Джон Бойн

ЗДЕСЬ ОБИТАЮТ ПРИЗРАКИ

Посвящается Шинейд

Глава первая

Лондон, 1867 г.

В папенькиной кончине, думается мне, повинен Чарльз Диккенс.

Обращая мысленный взор к той минуте, когда в жизни моей ужас сменил безмятежность, а естественное обернулось немыслимым, я зрю себя в гостиной скромного нашего дома в тесном ряду таких же домов поблизости от Гайд-парка — я разглядываю потрепанную кромку коврика у камина и раздумываю, следует ли самой подправить его или стоит потратиться на новый. Безыскусные домашние помыслы. В то утро шел дождь, робкий, но затяжной; отвернувшись от окна, я взглянула на себя в зеркало над камином и пала духом. Да, я никогда не была миловидна, однако в то утро мне почудилось, что кожа моя бледнее обычного, а темные волосы всклокочены и жестки. Облокотившись на стол и ладонями обняв чашку, я несколько ссутулилась и теперь выпрямила спину. Я улыбнулась своему отражению — глупо, глупо, — надеясь, что напускное довольство сделает мой облик приятнее, и испугалась, заметив, как из нижнего угла зеркала на меня взирает другое лицо, гораздо меньше моего.

Я ахнула, прижав ладонь к груди, затем рассмеялась собственной неразумности — лицо это было всего лишь отражением портрета моей покойной маменьки, что висел на стене у меня за спиною. Зеркало отразило нас обеих, и в сравнении с маменькой я проигрывала, ибо она была женщиной весьма красивой: у нее большие блестящие глаза — у меня узкие и тусклые, у нее женственный подбородок — мой скорее резок и мужествен, у нее стройное сложение — я же крупна и нелепа.

Разумеется, я не впервые видела этот портрет. Он так давно висел на стене, что я, пожалуй, и вовсе его не замечала: нередко мы неглижируем тем, что нам знакомо, — диванными подушками, близкими людьми. Однако в то утро лицо ее отчего-то привлекло мое внимание, и я наново оплакала ее кончину, хотя более десяти лет миновало с тех пор, как она отошла в мир иной, я тогда была еще почти дитя. И я задумалась о загробном мире, о том, где после смерти обрела покой ее душа, приглядывает ли она за мною все эти годы, радуется ли моим маленьким победам, горюет ли над несметными моими оплошностями.

Утренний туман уже заволакивал улицу за окном, и упрямый ветер рвался в дымоход, прокладывал путь по шаткой кладке и, едва слабея, влетал в гостиную, а потому я плотнее куталась в шаль. Я дрожала и мечтала возвратиться в тепло своей постели.

Впрочем, от грез меня восторженным возгласом отвлек папенька, что сидел напротив; не доев селедку и яичницу, он листал «Иллюстрированные лондонские вести». [1]Они лежали нечитанными на столике в гостиной с прошлой субботы, и в то утро я как раз собиралась их выбросить, однако папеньке взбрело в голову проглядеть газету за завтраком. Я удивленно вскинула взгляд — мне почудилось, что родитель мой чем-то подавился, — но лицо его раскраснелось от удовольствия, он сложил газету пополам и передал мне, постучав по странице.

— Посмотри, голубушка, — промолвил он. — Чудеснейшая весть!

Я взяла газету и взглянула на означенную заметку. Речь в ней велась о некоей крупной лондонской конференции, где перед Рождеством намечалось обсудить дела касательно Североамериканского континента. Я прочла абзац-другой, но меня обескуражил политический лексикон, призванный, вероятно, завлечь и вместе с тем раздосадовать читателя; наконец, я в растерянности взглянула на папеньку. Прежде он не обнаруживал интереса к американским делам. Мало того, не раз и не два он заявлял, что люди, поселившиеся по ту сторону Атлантического океана, — не более чем враждебные и подлые варвары, не достойные независимости, а предоставление им таковой есть предательство Короны, за что отныне и во веки веков проклято само название Портленда. [2]

— И что с того? — спросила я. — Надеюсь, вы не собираетесь отправиться туда протестовать? Вряд ли музей одобрит ваше участие в политических делах.

— Что? — озадаченно спросил он, а затем потряс головою: — Нет-нет. На этих негодяев не обращай внимания, они уже приговорили себя и пускай теперь хоть сгорят в аду. Нет, слева, с краю. Объявление.

Я снова взяла газету и тотчас поняла, о чем он ведет речь. В объявлении сообщалось, что в пятницу, завтра вечером, знаменитый на весь мир писатель Чарльз Диккенс прочтет отрывки из своих работ в лектории Найтсбриджа, всего в получасе ходьбы от нашего обиталища. Желающим рекомендовалось явиться пораньше, ибо всем известно, что послушать мистера Диккенса неизменно собирается большая толпа восторженных поклонников.

— Нам непременно следует пойти, Элайза! — вскричал папенька, просияв, и по такому случаю отправил в рот кусок селедки.

Снаружи ветер сбил с крыши кусок шифера, и тот с грохотом упал во двор. Что-то заскребло по свесу.

Прикусив губу, я перечитала объявление. Папеньку донимал неотступный кашель, терзавший его грудь уже неделю, и улучшения не наблюдалось. Двумя днями ранее родитель мой посетил врача, и ему прописали флакон зеленой клейкой жижи — я понуждала его принимать лекарство, однако, на мой взгляд, пользы оно не приносило. Папеньке, пожалуй, становилось только хуже.

— Вы считаете, это здравая мысль? — спросила я. — Ваш недуг еще не отступил, а погода весьма неприветлива. Быть может, осмотрительнее еще несколько дней побыть дома у камина?

— Вздор, голубушка, — возмутился он, в ужасе от того, что я лишу его столь замечательного развлечения. — Уверяю тебя, я почти встал на ноги. Завтра к вечеру совершенно оправлюсь.

Словно желая опровергнуть свои заверения, он тотчас глубоко и продолжительно закашлялся и был вынужден отвернуться, покраснев лицом и истекая слезами. Я кинулась в кухню, налила воды, поставила перед ним стакан, и папенька от души глотнул, а затем улыбнулся мне с некоторым даже озорством.

— Организм прочищается, — пояснил он. — Я тебе клянусь, мне лучше с каждым часом.

Я глянула за окно. Будь на дворе весна, свети солнце в цветущих кронах, я бы, возможно, с легкой душою согласилась с его доводами. Но на дворе была не весна — стояла осень. Мне виделось безрассудным рисковать исцелением, дабы услыхать, что поведает публике мистер Диккенс, в то время как подлинные слова романиста заключены под обложками его романов.

