцатимиллионном море. Погибших, выживших. Отсидевших…

Я лежал совершенно ошеломленный. И не верил тому, что слышал. Такую доброту, такую красоту, такой талант продержать в клетке десять лет. Власть преступников и убийц.

— Я не хотела быть актрисой, но мама настаивала. И один раз мягко сказала: я хочу, чтобы мое имя продолжалось на экране.

Мамуля для меня — святая. И нет такого, что бы я для нее не сделала.

— А кем ты хотела стать?

— Я хотела быть врачом.

Я обнял ее худые плечи и подумал. Чтобы я мог обнять это тело, родившая его провела свои лучшие годы в тюрьме. Я ничего не ценю. Вика — бесценная.

Я глажу ее бедра, стараясь приласкать, мне нравится Викина кожа, нежная и упругая. Мы растворяемся медленно друг в друге. И первый раз я, кажется, начинаю что-то чувствовать.

Вика учится с утра и теперь приезжает меня встречать на Плющиху. К институту — я не хочу, чтобы все видели и обсуждали, с кем я встречаюсь. А может, еще почему. Она познакомилась с моими родителями и очень папе понравилась.

— Наконец-то хоть одна приличная с тобой согласилась встречаться, — сказал он. В своем стиле.

Несколько раз, задерживаясь поздно, она оставалась ночевать у нас дома. Со мной на раскладушке. Сомнительное удовольствие для пары — отечественные русские раскладушки.

В последнее время, выходя из института, мне все время казалось, что за мной кто-то идет. Я оборачивался, было темно, размазанные силуэты на снегу в узком парке плюс мой минус, никого нельзя было разглядеть. Но у клуба, где мы встречались с Викой, эта мания проходила и исчезала.

Мы ехали обедать или к ней, или к нам домой. В этот раз к ней.

Я захожу и целую руку маме-актрисе. Абсолютно добрые глаза. В них ничего не затаилось. Она нас сразу приглашает к столу. Я помню, как Вика сказала: «И больше до второго брака у нее никогда не было мужчины». (Хотя первый был чисто символический брак.)

От количества прочитанных книг, от пресности, скуки и не разнообразия жизни, от желания какого-то сдвига, от тоски и еще чего-то я решил жениться. Сначала я сообщил об этом Вике: она была счастлива. Потом родителям, которые были удивлены, так как видели, что я не пылал. И наступил самый трудный момент сообщить и получить согласие ее мамы.

Я купил книгу «Лирика русской свадьбы»: И хотел все сделать по классическим правилам и законам.

Я также сознавал, что брак — единственная возможность убрать ее из моей жизни. Навсегда. Безвозвратно. Как я глубоко ошибался.

Оставался самый последний момент, развязаться с прошлым — сообщить об этом Лите…

Я дал ей проследовать за собой, я знал, что она это делает каждый вечер, до Плющихи, и, резко повернувшись, пошел ей навстречу. Она остановилась, пораженная.

— Я ничего не хочу… Я просто наблюдаю за твоей походкой… Как ты идешь. — Она запиналась.

Я хотел отрезать разом. Быстро и без слез. Без сцен.

— Лита, я собираюсь жениться.

Она вскинула руки к горлу.

— На этой девочке в дубленке с капюшоном, с которой ты гуляешь?..

— Поэтому я не хочу, чтобы ты надеялась или ждала: я не позволю тебе больше.

Никогда.

Она вскрикнула, закрыв лицо ладонями:

— Нет, Алешенька!..

Повернулась и пошла. Я знал, что больше не увижу ее никогда.

Она лежала голой в ванне, и ее распущенные волосы свешивались через край, горячая вода в ней превращалась из красной в гранатовую. Из гранатовой в бордовую. Лак ногтей сливался с цветом воды.

Она вспорола вены на обеих руках. Бритвой, которую взяла когда-то у меня.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Книга вторая

Наказание

О, дай нам Бог сойти с ума.

Страдания души — как их передать…

Самым трудным оказалось сообщить мамуле, что я собрался жениться на Вике.

Виктория старалась смягчить ее и подготовить. Мы сидим после театра в их уютной столовой и пьем душистый чай: я с вареньем, а они с шоколадом.

— Мамуля, Алеша хочет тебе кое-что сказать.

— Да, Алексей, я вас внимательно слушаю.

Согласно книге, первая стадия ритуала — сватовство. Я принес для этой цели бутылку водки, палку колбасы и свежевыпеченный хлеб. Но они так и остались стоять-лежать в прихожей. Какие говорить первые слова в книге не было, вернее, было — но для девятнадцатого века.

— Дело в том, что я… что мы… как бы это точнее сказать…

— Что-то я раньше не замечала, чтобы у Алеши были трудности с русским языком.

— Мамуля, Алеша хотел сказать, что…

Вика пыталась мне помочь.

— Я хотел вам сказать… Как это выразить… Я хотел просить у вас руки вашей дочери…

— Вот она, ее рука, — она взяла и положила Викину руку на мою, — чего тут просить.

— Я хотел сказать, что я хочу… — я запнулся.

— Тáк, продолжай, не бойся.

— … жениться на Виктории.

— Серьезно?

— Абсолютно.

Ее брови в изумлении поднялись.

— На моей Виктории?

Мое сердце уже влезло в горло.

— Мамуля, конечно, на твоей, на какой еще. Ведь не пришел же он к тебе просить руки какой-нибудь другой Виктории.

Попыталась пошутить Вика и разрядить.

— Кто знает, сейчас такие времена — ничего не понятно. А ты уж не бери на себя много — в Москве ты не одна Виктория. Итак, Алеша, где вы остановились?

Я протолкнул сердце назад из горла в грудь.

— Я хочу жениться на Виктории Богдановой — вашей дочке.

Она сидела неподвижно, замерев, и вдруг по щеке ее покатилась слеза.

— Мамуля, — сказала Вика наигранно бодрым голосом.

— Спасибо, Алексей, что вы подумали сообщить мне об этом. А вы сказали вашим родителям?

— Да, они не возражают.

— Значит, я — последний камень преткновения?

— Мамуля, ну что ты говоришь!

— Я просто не могу поверить, что моя дочь уже невеста.

— Значит, ты согласна? — обрадовалась Вика.

— Не так быстро сказка сказывается, не так быстро, Викуля. Вы хотите получить мое благословение. Но прежде чем я его дам, я хочу быть уверена, что вы оба осознаете, что такое брак и супружеская жизнь. Какие обязательства это накладывает. Если Алексей мне позволит, я хотела задать вам несколько, возможно деликатных, вопросов.

Сердце опять полезло в горло.

— Да, пожалуйста.

— Где вы думаете жить?

— Будем снимать квартиру, а потом купим свою.

— На что вы будете жить?

— Мамуля, я снимаюсь в кино, зарабатываю деньги.

— Не смеши меня, это не деньги.

— Естественно, я буду работать, как получу диплом. Плюс…

— Вы дарите Вике дорогие подарки, одеваете ее в красивые вещи, я не спрашиваю, Алексей, откуда. Вы мужчина, это мне нравится. Но вдруг источник ваш иссякнет, что тогда?

— Она добрая девочка и заслужила.

— Безусловно, она моя дочь, уже одно это!.. — Она пошутила и улыбнулась своей звездной улыбкой.

Потом подумала:

— Я с удовольствием буду вам помогать, но вдруг мне перестанут давать роли. В этом государстве все возможно…

Это было единственное, что она когда-либо сказала о «государстве».

— Мамуля, никто не согласится, чтобы ты помогала двум молодым и здоровым людям.

— А я и спрашивать не буду!

Она сказала точно, как ее героини на экране, мы рассмеялись.

— Я никогда не думала, что ты такая «материалистка», мамуля! А душа? А чувства?

— Не для себя. Мне очень нравится Алеша и, как ни странно, нравишься ты. И я не хочу, чтобы ваша молодая жизнь состояла из лишений, мыканий и поисков необходимого для выживания. А из радости и счастья.

— Все через это проходят, мамуля.

— Я не хочу, чтобы через это проходила ты, моя дочь! Я прошла уже все и за себя, и за тебя — вдвойне. Втройне. И заплатила всем, кому должна, на много жизней вперед.

— Хорошо, мамуля, только не волнуйся.

— Вот вам мой ответ, Алексей.

Мы замерли.

— Вике еще учиться в институте чуть больше года. Пусть свадьба будет, когда она его закончит. К тому же выйдет новый фильм ее на экраны и, возможно, ей, уже как известной актрисе, дадут квартиру. (Ха-ха. Она засмеялась сама для себя.) И если вы за это время не передумаете своего решения, а утвердитесь в нем, то я благословляю вас, обоих. Это будет ваш «испытательный срок». А теперь, — она улыбнулась своей единственной улыбкой, видя наши кислые лица, — давай, Викуля, шампанское, и мы выпьем за жениха и невесту! И, Алексей, что-то там у вас необыкновенно вкусно пахнет в пакете, не стесняйтесь, несите!

Зоя Богданова, совершенная актриса, сама разлила нам в бокалы шампанского.

— За вашу помолвку! — произнесла она и выпила до дна.

Позже Вика мне сказала, оценивая происходящее:

— Я первый раз видела, как мамуля пьет шампанское, до дна.

Мы обсуждали с «невестой» целый вечер, гуляя по снегу, мое сватовство.

Удивил нас ее названый папа, советский писатель, который сообщил, что им нужна чистая кровь. Причем в самой Вике было уже две крови. А его крови в ней не было ни капли.

Теперь, когда я считался женихом, а она невестой, нас приглашали в известные дома на обеды: в дома актеров, режиссеров, сценаристов, писателей, поэтов. Нашей юности завидовали, и каждый просил: обязательно пригласить на свадьбу.

В один из вечеров я решил пригласить дочь и маму в ресторан ЦДЛ, чтобы отпраздновать нашу помолвку. Каждую минуту к знаменитой актрисе подбегали за автографами, выразить свое восхищение, восторг; каждые пять минут ей посылались на стол шампанское и коньяк, которые она не пила, и рассеянно улыбалась. Поэтому она редко когда ходила или появлялась в публичных местах, предпочитая обеды в своем доме.

— Теперь вы понимаете, Алеша, как я пополняю запасы нашего бара в доме?!

Иногда, когда Вика была на воскресных съемках, я брал у отца машину (говоря, кто в ней будет ездить) и возил Зою Петровну по всяким мелким и крупным делам. Ей нравилось, как я быстро вожу машину, и она жалела, что у нее нет такого шофера. Я жалел тоже…

Позднее мы заезжали за Викой на студию и после съемок ехали на обязательный обед к известной актрисе. И восходящей.

Я разливал вино, развлекая звезду разговорами и меткими наблюдениями, описывая, где мы были и что мы видели. Вика принимала душ и выходила посвежевшая и порозовевшая. И мы садились обедать за накрытый стол под круглым малиновым абажуром.

И внутри у меня разливался покой. Я наконец-то вырвался из ада и тюрьмы: следователей, судов, венерических диспансеров, следствий и преступников, прокуроров и улик.

Повеяло — свежим, легким воздухом в моей никчемной жизни.

Актриса уехала на встречу со зрителями, мы полулежим с Викой на диване и смотрим телевизор. По телевизору идет мура, стоило его создавать. (Русскому инженеру в Америке — Зворыкину. Сколько их Россия потеряла.)

Она целует меня в губы и спрашивает:

— Чем ты занимался эту неделю, когда не было меня?

Она была на съемках в Суздале.

— Написал рассказ.

— Не может быть! Дай почитать!

— В прихожей, в моем пакете.

Она вспархивает, возвращаясь с несколькими страничками.

Залпом читает и удивленно смотрит на меня:

— Это же история моей мамы.

— Это просто история, там много гипербол и символов.

— Ты не можешь это опубликовать: тебя посадят, да и у мамы будут неприятности. Ее судьбу предпочитают держать в тайне.

Я взял машинописные странички и разорвал пополам.

— Никаких проблем!

— Зачем? — вскинулась она. — Это талантливо написано! — и забрала у меня две половинки, унеся их в кабинет.

На этом я закончился, как писатель. Рассказ назывался «Актриса», первоначально «Баллада об актрисе». И больше никогда в жизни не писал.

Максим был ошарашен и не мог поверить, когда мы, пригласив его в какой-то ресторан после дежурства, объявили, что мы решили пожениться.

Марек был удивлен моему выбору, но сказал, что достанет ей самое красивое свадебное платье из Парижа.

(Вивьен никак не была впечатлена Викторией, и поэтому вчетвером мы не выходили никуда.)

Раз в неделю я делал «бизнес» с Мареком, и у меня всегда оставалась куча денег. С ними было проще. Я мог доставлять удовольствие близким…

Как-то раз я очень сильно подрался на улице, защищая какую-то девушку от двух пристающих к ней мужиков. Она успела убежать.

И мне было очень приятно и уютно, когда две актрисы, старшая и младшая, хлопотали надо мной и вокруг меня, смывая кровь и грязь с моего лица.

— До свадьбы заживет, — говорила Зоя Петровна и с тревогой смотрела мне в глаза. — Не вызвать ли моего врача, Вика?..

— Никаких врачей, — встал я и снова сел. Вика знала, как я «любил» врачей.

Потом меня отпаивали малиновым чаем и клали какие-то компрессы. С листом алоэ.

Вскоре после этого наступила весна. В марте у Вики был день рождения. А в мае она кончала съемки нового фильма «Мальчик и девочка».

Летом мы собирались ехать на каникулы в Юрмалу и забыть суету, шум города, беспокойность столицы.

Наши отношения приобрели постоянные очертания и были отношения, скорее, друзей, чем любовников. Хотя она считала, что это любовь. Признаться, мы никогда не обсуждали этого слова. Любовь. Что такое любовь? Это когда… Какая разница, я не мог вызвать у себя тех чувств, которых у меня к ней не было.

Я старался завуалировать это мягким отношением и балованием ее. Как мог, чем мог. И если тело той меня тянуло, но отвращало, то тело этой не тянуло и не отвращало. А было нейтрально. У нее был на редкость стройный классный зад, но маленькая грудь. Но постепенно я научил себя возбуждаться — ее бедрами, задом, нежной белой кожей. У нее были длинные стройные ноги. Они считалась красивыми — ее ноги.

А я хотел тех, других ног, обвивавшихся вокруг моей спины цепкой хваткой. И ночами возбуждался от этого видения. И тогда я хотел Викторию, чтобы она перебила это желание, затопила это возбуждение. Ей это непроизвольно удавалось: она не возбуждала меня. Она мне была интересна, но не более.

Я должен был, видимо, что-то сделать, но что, я не представлял.

Если я раньше мог быть по нескольку раз с презренным (предавшим) телом, то с ней я не мог быть чаще чем раз в неделю. И только раз… Почему она меня не возбуждала, я не мог понять. Я был уверен, что у нее есть тьма поклонников, о которых она мне никогда не говорила и не упоминала, тактично. Еще бы: молодая, стройная, восходящая звезда. Ее фотографии публиковались в иллюстрированных журналах, открытки на всех углах Москвы, во всех киосках печати. С ее портретом был снят первый календарь на «Мосфильме». Обнаженные плечи оттеняло черное вечернее платье.

Зачем я собирался на ней жениться, я не мог понять.

Да хватит играть в «тёмки» с самим собой: чтобы выбросить из головы, вырвать из тела и навсегда забыть ту. Признайся! Признаюсь.

Из романов и книжек я знал, что лучший брак основанный на дружбе, а не на любви. Как друг, соратник, мое alter ego она мне идеально подходила. (Она жила мной, дышала и думала обо мне, предупреждала малейшее желание, даже дуновение его.)

Вечером я сижу с папой, нехотя ковыряясь в ужине. Он смотрит на меня:

— Ты ее любишь, Алексей?

— Что значит — любишь? Я никого не любил, кажется… Она мне нужна.

— Она из очень порядочной, высокопоставленной, всеми уважаемой семьи. Тебе не кажется это нечестным по отношению к ней?

— Что — это?

— Ты можешь темнить с самим собой, со мной не надо. Жениться без чувств.

— Я не сказал, что у меня нет к ней чувств.

— Но у тебя нет к ней любви.

Почему все клином сошлось на этой «любви»! И вдруг я сдался:

— Папка, что же делать?

— Подумай, хорошо подумай, и не столько о себе, сколько о ней. Она необычная девушка. Она искренне влюблена. И брак без любви ее разрушит. Это будет трагедия.

Он был прав. Господи, я проклинал себя и всю свою беспутную жизнь, бестолковую, и почему цвет, цветок — мне не нравится, а тянет к аду, в патологию.

Родители уезжали на несколько дней по «Золотому кольцу».

Виктория после съемок на «Мосфильме» спустилась вниз. Я накормил ее моим обедом, который ей очень понравился. Она приняла ванну и легла на диван-кровать. Она устала и тут же заснула, я дал ей полбокала белого вина.

Я смотрел на нее, спящую, с большим тигром, которого ей подарил, и думал о той, которая лежала на этом месте год назад. И что после этого было. Я смотрел на ее нежное, вычерченное лицо и думал: почему у меня всегда так? Почему у меня все наперекосяк?

Ближе к полуночи мне позвонил тот же человек, который звонил мне каждую неделю, и попросил, чтобы я одумался, не принимал опрометчивых решений, что от меня зависят две жизни. И как она безумно любит меня…

Я повесил трубку, не дослушав до конца.

Наутро Вика проснулась и, повернувшись, обняла меня:

— Я так чудесно выспалась.

Я отбросил простыню и стал смотреть на ее бедра. Между верхушкой бедра и ее талией помещалась моя рука. Как и между животом и лобком — моя ладонь. Я повернул ее резко на живот. Викин классный зад возбуждал меня. Я опустился на нее сверху, на ее тонкую спину, вдруг она выгнулась и приняла удобную позу. Я взялся за ее половинки, раздвинул и вонзился во влажные розовые губы. Я делал резкие и грубые движения, стараясь неосознанно доставить ей боль, как-то разбудить и спровоцировать ее тело.