— Посмотрим, каково будет завтра ваше самочувствие, — примирительно молвила я, ибо незачем было принимать решение сию же минуту.

— Нет уж, решим сейчас и на том условимся, — возразил папенька, отставив стакан и потянувшись за трубкой. Он вытряхнул вчерашний пепел в блюдце и наполнил чашечку табаком того сорта, что предпочитал с юности. По гостиной поплыл знакомый аромат корицы и каштана; к папенькиному табаку примешивалась добрая порция специй, и я, почуяв этот запах, всякий раз вспоминаю домашнее тепло. — Музей отпустил меня передохнуть от трудов до конца недели. Я побуду дома сегодня и завтра, а потом мы наденем теплые пальто и вместе отправимся послушать мистера Диккенса. Ни за что на свете я не желаю это пропустить.

Я со вздохом кивнула, понимая, что он, как бы ни полагался на мой совет, в своем решении намерен упорствовать.

— Превосходно! — воскликнул он, затем чиркнул спичкой, несколько мгновений подождал, дабы выгорела сера, поднес огонь к трубке и затянулся так блаженно, с таким удовольствием, что я невольно улыбнулась. В сумраке гостиной, в свете камина, свечей и трубки папенькина кожа была призрачно тонка, и улыбка моя слегка поблекла, едва я разглядела, как сильно он постарел. Когда переменились наши роли, спросила я себя, — как случилось, что он, родитель, испрашивает дозволения развлечься у меня, его дочери?

Глава вторая

Всю свою жизнь папенька читал запоем. В кабинете на первом этаже, куда он удалялся, желая побыть наедине с мыслями и воспоминаниями, у него имелась придирчиво составленная библиотека. Целую стену занимали тома, посвященные энтомологии — предмету его особого интереса с ранних лет. В детстве его, рассказывал папенька, родители немало ужасались, наблюдая десятки живых насекомых образчиков, населявших стеклянный ящик в углу детской. В противоположном углу располагалась другая витрина, где экспонаты выставлялись посмертно. Естественное перемещение насекомых из одного угла в другой доставляло папеньке великое удовлетворение. Разумеется, он не желал им смерти и предпочитал изучать их привычки и взаимоотношения при жизни, однако прилежно вел дневники, описывая свои экспонаты в периоды развития, взросления и разложения. Не приходится удивляться, что горничные восставали против уборки в детской, — одна даже уволилась, вознегодовав на просьбу там прибраться, — а папенькина мать отказывалась переступать порог его обиталища. (У семейства в те времена имелись средства — отсюда и прислуга. Старший брат, скончавшийся много лет назад, растранжирил наследство, и потому нам большей частью было отказано в подобной роскоши.)

Подле томов, живописующих циклы развития матки термитов, кишечный тракт жука-дровосека и манеру спаривания веерокрылых, располагались досье, где хранилась многолетняя папенькина переписка с мистером Уильямом Кёрби, дражайшим наставником, кто в 1832 году, едва папенька достиг совершеннолетия, предложил ему первое место и жалованье — должность помощника в новом норвичском музее. Позднее мистер Кёрби привез папеньку с собою в Лондон, пособить в создании Энтомологического общества, вследствие чего папенька со временем получил место куратора по энтомологии в Британском музее — работу, которую он обожал. Я его страсти не разделяла. Насекомые мне отвратительны.

Мистер Кёрби скончался лет шестнадцать назад, но папенька вновь и вновь перечитывал корреспонденцию и заметки, с наслаждением следя за приобретениями, каковые привели к тому, что общество, а впоследствии и музей стали обладателями столь замечательной энтомологической коллекции.

Все эти «насекомые книги», как я в шутку их величала, стояли в шкафу у стола — аккуратно, хотя своеобразный их порядок всем, кроме папеньки, оставался непостижим. А на противоположной стене, подле окна и кресла, где было несравненно светлее, помещалась куда менее внушительная книжная коллекция — одни сплошные романы, — и на этих полках наилучшим образом представлен был, разумеется, мистер Диккенс, кому, по мнению папеньки, не было равных на свете.

— Хорошо бы он сочинил роман не о сиротке, а о цикаде или кузнечике, — однажды заметила я. — Надо полагать, вы бы тогда очутились на седьмом небе.

— Голубушка, ты забываешь «Сверчка за очагом», [3]— возразил папенька. До его познаний в творчестве мистера Диккенса прочим смертным было очень и очень далеко. — Не говоря уж о семейке пауков, что поселилась в нетронутом свадебном пироге мисс Хэвишем. [4]Или о ресницах Битцера в «Тяжелых временах». Как это он их описывает? «Словно усики суетливых букашек», [5]если мне память не изменяет. Нет, насекомые у Диккенса возникают то и дело. Рано или поздно он посвятит им отдельный труд. Сдается мне, в душе он подлинный энтомолог.

Ознакомившись почти со всеми романами Диккенса, я сомневаюсь в папенькиной правоте, однако он читал эти книги не ради насекомых — его увлекали истории. Помнится, после маменькиной кончины, когда я возвратилась от корнуолльских теток, папенька впервые улыбнулся, перечитывая «Посмертные записки Пиквикского клуба», коих главный герой неизменно смешил его до слез.

— Элайза, тебе необходимо это прочесть, — сказал он, когда мне минуло тринадцать, и предъявил «Холодный дом». — Это роман поразительных достоинств и гораздо точнее описывает наши времена, нежели дешевые книжонки, к которым ты питаешь склонность.

Я раскрыла этот том с тяжелым сердцем, и оно все тяжелело и тяжелело, пока я пыталась постичь суть и назначение дела «Джарндисы против Джарндисов», однако папенька, разумеется, оказался прав: едва я продралась сквозь первые главы, предо мною распахнулась история, я от души сопереживала Эстер Саммерсон, и меня совершенно заворожила ее любовь с доктором Вудкортом, честным человеком, который боготворит ее, несмотря на ее невзрачность. (Я прекрасно понимала Эстер, хотя, конечно, она потеряла красоту, заболев оспой, я же свою никогда и не находила.)

До грудного недуга папенька был человеком крепким. В любую погоду он пешком ходил в музей по утрам и пешком возвращался вечерами, не желая пользоваться омнибусом, что доставлял бы его почти прямиком от нашего дома к музейным дверям. В те недолгие годы, что мы держали дворняжку по имени Фонарик, существо гораздо добрее и скромнее, нежели бессчастный подопечный Билла Сайкса, [6]папенька дважды в день ходил с нею гулять в Гайд-парк, кидал ей веточки в Кенсингтонских садах или отпускал вольно побегать по берегам Серпентайна, где как-то раз, по его словам, заметил, что у воды сидит и плачет принцесса Елена. (Почему? Не ведаю. Папенька подошел, осведомился о ее здравии, но она лишь отмахнулась.) [7]Он никогда не опаздывал ко сну и до утра беспробудно почивал. Он умеренно питался, не пил лишнего, не отличался чрезмерной худобой либо грузностью. Не имелось ни малейших причин подозревать, что он не доживет до глубокой старости. И однако он не дожил.

Быть может, мне следовало настоятельнее отговаривать его от посещения лекции, но в душе я знала, что как бы папенька ни любил притворяться, будто во всех домашних делах полагается на меня, никакие доводы не помешают ему отправиться через парк в Найтс-бридж. Невзирая на свою пылкую читательскую любовь, он пока не имел удовольствия лицезреть мистера Диккенса, а было широко известно, что публичные чтения последнего едва ли не затмевали все то, что давали на сценах театров Друри-лейн или Шафтсбери-авеню. Посему я промолчала, подчинилась родительской власти и согласилась, что можно и пойти.

— Не суетись, Элайза, — сказал папенька, когда, выходя из дома в пятницу вечером, я посоветовала ему по меньшей мере надеть второе кашне: внезапно похолодало, и, хотя за весь день дождя не пролилось ни капли, небеса посерели. Папенька, однако, хлопот вокруг себя не любил и мой совет пропустил мимо ушей.

Под руку мы зашагали к Ланкастерским воротам, оставили слева Итальянские сады и аллеей пересекли Гайд-парк. Спустя минут двадцать выйдя из ворот Королевы Елизаветы, я как будто заметила в тумане знакомое лицо и, сощурившись, ахнула, его разглядев, — не этот ли облик, отражение моей покойной маменьки, явился мне в зеркале вчера утром? Я прижалась к папеньке и в потрясении остановилась, он удивленно обернулся ко мне, а затем дама возникла из туманных миазмов и приветствовала меня кивком. Разумеется, то была не маменька — а как иначе? — но она сошла бы за сестру или кузину моей родительницы, ибо лоб ее и глаза обладали поразительным сходством с маменькиными чертами.

Почти тотчас начался дождь — на головы и плечи нам обрушились тяжелые капли, прохожие ринулись в укрытия. Я вздрогнула; призрак прошел по моей могиле. Мы нашли бы укрытие под большим дубом чуть дальше по улице, и я показала туда, однако папенька покачал головою и пальцем пристукнул по карманным часам.

— Если поспешим, через пять минут доберемся, — сказал он и направился по улице, ускорив шаг. — А если спрячемся, все пропустим.

Я кляла себя за то, что забыла зонтик, — я поставила его у двери, пока мы спорили о кашне; под проливным дождем мы побежали по сбирающимся лужам и прибыли к месту назначения мокрые насквозь. В вестибюле я дрожа стянула сырые перчатки; я мечтала вновь очутиться в уютном нашем доме у камина. Папеньку одолел приступ кашля, словно выворачивавшего наизнанку самую его душу, и я ненавидела прочих зрителей, что презрительно косились, минуя нас. Папенька оправился лишь через несколько минут, я хотела было вызвать кэб и возвратиться домой, но он не пожелал и слушать, решительно зашагал в зал, и я пошла за ним, ибо что мне оставалось делать в подобных обстоятельствах?

Людей внутри собралось с тысячу, все они тоже промокли, всем им тоже было неуютно; запах мокрой шерсти и пота наполнял зал. Я огляделась, надеясь отыскать уголок потише, но почти все места уже были заняты, и нам пришлось сесть в центре ряда, среди других зрителей, одолеваемых дрожью и чихом. По счастью, долго ждать нам не пришлось — спустя считанные минуты мистер Диккенс вышел на сцену, и мы встали, приветствуя его громовыми аплодисментами и криками во все горло, отчего писатель, по всей видимости, возрадовался: он раскинул руки, словно желая обнять нас всех разом, и принимал наши восторги, как будто иной дани и не ожидал.

Не похоже было, что он желает прекращения овации, и миновало еще по меньшей мере минут пять, прежде чем он приблизился к рампе, замахал руками, подразумевая, что следует ненадолго поунять обожание, и позволил нам снова сесть. Лицо у него было землистое, волосы и борода несколько растрепанные, однако жилет и костюм из богатой ткани — мне даже отчего-то захотелось ее пощупать. Любопытно, подумала я, как он живет. Вправду ли он с равной непринужденностью бродит проулками Ист-Энда и прохаживается великосветскими коридорами замка Бэлморал, [8]куда королева в трауре, говорят, приглашала его выступать? Вправду ли в окружении воров, карманников и проституток он бывал так же непринужден, как в обществе епископов, министров и крупных промышленников? В наивности своей я и вообразить не могла, каково это — быть столь искушенным человеком, знаменитым по обе стороны океана и всеми любимым.

Он воззрился на нас, и на губах его играла тень улыбки.

— Здесь присутствуют дамы, — начал он, и голос его гулко разнесся по залу. — Я бесспорно этим счастлив, однако обеспокоен не менее того, и надеюсь, что ни одна из вас не обладает повышенной чувствительностью, присущей вашему полу. Ибо, дражайшие мои читатели, друзья мои, мои literati, [9]сегодня я не стану развлекать вас нелепыми разглагольствованиями высокочтимого Сэма Уэллера. Я не развею мрак повествованием о храбрости возлюбленного моего мальчика мистера Копперфильда. Я не трону душевных струн живописанием последних дней бессчастного ангелочка, маленькой Нелл Трент, [10]храни Господь ее душу. — Он помолчал, дабы напряжение возросло; мы наблюдали за ним, уже околдованные. — Сегодня, — продолжал он, выдержав долгую паузу, и голос его тек густым медом, и слова рождались неспешно, — я прочту вам историю о призраках. Я дописал ее совсем недавно, и она будет обнародована в рождественском номере «Круглого года». [11]Это до крайности страшная история, дамы и господа, от нее вскипает кровь и волнуются чувства. В ней повествуется о сверхъестественном, о живых мертвецах, о жалких созданиях, что бродят в загробном мире, ища вечного упокоенья. Персонаж ее не жив и не мертв, не человек и не дух. Я написал ее, дабы кровь вашу сковал холод, дабы порожденья ночи поселились в живом средоточии ваших сновидений.