Я потянул ее вылитые бедра вверх, и она оперлась на локти, стоя на четвереньках. Я сжимал и разжимал ее бедра, толкая то к себе, то от себя, врываясь в нее с невероятной силой, чувствуя, как утыкаюсь в пульсирующую матку. Мы неожиданно поймали ритм и теперь двигались скачкообразно и равномерно. Скачок, еще толчок, скачок, еще толчок. Я бился, как боец. Я хотел ее расклепать!.. И вдруг это стало нарастать, нарастать, катиться, назревать и, разрываясь, рваться наружу. Неожиданно, как гром, я услышал дикий крик Вики. Вопль… Она наконец стала женщиной.

В ванне я посмотрел на себя вниз: на головке у меня была капелька крови.

— Любимый, — урчала она, обнимая меня сзади. Я касался ее талии, заведя руки назад.

— Алешенька, мое счастье, я никогда не чувствовала такое…

Я знал…

— Я рад, — сказал я и повернулся. Она опустилась на колени и щекой вытерла капельку крови.

— Помойся, я хочу поцеловать тебя… там. И возбудить снова.

Когда девушка становится женщиной, это нельзя не заметить.

Становление женщины продолжалось. Она действительно меня возбудила, и мы переступили край, войдя в ванну. Она села на меня, подняв ноги вверх, обхватив мою спину, и мы поплыли в какую-то даль. Она извивалась и судорожно сжимала мое тело, беспрестанно кончая. Ее прорвало…

Она стала женщиной. (И ванна стала ее любимым местом.) И в ванне она любила это делать больше всего. Позже умудрялись это делать у них дома, пока гости сидели за столом.

Идиллий на свете не бывает, в жизни тем более. Разве что в утопических романах. Мора, например, или Кампанеллы. Мои отношения с Викой не были идиллическими. С моей стороны примешивалось желание: забыть и не вспоминать, никогда. С ее… Кто женщину познает, тот из огня уж выйдет невредим. Вроде она любила. Вроде с ее стороны это была любовь.

Но забыть я, к сожалению, ничего не мог. Поздно вечером опять раздается звонок, напоминая. Я не хочу слушать, слушая.

— Алеша, она сидит все дни и вечера дома и ждет твоего звонка. Ей больше ничего в жизни не надо, лишь бы ты позвонил. Лишь бы услышать твой голос. Она совершенно извела себя. Почти не ест и не пьет. Только ждет… Она не ожидает, что ты с ней будешь встречаться… Но поговори…

Я не понимал: или мне это кажется, или наяву. Звонки продолжались. И стали для меня как наркотик, я кололся ими. Так я был связан с ней. Хотя ее давно не было, в жизни.

Вика закончила съемки фильма, и я подарил ей часы, кулон, висящий на шее. Они были оригинальные и необычные.

— Мне так нравится, — говорила она с искрящимися глазами. А вечером мы шли смотреть новый спектакль в старом «Современнике», в котором творил Ефремов и его великолепная труппа. Мне нравилось сидеть с ней в темноте, когда она брала меня под руку, опускала голову на плечо и переживала происходящее. Если был хороший спектакль. На сцене играли актеры, и мне приятно было, что она тоже актриса. В фойе зрители узнавали ее, разглядывали, перешептывались, приближались, чтобы рассмотреть. Она была одета в стильное платье, подаренное мной на день рождения. Периодически она открывала кулон и смотрела на часы или обвивала его ладонью и сжимала.

Смешно: мы не можем жить без предметов, предметы могут жить без нас. Человеку нужны предметы, предметам не нужен человек.

Теперь светло было допоздна, и мы шли гулять по Москве, даже в самых буйных фантазиях не представляя, что с ней станет через двадцать лет — с Москвой. Единственной и уникальной, которая из деревянного Кремля разрослась в восьмимиллионный город.

Вика парила от счастья. А я все время вспоминал слова папы и завидовал ее радости. И мучился от неизменности ситуации. Как будто я хотел взлететь — я действительно хотел взлететь, — а мне не давали.

Приближалась сессия, но я откладывал изучение предметов до последнего дня.

Я чувствовал, что должен объясниться с Викой. Но как это сделать, не представлял. Как, глядя ей в глаза, все сказать?

Становилось жарко в воздухе. Иногда вдруг возникало желание надеть на себя что-то новое, необычное. Потом проходило. Отчего возникало и почему проходило — непонятно.

После первого экзамена я спешу и чувствую, что кто-то идет за мной следом. Я поворачиваюсь, не представляя, кто это: передо мной стояла Лита.

Она не умерла, читающий. Мне так захотелось. Она осталась жива. Неудачно вскрыла вены. О Литиной выходке я узнал на следующий день. Ее отвезли в больницу, но выпустили на поруки сестры-врача, которая умолила докторов. Иначе это могло кончиться специальным психиатрическим отделением, в которое никто не хочет попадать.

Я знал, почему Лита это сделала, так поступила. И, честно, не придал этому большого значения. На лекциях я не замечал ее, выключая полностью из поля зрения даже сектор аудитории, где она сидела. Для меня она была мертва.

В институт она приходила скромно одетой. В юбках ниже колена. С застывшей грустной маской на лице. Никто не видел ее улыбающейся. Она практически ни с кем не общалась. Бесшумно возникая в институте и беззвучно исчезая в никуда.

Я отворачиваюсь от нее и иду дальше, чувствую противную слабость в бедрах. Я ощущаю ее дыхание рядом. Оно крадется за мной, преследует. Я слышу вздох… и выдох…

— А-алеша. — Голос из моего прошлого ада. Я иду, не оборачиваясь. — Пожалуйста, Алеша…

Тандем движется в бушующем, жестоком, большом мире — две песчинки.

— Алешенька, я не могу поспеть за тобой. Я на каблуках…

Справа больничный сад, я сворачиваю в него. Сам. И только я останавливаюсь, она молниеносно опускается на колени.

— Я виновата перед тобой, и мне не хватит жизни искупить свою вину…

Я смотрю безразлично на нее. Я не видел ее четыре месяца. Я думал, она исчезла из моей жизни навсегда. И больше этот бред никогда не повторится.

Лицо аккуратно накрашено. Руки сжаты в кулачки.

— Умоляю тебя всем святым, только прости меня…

Глаза опущены долу, я вижу лишь накрашенные, разделенные иголкой ресницы. Опускаются, замирают, открываются.

Сплошные деревья до ограды сада. Мы никому не видны. Ее щека подрагивает. «Сейчас польются слезы», — думаю отрешенно я.

— Я молю тебя только о прощении. Мне не нужно, чтобы ты со мной встречался. Я понимаю, что недостойна тебя, что все, что связано со мной — грязь.

Я раскрываю невольно рот:

— Значит, тебе не нужны встречи со мной?

Она вздрагивает, как услышав гром небесный.

— Что ты, Алешенька, я только и мечтаю увидеть тебя. Чтобы ты обнял меня. Как бы ты ко мне прикоснулся и где… Я бы жизнь за это отдала… За одно свидание с тобой, за одно объятие твое.

Я смотрю на ее собранные в пучок волосы и чувствую, как змеи-слова пробираются, вползают в мое сердце и яд уже начинает действовать на мой мозг и душу. Я не хочу сдаваться, я слабею, я не хочу впускать ее обратно, я проклинаю себя. Про себя. В моей душе только-только начала подживать рана. Только заживать начала, затягиваясь в рубец.

Я пытаюсь удержаться и чувствую, как качусь вниз, в ад. Будет еще и хуже, и больнее, я предчувствую, «змея, вбрызнув яд в сердце, сведет тебя с ума». Откуда это? «Грамматика любви» — какое хорошее название. Я еще не выучил и азбуки…

Она чувствует момент. О, как она всегда прекрасно чувствовала момент моего колебания. Шатания…

Ее пальцы разжимаются и дотрагиваются до моих колен.

— Мне снится все время один и тот же сон: твои обнаженные ноги, руки сжимают мои бедра, тело, талию в объятиях. Каждую ночь. Как наваждение. Я схожу с ума без твоего тела.

Крадутся змеи, ползут в мое сердце — я слушаю. Не ухожу.

— Я молю тебя, любовь моя, прости меня.

Она падает мне в ноги и целует их сквозь босоножки.

(Сердце прокушено, яд подействовал, я не быстро, но и не медленно сдался.)

— Встань, — слышу я глухой, не мой голос.

Зачем мне это, Господи, за что? Она погубит всё, и все погибнут.

У меня страх — самого себя, я не соображаю, что делаю. Через что переступаю. И как буду, потом, за это расплачиваться. Я даже не представляю, как страшно буду за это расплачиваться.

Я сажаю ее на скамейку. Она спазматически хватает мою руку и начинает ее покрывать поцелуями. Я чувствую горячие мягкие губы. И не убираю руку. Мне нужно больше яда, чтобы отравиться им до конца. Чтобы полностью выключилось сознание. Иначе я не переступлю через адский ров…

Когда я сознаю, что совершаю, не соображая, я готов растерзать себя. Разорвать. Я слаб, Господи, что же мне делать? Ну что же мне делать…

Она уже целует мои обе руки, обнимая ими свое лицо. Прижимая их к своим щекам.

Я не отрываю — руки…

— Это не значит, что я простил тебя, — слышу не свой голос.

А что же это еще значит, идиот?! Она целует твои руки.

— Нет, нет, Алешенька, нет. Да, Алешенька, да, любовь моя, я понимаю. Я знаю, что ты не простишь меня никогда. Мне лишь бы видеть тебя, слышать твой голос… И умирать от любви к тебе…

Я смотрел ей в лицо.

— Я совершенно схожу с ума от любви к тебе.

Я верил — зачем бы она говорила. Зачем я, кретин, в это верил: «зачем бы она говорила». О, она знала, зачем она говорила.

— Я согласна на любые подачки. Лишь бы ты их давал. На любые условия, лишь бы раз в месяц твое тело содрогалось над моим. Лишь бы мое тело истекало истомой под твоим… Лишь бы раз в месяц я видела тебя. Я согласна даже на то, чтобы ты женился. Я уже с радостью думаю об этом… Я буду рада за тебя. По крайней мере, наверняка буду знать, что ты никогда полностью не будешь моим. Я не буду надеяться и ждать. Я буду твоей любовницей. (Это еще слаще.) Или кем ты пожелаешь, чтобы я была, если мое тело еще сможет приносить тебе удовольствие. Или заинтересует тебя. Я понимаю, что оно не может принести тебе удовлетворение… В любое время, в любом месте я буду возникать по мановению твоего взгляда. И исчезать, когда прикажешь. Я на все, на все, Алешенька, согласна.

Я вздрогнул при слове «любовница». Откуда она знает такое слово?

— Лишь позови, лишь прикажи — я все исполню.

Яд твоих речей, позолота твоих уст.

— Зачем ты вскрыла вены?

— Потому что когда-то это сделал ты, когда у тебя не было выхода.

— Ты считаешь, что это допустимое сравнение?

— Что ты, Алешенька, упаси Господи.

Я оттянул рукав ее малиновой рубашки с белым воротником. На каждой кисти красовались по две сизых неровных бороздки. С рваными краями.

— Ты все теперь будешь делать, как я?

— Да, Алешенька, ты мой бог.

Моментами она была экзальтированной. Она входила в экзальтированное состояние. Я посмотрел на нее — ее глаза молились на меня. Какой мужчина, какой двуногий в мире мог от этого отказаться? Когда на него молились. Я не мог. Я был слаб.

— И что же дальше, — сказал я вслух скорее для самого себя. Она восприняла это как обращение.

— Все, что пожелаешь. Я твоя тень, половик, наложница.

— Но я ничего не желаю — с тобой. Я желаю забыть тебя.

— Позволь мне только коснуться, — она положила руку на мои легкие брюки, — и я сделаю так, что у тебя возникнут желания.

Она подняла впервые взгляд — на уровень моих глаз. В ее глазах… В них стояло обожание.

— О да, опыт у тебя есть, и не с одним, а сразу с двумя.

Она отдернула руку, обжегшись.

— Не надо, Алешенька, только не так. Я не думала, что мое прикасание вызывает такие чувства.

— А ты вообще когда-нибудь о чем-нибудь думаешь?

— Я думаю только о тебе!

Я опустил взгляд невольно на ее грудь, талию. И вспомнил, что совсем забыл, как она мне нравилась. Передо мной сидела живая женщина, взволнованно дышащая, готовая выполнить любой мой каприз, любое мое желание, любой вывих, любой маразм. И между нами стояло только одно, только одно разделяло нас — ее изнасилование. Только один рубеж. И я не мог преодолеть этот Рубикон. Этот Океан.

Мы уселись на скамейке, и один сантиметр разделял наши бедра. Но он и есть тот рубеж, тот ров, который я не могу переступить.

Она задает нейтральный вопрос, пытаясь завязать разговор:

— Алеша, а что ты будешь делать летом?

— Поеду в Прибалтику.

— Со своей… н-невестой?

— Конечно, со своей невестой. Она меня ни разу не предала, ни на чьих коленях не сидела, «умирая от любви ко мне», ни с кем в губы не целовалась, ни у кого в рот не брала.

— Да, Алешенька, я все знаю, этому нет объяснения. Мне нет прощения. Можно я только поцелую тебя на прощание.

Кубок из золота с ядом я выпил до дна. Можно и так: кубок золотого яда… Дальше по тексту.

Она наклоняется, я отстраняюсь, она наклоняется еще и изнеженно, ласково целует меня в шею.

Поцелуй змеи…

Мы сидим с ней около ее дома. Вечер. Что-то горит на небе. Кажется, звезды…

— Когда ты хочешь, чтобы мы поехали? — спрашивает она.

— Вика, ты очень хорошая девочка. Но я не смогу с тобой поехать в Прибалтику.

— Почему? — вздрогнувшим голосом спрашивает она.

— Мне надо многое обдумать.

— Ты встретил кого-то?

— Не в этом дело.

— А в чем?

— Это ты и я. Понимаешь, должна быть какая-то алхимия во взаимоотношениях двоих. Если это любовь… А я не чувствую, не ощущаю…

— Я люблю тебя…

— Я знаю.

— Оттого ты так спокоен? И уверен.

— Нет. Я как раз никогда не мог понять твоего выбора. Я знаю, что у тебя много поклонников…

— Откуда ты знаешь? Я никогда тебе…

— Я ценю твои скромность и такт.

— Что еще ты во мне ценишь?

— Ты честная, талантливая, одаренная, приятная девочка. Невероятно помогающая и поддерживающая…

— Но всего этого недостаточно, чтобы любить меня. Правильно?

— Ты мне очень нужна. Я рад, что встретил тебя. Ты мне очень помогла в один душный период моей жизни. Ужасный, удушливый. Я думал, что все прошло и рана зарубцевалась, но ничего в жизни не проходит бесследно.

— Ты хочешь, чтобы я в Прибалтику поехала одна?

— Как ты пожелаешь.

— А ты не боишься, что я могу кого-то встретить?

— На все воля Божья. Или чья-то. Всё наверху уже расписано, нам остается только день и час, определенный час, когда суждено узнать.

— Значит, это правда, что ты не любишь меня? Раз тебя не волнует, что я поеду одна или кого-то встречу…

— Твоя аксиома опирается на неправильный вывод. На неправильную истину.

— Ты всегда был лучше в языке, чем я. Я поэтому все время говорю, что тебе нужно писать. У тебя талант…

Я поразился: даже теряя, она поддерживала меня.

— Что ты будешь делать летом?

— Думать, зачем я живу. И что делать с жизнью дальше.

— Если я могу помочь тебе… Я не поеду никуда.

Она поражала меня все больше.

— Ты должна отдохнуть после кино, поезжай.

— Мы больше не увидимся никогда?..

— Вик, я не расстаюсь с тобой навсегда. Мне нужно просто побыть одному и осмыслить свои личные проблемы, которые никого не касаются. Я в тупике, и мне нужно найти из него выход. И это не честно, пока я ищу выход, таскать тебя за собой по тупику.

— Но я согласна.

— Я знаю. И благодарю тебя за это.

Я взял ее руку и прижал к щеке. Она погладила мою щеку, потом наклонилась и поцеловала в губы…

Я поступал нечестно, я не собирался возвращаться к ней или встречаться. Но я не мог разрубить сразу шнур, шелк, волокна отношений, связывающие нас.

Я хотел сидеть на двух стульях, а это невозможно. И никому не удавалось.

— Значит, наша помолвка откладывается?

Я вздрогнул, совсем забыв и привыкнув, что мы считались женихом и невестой.

— На какой срок?

— Не знаю. Я боюсь, что мы оба поспешили. Это тоже буду сидеть и обдумывать я.

— Я не поспешила. Я знаю, что на все согласна — с тобой. «Сомнения мучат только моего господина»… Но я ценю, что он абсолютно честен и не скрывает своих колебаний от меня.

Я встал. Когда не можешь сказать самого главного, лучше откланяться и уйти со сцены.

— Можно я поцелую тебя на прощание?

Наши губы слились: ее — настойчиво, мои — покорно. И две слезы скатились на наш прощальный поцелуй.

— Позвони мне, когда я вернусь. В конце лета.

В институте мы сдаем последние экзамены, и она умоляет меня провести с ней час.

Дома каким-то образом я объясняю, почему не еду с Викой в Юрмалу. И на меня с недоумением смотрят сразу две пары глаз.

— Я бы не отпускал ее одну на курорт на целых два месяца, — говорит мой папа.

Но я не слушаю его…

Мы идем по Плющихе.

— Что ты хочешь делать сегодня вечером?

Она гарцует, едва сдерживая радость, рядом со мной.

— Сидеть и говорить с тобой про что такое хорошо и что такое плохо.

— С превеликим удовольствием. Мне все нравится с тобой, Алешенька. Я не верю, что мы снова будем вместе. Разговаривать…

— Не «будем», а только на сегодняшний вечер. И лишь по случаю окончания экзаменов.

Обманываю я сам себя. Цокот каблуков сбивается.

— Ты правду говоришь, Алеша?

— Только одну, — продолжаю обманывать себя. — И тебя учил: говорить правду, одну только правду, болезненную, но…

— Значит, после сегодняшнего вечера ты со мной не будешь встречаться? — Ее губы складываются в предслезное выражение, рисунок, абрис.

— Тебя не устраивает, мы можем сейчас распрощаться.

— Что ты, Алешенька, меня все устраивает, я всем довольна. Я и на это не смела рассчитывать.

Первая зрелая мысль, которую слышу от Литы. Или вторая.

— Как это ты дошла до такой умной мысли?

— Я подумала.

— Не может быть! Ты можешь думать? Подумай и скажи что-нибудь умное еще.

— Я безумно счастлива, что мы проведем этот вечер вместе.

— Это уже выражение эмоций, а не мысль. То есть чисто эмоциональный предмет. А не дума или фраза.

— Алешенька, откуда ты так хорошо знаешь язык?

— Это вторая умная мысль?

— Нет, — она улыбается, — это все говорят.

Она что, подслушивала?

— А то я испугался, что ты можешь надумать две умных мысли подряд. Насчет знания языка — это тебе кажется.

— Мне так не кажется, извини, что впервые возражаю тебе. Ты действительно очень необыкновенно и красиво выражаешь свои мысли. Как будто вяжешь их одну к другой необычайным узором. Вязью. И всегда точно и ярко подбираешь слова.

— Сегодня что у нас: день лести?

— Тебе не надо льстить. Нет лести, которая была бы достойна тебя.

— О, да ты уже перешла на хвалебные оды по поводу восшествия на престол. Как Сумароков или Кантемир. И иже Ломоносов.

— К сожалению, я не могу писать, а то…

— К счастью. А можно я задам тебе страшный вопрос?

— Тебе все можно, Алешенька, — замерла она.

— А третью умную мысль ты сможешь произвести. Из того места, что заполняется сознанием.

От неожиданности она рассмеялась.

— Ты не обижаешься, что я засмеялась, Алеша?

— Тебе не кажется, что мне немного поздно обижаться. Все, что ты могла, по-моему, ты со мной проделала!

Как я глубоко заблуждался. Наивный…

— Алешенька, давай не будем о грустном, мне хочется тебе сегодня доставить радость.

— Как ты собираешься это сделать? Исчезнуть навсегда?!

— По-другому.

— Попробуй.

— Можно я возьму тебя за руку?

— Можно.

Она взяла меня цепко под руку и заспешила рядом, пытаясь попасть в шаг.

— Спасибо. Раньше ты не разрешал мне брать тебя под руку в окрестностях института.

— Раньше ты была девушкой, — я вздохнул, — а теперь я переступил и презираю себя за это.

— Зато я обожествляю тебя за это.

— За что?

— За то, что ты возишься со мной, прощаешь, даришь, заботишься, защищаешь от злого мира…

— Это тебе кажется, ты себе нафантазировала.

— Я не умею фантазировать, я реалистка.

Я даже повернулся. От удивления и неожиданности.

— Это была третья умная мысль? Самая умная.

— Если ты так считаешь. Я рада, что они тебе понравились.

— …И — последняя.

— Я еще скажу…

Она улыбнулась загадочно. Со мной рядом шла Лита, я не мог поверить, но чувствовал, как у меня начинает возникать желание.

— Я так давно не была в кино. С того самого раза с тобой, последнего. Я дала себе слово не ходить без тебя никуда.

— Как трогательно.

— Недалеко от Смоленской есть маленький кинотеатр, где идет твой любимый фильм «Брак по-итальянски». Хочешь посмотреть?

Делать было нечего, идти некуда.

— Пойдем.

Мы заходим в темный зал, когда кино уже началось. Садимся на последний ряд. Впереди лишь несколько разбросанных голов. Она касается нечаянно, я уверен, плечом моего плеча. Над нами два луча, проекция сливания которых изображает действие на экране. Как просто! И не нужны актеры на сцене.

Она опускает мне руку выше колена, и я чувствую, как дико, неимоверно возбуждаюсь. Бешеное желание вдруг разрывает меня. Где-то вдали мерцает экран и мелькают актеры на нем. Лита скользит вверх рукой плавно к бедру, ощущая под тонкой тканью мою кожу.

— У меня цикл, — шепчет она, — но я безумно хочу тебя.

Она опускается бесшумно между кресел. Поворачивается ко мне лицом и целует руку. Потом гладит внизу. Все напрягается внутри, все напряжено, как тетива. Она чувствует это и ласково, но призывно давит на эту тетиву. Гладит тетиву… Гладит ее, ласкает.

— Пожалуйста, Алеша…

Я не совсем понимаю, что она хочет, и лишь упираю голову назад.

— Я тебя умоляю…

Она расстегивает мой пояс и опускает молнию. Не верит и, боясь, судорожно обхватывает мои бедра. Все выскакивает наружу, как выпущенная стрела.

Я уже понял и представляю, через что мне сейчас предстоит переступить (обломком подкорки, скорее), и уже не в силах сдерживать безумное желание. Воздух раскаляет мою ртутную плоть. Никак не защищая, а лишь поднимая.

Она медленно с чуть раскрытым ртом приближается к нему и мягко и в то же время страстно накрывает его. Ее губы, которые я так и не целовал, в истоме сходятся на головке, скользя. Она делает всего лишь несколько взмахов головой. Я неимоверно выгибаюсь, как лук, как дуга, и начинаю дико биться в ее рту. Агонии сотрясают меня волнами, я дергаюсь вверх… и удивляюсь, как она выдерживает, как она не задыхается. Как я не протыкаю насквозь ее нёба…

Она нежно и медленно ласкает его языком и облизывает, как конфету. Карамельную палочку. Наконец, отпускает, кладет голову на него, зарывшись в мой пах, и удовлетворенно вздыхает.

Кино продолжалось, но мне было не до кино, я хотел скорее уйти отсюда. И только выйдя на свет из темноты, я соображаю, что произошло.

Я не мог поверить, что мы сделали это в кинотеатре… Среди бела дня, на дневном сеансе.

Она идет рядом и касается губ своим пальцем.

— Алеша, тебе понравилось?.. — вкрадчиво спрашивает Лита.

Я молчу.

— Пойдем еще в кино…

Я не могу сдержаться и улыбаюсь.

Она берет меня осторожно под руку.

— Это было самое необыкновенное кино в моей жизни, — мечтательно говорит она.

Я так и иду в легком изумлении и… возбуждении.

— Алешенька, можно мне съесть мороженое?..

Я невольно улыбаюсь.

— Ты не возражаешь?

— Я думал, ты уже съела…

Как сказал капризный поэт, в России существует два бесплатных развлечения: кино и секс. Мы их соединили. Я не представлял, что они могут слиться воедино. И составить третье развлечение. Комбинированное…

Вечером мы едем в ресторан, но, несмотря на ее взгляд, я с ней не танцую. Я и так переступил…

Ночью нас опять выручает Марек, и мы остаемся ночевать в его жилище.

Она опять опускается вниз, и у меня все там разрывается. Мгновенно научившись дышать через нос, она больше не задыхается.

Утром, лежа в трусиках, без лифчика, рядом со мной, она говорит:

— Алеша, моя сестра хотела бы провести с тобой время и выйти куда-нибудь.

— Без тебя? — шучу я.

Как близко я бью, по касательной. Она улыбается, целуя мою щеку.

— Со мной.

— Она темпераментная?

— Саша говорит, что очень.

— Он большой ценитель? А ты как думаешь?

— Не знаю, я с ней не пробовала.

Меня удивляет такое построение фразы. Она как чувствует:

— Алешенька, это была шутка. Может, ее с кем-нибудь познакомить?..

Я задумываюсь.

— Хорошо. Тогда давай познакомим ее с моим братом и поедем пообедать в «Архангельское».

— Я так хотела туда попасть еще раз!..

Мы договариваемся на вечер на воскресенье. Лита вся сияет.

— Что ты такая радостная? Чему ты так сияешь?

— Я так давно мечтала, чтобы Вера узнала тебя. Какой ты на самом деле.

— А тебя не смущает, что у нее есть кавалер?

— Он гораздо старше ее, и она всегда хотела встречаться с современником.

— Ровесником, ты имеешь в виду.

— Да, Алешенька, как ты чувствуешь…

— Толку только от этого мало.

— Почему?

— Ты лежишь в постели рядом со мной!..

Она обнимает меня и вжимается голой грудью. Раньше у нее была привычка спать в лифчике. Пока я не объяснил, что это стесняет дыхание, не дает отдыха груди и оставляет след на коже.

Я занимаю машину у Марека, мы заезжаем за Верой и по пути забираем Максима.

— Здравствуй, Лита, — говорит он.

Я представляю брата Вере, а ее — ему.

— Здравствуйте, Максим, — говорит Лита.

Лита едет самая радостная и гарцует на сиденье. Ей очень нравится, когда я веду машину, и особенно эту.

— Откуда такое чудо? — спрашивает Максим.

— Приятеля.

— А если остановят?

— На ней консульский номер. И потом, если бы у моей бабушки были… то она была бы дедушкой.

Он смеется и напоминает, кто меня этому научил.

— Ты же ничему хорошему не научишь, — шучу я.

Он одет в серебристо-голубой пиджак, галстук в тон к нему и свежо выглядит.

Максим заводит какой-то эзотерический разговор с Верой о космической медицине, и я выключаюсь из необходимости вести «светскую беседу» и наслаждаюсь скоростью.

В уютной части ресторана нас ждет сервированный стол. Ресторан еще пуст, мы приехали к шести. Музыка начинается в семь.

Максим, как примерный мужчина, начинает разливать, предлагать, ухаживать — словом, ведет себя как джентльмен. Мне далеко до его лоска. До его класса.

Лита спрашивает взглядом, можно ли ей несколько глотков шампанского, остальные делают вид, что ничего не замечают. Я смотрю вопросительно на ее сестру, которая через все это с ней проходила и прошла. Вера просто говорит:

— Алеша, она так долго мечтала с вами встретиться, что я думаю — немножко можно.

— За встречу! За великолепную четверку! — подытоживает Максим, и мы поднимаем бокалы. Начинают все с шампанского. Разговеваются. А есть ли такое слово? Вернее, такая форма глагола?

Максим рассказывает анекдоты, и мы все смеемся. У него это великолепно получается. В ролях. Вообще он может быть весьма очаровывающим, когда хочет.

Лита незаметно, украдкой, рассматривает его. Я столько ей рассказывал о Максиме, что ей интересно, какой же он наяву?

Лите нравится и стол, и шампанское, и то, что они — наши гости. Мои гости, утверждает ее восхищенный взгляд.

— Вы знаете, Алексей, — говорит Вера, — я никогда не каталась в иностранной машине. Это так приятно.

Я не знаю, что сказать.

— Я тоже, — говорит Максим. — По этому случаю позвольте пригласить вас на танец.

Мы все смеемся. Они уходят танцевать. Музыка началась, вечер был пущен.

Лита с нежностью смотрит на меня:

— Алеша, а ты когда-нибудь пригласишь меня танцевать?

— Когда решусь…

Она не говорит: а мы никогда не будем танцевать? Мне нравится ее выборность в словах и избирательность — в этот раз. Синтаксис фразы…

— Не знаю, — говорю я.

— А что я должна сделать, чтоб ты узнал? — очень мягко и вкрадчиво спрашивает она.

Я смотрю на нее долгим и внимательным взглядом.

— Не задавать мне таких вопросов, — отвечаю я.

— Хорошо, Алешенька, извини меня, пожалуйста.

Максим с Верой возвращаются. И Вера, не подозревая, начинает предлагать мне пригласить Литу танцевать. Лита обрывает ее взглядом, делая страшные глаза.

И Максим предлагает новый тост. Мы выпиваем водку, дамы шампанское, и они уходят привести… прически в порядок.

(Хотя у них и так все в порядке.)

— Я что-то недопонял, — говорит Максим, — или не понимаю — а как же помолвка?

— Помолвка расстроилась, — отвечаю я.

— А Вика тоже расстроилась?

— Она в Прибалтике.

— Мы так торжественно праздновали тогда в ресторане!.. Она уже знает?

— Естественно. Я не играю в игры.

— Чья идея была?

— Не помню, общая.

— Общих идей не бывает. Она была в тебя влюблена.

— Понимаешь, жизнь такая штука, что никогда не знаешь…

— Ты мне не рассказывай, какая жизнь штука. Кто тебя ей учил?!

— Я же говорю, что ничему хорошему не научишь. Может, я поэтому и несчастлив, что ты учил?

— Я тебя, кстати, познакомил с Викой.

— Очень приятно. Максим, ты будешь бороться сейчас за равные права с Викой или нальешь и мы выпьем?

— Выпить — с удовольствием, а закусить — с еще большим.

— Узнаю брата!

— Брата — узнаю!

Я запиваю водку шампанским.

— Ты единственный, кого я видел, кто так делает. Как ты можешь?!

— Легко, — говорю я и вспоминаю оригинал.

Дамы возвращаются. Я вижу у Веры свежую помаду на губах. У нее красивая прическа. И вся она расцветшая, зрелая женщина. Но Максим себя ведет настолько дружески и отдаленно, что вызывает у меня сомнения в успехе знакомства и нашего предприятия.

Подходит метрдотель и, почтительно склонившись, тихо спрашивает: «Что будем заказывать?» (Только врачи и метрдотели обращаются к вам в третьем лице. Надо будет провести эту аналогию Максу.) Под общие крики болельщиков и одобрения я заказываю жареных куропаток. Хотя уверен, что их никто из них никогда не ел. Но как звучит!

Лита на вершине счастья и смотрит на меня восторженными глазами. Я задумчиво закуриваю «Мальборо», Максим предлагает Вере, и они следуют моему примеру.

— Чем молодые собираются заняться летом? — задает джентльменский вопрос брат. Джентльмены говорят только о пустяках.

— Не представляю.

— А Лита? — продолжает галантно он.

Она вдруг смущается.

— Я, как Алеша…

— Моему брату можно только позавидовать, — стандартную фразу-клише говорит он. Как напрасно я не вник в ее смысл…

Остаток вечера мы проводим в приятном: в разговорах, выпиваниях, улыбках, восклицаниях. А некоторые… Однако что-то я пропустил. Но понял это довольно поздно.

Наутро я просыпаюсь с новой женщиной: головной болью, которой у меня никогда в жизни не было. Теперь мне придется неделю расчищать «закрома» Марека за банкетный стол в «Архангельском». Я даже не знал, что это считалось, как банкет. Работать, чтобы оправдать…

Лита была счастлива, что я нуждаюсь в ее помощи. Хотя на данном этапе я мог все сделать один.

За неделю мы заработали кучу денег, и я заставил ее какую-то часть взять себе. У нее был абсолютный дар к коммерции. Она из воздуха создавала деньги.

— Это потому, что ты рядом, Алешенька, — говорит она.

Она готова была отдать за меня и жизнь, и душу. Я готовы был отдать жизнь, что бы в моей душе не было всего того, что связывалось с именем Лита.

(Отдать душу — дьяволу. За это…)

Я виделся с Литой крайне редко. Я почему-то всегда уворачивался, оттягивал, откладывая свидание с ней. Как будто была какая-то преграда. О, она была. Было страшное препятствие, которое я не мог никогда переступить.

Суд, который никогда не состоялся, месть, которая не была осуществлена, насильники, которые ходили на свежем воздухе. Возмездие не было воздано.

Я часто думал о следователях, следствии, несостоявшемся наказании, я не мог понять, как все это получилось. Как такое произошло. Где же правда, истина? Где честь? Все испохаблено, испорчено, порушено, разломано, исковеркано — и с этим жить всю оставшуюся жизнь. В этом. Нести на сердце и на душе. А дальше? Что дальше?

Она сидела и — целыми днями — ждала моего звонка. Лита всегда готова была вылететь навстречу в любое место, в любую минуту, в любое время дня и ночи. Она всегда была накрашена и одета. Она ждала…

Чаще мы встречались обменяться пакетами, вещами. Я старался находить причины, которые как-то оправдывали мои свидания с ней. Мне казалось, это не так преступно. Встречаясь с ней, я чувствовал, что совершаю преступление. Я не мог избавиться от этой мысли.

Иногда, когда родители были на работе, она заезжала ко мне домой. Заходила и замирала, вся затянутая, тщательно одетая, изумительно накрашенная. И ждала моего взгляда — моей оценки.

Я запирал дверь, надевал цепочку. До прихода родителей оставалось три часа. Я раздевал ее механически. Невозможно неделями было жить без женщины. Летом гормоны выделяли много лишнего… Гормоны «играли». Все било в голову. Раздев ее, я рассматривал ее тело, кожу, грудь, живот, лобок.

Я представлял, как тот член с залупой влезает в нее. Вталкивается, сминает ее половые губы сначала, а потом они разминаются и обхватывают его. Скользя… И как этот член устраивается, начинает двигаться, разбухает, вгоняясь в ее…

Вот о чем я думал, глядя на прекрасное в — изгибах тело. Разве об этом думают в такой момент?.. Это была патология. Во всем была одна патология.

У нее была высокая выточенная шея. Она протягивала руки к моим плечам и подставляла мне губы. Я никогда не целовал ее рот. Моим избавлением — была ее прекрасная шея, к которой я прикасался губами, как будто целуя. Лита целовала мое лицо, грудь, живот. Сжимала судорожно руками. Мы не ложились на диван, а шли в ванную. Я избегал ложиться на диван… Я был возбужден, но не ею, а вообще. Это было преступное возбуждение. Она садилась на меня. И делала какие-то движения. И делала летательные или летающие движения. Я научил ее. А может, и не я… Происходил оргазм, который затрагивал только низ, но не верх: не тело, не мозг. Мозг мой не мог выключиться. И отключиться. Он все время обдумывал, как она была с другими.

Но это была только одна из причин, по которой я избегал встреч и сексуальной близости с ней. А с другой стороны — опять патология, — меня тянуло увидеть, услышать ее, когда ее не было. Когда я был один. Но только она появлялась, я не хотел, я не желал, чтобы она была рядом. Я психовал, желая, чтобы она исчезла.