На этих словах в зале раздался крик, и я, как и большинство прочих зрителей, обернулась; по проходу, воздев руки, ринулась перепуганная девушка примерно моих лет, года двадцати одного. Я вздохнула, втайне презирая ее за то, что позорит свой пол.

— Если другие дамы желают покинуть зал, — сказал мистер Диккенс, явно позабавленный этим казусом, — я советую вам безотлагательно так и поступить. Не хотелось бы прерывать течение истории, а начало уже близко.

Тут из-за кулис появился мальчик — подошел к писателю, низко поклонился и вручил пачку бумаг. Затем мальчик убежал, а мистер Диккенс взглянул на бумаги, безумным взором обвел зал и приступил.

— Эге-ге, там, внизу! — вскричал он, и от поразительного и внезапного этого рева я невольно подскочила на стуле. За спиной у меня какая-то дама воззвала к Господу, а какой-то господин у прохода выронил очки. Довольный откликом публики, мистер Диккенс помолчал, а затем продолжил читать, и вскоре история захватила меня совершенно. Одинокая лампа освещала его бледное лицо, голос перетекал от персонажа к персонажу и передавал страх, растерянность и горе, лишь слегка меняя тон. Он безупречно чувствовал момент — то смешил нас, то тревожил, то заставлял подпрыгивать от ужаса. Он сочно изображал двух главных героев — сигнальщика, что работает у въезда в железнодорожный тоннель, и его гостя, — и порой казалось, будто на сцене их играют двое актеров. Сама же история, как и обещал мистер Диккенс, бередила душу; речь в ней шла о сигнальщике, который полагает, будто некий призрак предуведомляет его о грядущих катастрофах. Призрак появляется однажды — и происходит ужасное крушение; он появляется снова — и некая дама умирает в проезжающем мимо вагоне. Затем призрак возникает в третий раз, яростной жестикуляцией велит сигнальщику убраться с дороги, но пока несчастия не случилось, и издерганный парень размышляет о том, какие такие ужасы ему предстоят. [12]Весьма, сочла я, коварно со стороны мистера Диккенса с таким наслаждением дразнить чувства слушателей. Зная, что мы напуганы, он разжигал наши страхи, сгущал грозный мрак; затем, когда у нас не оставалось и тени сомнения в том, что с минуты на минуту случится нечто ужасное, он отпускал нас с крючка, восстанавливал мир и покой, а мы, кто затаивал дыхание в предвкушении нового кошмара, вздыхали с облегчением, зная, что на свете все благополучно, и тогда он заставал нас врасплох одной-единственною фразой, и мы вскрикивали, хотя полагали только что, будто нечего бояться; он пугал нас до смерти и даже мельком улыбался, видя, как легко ему играть нашими чувствами.

Он читал, и я уже страшилась, что нынче ночью не усну, ибо совершенно уверилась, будто меня окружают незримые души тех, кто оставил свою физическую оболочку, но еще не допущен во врата небесные и обречен скитаться по миру, истошно рыдая, желая достучаться до живых, на всем пути своем оставляя лишь разор и мученья, гадая, когда же придет умиротворение загробной жизни и исполнится обещание вечного покоя.

Дочитав, мистер Диккенс склонил голову, и секунд десять в зале висела мертвая тишина, а затем мы разразились аплодисментами — мы вскочили на ноги, мы требовали продолженья. Я обернулась к папеньке, но, вопреки моим ожиданьям, он вовсе не ликовал; он был бледен, на лбу его блестела испарина, он дышал с трудом, смотрел в пол и стискивал кулаки, пытаясь отдышаться и страшась, что ему это не удастся.

В руке он сжимал окровавленный платок.

Отбывая из лектория в промозглую ночь, я все еще дрожала, потрясенная спектаклем, и вокруг себя прозревала тени и призраков, однако родитель мой как будто совершенно оправился и объявил, что таких отрадных вечеров ему много лет уже не выдавалось.

— Актерство его не уступает писательскому дару, — объявил папенька, когда мы прежней дорогой направились обратно через парк; вновь зарядил дождь, и в сгустившемся тумане мы не видели дальше двух-трех шагов.

— Если не ошибаюсь, он нередко играет в любительском театре, — сказала я. — Дома и у друзей.

— Да, я об этом читал, — согласился папенька. — Чудесно было бы получить приглашение на…

Тут начался новый приступ, и он, задыхаясь, некрасиво согнулся пополам прямо посреди улицы.

— Папенька. — Я обняла его за плечи и помогла ему выпрямиться. — Пойдемте скорее домой. Чем быстрее вы снимете мокрое и примете горячую ванну, тем лучше.

Он кивнул и, кашляя и чихая, побрел дальше; так мы и шли, опираясь друг на друга. К моему облегчению, едва мы свернули на Бейсуотер-роуд и направились к Брук-стрит, дождь внезапно перестал, но с каждым шагом в туфлях моих все громче хлюпало, и я в ужасе воображала, как промокли ноги у папеньки. Наконец мы возвратились домой, и он полчаса пролежал в железной ванне, а затем натянул ночную сорочку и халат и вышел ко мне в гостиную.

— Я никогда не забуду нынешний вечер, Элайза, — промолвил он. Мы рядышком сидели у огня, попивая горячий чай и жуя тосты с маслом; гостиную вновь заполонил аромат корицы и каштана. — Превосходный джентльмен.

— Мне представляется, что он поистине жуток, — отвечала я. — Разумеется, я ценю его книги немногим меньше вашего, но лучше бы он почитал что-нибудь из своих романов. Истории о призраках я не люблю.

— Они тебя пугают?

— Ажитируют, — возразила я. — Надо полагать, любой рассказ, касающийся загробной жизни и тех сил, что непостижимы человеческим разумом, рискует встревожить читателя. Однако мне, пожалуй, не выпадало случая переживать страх, как всем прочим. Я не знаю, что означает поистине испугаться, — мне известны лишь волнение и неуют. Возьмем, к примеру, этого сигнальщика. Он знал, что его неизбежно настигнет кошмар, и этому ужасался. Или эта женщина, что с криком выбежала из зала. Не представляю, каково это — бояться столь сильно.

— Ты не веришь в призраков, Элайза? — спросил он, и я взглянула на него, удивленная таким вопросом. В гостиной было сумрачно, и только красные угли в камине освещали папеньку — глаза его казались темнее обычного, а кожу пятнало мерцание пламенных бликов.

— Не знаю, — отвечала я, и в самом деле не зная. — А что? Вы считаете, они есть?

— Я считаю, эта женщина в зале обделена умом, — провозгласил папенька. — Вот как я считаю. Она сбежала, когда мистер Диккенс еще толком не сказал ни слова. Нечего ей было там делать, если у нее такая чувствительная натура.

— Говоря по чести, я всегда предпочитала более реалистичные истории мистера Диккенса, — сказала я, отвернувшись. — Повествования о жизни сирот, истории об одолении препон. Господа Копперфильд, Твист и Никльби [13]привлекают меня больше, нежели господа Скрудж и Марли.

— «Начать с того, что Марли был мертв, — сообщил папенька басом; он так удачно изобразил мистера Диккенса, что я вздрогнула. — Сомневаться в этом не приходилось». [14]

— Не надо, — сказала я, против воли расхохотавшись. — Умоляю вас.

Я отправилась в постель и уснула почти тотчас, однако сон мой был прерывист и тревожен. Вместо грез ночных мне являлись ночные кошмары. Мне не выпало приключений — лишь свидания с духами. Я странствовала не по альпийским горам и венецианским каналам, но по темным кладбищам и несообразным аллеям. И однако всю ночь я проспала, а когда проснулась, ослабелая и неприкаянная, из-за штор уже сочился утренний свет. Стенные часы показали десять минут восьмого — теперь я непременно опоздаю на службу, а ведь еще нужно сготовить папеньке завтрак. Но, войдя к нему в спальню, дабы проверить, стало ли ему лучше, я с первого взгляда поняла, что недуг его гораздо серьезнее, нежели мне представлялось. Вечерний дождь пробрал его до костей, холод прохватил до печенок. Папенька был смертельно бледен, весь в липкой испарине, и я, ужасно перепугавшись, мигом оделась и помчалась на угол нашего конюшенного переулка к доктору Коннолли, старому другу и домашнему врачу. Я привела его к нам, и он сделал все, что было в его силах, я ни капли в этом не сомневаюсь, но сказал мне, что надо разве только ждать, пока спадет жар, или же надеяться, что жар спадет, и остаток дня я провела у папенькиного ложа, молясь Богу, который редко навещал мои помыслы, а в ранних сумерках, когда солнце снова село, уступив место, извечно гнетущему лондонскому туману, я почувствовала, как разжались папенькины пальцы, сжимавшие мою ладонь, а затем он и вовсе ускользнул от меня, тихонько отбыл к загробному своему блаженству, оставив меня сиротою, как в романах, о которых мы говорили накануне, хотя даже и не знаю, можно ли считать, что я сирота, если мне уже минул двадцать один год.

Глава третья

Папеньку хоронили в понедельник, в паддингтонской церкви Святого Иакова; выразить соболезнования пришли полдюжины его коллег из Британского музея и три мои сослуживицы из школы Святой Елизаветы, где я учу маленьких девочек; в обществе их я отчасти нашла утешение. У нас не осталось в живых родни, и папеньку оплакивали немногие, в том числе вдова, квартировавшая по соседству, однако не желавшая здороваться со мною на улице, вежливый, но застенчивый молодой студент, которого папенька наставлял в энтомологии, наша приходящая служанка Джесси и мистер Биллингтон, табачник с Коннот-стрит, — он снабжал папеньку коричным табаком, сколько я себя помню, и появление его растрогало меня до глубины души.

Мистер Хестон, папенькин начальник из отдела энтомологии, обеими руками слегка сдавил мою ладонь и поведал, как уважал папеньку за интеллект, а некая мисс Умнитон, образованная женщина, чье поступление на службу в музей когда-то повергло папеньку в смятение, сообщила мне, что ей будет не хватать его живого остроумия и прекрасного чувства юмора, — сведения эти немало поразили меня, и, однако, согрели. (Быть может, мне оставались неведомы некие черты его натуры? Неужели он рассказывал анекдоты, очаровывал молодых дам, излучал добродушие? Что ж, вполне вероятно, но все равно отчасти удивительно.) Мисс Умнитон мне понравилась, я хотела бы познакомиться с нею ближе; я знала, что она училась в Сорбонне, защитила степень, английскими университетами, естественно, не признанную, а ее родные из-за этого отказали ей от дома. Папенька однажды поведал, как спросил мисс Умнитон, предвкушает ли она тот день, когда выйдет замуж и сможет бросить работу; ее ответ — дескать, она лучше напьется чернил — огорошил его, но возбудил мое любопытство.

За дверями церкви моя начальница миссис Фарнсуорт, наставлявшая меня в детстве, а затем нанявшая учить других, сообщила, что остаток недели я могу горевать, однако усердный труд замечательно восстанавливает силы, и она ждет меня в школе в следующий понедельник. Это не от бессердечия; годом раньше миссис Фарнсуорт потеряла мужа, а за год до того — сына. Что такое горе, она понимала.

К счастью, в день похорон обошлось без дождя, но туман был так густ, что я едва различала, как гроб опускается в землю, и пропустила тот миг, когда понимаешь, что видишь его в последний раз, — быть может, оно и к лучшему. Гроб словно поглотило туманом, и лишь когда викарий приблизился, пожал мне руку и пожелал всего доброго, я поняла, что похороны окончены и остается только возвратиться домой.

Впрочем, ушла я не сразу, но некоторое время побродила меж могил, сквозь марево читая имена и даты на надгробиях. Одни как будто на своем месте — мужчины и женщины за шестьдесят, порой за семьдесят. Другие — чужие здесь: дети, упокоившиеся во младенчестве, молодые матери, похороненные в обнимку с мертворожденными. Наткнулась я и на могилу некоего Артура Кавена, прежнего моего сослуживца, и содрогнулась, припомнив былую нашу дружбу и его позор. Мы с Артуром недолго приятельствовали, я надеялась, что дружба наша расцветет в нечто большее, и воспоминания об этих чувствах, а равно о том, сколько горя причинил этот злосчастный юноша, только больше омрачили мою душу.

Пожалуй, неблагоразумно здесь оставаться, решила я, но, оглядевшись в поисках ворот, поняла, что совершенно заблудилась. Туман сгустился, я больше не разбирала слов на надгробьях, а где-то справа — удивительнейший пируэт! — засмеялась какая-то пара. Я обернулась, недоумевая, кто станет вести себя здесь подобным образом, но никого не увидела. Встревожившись, я пощупала во мгле, но рука в перчатке ничего не нашла.

— Здравствуйте, — сказала я, лишь слегка повысив голос, не зная, вправду ли хочу, чтобы мне ответили, но ответа не последовало. Я добралась до ограды, где надеялась отыскать ворота, свернула вбок и едва не упала, наткнувшись на груду древних надгробных камней; сердце мое заколотилось в страхе. Я велела себе успокоиться, вдохнуть поглубже, отыскать выход, но, оглянувшись, испустила вопль, оказавшись лицом к лицу с девочкой каких-то лет семи, что стояла на дорожке — без пальто, несмотря на погоду.