Иногда, вспылив и наорав (я теперь орал на нее, терпения не хватало) из-за какой-то принадлежности в туалете, тут же отправлял ее домой. Она плакала, умоляла простить, клялась, что этого не повторится, но повиновалась. И медленно уходила, задумчиво переставляя свои стройные ноги. И в этот момент я не хотел, чтобы она уходила.

Я не мог ей объяснить, что эта деталь или штрих напомнили мне о ее поездке, танцах, курении, езде на коленях — изнасиловании. Что-то мне всегда напоминало. И естественно — она сама. Ее манеры и поведение. Хотя она старалась вести себя идеально. В ней была скрыта и спрятана моя патология. Я хотел ее видеть, но, как только она приезжала, уже не хотел. Я одновременно желал и не желал, чтобы она уходила. Это сводило с ума. Я реагировал на ее тон, слова, интонации, манеру, походку, взгляд, лицо, косметику, платье, туфли, шаг, постановку ноги, движение бедра. Меня могло взбесить, как она держит мороженое. Что-то это мне напоминало… Или распечатывает плитку шоколада. Внутри затаилось и сидело дичайшее раздражение, с которым я не мог справиться: на нее, на весь мир, на себя. Я бесился, что не могу от нее избавиться. Это было какое-то сумасшествие.

Я разрушался, каждую встречу переступая через себя, ненавидя себя. Ох, как я ненавидел себя. За свою слабость, инертность, безволие, беспринципность — сдачу. Я проклинал себя…

Видела ли она, как я мучился, понимала ли — не знаю. Она была счастлива даже пятиминутными встречами, даже когда я кричал на нее, лишь на мгновение увидеть меня. Чтобы быть, как правило, прогнанной…

И в довершение к этому примешивался другой парадокс: я чувствовал себя виноватым. Я понимал, что она не во всем виновата. Я дарил ей подарки. Она была одета, как картинка. Стильная одежда лишь подчеркивала ее классную фигуру. На нее все оборачивались. Я привык. Невозможно было не обернуться, когда она шла на высоких каблуках с тонкими щиколотками, голыми пальчиками, налакированными красным лаком. Все ее движения, взгляд, шея, поворот головы, рот притягивали как магнит внимание. Я был доволен внутри этой малостью, я наслаждался и ненавидел творца за это. За то, что хотел, чтобы она была незаметной и неброской, а сам наряжал ее модно и броско.

Я был в замкнутом кругу, в аду и не знал, как из него вырваться.

Мне некому было рассказать, что у меня в душе, не с кем было поделиться. Сумасшедший, извращенный круг… скорее ад.

Приехала раньше Вика, пока мы перезванивались.

Август стоял в Москве на редкость прохладный. Заработав деньги, я собирал библиотеку и ездил по всем книжным магазинам, скупая что-либо стоящее. Лита была счастлива, когда, находясь в центре, натыкалась или «из-под полы» покупала мне дорогой альбом хорошего художника. Я любил Босха, Тьеполло, Тёрнера, Ренуара, Писарро, Мане, Ван Гога, Дега, Гогена. И почти всех импрессионистов, за исключением Пикассо. Она также покупала альбомы живописи с шедеврами из известных музеев и галерей мира. Она была в восторге, когда могла подарить новый альбом при очередной встрече, и ни за что не хотела брать деньги.

— Алешенька, это для тебя. Я бы хотела подарить тебе в миллион раз больше. Это такие пустяки.

Она была добрая девочка и ничего никогда не жалела.

В это время я начал читать, подаренный ею мне, двухтомник Голсуорси «Сага о Форсайтах», который невозможно было достать. И был поражен, и был изумлен сверхчеловеческой любовью Сомса к Ирэн. Он тоже был в замкнутом кругу. В аду любви. Но он любил. А какое чувство было у меня, я не знал ему названия. Что-то безумное… И то слово, которое чувствовал Соме, я еще не чувствовал ни к кому. Разве что… Впрочем, то было давно, скорее по юности лет и недоступности «предмета».

Следом я прочитал наизанимательнейшую вещь «Приключения авантюриста Феликса Круля». И теперь собирался осилить всего Манна. Я дал прочитать этот роман Лите. Я много читал. Чтение отвлекало и давало возможность сопереживать, расширять свой зацикленный, замкнутый кругозор. Сравнить и узнать жизнь и страдания других, их мысли и чаяния. Никто, естественно, не описывал такую ситуацию, какая была у меня: у нас вообще было запрещено описание полов, близости, раздевания и секса. Только и выходило, что люди либо много работали, либо много говорили, но любовью они не занимались. (И уж патологий или отклонений не было и в помине. Вы что, при социализме!..)

В сентябре начинались занятия, и я с тоской думал, что грядет еще один учебный год и как с ним бороться.

Вика пригласила меня на премьеру своего нового фильма, и я не мог отказаться. Было бы неприлично. Она стояла на сцене, перед экраном, рядом с режиссером, актерами, сценаристом и выглядела симпатичней и привлекательней всех. Одетая в мои подарки (как она сказала), Вика села рядом со мной во время просмотра фильма и по привычке взяла в темноте за руку, как это делала обычно. Я не стал убирать. Это было бы неприлично. По крайней мере, я не казнил себя за ее прикосновения. Уже достижение… И не винил себя, что совершаю что-то преступное.

Сеанс закончился, я подарил ей заранее принесенный большой букет красных роз.

Потом опять были чаи, пироги, беседы с мамулей (она не задавала лишних вопросов), мягкие споры о литературе. Объятия в ванне, и все опять как будто началось сначала, не начавшись. Каким-то ненормальным, вывихнутым, извращенным ходом в мозгу Вика как бы балансировала мои запретные встречи с Литой.

Обе они не догадывались об этом странном симбиозе вдвоем. Об этой натянутой проволоке, по которой мы ходили — втроем. Канатоходцы — с завязанными глазами. Меня не интересовала их реакция: одной — потому что виновата, другой — потому что безразлична. Интересно, как бы это объяснил мудрый Фрейд. Я прочитал его двухтомник, изданный в Лондоне, но не нашел ответа. Возможно, ответ был в других томах или работах, запрещенных у нас. Да и что бы изменил ответ. Ничего.

Что я чувствовал, встречаясь с двумя? (Впрочем, с одной я не встречался, это были болезненные, спазматические урывки-оргазмы, а не свидания.) Ничего абсолютно. Я балансировал. И хотел, чтобы Лита была, как Вика, а Вика, как Лита. Я хотел симбиоза! Я желал слияния двух в одну. Душу одной — с телом другой. Какой кошмар… Но мечты мои оставались внутри, и ничего абсолютно не менялось.

Мои приятели художники-абстракционисты сообщили, что в конце сентября будет выставка нонконформистов. Как теперь себя называли запрещенные и неофициальные художники. «Выставка в Измайловском парке». Так как Лита в последнее время стала интересоваться живописью, рассматривая альбомы, пока не имела возможности передать их мне, я решил пригласить ее на выставку. Хотя другая, Вика, знала, разбиралась в живописи и даже рисовала. Мне казалось, что так я оправдаю, зачем и почему я встречаюсь с ней. С Литой. И что это не свидание. Так как причина — выставка.

Она безумно обрадовалась:

— Да, Алешенька, я так рада, я так счастлива.

— Чему?

— Что ты подумал и пригласил меня. Хотя любая бы сочла за счастье пойти с тобой.

Я подумал.

— А где она будет?

— В парке.

— А как мне одеться?

— Живописно, — пошутил я.

— Мы пойдем одни или с нами еще кто-то будет?

Обычно она никогда не задавала вопросов.

— Возможно, брат, он увлекается живописью.

— Максим?

— Да, я его пригласил тоже.

В трубке повисло молчание.

— А когда это будет?

— В последнее воскресенье августа, кажется.

— Я совсем забыла, я обещала помочь маме… У нас будет генеральная уборка квартиры. Ты не очень обидишься, если я не пойду?

— Как хочешь.

— Не обижайся. Мне неудобно подводить маму.

Я был удивлен: первый раз за все это время Лита отказывалась увидеться пойти со мной.

Она тут же начала оправдываться:

— Я люблю с тобой встречаться наедине. Когда ты один, и мне не нужно тебя делить ни с кем. И кажется, что ты принадлежишь только мне одной.

И тут она сказала фразу, на которую я не обратил сначала внимания:

— Давай встретимся до выставки или после.

— У тебя же генеральная уборка?

— A-а… я имела в виду, в субботу. За день до того…

— Посмотрим. — Я повесил трубку.

И вздохнул с облегчением: вроде выполнил долг. Была бы честь предложена. Она привыкла, что мы неделями не виделись. Хотя и удивился необычности ее отказа и еще более странному объяснению. Сестра говорила, что Лита дома ничего не делала: только берегла себя «для Алеши». Наряжалась и красилась.

На выставку в парк я пошел с Викой и Максимом. Они затеяли умные разговоры о цветах, полутонах, красках, а я просто ходил и наслаждался свежей, яркой живописью. И беседами с художниками, одному из которых я потом заказал портрет.

После выставки мы поехали есть ранний обед в «Националь». «Хлеба и зрелищ» — был девиз Максима. Однако он почему-то быстро исчез. Обычно он, пока всё не съедалось и не выпивалось, никуда не исчезал.

Я провожаю Вику домой после обеда. Она говорит:

— Мамуля спрашивает, куда ты пропал. Что ей сказать?

— Не знаю… Скажи, я тоже скучаю по ней.

— Хочешь подняться наверх?

— Не сейчас, уже поздно.

— Раньше это не было поздно… Что происходит, Алеша?

— Вик, чтобы ходить в гости, нужно настроение.

— Ты хочешь сказать, у тебя нет настроения видеть меня?

— Чисто девичий вывод.

— Ты заметил, что со дня моего приезда ты ни разу не поцеловал меня в губы?

Это я невольно перенес запрет с одной на другую. Моя вина.

Я наклонился, и она готовно подставила мне губы, мы поцеловались. Я «искупил» вину.

Она расслабилась:

— Как прошло твое лето?

— Никак, читал, собирал библиотеку.

— Почему ты не спрашиваешь, как мое?

— Зачем? Оно уже прошло.

— Я очень скучала по тебе. Не могла дождаться, когда вернусь. Тебе это не интересно?

Я не знал, что сказать.

— Мы теперь всегда так будем встречаться: раз в неделю или раз по праздникам?

— Что ты хочешь предложить?

— Чтобы все было, как раньше. Когда мне казалось, что я живу в сказке, которая не кончается.

— К сожалению, все сказки кончаются.

— Моя — нет, для меня ты остался по-прежнему принцем из сказки.

— Спасибо. — Я взял ее опрометчиво за локоть, она сразу прильнула ко мне.

— Алеша, не исчезай. Не оставляй меня одну, не заставляй ждать долгими вечерами и отворачиваться от взгляда мамы. Не зная, как избежать ее глаз. Не зная, что сказать.

— Хорошо, — просто согласился я.

Она стала целовать мою щеку в благодарность. Мы попрощались около ее дома. Я пообещал завтра прийти на чай.

Я схожусь и расхожусь с Литой опять.

Максим уже несколько недель, как переехал к метро «Фрунзенская», но с какими-то странными условиями, так что я к нему не заходил. Он снимал комнату. И были какие-то соседи.

Лита… Мы виделись крайне редко. Она уже не ловила мой взгляд в институте: следовать ей за мной и умолять о свидании категорически запрещалось. У нее появилась новая знакомая — Марта, о которой она мне вскользь упомянула. Они познакомились во время очередной толкучки на Неглинной. Та продавала солнечные очки. Они разговорились, и Марта пригласила ее выпить горячий шоколад. Я догадывался, что Марта оказала быстрое и глубокое влияние на Литу. Они были увлечены друг другом. Лите нужно было на кого-то и кому-то изливать свои чувства и эмоции. Даже ее манера повязывать платок на голове изменилась. Они познакомились… Я еще не представлял всю глубину и пропасть этого знакомства. Я вообще ничего не представлял, что происходило: считая, как слышится, так и пишется. Однако…

Раздается звонок. Я думал, это актриса звонит спросить, почему я не пришел на чай.

— Алешенька, здравствуй. — Это звонит актриса, но не та.

Я отвечаю что-то похожее на приветствие.

— Ты не очень обиделся, что я не пошла?

— Мне все равно.

— Я знаю, как ты хотел попасть на встречу сборной с профессионалами Канады…

— Я восхищен твоим знанием.

Пауза.

— И я смогла достать билеты на первый матч.

— Как?

— Я рассказала Марте о твоем желании, и она все устроила.

Марта знала какого-то хоккеиста из сборной. Знание хоккеистов уже относило ее в определенную категорию. Хоккеисты с девочками не дружили. У них не было времени на романсы. Разве что это была школьная страсть и «принцесса» класса до сих пор не сдалась. Тогда они, уязвленные, — герои страны — тратили время, пока не добивались сдачи — верха и низа. А так они с девушками, тем более невинными, не дружили.

— Когда матч?

— Завтра в семь вечера.

— С каких пор ты стала хоккейной болельщицей?

— С тобой мне все интересно. И Марта много рассказывала про эту игру. Мы даже ходили смотреть два матча.

— Я так понимаю, следующий рогоносец будет хоккеистом? Она, случайно, не вербует девочек для спортсменов?!

— Ну, Алеша… Я просто стараюсь не сидеть все время дома, а выходить куда-то.

— Не боишься ходить одна?

— Я не хожу одна. Со мной всегда Марта.

Мы встречаемся у входа в Лужники, и нас сминает дикая толпа. Все оцеплено кордоном. Впервые русские хоккеисты в истории хоккея выходят на лед с канадскими профессионалами. Событие, о котором говорит весь спортивный мир. (Кроме Африки. Там не интересовались зимними видами спорта.) Кто же лучше? Страсти накалены. Мы пробираемся между рядов, и я вижу много разодетых «центровых» юношей и девушек. Это было модно, это было событие семидесятых, и на нем должна была быть вся богема. Фарца, стоматологи, гинекологи, дельцы, бизнесмены, валютчики и прочие «знаменитости». Трибуны забиты, но Лита бесстрашно пробирается к какому-то яркому пятну. Где пустуют два свободных места. Я сверяю с билетами, и оказывается…

— Успели? — спрашивает яркое пятно.

— Здравствуй, милая! — говорит Лита, и они целуются в щеки. — Познакомься, это Алексей, а это…

— Марта, — говорит достаточно модно одетая девушка лет двадцати пяти. Стильно накрашенные глаза, стильный костюм. Никаких мини — изящные брюки и тонкий свитер, обрисовывающий грудь, под горло. Лицо немножко хищное и абсолютно уверенное в правильности каждого движения и поступка.

Гораздо умнее и зрелее Литы, отмечаю про себя.

Почему-то инстинктивно не протягиваю руку, и мы киваем друг другу.

— Садитесь, здесь прекрасные места и очень хорошо видно.

Я сажусь и оказываюсь в середине между ними.

— Лита мне о вас много рассказывала. Она просто бредит вами.

Лита улыбается, но как-то напряженно.

— Вы давно любите хоккей? — задаю я банальный вопрос, чтоб что-то сказать и перевести тему разговора.

— Мой первый любовник был хоккеист.

— И давно это произошло?

— Что, мой первый мужчина?

— Нет, ваше увлечение хоккеем.

Она подумала.

— Лет восемь уже.

Лита смотрит на нее с восхищением и напевно произносит:

— Марта очень смелая и всегда говорит то, что думает.

— Как, например: вы, Алексей, гораздо симпатичней, чем я думала.

— Это комплимент?

— Нет, это реальность.

— Но думаю, моя внешность к вашему увлечению хоккеем не имеет отношения?

Наши глаза внимательно скрещиваются, как шпаги, и какое-то мгновение изучают друг друга.

— Я объясняла Лите: женщина не может все вечера сидеть дома у телефона, она будет неинтересна мужчине. Она должна интересоваться многим и быть всесторонне развита. Тогда она будет интересна и привлекательна.

— А весь смысл женщины — нравиться мужчине?

Марта смотрит на меня и спокойно отвечает:

— Женщине приятно, когда она привлекает мужчин.

Лита напряженно слушает, ей, видно, очень хочется, чтобы мы понравились друг другу.

Раздается свисток, начался первый период. Зал замирает и разражается громом, как только шайбу перехватывает Харламов.

— Мы договорим в перерыве, если вы не против. — Ее глаза закрываются ресницами — на отрепетированное мгновение. «Безусловно».

Знаменитая тройка идет в нападение, но канадцы четко действуют в защите.

— Алеша, тебе нравится? — тихо спрашивает Лита.

Канадцы забивают первую шайбу.

— Очень. А почему ты шепчешь?

— Чтобы… быть ближе к тебе. Я так скучала.

Потом вторую. Зал взрывается диким воем. Я знаю всех в нашей команде, но никого в канадской. Смотрю на лед: белый овал, залитый огнями. Канадцы носятся, как истребители, русские стараются не уступать им в темпе. Идет хоккейная битва, какой я никогда не видел в своей жизни.

— Класс, а! — говорит Марта, поворачиваясь ко мне, и глаза ее блестят. Я смотрю на ее по-западному подрезанные скулы и думаю: какая-то нелегкость возникла между нами, как между сторонами, бьющимися на льду.

На перерыв команды уходят в разные выходы. Накал безумный, все боятся, чтобы не началась рукопашная драка. Она начнется все равно, но только в конце третьего периода.

— Как вам хоккей? — спрашивает Марта. Я смотрю на ее ярко накрашенные губы.

— Я думаю, это лучший хоккей, который в мире существует.

— Я тоже. Лита, ты хочешь что-нибудь поесть или попить?

Я не знал, что она ухаживает за Литой тоже…

— Может, после хоккея мы куда-нибудь сходим посидеть…

Она обрезается под моим вздрогнувшим взглядом. Я смотрю на нее с легким удивлением, пытаясь осмыслить сказанное.

— Да, конечно, — говорит Марта, — «Белград» будет открыт, «Гавана». — В то время самые модные и дорогие «кабаки». — Алеша, вы к нам присоединитесь?

— Не уверен. Я обещал быть дома.

— В вашем возрасте, я думаю, родители не волнуются, если вы возвращаетесь поздно.

Она слегка улыбается. Я не знаю, что ей ответить, и реплика повисает в воздухе.

Матч кончается победой канадцев 4:3. Но то, что русские забили «профи» три шайбы, было большое достижение. Все ожидали, что они влетят под «ноль».

Марта набрасывает себе кожаное пальто на плечи. Мы остаемся ждать, пока толпа схлынет с трибун.

— У Литы день рождения через несколько дней. Я спрашивала, как она хочет его отметить. Естественно, с вами, сказала она. Я надеюсь, вы тоже проведете этот вечер с ней и она не будет сидеть дома у телефона. Одна.

— Почему, она может провести этот вечер с вами.

— То есть?

— Я не думаю, что это ваша забота, как нам проводить время с Литой.

— Алешенька, я хочу быть только с тобой в свой день рождения.

— У меня есть ключ от квартиры подруги, она в Болгарии, и я говорила Лите, что вы можете туда поехать.

Я рассматриваю ее лицо. Мне хочется смять его или ударить. Отчего такое странное чувство. Или осквернить его.

— Марта такая умная, — говорит Лита, — она все предусмотрела.

Мы спускаемся с трибун.

— Так что, Лита, куда ты хочешь поехать посидеть? — спрашивает вперед смотрящая. (Предусмотрительная Марта.)

— Я пройдусь с Алешей и провожу его.

— Я надеюсь, потом Алеша не оставит тебя одну и проводит до самого дома?

Она внимательно смотрит мне в глаза. И я пытаюсь понять, отчего я проигрываю. С каждой ее фразой. Я проигрывал. И не могу понять почему.

Я прохожу вперед, оставляя их вдвоем, они о чем-то секретничают, договариваясь. Потом целуются, и Лита быстро возвращается.

— Тебе понравилась Марта?

— Безумно.

— Она так обо мне заботится. Я просто поражаюсь.

— Может, она лесбиянка. Их вроде тянет к тебе.

— Нет, у нее несчастная любовь. Он женат и так далее.

— Ну, я думаю, она не сидит сложа руки (или ноги) и не пропадает зря.

— Откуда ты знаешь? — удивлена Лита.

— Я догадливый.

Мы переходим через Лужниковский мост на другую сторону набережной.

— Алеша, можно я тебя провожу?

— Нет.

— Почему?

— Ты давно не была на Мосфильме? А потом такси повезет тебя в Измайлово?

Я сажаю ее в троллейбус, идущий к метро.

Пятого октября она звонит с утра и, замирая, спрашивает, увидимся ли мы сегодня. Я не хочу с ней встречаться только потому, что нужно. Или обязан, я никому ничего не обязан. Но альтернатива, что она будет с этой сучкой Мартой и та продемонстрирует ей, какой я невнимательный… Я соглашаюсь.

Почему в нашей жизни появляются люди, которые в ней абсолютно не нужны?

Я еду к Мареку, вместо лекций, купить ей подарок. Марек:

— В человеке все должно быть прекрасно: и деньги, и портмоне, и карман.

Он любил собственные афоризмы. Я покупаю ей кожаное дамское портмоне с большим количеством отделений. И необыкновенную сумку, сделанную из лисы (под цвет Литиных волос), вертикальную, как коробка из-под шляпы.

Он дает мне фирменный пакет и обычную скидку. И предлагает мужские замшевые ботинки. Я сегодня в «соглашательном» настроении, к тому же на зиму опять носить нечего. Я люблю замшу, в ней есть что-то притягательное — я никогда не любил кожу.

Мы встречаемся с ней на Маяковской, место, от которого у нее ключи, — около Патриарших прудов, в Булгаковском переулке. Безлюдные улочки, неубранная листва, тишина, покой — октябрь.

Мы заходим в квартиру, она маленькая, но уютная, со средней кухней: москвичи проводят всю свою жизнь на кухне.

Она раздевается, и я вижу новое гарусное платье, облегающее фигуру. Платье голубого с зеленым отливом цвета. Оно подчеркивает еще больше ее формы и великолепную фигуру. А я думал, у меня не осталось к ней желания…

Она неправильно истолковывает мое рассматривание:

— Это Марта подарила.

— Можно хоть сегодня не произносить это имя.

— Хорошо, Алешенька, хорошо, милый.

Она тщательно причесана и красиво накрашена.

— Сколько заняло времени собраться?

— Три часа, может, чуть больше. После трех я не считала. — Она улыбается. Искрятся глаза.

— У тебя сегодня важный выход?

— Да, встреча с тобой.

Я вручаю ей бутылку французского шампанского и подарки.

— С днем рождения, Лита, — говорю я.

— Спасибо, Алешенька. Я не заслужила таких красивых подарков.

— Почему? — спрашиваю я.

— Ну, не знаю… — Она отводит глаза.

Потом уходит, кладет шампанское в холодильник и возвращается.

Лита привезла полную сумку еды, салатов, свежий торт. Она стала накрывать на стол. Какая-то натянутость чувствовалась в ее движениях. И стояла в воздухе.

— Хочешь кого-нибудь еще пригласить?

— Нет, — поспешно, сбивчиво ответила она, — я счастлива, что мы вдвоем.

В ее тоне, в голосе звучал какой-то фальцет. Она что-то не договаривала.

— Что-нибудь случилось?

— Нет, нет, Алешенька, ничего. Что может еще случиться, я езжу на городском транспорте.

Она привезла с собой даже тарелки и вилки.

— Я не хотела пользоваться чужим.

Она подошла и обняла меня.

— Алеша, ты совсем-совсем не любишь меня?..

— Я не могу с тобой говорить о своих чувствах.

— Почему?

— Это патология, я не смогу это объяснить. Я презираю тебя, что до сих пор…

— Ты со мной?

— …не могу без тебя. Я не смогу переступить через то, что случилось. Произошло с тобой, со мной.

— Алешенька, а ты можешь не думать об этом? — Она сжала меня за талию.

— Не могу.

— Может, ты выпьешь и все забудется.

— Я разное пробовал. Поверь мне, чтобы отрезать, обрубить желание к тебе.

Она приникла губами к моей шее.

— Не говори так, я хочу, чтобы ты меня желал.

— Но это патологическое желание, ненормальное, я мучаюсь из-за этого.

— Ну давай чаще… разрешать твои мучения.

Я взглянул на нее удивленно: раньше она не шутила на эту тему. Никогда.

— У тебя кто-то есть? — спросил отстранено Алеша.

— Почему ты вдруг спросил? Раньше я никогда не шутила на эту тему. Не осмелилась бы… Что ты, Алешенька, кто у меня может быть… Я безумно люблю тебя.

Она потерлась красивой щекой об мою.

Какая-то тревога засела внутри меня, и я не мог с ней справиться.

— Давай выпьем, ведь это твой день рождения.

Она с грустинкой улыбнулась.

— Ты, наверно, желал бы, чтобы я не родилась.

— Почему?

— Я бы не доставила тебе столько боли и горя…

Я разлил подмерзшее шампанское в бокалы.

— Все предопределено, и от фатума, как не беги, не убежать…

— Ты так хорошо говоришь, Алеша, так бы и слушала тебя целые дни и ночи. И новые дни, и новые ночи. Всю жизнь.

Я дал ей в тонкие пальцы тонкий бокал.

— За тебя, Лита! Чтобы жизнь налила тебе хоть одну рюмку счастья.

— Спасибо, Алешенька. — Мы коснулись бокалами, и я стал пить шампанское.

Она стала ухаживать за мной и просить, чтобы я попробовал разное. Она готовила салаты сама. Все было вкусно, особенно салат оливье и паштет из телячьей печенки. Именинница привезла банку крабов, которые я сто лет не ел.

— Ешь, Алешенька, ешь, я так люблю наблюдать за тобой и думать…

Вдруг слеза покатилась у нее из глаз, еще одна побежала по щеке. Она отвернулась, ее плечи задрожали под голубым гарусом, и она начала навзрыд плакать.

— Хватит, Лит, — вздохнул я, — хоть сегодня.

— Извини, это, видимо, с днем рождения связано и что я тебя давно не видела.

Мы немного поели и выпили по бокалу шампанского.

Лита взяла меня за руку и потянула за собой в комнату. В ней стояла достаточно большая кровать.

— А можно… я раздену тебя сама?

Я ничего не ответил, она вмиг раздела меня. Я сидел на краю кровати. Она подняла свое платье, и я увидел стройные, напряженные ноги, она быстро сдернула колготки с трусиками и куда-то их отшвырнула. Я смотрел ниже живота на ее лобок с медными, бледного огня, волосками. Она, чуть расставив ноги, села мне на пенек колена и стала скользить по ноге. Ее платье, поднятое выше бедер, обвивало талию. Она соскользнула вниз на подъем ноги и стала качаться на ней. (Одна нога была заброшена на другую.) Наполовину голая. Я ощущал ее влажную мякоть. Она стала двигаться непроизвольно, чуть выше, чуть ниже. У меня был достаточно высокий подъем. Она скользила равномерно, вверх-вниз, вверх-вниз, чуть вжимаясь. Ее глаза закрылись ресницами, губы приоткрылись. Она качалась на ноге все сильней: вверх-вниз, вверх-вниз. Лита поймала какой-то свой ритм и не отпускала его.

— А! — вжалась она в мой подъем. — Ах! — задергалась она, как в оргазме. — Я не знала, что так бывает.

Она выдохнула задерживаемое дыхание, и голова ее наклонилась к моим трусикам.

— А можно я их сниму?

Она их сняла. Через пять минут все было кончено. Штыковой оргазм, я опять почувствовал вину и себя виноватым.

Я начал одеваться, я хотел как можно скорее уйти из этой квартиры и с этой кровати. Как с места преступления. Я чувствовал себя здесь растерянно и ужасно.

— Алешенька, ты уже уходишь?

— Я не хочу здесь оставаться.

Она взялась за голову и какое-то время сидела, держа ее в руках. Мне послышалось, что она прошептала: «Господи, что я наделала», или мне это показалось.

Она опустила платье, но долго не могла найти колготки и трусики. Мы стали искать их вместе и обыскали всю комнату, затем всю квартиру, но они загадочно исчезли.

— Я так поеду, — сказала она, надев сапоги на голые ноги. Платье не закрывало колени.

— Ты уже не хочешь меня? — сказала она грустно.

— Мне здесь очень не так…

— Поедем куда-нибудь еще, — тут же предложила она.

Мы были в тупике, куда же мы могли ехать.

— Я совершенно не в настроении сегодня. Извини.

— Что ты, что ты.

Мы вышли из старого дома каждый со своими чувствами и мыслями. Каждый в своих чувствах и мыслях… Я смотрел на ее платье, выталкиваемое яблоками колен изнутри, и думал, что между ног она голая…

Поймав такси, я повез ее домой сам, чтобы она со своей голой промежностью не нашла новых приключений. Снова. На эту самую бесценную промежность.

Зайти к ним домой я отказался. И спросил, что же будет с ее потерей? А, отмахнулась она, Марта найдет. Я не знал, что Марта выполняла роль камердинера при ней.

— По-моему, это очень неловко. Все-таки интимные принадлежности твоего туалета.

— Мне важно только то, что связано с тобой. Остальное — чепуха.

Она наклонилась задумчиво ко мне, и на своих губах я почувствовал ее замирающее дыхание.

— Поцелуй меня, Алеша, поцелуй… Хоть раз. Я предчувствую что-то плохое и очень страшное.

Наши губы коснулись, она постаралась прильнуть и втянуть их сильнее… Но моя тревога не проходила. И не исчезала. Я отстранился.

— Когда я тебя увижу, Алеша?

Та фраза ехала всю дорогу со мной. И тревожила все больше и больше. Я пытался вспомнить, что же мне говорила Вика и почему это имело отношение к ней. Но не мог вспомнить. Что-то носилось в голове, дымчато, клочками, разорвано, но никак не складывалось воедино.

Таксист подвез меня прямо к дому и по-мужски сказал, что если осенью со мной всегда ездят такие красивые девушки с голыми ногами, то я счастливчик. Я дал ему много на «чай», хотя был абсолютно несчастлив.

Я сижу на семинаре между Иркой и Светочкой. Ирка — моя боевая подруга. И чувствую Светочкино высокое бедро, как бы нечаянно упирающееся в мое.

Литу я на лекциях не вижу. И думаю, может, она опять с Мартой, и от этого у меня становится опять тревожно внутри.

Гинекология — наука о женщине, о женском организме. Хотя при чем здесь…

Я не могу с ней жить, но и отдать ее тоже никому не могу. Я не могу забыть прошлое и не могу ничего изменить. Это трагедия… Я вспомнил, как пахло духами от ее лобка. Лита душила свой лобок. Пожав стройными плечами, обтянутыми тонкой кожей, она сказала, что этому научила ее Марта. Я чувствовал, что Марта еще научит ее многому.

Прошлое неизменяемо. Прошлое невозможно изменить. Вот в чем трагедия.

Ирка тащит меня после семинара к перилам и начинает опять говорить, какая «потрясающая у Литки фигура, шея, талия, ноги». Я не понимал, к чему она ведет эти разговоры, и в шутку отвечал, что Светочка-конфеточка лучше.

— Интересно, кто Литку так классно одевает?!

Я шел к «Фрунзенской», провожая Ирку. И думал о Лите. История женщины — это уже роман. Ее история — это больной роман. Трагедия боли. Моей, — ее, по-моему, это вообще не волнует. Как-то мы посмотрели американский фильм «Лучшие годы нашей жизни», который мне очень понравился. Я спросил Литу:

— А когда были лучшие годы нашей жизни?

И сам себе ответил. Никогда.

Да что там годы. Дни. Возможно, один день, тогда… Когда она приехала и сказала, взволнованно дыша:

— Поцелуй меня. Я хочу быть твоя.

Она была девушка. Нецелованная. Тогда — пятого мая… а потом было девятое мая. И вдруг мне пришла в голову страшная мысль: не начни она встречаться со мной, ее бы никогда не изнасиловали. Хотя кто знает, что было, если бы…

Литы нет на следующий день на занятиях тоже. Я сижу на лекции, один, достаточно высоко и вижу всю аудиторию, спускающуюся амфитеатром вниз. Когда она здесь, мне мешает ее взгляд, когда ее нет, мне не хватает его.

Способность слова к выражению чувства…

От нечего делать я попытался писать рассказ, но уже после шестой фразы зачеркнул все и бросил. Почему именно это я начал писать, не знаю.

«Житуха».

Они взяли бочонок водки, палку колбасы и пошли в райские кущи, что находились во дворе 5-го ЖЭКа.

Дальше шли остальные пять фраз.

Октябрь, дождь, грязь. Темнота на улицах. Как выглядит солнце? Светло. Или солнечно. Тянется тоскливая неделя, которую не избежать, не пережить — невозможно. Лита загадочно не звонит… Странно, но я рад, что она не надоедает. Я звоню сам — только Вике. Забыться, забыть.

— Алеша, я так рада. Ты хочешь пригласить меня на свидание?

— А ты пойдешь?

— Я побегу.

— Ты хорошая девочка, Вика. Это я не для тебя.

— Где мы с тобой встретимся?

— Хочешь поехать погулять в Лужники?

— Очень.

— Я заеду за тобой через полчаса.

— Я рада.

Я вешаю трубку и беру машину отца.

В Лужниках, как ни странно, убрано. И нет еще месива — из осени и грязи. Я заезжаю с Савинской набережной, ставлю машину на тротуар у входа и открываю Вике дверь. Она в красивых сапожках, поочередно опускает ноги на влажный, темный асфальт. И распрямляется во весь рост. Грация и совершенство. Что ж мне не так? Почему меня тянет в омут.

— Алексей, я хочу тебе задать вопрос.

Мы прошли через турникет и уже шли по Лужникам. Интересно, как в голову нашим тупым руководителям пришла идея построить этот прекрасный парк. Наверно, по ошибке.

— Ты помнишь, когда мы с тобой виделись последний раз?

Кажется, в сентябре, но я не хотел вдаваться в этот бесполезный диалог.

— Нет.

— На выставке художников — в сентябре.

Я почему-то сразу вспомнил о Лите, которая не захотела пойти на эту выставку. В первый раз…

Мимо нас прошла тройка озорного вида ребят. Возникшая из ниоткуда. Я подумал, что вечером в Лужниках можно найти массу «приключений».

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу, чтобы мы виделись чаще, без перерывов по нескольку недель.

— Я не думал, что ты желаешь видеться со мной, когда я в плохом настроении. Я сам с собой не хочу видеться.

— Мне безразлично, я хочу видеться чаще.

— У тебя учеба, съемки.

— В табели о рангах ты стоишь на первом месте. Они стоят далеко позади…

— Я весьма тронут.

Она взяла меня под руку, и какое-то время мы шли молча. Она была девочка удивительного такта и всегда знала, когда остановиться. И не переступать. В ней вообще было много интересного, но она не интересовала меня. Как жаль. Как по-человечески, искренне жаль.

— Какую книгу ты сейчас читаешь, Алеша?

Я не удивился неожиданной смене разговора. Она это умела деликатно делать. Ее вообще всегда интересовало, что я делаю, что я читаю, о чем я думаю. Кому еще было интересно, о чем я думаю… Никому.

— Фицджеральда, «Ночь нежна».

— У него есть чудесный роман «Последний магнат».

— О кино и тех, кто его делает. К сожалению, не оконченный.

— Мне очень нравится история любви главного героя к девушке, которую он случайно встретил. А его любила другая, безответно…

Я шел, прислушиваясь к шорохам в деревьях и кустах.

— А что ты читал до этого?

Для нее это было само собой разумеющееся, я все время что-то читал.