— Мой брат утонул, — объявила она, и я открыла было рот, но не нашлась с ответом. — Ему велели не ходить к реке, а он пошел. Непослушный был. И утонул. Мама сидит у его могилы.

— Где? — спросила я, и она показала мне за спину. Я обернулась, однако помянутой мамы не разглядела. Я снова посмотрела на девочку, но та внезапно кинулась бежать и исчезла во мраке. Паника охватила меня; я опасалась, как бы со мной не сделался истерический припадок, но заставила себя зашагать по дорожкам и наконец, к величайшему своему облегчению, очутилась на улице, где едва не столкнулась с грузным человеком, каковой был, и я в этом почти уверена, нашим местным членом парламента.

По пути домой я миновала паб «Козел и подвязка», куда, разумеется, нога моя никогда не ступала, и с изумлением узрела у окна мисс Умнитон за стаканчиком портера — погрузившись в учебник, она что-то писала в блокноте. За ее спиной я различила мужские лица, — разумеется, мужчины негодовали, полагая ее некоей растленной женщиной, но это, заподозрила я, мисс Умнитон ни капли не беспокоило. О, как жаждала я войти в это заведение и сесть подле нее! Надоумьте меня, сказала бы я ей, как жить мне отныне? Как поправить свое положение, как прояснить виды на будущее? Умоляю, помогите мне, ибо я одинока в этом мире, и нет у меня ни друга, ни благодетеля. Скажите, что мне теперь делать.

У прочих людей водятся друзья. Ну разумеется; таков естественный порядок вещей. Многим людям приятно находиться в обществе, делить близость, делиться тайнами. Я никогда не принадлежала к их числу. Я была прилежной девочкой, что любит проводить время дома с папенькой. И я не была миловидна. Школьные девичьи дружбы обходили меня стороной. Другие девочки обзывали меня — я не стану повторять здесь их слова. Девочки насмехались над моим бесформенным телом, над бледною кожей, над непокорными волосами. Не знаю, как я такою уродилась. Папенька был видным мужчиной, а маменька — красавицей из красавиц. Но отчего-то их отпрыску не досталось пригожести.

Все на свете я бы отдала, чтобы в ту минуту подле меня был друг, — друг, подобный мисс Умнитон, друг, что отговорил бы меня от опрометчивого решения, кое едва меня не погубило. И еще может погубить.

Я глядела в окно «Козла и подвязки» и безмолвно молила мисс Умнитон поднять голову, заметить меня, помахать, зазвать к себе, но, поскольку она ничего такого не сделала, с тяжелым сердцем я отвернулась и зашагала домой, где до вечера просидела в кресле у камина, впервые с папенькиной кончины рыдая.

Под вечер я подкинула угля в камин и, твердо намереваясь вернуться к некоему подобию нормальной жизни, отправилась к мяснику на Норфолк-плейс и купила две свиные отбивные. Голод меня не мучил, но я понимала, что, оставшись на весь день дома без пищи, рискую погрузиться в жестокую меланхолию; горе мое было еще свежо, и, однако, я полнилась решимостью меланхолии не допустить. Проходя мимо угловой лавки, я даже надумала побаловать себя четвертью фунта карамелек и купила «Морнинг пост». (В конце концов, если мисс Умнитон могла учиться в Сорбонне, уж наверняка я смогу ознакомиться с последними событиями в родной стране.)

Вернувшись домой, я совершенно пала духом, постигнув свою ошибку. Две свиные отбивные? Для кого же вторая? Привычка пересилила мои потребности. Я, впрочем, поджарила обе, скорбно съела первую с вареной картофелиной, а вторую скормила спаниелю соседской вдовы, не найдя в себе сил ни приберечь ее на потом, ни тотчас съесть. (Я уверена, что папенька, обожавший собак, всей душою одобрил бы мое доброхотство.)

В сумерках я снова уселась в кресло, поставила на столик две свечи, на колени положила кулек карамелек, раскрыла газету и быстро ее пролистала; не обнаруживая в себе способности сосредоточиться, я уже готова была швырнуть газету в камин, однако тут наткнулась на раздел «Вакантные места», и взор мой привлекло одно объявление.

Некто «X Беннет» из Годлин-холла в графстве Норфолк искал детям гувернантку; опытной претендентке следовало незамедлительно приступить к своим обязанностям, обещано удовлетворительное вознаграждение. Обращаться безотлагательно. Больше ни слова. «X Беннет», кто бы он ни был, не сообщил, сколько детей подлежат присмотру и обучению, а также не указал их возраста. Объявлению недоставало некоего изящества, словно писали его в спешке и отправили в газету, не обдумав, но отчего-то настоятельность эта привлекла меня, и я перечитывала его снова и снова, воображая, как выглядит этот Годлин-холл и что за человек этот X Беннет.

Всего раз я выезжала из Лондона, и было это двенадцать лет назад — мне тогда минуло девять, а маменька только что скончалась. В первые годы скромное наше семейство жило в согласии. Маменька с папенькой обладали замечательной чертой, отличавшей их от родителей большинства школьных моих подруг: они друг друга любили. Явления, у нас дома естественные, — ежеутренние прощальные поцелуи, родительская привычка вечерами читать, сидя рядышком, а не в разных гостиных, их обыкновение вместе почивать, вместе смеяться, часто прикасаться друг к другу, шутить или просто-напросто говорить вслух, как они счастливы, — все это было чуждо прочим домам. Это я прекрасно постигла. Изредка бывая в гостях у соседских девочек, я замечала, что родители их друг от друга далеки — как будто у них и не случалось знакомства, и влюбленности, и близости, как будто не вставали они пред алтарем, дабы всю жизнь провести бок о бок; как будто они чужие — скажем, сокамерники, вместе посаженные под замок, и ничто не связывает их, кроме десятилетий вынужденного общества друг друга.

Мои родители вели себя совсем иначе, но их наглядная взаимная привязанность была ничто в сравнении с любовью ко мне. Они не баловали меня — суровое англиканское воспитание внушило им неколебимую веру в дисциплину и выдержку. Но они радовались мне, были бесконечно ко мне добры, семья наша жила счастливо, а затем, когда мне исполнилось восемь лет, они усадили меня пред собою и объявили, что весной у меня появится братик или сестричка. Разумеется, они были в восторге, они давно мечтали о втором ребенке, но шли годы, оба они уже отчаялись. И вот теперь, к великому своему удовольствию, они сообщили, что наша троица вскоре станет четверкой.