— «Над пропастью во ржи». Сэлинджера.

— Он твой любимый писатель?

— Да. Я читаю эту вещь шестой раз. Но, к сожалению, он очень мало написал. Всего две книги. Живет затворником, на ферме.

— Может, это и к лучшему. Многие пишут собрания сочинений, а их читать невозможно.

Я невольно улыбнулся.

— Да. Видимо, он все сказал, что ему нужно было.

— А ты собираешься когда-нибудь писать?

— Как твоя мама? — ответил я на ее вопрос вопросом.

— Интересовалась, куда ты исчез.

— И что ты сказала?

— Что ты очень занят — учебой!..

Я чуть не рассмеялся.

— Могла бы что-нибудь получше придумать.

— Я не хочу ничего придумывать!.. — Она осеклась.

— Извини, — сказал я.

— Это ты меня… Я сорвалась, чисто нервное. Как твой брат?

— Исчез куда-то, я его уже давно не слышал.

— Брат встречается с какой-то девушкой, твоей знакомой, уже давно. И чувствует себя, кажется, виноватым.

Я не обратил внимания на ее слова. Странно, что он мне не сказал.

— Он тебе звонит?

— Иногда. Когда хочет исповедаться.

— На свидание не приглашает?

Она покачала головой.

— Я надеюсь, он не с тобой встречается?! — пошутил я.

— Я бы с ним не встречалась. Раз я встречаюсь с тобой. Тебе это не приходило в голову?

— Я пошутил.

Она прильнула губами к моей скуле.

— Алеша, я чувствую, что я тебе в тягость. Почему у нас с тобой ничего не получается?

Уже показалась горящая в темноте буква «М» — метро «Ленинские горы». Мы шли по касательной к Пушкинской набережной, за теннисными кортами. Я уверен, что в городе рубиновых звезд никто не знал, где такая.

— Ты неправильно чувствуешь, — сказал я. — Мне интересно с тобой встречаться, просто не всегда получается.

Наши шаги вошли в темный, неосвещенный кусок Лужников, мы двигались к теннисным кортам. Ее голова успокоилась на моем плече.

— Не надо, Алеша… Не продолжай, я могу делать вид, что я ничего не понимаю, для тебя, но ты же не хочешь, чтобы я была «плохой актрисой».

Я поцеловал ее в щеки и уголок губ за эти слова. В лунном свете мелькнули две тени, и я освободился от драгоценной, знаменитой ноши, чтобы быть готовым. Она вздрогнула.

— Что случилось?

Я не ответил. Слух напрягся максимально, с невероятной силой, чтобы знать откуда. Секунды выигрывают сражения.

— Алеша…

— Тш-ш. Возможно, показалось…

— Что показалось? — Она взяла меня опять под руку. Я освободил руку опять.

Тени больше не появлялись. Возможно, передумали… Или выбирали только одиночек.

Мы вышли на набережную с другой стороны Лужников и повернули назад, пройдя на сей раз по прямой, вдоль дамбы, мимо большого проспекта, Новодевичьего кладбища, озера позади. И опять вышли на набережную.

Было около одиннадцати вечера, все опустело и обезлюдело, сюда не доносились никакие звуки или шорохи. Как будто в заколдованном городе.

В машине она попыталась со мной целоваться, но я был абсолютно отрешен. Она отвернулась и смотрела на воду, не спеша текущую мимо. Был какой-то редкий миг. Но и он прошел. Впереди меня ждал страшный ад. Дверцу которого Вика только что отворила.

Я подвез актрису к дому, и она сказала с мягкой улыбкой:

— Хочешь подняться, выпить чай, ты, наверное, голодный? Целый вечер прогулял со мной.

Мне хотелось горячего и хотелось есть, к тому же я был на машине, и мне не надо было думать, как добираться домой. Но при мысли, что предстоит увидеться с ее мамой и смотреть ей в глаза, мысли о чаепитии отпали как-то сами собой.

— Уже поздно, да и неприлично появляться в приличных домах…

— Если я приглашаю, значит, это прилично.

— Я знаю, Вик, я поеду, завтра институт.

— Вот видишь, значит, я сказала маме правду, что ты занят учебой.

Мы рассмеялись одновременно. Я поцеловал ее в красивый лоб на прощание.

По Бережковской набережной я пронесся, как пуля, и ровно в двенадцать вошел в дом. Чтобы выслушать очередные тирады и филиппики ученого отца. Все сводилось к оригиналу и было не оригинально: что я себе думаю и думаю ли я что-нибудь. Когда мыслю начинать заниматься и что завтра — институт.

Я не отвечал, зачем отвечать, если это повторялось каждый вечер. А деться мне было некуда. В данном случае я знал, что его волновала машина и что с ней все в порядке. Не дай бог, не поцарапали. Для меня это была «железка на четырех колесах». На что он, скорее всего, справедливо говорил: «Ты заработай, а потом посмотрим, как ты будешь относиться».

— Мне никто не звонил?

— Звонили, да забыли представиться, — уже шутит он.

Ночь я сплю беспокойно, и мне снится что-то нехорошее. Ванна, трусики, колготки. Какие-то интимные телодвижения, очень эротические, которые рассмотреть я не могу. Что-то знакомое и совершенно незнакомое.

Пятница, я бреду уныло по институту. Дальше! Пора двигаться дальше, сколько можно брести. Институт — это всегда уныние и тоска. Навстречу попадается Светка, она строит мне глазки. Я машинально улыбаюсь и… чуть не сказал: «бреду тоскливо по институту». И иду сажусь на лекцию.

Студенты разбросаны, как фигуры в середине шахматной партии. Литы я не вижу, ее в аудитории нет. Тянется скучная лекция, после нее будут два семинара. После первого я иду на второй.

— Алешенька, — слышу голос и удивляюсь, кто меня так зовет еще в институте. Ирка нежно улыбается. — Теперь я верю, что ты не крутишь роман с Литой. Я видела ее с мужчиной в восемь утра на платформе метро «Фрунзенская». Он чем-то похож на тебя, — говорит она и продолжает: — А я всегда считала, что с ней встречаешься ты, и не верила, когда ты говорил…

Я поворачиваюсь и медленно бреду. Через два часа я набираю номер.

— Литу, будьте добры.

— Она в институте.

В одиннадцать вечера я набираю номер опять. Трубку снимают, молодой голос.

— Здравствуй, Вера. Можно Литу к телефону?

— Здравствуй, Алеша. Ее еще нет из института.

— В одиннадцать вечера?

— Я сама волнуюсь, почему так поздно.

До двух ночи я ждал звонка, но впервые она не позвонила.

В восемь утра я набрал номер. Вера сняла трубку.

— Можно Литу?

— Она звонила поздно, Алеша, и сказала, что останется у Марты.

— Какой там телефон? Почему она мне не перезвонила?

— У Марты нет телефона.

Странно, подумал я, не обратив на это должного внимания.

— Она сразу от нее поедет в институт, — говорит Вера.

Я попрощался, повесив трубку. Мне предстояло ожидать всего лишь пять часов. Я ненавижу ждать.

В субботу у нормальных людей день отдыха. Только мы учимся, мучаемся. Я приезжаю в здание института раньше, ее нигде нет. Как будто не существовало. Она наконец исчезла.

В час пятнадцать начинается лекция. В три она кончается. Литы нет в институте весь день.

В девять вечера я набираю номер, ожидая, что подойдет она. Трубку снимает Вера.

— Алеша, ее нет дома, она звонила, что останется у Марты до воскресенья. Я передала ей, что ты звонил.

Я благодарю и вешаю трубку.

Вечером раздается звонок, это Максим.

— Алешик, привет. Как дела, чем занимаешься?

— Ничем, думаю о жизни.

— Хочешь увидеться и подумать вместе?

— С удовольствием.

— Завтра я дежурю, давай в понедельник созвонимся и договоримся.

Мы прощаемся, я вешаю трубку. Ночь я сплю беспокойно, уверенный, что она опять попала в какую-то историю. Только бы не изнасилование. Опять…

Утром меня будит папа и отправляет в продуктовый магазин. Целый день я сижу у телефона и жду звонка. Никто не звонит. Такого с ней не случалось никогда.

В десять вечера Вера извиняющимся голосом говорит, что она еще не вернулась. Мне становится неприятно от самого себя: зачем я звоню. Полночи я не сплю и вспоминаю то утро, ее, топор, не тот этаж, не отзывающуюся дверь. И просыпаюсь с тяжелым предчувствием на сердце и в душе.

Как на казнь, еду я к первой лекции, внутри озноб. От не выспавшейся ночи. Я уже понимаю, что точно что-то случилось и ее подруга в этом принимает непосредственное участие (наставница!), и мне остается лишь ждать, когда я узнаю. Свой день и час…

Я не переношу глагол бездействия — ждать. Понедельник. На первой лекции ее нет… Она появляется ко второй паре. В перерыве я ей делаю знак — спуститься вниз.

Она спускается.

— Оденься и иди за мной.

Она беспрекословно подчиняется.

Уже на улице я слышу ее шаги позади меня. Не оборачиваясь, я говорю:

— Моли Бога, чтобы у меня не было кинжала во внутреннем кармане.

— О чем ты говоришь, Алешенька?

Я иду, направляясь в больничный парк, где мы когда-то объяснялись. Я чувствую, это финал. Сыро, грязно, печально на улице. Вот-вот стемнеет. В заросшем парке совершенно ни души. Замшевое пальто расстегнуто, она в темном платье с гранатовым верхом, которое ей когда-то подарил.

Я останавливаюсь около скамьи.

— Сядь.

Она послушно садится, сжимая колени. Сапоги едва не достают изящные колени.

— Где ты была?

— У Марты.

На глазах накрашена тушь. Поверх туши…

— Я спрашиваю еще раз, где ты была?

— У Марты, Алешенька.

Я размахиваюсь и наотмашь, с дикой силой бью по лицу. Голова даже не дергается и возвращается на место.

— Где ты была?

— У Марты.

Я размахиваюсь и со звериной силой бью ее по лицу опять. И опять. Я озвереваю.

— Алешенька. — Она перехватывает мою руку и вдруг вся сжимается в комок. (На лице ни слезинки, я знаю, что иначе она не сознается.) Я размахиваюсь резко другой, понимая, что сейчас она не вынесет удара.

— Не надо, — вскрик, и неожиданно она начинает скулить: — Я блядь. Все это блядство. Я блядь, я блядь… Прости меня… Умоляю…

— Где ты была?

— У твоего брата…

Как будто зарево опаляет и сжигает половину моего лица. Все начинает расплываться в глазах, мельтешить, боль застилает разум, в голове дико стучит. Я удерживаюсь и не качаюсь.

— Что с тобой, любовь моя?! — слышу я голос.

Я овладеваю горлом и спрашиваю:

— Все эти три дня и ночи?

— Да, — говорит твердо голос.

Я начинаю бить в этот голос слева направо, справа налево. Я бью с невообразимой силой — слева направо, — ее голова дергается из стороны в сторону, и я поражаюсь, как она не срывается с плеч (от этих безумных ударов): тушь, слезы, кровь — все течет, смешавшись. Я замираю. И вдруг слышу:

— Я проститутка, я заслужила. Еще, Алешенька, еще…

Я заставляю невероятнейшей силой себя остановиться и думаю, почему я забыл взять с собой кинжал, сейчас бы все закончилось — и для нее, и для меня. Она сидит, обхватив волосы руками. Я швыряю ей платок в лицо. Раздаются всхлипы.

— Чтобы больше никогда, отродье, не попадалась мне на глаза. И упаси тебя господи когда-нибудь набрать мой номер телефона.

Она падает на лавку как подкошенная и начинает рыдать.

Я тяну руки к ее голове, чтобы схватить за волосы, но останавливаюсь. Сгребаю ее за локоть, и тащу за собой, и вышвыриваю из парка, не слушая, что она говорит. В переулке ловлю такси, вталкиваю ее на заднее сиденье, говорю куда и плачу за поездку.

— Алешенька… — слышу я последний вскрик.

В голове разлетаются тысячи раскаленных стрел. Я добираюсь домой и не верю, что мне это удается. Набираю номер.

Трубка молниеносно снимается. Хриплый голос:

— Я доехала. Не волнуйся за меня…

Я безвольно роняю телефон. Дегенерат, неужели меня все это еще волнует…

В голове начинает бить, как по наковальне. Тысячи мыслей-игл одновременно вонзаются, перепутываются, режут, колются. Только сейчас я осознаю, что произошло. Веки горят, тошнота спазмом овладевает горлом. Мама появляется почти бесшумно.

— Алеша, что с тобой? У тебя лицо белее снега.

Меня трясет, колотит озноб.

— Скажи, что случилось? Говори, тебе станет легче. Только не молчи.

Я чувствую, что сейчас разорвусь, мне надо выбросить это в космос. В кого-то.

— Лита…

— Что Лита, что с ней?

— …была с Максимом.

— Не может быть, — вскрикивает мама. — Откуда ты знаешь, может, это сплетни?..

— Она сказала… сама.

Я начинаю бить головой об стенку, пока не проходит боль. В затылке что-то шуршит.

— Не надо так убиваться, Алешенька…

Я иду в ванную и ставлю голову под холодную струю. У меня расколото все в ней пополам.

— Тебе надо лечь, сейчас же, иначе ты сойдешь с ума. На тебя страшно смотреть…

Она укладывает меня на диван и гасит свет. На тот самый диван…

С ума сходят растерянно. Или постепенно. В эту ночь я сошел с ума. Голова моя раскалывалась, ее пронзали иглы: в моем подаренном платье, три дня подряд, три ночи… тонкие пальцы снимали лифчик, обхватывали ногами, брали в рот; губы на сосках, колено раздвигает, упираясь в… Нет, нет… Я вертелся с боку на бок. Я хотел, чтобы мне отрубили голову, чтобы она не думала… Снимает сапоги, подарок, лучшее белье, подарок, расстегивает молнию, сзади, на платье, подарок, тонкие колготки скользят вниз, трусики, ее кожа, мое тело, раздвинутые ноги, разломленные бедра…

Нет! Теперь я знал, как люди сходят с ума, постепенно. Или сразу. Я сходил — постепенно.

В час ночи раздался звонок.

— Алеша, что случилось? Лита плачет, закрывшись в ванной, три часа подряд.

— Ничего не случилось. Лита переспала с моим братом. А так ничего особенного не случилось.

Я повесил трубку. Я не знал, что делать со своей головой и мозгами. Я не представлял, что такое может быть, в них все перемалывалось до мельчайших деталей, которые ранили все больше и больше. Полночи я крутился, не соображая, не в силах справиться ни с чем… Расставленные ноги, раздвинутые бедра… Пока не появилась слышавшая все мама.

— Алеша, тебе надо принять снотворное, иначе ты сойдешь с ума.

— Я уже…

Мама произносит вслух:

— Какая дура, она же любит тебя!..

Мама дает мне три сильно действующих таблетки, но и они не могли успокоить еще час.

Мне что-то снится, но что именно, я не могу вспомнить. Страшное. Проснувшись, я чувствую дикую головную боль, какой никогда не было. В голове какой-то непонятный хмель. Отчего, почему… И только тут я вспомнил, внутри все заныло и застонало. Нет, нет, нет!.. Все что угодно, только не это. Опять девятое мая… Хуже. Я не представлял, что может быть хуже. Но было хуже. В тысячу раз. Да что же за исчадие такое.

Раздался звонок. Я вздрогнул и непонимающе посмотрел на аппарат. Он продолжал звонить, я снял трубку.

— Как ты, сынок? Мама сказала, что ты заболел. Я не хотел будить тебя с утра.

— Лучше.

— Ты опять не послушался меня…

— Ты был прав, папка, ты был прав. Господи, какая грязь, какой ужас.

— Ладно, не переживай, я приеду вечером домой, и мы поговорим. Не страдай так, она этого не стоит.

Я безвольно повесил трубку, как телефон зазвонил опять.

— Как дела? — спросила Вика как ни в чем не бывало.

«Как сажа бела», — хотелось сказать мне, но я не сказал.

— Звонил твой брат, исповедоваться. — Я вздрогнул. — Твоя бывшая девушка позвонила ему сразу после случившегося и сказала: «Поздравляю тебя, он все узнал». Я не поверил новому предательству, хотя знал, что Вика говорит сущую правду.

— Почему ты считаешь, что это должно меня интересовать?

— Я так не считаю, но почему его так волнует, что ты узнал?

— Это тебе, наверное, лучше у него спросить.

— Когда мы увидимся? — спрашивает она.

— Когда хочешь, — говорю я и прощаюсь.

Значит, первый, кому она позвонила, был он. Брат. У них уже был союз.

— Я тебе говорил, что она блядь, — говорит папа, — что ты должен ее забыть и выбросить из головы. Да или нет?

— Да.

— Но ты меня не послушался. Ты стал правду искать. Добиваться справедливости. А я тебе скажу, что это не их вина. Они ее не насиловали. Они ее только напоили. Она сама дала…

Я вздрогнул, как от пощечины.

— Ты обратил внимание, что их так и не посадили — за изнасилование. Потому что его не было.

— Папа…

— Я твой папа, но ты меня не слушаешь.

— …я не хочу, чтобы Максим когда-нибудь переступал порог этого дома.

— Хорошо. С ним я еще разберусь сам. Чтобы не лез на всякую дрянь. Не для того я вас рожал. А ей все равно, под кого и с кем…

Я повернулся, чтобы уйти.

— Нет, ты не уходи. Ты же любишь правду, одну только правду, вот и слушай.

Он поймал меня за руку и обнял за плечи:

— Сынок…

Я затрясся в его объятиях.

— Папка, мне больно… ох как больно.

— Это пройдет, только выброси ее как можно скорее из головы. Не думай!.. Она — грязная венерическая подстилка. Не вздрагивай, я называю вещи своими именами. Тебе пора стать мужчиной. Ты клянешься мне?!

— Да, — тихо вымолвил я.

Вечером позвонила Вика и сказала, что завтра мы приглашены ее мамой на обед.

Я вздохнул и — согласился. Надо было уйти из дома, вырваться куда угодно, только не сидеть в четырех стенах со своими страшными мыслями.

Чуть позже раздался еще один звонок.

— Алексей, это я…

Я в озверении швырнул трубку.

— Папа! Я хочу, чтобы он больше никогда не набирал номер этого телефона.

— Хорошо. — Отец с горечью и грустью смотрел на меня.

В конце недели к институту подъезжает «скорая помощь», которая когда-то подъезжала к моему дому. Меня мягко просят сесть в машину. Я иду мимо, не обращая внимания. Авто едет медленно за мной по улице. На следующем перекрестке они перегораживают мне путь.

— Алеша, сядь, пожалуйста, в машину, нам нужно поговорить.

Я иду дальше, они опять едут. Я останавливаюсь и вдруг сажусь.

— Алеша, мы понимаем твое состояние. То, что сделала Лита, не поддается описанию. Мы в полном недоумении, зачем она это сделала.

«Потому что она блядь», — думаю я.

— Я чувствую себя очень виноватым, — продолжает он, — что настаивал тогда, чтобы ты ее простил…

— «Она будет ноги мыть и воду пить», — цитирую я.

— Она и сейчас отдала бы всю свою жизнь, если б ты ее простил. Но я знаю, что ты ее не простишь никогда. Второй раз…

— Я ее и первый не простил.

— Вот что я до сих пор не могу понять, как она при такой любви к тебе…

Я перебиваю:

— Если вы еще раз скажете о «ее любви», я выйду и на этом наш разговор закончится навсегда.

— Хорошо, хорошо, извини, — поспешил он успокоить меня.

— Она сидит у окна и плачет целые дни напролет…

— Это меня абсолютно не интересует.

— Я понимаю, Алеша, и все же…

— Что?

Вера с грустью смотрит на меня, и делает знак Саше, чтобы он остановился. Говорит:

— Алеша, мне очень стыдно, что она моя сестра. Лита просто без «царя в голове». Я могу это объяснить только безумием. Как врач… Затмением в голове. Когда человек, в данном случае больная, не соображает, что она делает. Я готова целовать тебе руки, лишь бы ты простил ее и забыл обо всем. И о ее существовании…

— Вера…

— Помолчи, Саша. Мне дико стыдно и боязно перед тобой. Я, даже при всей своей впечатлительности, не могу представить, с какой болью и раной ты живешь… Как ты живешь… Это, наверно, ужасно мучительно и больно. Прости меня за нее, если можешь. Я готова стать на колени и просить твоего прощения…

— Вы здесь ни при чем.

— Я чувствую себя очень виноватой, что… Не предотвратила, не избила ее тогда… Я дала ей телефон твоего брата.

Я вздрогнул.

— Она неделю просила меня этот телефон, чтобы вернуть какой-то шприц. Не выдержав, я спросила, почему она не вернет его через Алешу? Она промолчала.

В пятницу вечером она вся разоделась, расфуфырилась в самое лучшее. Красивое белье… Я думала, она едет встречаться с тобой. Оказалось, нет… Я спросила: «Для того чтобы вернуть шприц, нужно так одеваться?» Она сказала, что будет через два часа и чтобы я не говорила глупости. Тогда я закрыла дверь собой и сказала, что никуда ее не пущу. У меня зародилось предчувствие. Она сказала, чтобы я открыла ей дверь или она выпрыгнет в окно. Ты же знаешь, мы живем на первом этаже…

Вернувшись через два дня, она сказала, что была у Марты, ее подруги, где нет телефона. Потом… она исчезала еще несколько раз, по нескольку ночей. Однажды я спросила ее, соображает ли она, что она делает. Она сказала, что ничего не делает, проводит время со своей новой подругой, ей скучно сидеть дома.

Видимо, у меня был очень неважный вид, так как Вера остановилась.

Значит, это продолжалось какое-то время… А был не случайный раз. Я все пытался найти объяснение… Опять измена, опять предательство. Кровосмешение — с братом. Я не верил в этот бред, но бред был реальностью.

— Алеша, я думаю, Вера не должна была тебе этого рассказывать, так как…

— Вера все правильно сделала. — Я взял ее руку и поцеловал. И вышел из машины.

— Можно мы будем тебе иногда звонить? — услышал я его голос. И, ничего не ответив, пошел по улице дальше.

Ночью я не сплю, раскладывая все на составные части: семь дней просила; переступает через сестру у двери; «она со своей подругой»; ей скучно сидеть дома; не появляется днями, ночами…

Все ложь, ложь, ложь. Сколько лжи! Какое упорство — целых семь дней… Сколько напора — добиться своего. Кровосмешательства. Кровосмешения. Спермосмешения. И это после всего того, что было, было, было, было!..

Я бью кулаком в подушку. Голова раскаленная, в ней все трещит, горит, как от огня. Блядь, блядь, сучка с тонкой талией. Змея. Ведь больней не могла ужалить, выбрала самое сокровенное — родного брата. Как ей не страшно было, когда ехала первый раз, открывала рот, составляла слова, влажнела между ног, возбуждалось в чреслах желание, подставляла губы для первого поцелуя, с кем! Тонкие пальцы касались его…

Я бью головой об спинку. Выбить эти святотатствующие мысли. Как страшно, господи… за что мне… За что меня? Я виноват?..

Суббота, отец за завтраком начинает свою проповедь.

— И сколько ты думаешь со своим братом не разговаривать?

— Я, по-моему, просил тебя не произносить его имени в моем присутствии.

— Из-за какой-то бляди, потаскушки, которая не знает, на какой еще сесть…

— Остановись, мне это неинтересно.

— Ты готов навсегда отказаться от своего брата и никогда с ним не разговаривать?

Я взлетаю из-за стола, расплескивая нетронутый чай.

— Я тебя просил… — шепчу я.

Он с ненавистью и недоумением смотрит в мои глаза.

Из комнаты, где она лежала со мной после изнасилования, из комнаты, где я впервые окончательно вошел в нее и она перестала быть девушкой, из комнаты, с которой столько связано, — я снимаю трубку и звоню…

Я слышу, как отец требует меня за стол, я, хлопая дверью, выхожу из дому.

Я приезжаю и сижу в другой комнате, где она заразила меня венерическим заболеванием. Которым заразили ее во время изнасилования. По местам венерической славы! Если только оно было. Какие милые мысли сопутствуют мне из квартиры в квартиру, каждый день, каждый час моей жизни.

Наверное, шизофрениками становятся медленно.

Иларион суетится, накрывая что-то на стол, наливая.

— Алексей, у тебя хреновый вид. Что-то он мне не нравится. Давай выпьем!

Я пью, даже не чувствуя что.

— А теперь закусим.

Я жую, не понимая зачем.

— Илариоша, дома очень тесно…

— То есть невмоготу, — улыбается он.

— Ты не Юнг, случайно?

— И не Фрейд, и не Фромм, но по твоему виду…

— Иларион, когда-то ты меня выручил, здорово…

— Пустяки, что ты все помнишь!

— Добро стало редкостью. Редкая вещь, его надо помнить, всю жизнь.

— Ты не Толстой, случайно?

— И не Тургенев, и не чахоточный Чехов. Добро и зло, эти понятия… — я запнулся.

— Давай еще выпей, может, в голове легче складываться слова будут. Как тебе настойка? Из лучшего спирта и ягод.

— Я не распробовал.

— Потому что ты занят библейскими вопросами, а жизнь проста, она черно-белая и идет полосами, то идет черная полоса, то идет белая. А ты все усложняешь…

— Иларион, почему существуют предательства и измены?

— Они существовали испокон веков, с возникновением рода человеческого. Библия кишит примерами, возьми двух братьев, Авеля и Каина…

Я вздрогнул.

— Почему женщина изменяет? Лжет… Ведь проще уйти.

— Ты что, ненормальный — хочешь от женщины постоянства?! Ты хочешь понять женщину?

Он поднял рюмку и с грустью посмотрел на меня:

— В этом причина?

— Нет…

— Тебе надо много выпить, чтобы отрезветь, привести свою голову в порядок. А потом я поведу тебя в кабак, где играю, слушать джазовую музыку.

— Причина — в неудовлетворенности яствами, которые преподносит жизнь на блюде существования, — сказал я ни к чему. И никому.

— Как высокопарно, а попросту?

— Я не удовлетворен жизнью и всем, что в ней происходит.

— Чем я могу тебе помочь? Но выпьем сначала, глядишь, и жизнь светлей покажется.

Выпили, я не закусил.

— Мне нужна квартира, хочу побыть один.

— На ловца опять зверь бежит. Мой приятель — диктор программы новостей на английском языке, уезжает на стажировку в Австралию на шесть месяцев.

— Не может быть! — взмахнул я театрально руками.

— Может! Для тебя только.

— И сколько?

— Бесплатно. Дом на снос в переулках на Кировской, он живет там с женой, один. И боится потерять ордер на переселение в новую квартиру. Поэтому нужно следить за домом и почтой, а если придет открытка — сразу уведомить его родственников. Когда снесут дом, никому не известно.

— Илариоша, ты волшебник! И это все?

— Нет, еще надо выпить со мной и рассказать… что тебя мучает. Снимешь с души — легче станет.

Я выпиваю большую рюмку и целую его в щеку.

Как я мог ему рассказать: весь этот ужас, бред, патологию, грязь — кошмар.

Через десять дней, несмотря на все протесты отца, я переехал на Кировскую.

Дом был старый, деревянный и пах прошлым столетием. Переулок тихий, извилистый и по своей кривоколенчатости мог возникнуть только со дня основания Москвы. Как посада. То есть в четырнадцатом веке примерно, если верить легенде. Так как истории верить нельзя. Согласно ученому, проведшему долгие годы в Петропавловской крепости и написавшему многие тома там, все было переписано и пересочинено в пятнадцатом веке, после возникновения и расцвета книгопечатания. Когда купцы продавали издателям тексты, выдавая их за оригиналы прошлых веков. «Илиада» и «Одиссея», сочиненные лишь в пятнадцатом веке… А не Гомером, или легендой, про которую говорили. Библия тоже легенда, основанная на легенде, основанной на легенде.

Третий этаж дома был весь заколочен, и я жил на втором. Этого тоже было достаточно. У меня имелось восемь комнат, с которыми я не знал, что делать. Разве что устроить публичный дом, бордель и стать его настоятелем. Как ни странно, топили, энергию тогда никто не экономил (всё принадлежало народу), форточку приходилось держать все время открытой. Хозяина я уговорил взять хоть какие-то символические деньги. Он нехотя, но согласился.

Дома я предупредил маму, чтобы мой телефон никому не давали. Я сам дам.

Неделю я просидел один, длинными осенними вечерами осмысливая. Было уютно и жарко. Я ходил раздетый. Я вообще не любил одежду. Первая дама, которая посетила меня в новом доме, в череде многих, была Вика. Она привезла вино, фрукты и полную сумку всякой всячины, объяснив, что мы будем праздновать новоселье. Через пару часов возник Марек и Вивьен, Иларион с дамой, Марина с Ирой и кто-то еще. Марек бросил в бой свои ресурсы, в результате праздновали мы три дня и три ночи. Что мы праздновали, я так и не понял. Да это и не было важно. Благо, комнат много, мы были не в тесноте и не в обиде, и всем хватило. Марек предложил, что он расколотит и снимет третий этаж. На что Иларион сказал, что притон можно устраивать на первом и втором этажах, для этого не надо расколачивать третий. Все долго смеялись. Потом чокались и пили.

Вечером Вика купает меня в ванне и моет губкой спину.

— Поразительно, что здесь сохранилась старинная ванна. — Ее грудь касается моей головы. Она в красивом шелковом французском лифчике и трусиках, подарки Алексея. Мне нравится наряжать ее, мне нравится одевать женщин. Я вздрогнул. Я одевал другую, замшевая юбка лепестками. Раз, забыв, она приехала в этой юбке ко мне. Я помог ей раздеться, снять пальто и не поверил своим глазам. Метнувшись на кухню, я схватил нож-тесак и, сорвав с нее юбку, стал располосовывать на части. Вонзая нож, как безумный.

«Я забыла, Алешенька, прости, я забыла».

Час спустя ее тело лианой обвивалось вокруг меня, умаляя о прощении.

— Алеша, почему ты вздрогнул? У тебя по бокам шеи как будто штыри торчат. Ты чем-то озабочен?

— Нет, тебе показалось.

— Я помассирую твои плечи и спину. Можно?

— Кинодива спрашивает простого грешного?..

— Не называй меня, пожалуйста, так, я хочу быть просто твоей девушкой. Ты же знаешь, а в кино я снимаюсь для мамы.

Она касается опять моей спины и скользит вдоль позвоночника. Вика не возбуждает меня так, как другие. Почему-то. Хотя возбуждает миллионы других — на экране.

— Ты все еще думаешь об этой бывшей девушке и твоем брате?

— С чего ты взяла?

— Так, показалось.

— А почему ты спросила?

— Извини, если я сказала что-то бестактное.

В эту ночь я не хочу, чтобы она оставалась у меня, и отвожу ее домой.

В институт на лекции я не хожу, а если меня и затаскивает Ирка, то совершенно не смотрю в ту сторону, где могу наткнуться на змеиную головку. После семинара меня ловит Света, дева-пава, и говорит:

— Алешечка, я слышала, что у тебя большая пустая квартира на Кировской.

— От кого же ты слышала?

— Птичка одна невеличка на хвосте принесла. Я могу помочь тебе заполнить ее.

Светочка — куколка, но развратная и учится в моей группе. Зачем ей диплом — непонятно, она и так доцент секса как минимум. Если не член-кор.

— Это в каком смысле, моральном?

— Ну почему же только моральном, Алеша, и физическом тоже.

Я улыбаюсь. Светочка:

— Я пока еще из плоти состою.

«И какой!» — думаю я.

— Итак? — Ее ореховые глаза смотрят на меня.

— Я должен приготовиться к такой важной гостье. Такому высокому визиту.

— То есть ты хочешь сказать, я должна ждать, пока цикл подойдет или фазы совпадут.

— Как вам угодно.

— Или попросту, когда настанет мой черед.

— Что-то в этом роде. Он давно настал, но мы учимся в одной группе, а там, где живешь…

Ошибок своих я никогда не повторяю.

— Ты хоть поколебайся чуть-чуть. А я тебе помогу…

— Что, удержаться?

— Нет, упасть!

Она улыбается недвусмысленно. Вот уж в чьих словах одна только правда, так в ее. Голая правда. Мы заходим на семинар.

Периодически Вика встречает меня у клуба «Каучук» на Плющихе. Иногда мне кажется, что знакомый воротник дубленки, купленной когда-то вместе, следует за мной через парк, но это мне только кажется. Такая кажущаяся жизнь. Я не желал, чтобы в институте знали, что я встречаюсь с актрисой кино. Ее и так постоянно узнают на улице. И вдруг я ловлю себя на страшной мысли: а что, если причина другая…

Время от времени я захожу на Главпочтамт и проверяю до востребования, куда мне пишут бывшие дамы из Сочи, Туапсе, Ялты. В этот раз я получаю одно-единственное письмо, в конверте, подписанном красивым, изящным почерком. Знакомо-незнакомым. Я раскрываю конверт.

«Алешенька, любовь моя…»

Я разрываю письмо на куски. Взбешенный, что она осмеливается ослушаться и писать мне.

Я хотел, чтобы она исчезла с этого белого света. Не слышать и не видеть, никогда. Это был последний приказ, тогда, в парке. Чтобы в голове этот период был пустым. Полость. Но раз (а то и два) в неделю я получаю конверты, подписанные красивым, изящным почерком. Я знаю, что в них яд. Я рву их, не читая, и тут же выбрасываю, чтобы даже не носить в кармане. Страдания души — как передать их. Они не передаваемы.

Они невыразимы словами. Сначала мне казалось, что Достоевскому это удалось. Перечитываю — но и ему это не удалось.

Через мою квартиру идут потоком. Каждую ночь другая. Я знакомлюсь на улицах, в театрах, в кино, где попало. Мне нужно совершенно забыться. Чтобы в голове не рассуждалось и не размышлялось. Ни одной мысли, никакой.

Девушки разные, разно-похожие. Я думал, что, меняя их постоянно, я как-то сбалансирую все происшедшее и стану уравновешенней, спокойней. Я не могу это выразить словами, как будто я платил по какому-то неоплаченному счету, и с каждой платой мне становилось легче, психически. Как будто я смывал с себя грязь — с каждой новой гетеркой. Я не считал, что изменяю Вике, так как у меня не было никаких обязательств перед ней, как и прав, она была в череде многих. Я встречался с ней раз в неделю и только потому, что знал, что она будет обижаться. Я не хотел ее обижать. И будет ждать моего звонка. Я не мог, когда меня ждали.

Хотя звонила она часто. Гораздо чаще, чем раз в неделю. Иногда я просто не брал трубку. Тем более, когда был… Я никогда не врал. Она никогда не спрашивала. Думаю, догадывалась… Зачем я ей нужен был, я не знал, но, видимо, зачем-то был нужен. Когда у ее ног могла лежать вся Москва. Мужицкая…

А «эту» — первые встречные поманили, и она села.

Близился Новый год. Я долго думал и решил, чем идти в какие-то Дома — литераторов, киноактеров, журналистов, композиторов, театральных деятелей, — устроить большую гулянку дома, с Вивьен в роли Маргариты. Я также сознавал, что моей Беатриче на этом вечере будет Вика, и она, естественно, ожидала этого. И что придумать, почему я не с ней в новогоднюю ночь, я не знал и не хотел придумывать. Хотя были уже Вера, Зара, Анна, Злата, похожая на принцессу, и другие, подающие страстные надежды, что с ними я смогу забыться. И не будет так болеть внутри.

Готовиться начали уже тридцатого. Марек, Вивьен и ее подруга, предназначенная мне… в помощь, в случае какого-то случая, развили фантастическую деятельность. На столе, кроме хлеба, не было ничего русского, даже соления были французские. Десять бутылок шампанского «Вдовы Клико» стояли запотевшими на столе. Марек был назначен мною Мастером, а Вивьен — Маргаритой.