Ныне, вспоминая эти месяцы, я вынуждена признать, что могла бы вести себя достойнее. Ожидая появления младенца, я радовалась не так бурно, как маменька с папенькой. Я так давно была единственным дитятей, что в душу мне, пожалуй, закралось себялюбие, и оно не раз выплескивалось неуемными взрывами страстей. Я вела себя так неподобающе, так необычайно озорничала, что в последний месяц маменькиной тягости папенька однажды отвел меня в сторонку и сказал, что мне не о чем волноваться, ничего не изменится, в нашем доме любви хватит и на новенького младенца, а я когда-нибудь вспомню это время и удивлюсь, как жила без младшего брата или младшей сестры, которых вскоре полюблю всей душой.

Я уже начала приноравливаться к этим надеждам, но им, увы, оказалось не суждено сбыться. Маменька с трудом родила вторую дочь, а спустя несколько дней та упокоилась в гробу, в объятьях женщины, что носила ее под сердцем девять месяцев, и на гробовой доске значилось: «Анджелина Кейн, 1813–1855, возлюбленная супруга и мать, и малютка Мэри». Мы с папенькой остались одни.

Разумеется, потеря моей бесконечно любимой маменьки его подкосила, и он заперся в кабинете, не в силах читать, почти ни крошки не беря в рот, нередко предаваясь пороку пьянства, позабыв и работу, и друзей, и, что всего важнее, меня; затянись такое наше положение надолго, оба мы со временем очутились бы в работном доме или долговой яме, но, по счастью, жизнь наладилась с появлением двух папенькиных старших сестер, Гермионы и Рейчел, — те, заранее не объявившись, прибыли из Корнуолла и в ужасе узрели, в каких обстоятельствах прозябают ныне их брат и племянница. Невзирая на папенькины протестации, сестры привели в порядок весь дом. Папенька пытался изгнать их метлою, точно незваных паразитов, но сестры и слушать ничего не пожелали и отказались уезжать, пока не будет побеждено очевидное запустение в нашем жилище. Они взялись за маменькин гардероб и личное имущество, самые драгоценные предметы сохранили — немногочисленные украшения, к примеру, и красивое платье, в которое я могла бы врасти спустя лет десять, — а все прочее раздали беднякам нашего прихода; папенька пришел от этого в ярость, но мудрые и сдержанные дамы пренебрегли братниным гневом и попросту продолжали заниматься делами.

— Мы не намерены потакать капризам, — уведомили они меня, приступив к нашей кладовой, выбросив лежалую провизию и заменив ее свежей. — Мы не желаем погрязнуть в горе. И тебе не советуем, Элайза. — Они сидели справа и слева от меня, уравновешивая доброту и понимание недовольством нашей нынешней распущенностью. — Твоя мать опочила, ее забрал к себе Господь, это грустно и ужасно, но так уж оно устроено. Тебе и нашему брату надо жить дальше.

— Жизнь моя кончена, — горько заметил папенька из дверей, и мы в удивлении вздрогнули, поскольку не догадывались, что он подслушивает. — Я мечтаю лишь воссоединиться с любимой моей Анджелиной во мраке, откуда никому нет возврата.

— Чушь и ересь, Уилфред, — возмутилась тетя Рейчел, вскочила и ринулась к нему, руки в боки; гнев безуспешно сражался в ней с сочувствием. — В жизни своей не слыхала подобного вздора. И не кажется ли тебе, что жестоко говорить такое пред ребенком, пережившим столь ужасную утрату?

Папенькино лицо обернулось маской воплощенной скорби — он не хотел причинять мне боль, но в жестоком своем страдании не удержался от себялюбивых слов; когда я взглянула на него, он отвернулся, не в силах вынести мой взгляд, и я разразилась слезами — больше всего на свете мне хотелось выскочить за дверь и убежать из этого дома как можно дальше, раствориться в безликих лондонских толпах, превратиться в бродяжку, в странницу, в безыменку. Не успела я и глазом моргнуть, тетки уже хлопотали вокруг нас обоих, коря и утешая равно, давя в себе досаду, от природы им обеим присущую. Вскоре стало ясно, что сокрушительное горе не дозволит папеньке приглядывать за мной, и решено было, что я на лето уеду с тетей Гермионой в Корнуолл, а тетя Рейчел останется в Лондоне и позаботится о младшем брате, — весьма разумное решение, как узналось впоследствии, ибо я провела чудесное лето за городом, примирилась с утратой, научилась с нею жить, а тетя Рейчел между тем как-то умудрилась выманить отца из глубин отчаяния туда, где он снова взял себя в руки, вернулся к своим обязанностям и смог заняться дочерью. По моем осеннем возвращении в Лондон мы с папенькой примирились, и худшее осталось позади. Разумеется, мы по-прежнему тосковали о маменьке и часто ее вспоминали, но оба постигли, что смерть — естественное явление, прискорбное для тех, кто остается, однако неотвратимое, ибо такова цена жизни, кою всякому мужчине и всякой женщине следует уплатить не ропща.

— Боюсь, я тебя огорчил, — сказал папенька, когда мы снова остались вдвоем. — Это больше не повторится, клянусь тебе. Я всегда стану о тебе заботиться, Элайза. Ничего плохого с тобою не случится.

И с того дня мы жили смиренно, однако счастливо. Разумеется, я занималась хозяйством. Я взяла на себя стряпню, а на папенькино жалованье мы могли нанять прислугу, шотландскую девицу по имени Джесси, — она приходила дважды в неделю и мыла весь дом с пола до потолка, сетуя на больную спину и артритные руки, хотя была старше меня всего на год-другой. Нравом она обладала сварливым, но я радовалась, что мы можем ее нанимать, ибо сама питала жаркую ненависть к уборке, а Джесси меня от нее избавляла.