— Твой бал, — сказал я и поцеловал ей руку.

Она тонко, по-французски, улыбнулась.

Вика красовалась в обалденном вечернем туалете, с оголенной спиной. За столом собралось человек двадцать, и ждали еще. Судя по мужским взорам-взглядам, Вика составляла нелегкую конкуренцию «Маргарите». Ее подруга Натали (то ли Мари-Натали) сидела от меня по другую руку.

В два часа ночи приехал Иларион со своим электроорганом, ударником и трубачом. Бог джаза — Иларион. И началась такая гулянка, что даже у Вивьен округлились глаза.

Напившись, я предложил Вике пойти спать втроем. Правой рукой я обнимал Натали, то ли Мари-Натали, вернее, я опирался на нее. Чего французы вечно мудрят с именами?! Обидевшись, в шесть утра Вика собралась уехать домой. Кто-то из застольных кавалеров тут же бросился ее провожать. Она ожидала, что я буду просить ее остаться или возражать…

Самое интересное, что все очутились в одной постели: Марек, Вивьен, Натали и я. А вот что было потом, я совершенно не помню. (Но, кажется, для Вивьен это было не в первый раз…)

Проснулись мы к пяти часам. И сели догуливать, выпивать за Новый год — уже в Новом году.

Только наш умный институт открыт второго января. Зачеты, сессия. Я вырываюсь из него, как из ада, когда стемнело, и слышу позади шаги. Я не верю, но поворачиваюсь, думая, что это… Это Светочка.

— Я подумала, Новый год, нужно поздравить Алешеньку.

Она наклоняется, целуя меня в щеку.

— Очень мило с твоей стороны. — Я поздравляю ее, целуя в другую.

Она смотрит ожидающе на меня.

— Еще не время? — спрашивает она доверительно.

— Еще нет, — говорю я с улыбкой, думая об ожидающей меня в кровати Натали. Или Мари-Натали. Светочка все же не француженка… Ее могли смутить французские методы любви. (Я, как всегда, глубоко ошибался!)

— Обещанного три года ждут, Алешенька? — говорит Светочка, прощаясь.

Я смотрю на ее выточенную спину, скольжу взглядом вниз. «Надеюсь, не так долго», — говорю я себе. Кажется, я выздоравливаю.

Но если я приглашу ее, это будет самый большой удар по змее. Сразу узнает весь курс.

Двадцать пятого января мой день рождения. Я захожу на Главпочтамт и получаю сразу два письма и пакет, надписанные одинаковым почерком. Я раскрываю пакет, разрывая бумагу: красивый шарф тонкой выделки, — я выбрасываю его вместе с письмом в мусорник.

Вечером раздается звонок. Это Вика.

— Я хочу поздравить тебя с днем рождения. И пожелать тебе…

— Себя! — шучу я.

Она улыбается, я чувствую.

— Я хотела бы заехать и подарить тебе подарок.

— Я не один, если тебя это не смущает…

Трубка вешается. Что я опять сделал не так?!

Похожая на принцессу Зара деликатно говорит:

— Я не вовремя приехала? Я могу уйти и приехать в другое время.

— Что ты, наоборот, — говорю я и приглашаю ее за стол, доставая бутылку итальянского и грузинского вина. Я не знал, какое ей понравится.

Около института меня ждет машина знакомого цвета. Я не сопротивляюсь, это без толку, и сажусь в нее. Уже темно, уютно мерцают фонарики на приборах.

— Добрый вечер. Проезжал мимо, подумал, подвезу по пути.

— Нам не по пути. У нас разные дороги. И проезжали вы не мимо.

— Я звонил домой, мама сказала, что ты там не живешь. Но телефон не смогла дать.

— Я вас слушаю?

— Куда?

— Вы не похожи на шофера. И я не могу позволить себе такую роскошь. Не получая стипендии.

— Алеша, она целые дни напролет сидит и плачет. Или кладет голову на телефон и, как безумная, ждет звонка. Мне кажется, она сошла с ума. Она только повторяет твое имя. И две фразы: «Что я наделала?» и «Почему он должен опять страдать».

— О чем-нибудь другом. Мне это совершенно неинтересно, или лучше я выйду из машины.

— Алеша, не надо выходить, давай поговорим как мужчина с мужчиной. Я знаю, что ты гордый и никогда ей не простишь. Я знаю эту боль. Вера мне изменяла.

Я с удивлением посмотрел на него.

— Один раз. На отдыхе. Курортный роман.

— Это совсем другое.

— Но ты понимаешь, она так сойдет с ума.

— Пусть позвонит, с которым… он ее вылечит. При чем здесь я?

— Алеша, она спит, видит и бредит тобой и твоим именем. Она готова изрубить себя на куски, лишь бы замолить свой грех.

Он расковыривал углубление в моем сердце и все глубже и глубже залезал в душу.

— Если ты ее простишь, она для тебя…

— Да вы, видимо, с ума там все сошли, если предлагаете мне такое.

Я на полном ходу дергаю дверь, она открывается, он резко тормозит, я выпрыгиваю на снежный тротуар и падаю. Он хочет мне помочь.

Сучка, самка, греховодница, блядина, порушившая и предавшая все, все, все!.. Сгори она в геенне огненной.

Около дверей меня ждет Вика, притоптывая мушкетерскими сапогами до колен. Поистине вечер неожиданных встреч.

— Здравствуй, Алеша. Я была не права тогда, прости меня.

— Когда — тогда? — Я уже не помню, что было когда. Вроде у меня сегодня свободный вечер…

— Можно я зайду, я замерзла, пока ждала тебя.

Я киваю, открывая дверь. Она снимает свою, каракульчой подбитую, кожанку и остается в тонкой юбке и белой батистовой рубашке со стоячим воротником.

— Я привезла тебе подарок. Как ты жил, как ты был? Скучал по мне?

— Нет, — говорю я правду. Я всегда говорю правду.

Она вздрагивает.

— А по моему телу?

— Нет, — говорю я.

Она расстегивает верхнюю пуговичку воротника. Потом вторую.

— Шее, коже, плечам?

Она расстегивает еще несколько пуговичек до груди. Она без лифчика. У нее впечатляющая попа, но маленькая грудь. Вообще-то ей не нужен лифчик…

— Это что, новая роль, ты репетируешь? Стриптиз по-русски.

Она расстегивает кофту до пояса и сбрасывает ее.

— Когда ты целовал меня последний раз? Обнимал?

— Не помню.

— В прошлом году.

Она протягивает руки ко мне.

— Поцелуй меня, обними. Я люблю тебя, я не могу без тебя.

Она приближается и опускается на колени передо мной. Я обхватываю ее плечи.

Мы терзаем друг друга, пока не насыщаемся.

В двенадцать ночи она говорит:

— Я хочу испечь тебе пирог. В честь твоего дня рождения. Я привезла все с собой.

До двух ночи она действительно печет пирог. Потом будит меня и опускается, голая, в мои объятия.

— Сожми меня, Алешенька, крепко-крепко, чтобы я задохнулась.

Раздается звонок, и трубку, после некоторого молчания, вешают. На окнах мороз выкрасил узоры, как в причудливом калейдоскопе. Я смотрю в пустынный переулок и вдруг вздрагиваю. Напротив моего узкого подъезда стоит одинокая фигура в дубленке с капюшоном и смотрит в окна. Свет падающего фонаря освещает лицо, и я отпрыгиваю от окна, как укушенный.

Бешенству моему и злобе нет предела. Я быстро набираю номер телефона со срывающимся диском.

— Зачем вы ей рассказали, где я живу?

Саша уже два раза заезжал за мной вечером после института и подвозил, но только до метро.

— Я ей ничего не говорил. Я и сам не знаю. Она, видимо, проследила за тобой и выследила, где ты живешь.

— Передайте ей, что, если я еще раз увижу ее под окнами, я раскрошу и переломаю у нее…

— Алеша, Алеша…

Я в бешенстве швыряю трубку. Через секунду раздается звонок, опять молчание. Впечатление, что кто-то слушает мой голос. Выключив свет, я подхожу к окну. Напротив дома никого нет. Идет снег.

Снег идет.

«Февраль. Достать чернил и плакать». Писал поэт. Я не поэт. Возможно, им легче выражать накопившееся на душе.

Я знал, в моей душе, хотел я этого или не хотел, жила она. И ненавидел себя за это. Все эти приходящие и уходящие девочки-девушки не могли выскоблить, испепелить, выбелить черное пятно по имени… Меня не столько волновала ее внешность. В ней было что-то родное, близкое, как будто она была создана из моего ребра…

Будь она проклята, сгори в геенне огненной. Она преступила. Переступила.

Да, если б она просто переступила. Нет, у нас все по-особенному. Она необыкновенно переступила, через кровь. Боже правый…

Я попробовал быть один. На третий день мне стало невыносимо скучно. И я сразу вызвал спасительниц. Утопающего. Тоска — спутница жизни, отчего я тоскую, я сам не знаю. По кому я тоскую? Я обобщенно тоскую. Свои чувства ближе к нам, чем чувства других. Мы всегда верим в исключительность своих чувств. К чему я это? Ни к чему…

Уже март. Письма продолжали приходить «до востребования». Звонки и последующее молчание раздавались вечером. «Скорая помощь» подъезжала периодически к институту; он говорил со мной, сидя в машине, и старался разрушить мою плотину. Воздвигнутую высоко-высоко… На улице была слякоть. Я не хотел слушать, слушая.

— Она сидит все дни, часы дома, кроме института. Не ест, не пьет, вздрагивает от каждого телефонного звонка. Поговори с ней. Просто выскажи все, что в душе накипело. Это вернет ее к жизни. Ведь она ж сходит с ума… без тебя.

— Почему меня должна волновать ее жизнь? Ее не волновала моя, когда она все это творила. И не раз, и не два. А много раз! Теперь я понимаю, почему она себя так странно вела в августе и сентябре. Не захотела впервые со мной пойти на выставку художников. Заманила на свой день рождения и переспала со мной, будучи блудницей. Да что ж за исчадие должна быть женщина!..

Я ударил кулаком со всей силы в ладонь левой руки.

— Не надо, Алеша, не надо. Я знаю, что ты добрый, ранимый мальчик. Я знаю, что она доставила тебе очень много боли. Невероятное количество. Боли. Я знаю, что у тебя и сейчас все болит, спустя полгода… Я знаю, что только святой мог бы ее простить. Но если бы ты ее простил… Нет, нет, не дергайся. Единственное, о чем я прошу, — поговори с ней, не надо ее прощать. Дай двум сердцам излиться. Излить весь яд, и желчь, и боль и прижечь хотя бы рану.

Ведь невозможно зимы жить с открытой раной. Ты не сможешь… И ты не залечишь ее, пока вы не встретитесь и не поговорите.

— Абсолютный абсурд. Как просить у палача — сострадания. Или сожаления.

— Алеша, все, что ты ни скажешь, ты будешь прав. Но ведь она волнует тебя…

Господи, неужели это так?.. Будь я проклят и тот, кто создает душу. А потом в эту душу…

— Тогда в парке ты не бросил ее, а поймал ей такси, а потом позвонил проверить, доехала ли она. После такого ужасного признания… У тебя громадное сердце. Для этого надо быть великим и выше всего. Для меня это говорит больше, чем любые слова. Смилостивься, снизойди, ненавидь ее, но поговори с ней. Не дай ей зачахнуть. Ее жизнь в твоих руках.

— Я могу идти?

— Я подвезу тебя к дому.

— Лучше к метро…

— Я все равно знаю, где твой дом. Я подвозил ее несколько раз… Она сидела и молилась на твой подъезд. Что ты в него входишь.

— Как трогательно. Больше этого не делайте. Я не ручаюсь за себя, если она попадется мне на глаза.

— Алеша…

Но яд его слов разливался в моем сердце.

— …позволь мне завтра заехать к тебе. Я куплю бутылку вина, и мы посидим с тобой, поговорим как мужчина с мужчиной. Только мужчина мог бы выдержать то, через что ты прошел.

«Через что она меня проволокла…»

— И проходишь. Мне жаль ваши сердца. Как ужасно все то, что случилось. Как трагично, что ничего нельзя вернуть вспять. Что это ломает две прекрасных, созданных друг для друга жизни.

Я вздрогнул.

Завтра. Вечер. Он привозит бутылку коньяку и бутылку вина.

— Я не знал, что ты будешь.

Через час должна приехать Вика после съемок, она снимается в каком-то водевиле «Волшебный циркач», на телевидении.

Я хочу выставить защиту, заслонку, возможно увидев ее, он оставит меня в покое и не будет работать надо мной: моей психикой, чувствами, нервами, эмоциями. Я понимаю, что он чего-то от меня добивается, не понимая. Я никак не мог понять чего. Но даже не хотел об этом думать или размышлять. Любовник ее сестры. Может, она с ним тоже спала. А почему нет, ей сподручно. Она всегда тянется к близлежащему.

— Скажите, а Лита с вами тоже спала?

— Алеша… Как ты можешь такое подумать?..

— А почему нет, она спала с моим братом, она легла сразу с двумя.

— Алеша, не надо так говорить… На нее нашло затмение.

— Взяла в рот, едва целованный мной, член…

— Алеша!

— Заразила венерическим заболеванием. Предала, изменив с моим собственным братом, упорно добиваясь свидания, переступив через собственную сестру. Продолжала жить с ним, спать, встречаясь со мной. Не слишком ли много затмений. Я думал, что они бывают минутные, пускай часовые, но не хронические же.

— Ты прав, ты во всем прав. Но давай посмотрим с другой стороны. Лита — своеобразная девочка, весьма красивая, когда она идет по улице, на нее все оборачиваются.

— Вы не видели ее поутру без грима…

— Видел и не раз, когда заезжал за Верой, везти ее в институт.

— Пустоцвет это, а не красота. Никому радости от нее нет. Значит, если она красивая или необычная, ей можно переступать? Становиться преступницей? Заниматься кровосмешением? В древние времена это было преступление…

— Нет, нет, никому этого нельзя. Но ты несешь наказание.

— Почему вы так заботитесь о ней и стараетесь для нее?

— Она молода и не всегда понимает, что творит. Голова ее моментами не соображает, что делает.

— Удобное объяснение. Тогда ей нужно лечь в психушку, чтобы голова ее сознавала.

— К этому и идет. Если ты не…

Внизу хлопнула дверь и раздался звонок. Вика влетела свежая, раскрасневшаяся с мороза. Без всякого прошлого.

— Познакомьтесь, это Виктория.

— Меня зовут Саша, очень приятно. Алеша, я не буду тогда отвлекать и мешать, позвоню вам завтра, если вы не против?

Он быстро попрощался, не протягивая руки. Словно боялся, что я не пожму. Бутылки так и остались стоять неоткрытыми.

— Я не знала, что тебя посещают мужчины, я думала, только женщины!

— Мне можно смеяться?

— Кто это был?

Странно, она никогда не задавала подобных вопросов.

— Грушницкий, забыл, как его имя-отчество.

Она мягко улыбнулась становящейся знаменитой киноулыбкой. Мама номер два!

— Как съемки?

— Изнурительные, я все время думала о тебе. Не могла дождаться, когда закончатся.

— Как же ты можешь играть роль, не думая о своем персонаже? Придумываешь все, наверное…

— Я всегда говорю тебе правду. И никогда не придумываю. Это водевиль, в водевиле это можно.

— А как же перевоплощение, знаменитая система…

— Алеша, этот человек тебя чем-то огорчил? У тебя какой-то необыкновенный вид.

Она подошла, я посмотрел в ее глаза. И увидел в них…

— Хочешь я искупаю тебя? Ты такой беззащитный в ванне…

От неожиданности я рассмеялся.

— Хочу.

Она раздевается, мы не столько купаемся, сколько занимаемся любовью в ванне. Мне нравилось, когда она меня купала. Отчего я не могу ответить на эти чувства в ее глазах? Хотя бы такими же. Викины пальцы скользят по моему телу.

Через два дня он заехал опять, без звонка. Мне неудобно было не впустить человека. Бутылки стояли на том же месте, на столе, нетронутые. На этот раз он их открыл. Вместе с вином в меня вливался яд его новых слов. (Как высокопарно. Но должно же в этой жизни хоть что-то быть написано высоким штилем.)

Уже два раза я видел, как она шла за мной, на далеком расстоянии, боясь приблизиться.

На перемене меня опять ловит Светочка.

— Алешенька, весна на дворе.

— Что бы это значило?

— По весне все чувства взрослеют…

— Каким образом, Светочка?

— Я не могу тебе здесь объяснить.

— А показать?

— Тем более. — Она улыбается. — Мы должны встретиться вне стен института, и тогда я тебе и покажу, и объясню.

Я знаю, что в этот раз мне не выкрутиться. Я и не пытаюсь. Весна на дворе… Мы договариваемся на послезавтра, у станции метро «Кировская». Может, она сможет вылечить эту страшную болезнь в моей душе? Вряд ли, такого лекаря не родилось еще.

Вечер, кончаются занятия, я иду к метро, через час у меня встреча. Я почему-то вспоминаю парк, как тонкие пальцы истерически тянутся ко мне. Сзади слышу шаги. Шаги, мягко ступая, следуют за мной. Я, не понимая почему, прохожу мимо метро и иду по какой-то аллее, не останавливаясь. У меня еще есть время. Хорошее объяснение…

Она следует за мной сзади, почти шаг в шаг. И вдруг я слышу голос, от которого у меня стынет кровь в жилах:

— А-алеша, можно я…

1993–1995,

Нью-Йорк.

Пост эпиграф

Мы стали: злые, жадные, нечистые, предающие, обманывающие, насилующие, уничтожающие, и еще сто эпитетов.

КОНЕЦ РОМАНА

Примечания

1

Святая простота! (лат.)

Content

Александр Минчин
Лита

Книга первая Преступление

Книга вторая Наказание

Примечания