С ранних лет посещая школу Святой Елизаветы, я всегда прекрасно успевала, и вскоре по окончании образования мне самой предложили учительствовать в младшем классе; эта должность так замечательно мне подошла, что спустя полгода я получила ее насовсем. Я обожала своих юных учениц, пяти-шестилетних девочек, внушала им основы сложения и чистописания, а также историю английских королей и королев, готовя между тем к предметам потруднее, которые им предстояло изучать под водительством мисс Луишем, в чьи заскорузлые руки я передавала своих дрожащих и плачущих подопечных через год. Трудно не питать привязанности к маленьким девочкам. Они так милы, так со мною доверчивы, и однако я быстро усвоила, что, если желаю успешно учительствовать и дальше — а подразумевалось, что я стану учительствовать всю жизнь, ибо маловероятно, чтобы я вышла замуж: я бесприданница, не имею положения в обществе, а от наружности моей, как однажды выразилась тетя Гермиона, скисает даже молоко («Я не хотела сказать дурного, дитя мое», — прибавила она, заметив мою ажитацию, и я еще долго недоумевала, что же она в таком случае хотела сказать), — привязанности свои следует держать в узде. Это, впрочем, ничуть меня не смущало. Я буду коротать свой век старой девой, думала я, учить маленьких девочек, а летом, быть может, ездить на отдых — я мечтала посетить Французские Альпы или итальянский город Венецию и раздумывала порою, не найти ли мне место платной компаньонки к какой-нибудь даме на летние месяцы. Мне предстоит заботиться о папеньке и вести наш дом, сочувствовать Джесси с ее несметными воспалениями и интересоваться, помыла ли она плинтусы. Я не стану переживать из-за кавалеров, а те, в свою очередь, уж точно не станут переживать из-за меня; я буду смотреть жизни в лицо, питая серьезные намерения и ни на миг не унывая. Так я буду довольна и счастлива.

Обстоятельства мои слегка переменились с появлением Артура Кавена, учителя старших девочек, с которым, как я уже поминала, мы тесно сблизились. Мистер Кавен прибыл к нам из Хэрроу, дабы год набираться преподавательского опыта, а затем изучать античность в университете. Артур смешил меня — он был замечательно артистичен, — а его ухаживания мне льстили. Он был красивый юноша, годом меня моложе, улыбчивый, с копной темных волос. К стыду моему, я дозволяла себе весьма разнузданно фантазировать о том, что случится, если мы «сойдемся», хотя Артур нимало не потворствовал такому самообману. Даже спустя несколько месяцев, когда все выплыло наружу, его имя замелькало в газетах, а публика взревела, требуя его крови, я не нашла в себе сил совершенно его осудить, хотя, разумеется, больше не обменялась с ним ни словом. А затем он наложил на себя руки. Впрочем, хватит, не стоит об этом. Я намеревалась поведать о своей должности в Святой Елизавете, а не предаваться сентиментальным грезам.

Лишь ныне, когда папенька лег в землю, я постигла, сколь бесконечно одинока, и усомнилась в том, что прежний мой простой замысел удовлетворит все мои нужды. Тетки мои тоже успели скончаться. У меня нет ни братьев, ни сестер, мне не о ком заботиться, и обо мне позаботиться некому; не имеется кузенов и кузин, чья жизнь пробудила бы во мне интерес, чей интерес мог бы обратиться ко мне. Я совершенно одна. Исчезни я среди ночи, погибни от рук убийцы по пути из школы, некому будет вспомнить, никто не удивится, что меня больше не видать. Я стою одна посреди пустыни.

Оттого-то, по видимости, объявление о вакантном месте гувернантки в Норфолке и представилось мне столь заманчивым.

Быть может, стоило подождать, не уезжать так поспешно? Быть может, но я была не в своем уме: горе, охватившее мою душу, потрясло меня до основания. И вопрос окончательно решился в тот же вечер, когда в дверь постучался головорез, назвавшийся мистером Подли, — весьма подходящее имя, — который уведомил меня о том, что дом, где я выросла, в действительности не принадлежал папеньке и мы были здесь всего только жильцами, в доказательство чего мистер Подли предъявил неоспоримые документы.

— А я думала, это теперь мой дом, — ошеломленно сказала я, и он улыбнулся, показав ряд желтых зубов и один черный.

— Если вам угодно, — отвечал он. — Но вот какова рента, и деньги нужны мне каждый вторник без проволочек. Папаша ваш, упокой Господь его душу, никогда меня не подводил.

— Я не могу себе этого позволить, — сказала я. — Я простая учительница.

— А я деловой человек, — рявкнул он. — Коли не можете, собирайте вещички. Или найдите жильца. То есть скромненькую девушку. Мужчин нельзя. Мне тут веселый дом не надобен.

От такого унижения я вспыхнула и еле подавила желание пнуть его ногой. Я не постигала, отчего папенька ни разу не обмолвился о том, что дом ему не принадлежит, отчего, когда я пошла на службу, ни единожды не предложил совместно платить ренту. В любой иной день я бы огорчилась до слез, однако ныне это расстройство оказалось лишь очередным в ряду бесконечных расстройств, и, припомнив объявление в газете, я в тот же вечер села и составила письмо о соискании места, а наутро перво-наперво кинула его в почтовый ящик, опасаясь иначе передумать. Во вторник и среду дел выдалось невпроворот — я разбирала папенькины вещи и вместе с Джесси наводила чистоту в его спальне, дабы обиталище это ничем не выдало прежнего обитателя. Я написала в музей мистеру Хестону, и тот охотно принял от меня в дар папенькины насекомые книги и корреспонденцию. Все романы мистера Диккенса я сложила в коробку и спрятала в глубине гардероба, ибо смотреть на них мне теперь стало невыносимо. А утром в четверг прибыло письмо из самого Норфолка — в нем сообщалось, что моя подготовка представляется автору удовлетворительной и он предлагает мне место, не видя нужды в собеседовании. Разумеется, я удивилась. В объявлении значилось «срочно», но откуда этот X Беннет знает — может, я вовсе ему не гожусь? И однако же он готов доверить мне благополучие своих детей.

Я, естественно, сомневалась, благоразумно ли преображать свою жизнь столь решительно, но предложение уже поступило, и, сочтя, что перемена обстоятельств пойдет мне на пользу, я в то же утро явилась в кабинет к миссис Фарнсуорт и вручила ей свое уведомление об увольнении, каковое она приняла с великим неудовольствием, отметив, что я бросаю школу на произвол судьбы посреди года, — откуда ей сию минуту взять другую учительницу для маленьких? Покаявшись, я, нечестивое создание, сыграла на своем горе, дабы отвести от себя дальнейшие упреки; в конце концов она поняла, что решение мое окончательно, неохотно пожала мне руку и пожелала успехов. Днем я покинула школу Святой Елизаветы, и душу мою рвали на части восторг и кромешный ужас.

В пятницу — и недели не истекло с того дня, когда мы с папенькой под проливным дождем бежали в Найтсбридж, и семи дней не прошло с тех пор, как мистер Диккенс прибыл в лекторий и узрел в зале более тысячи преданных поклонников, потеющих в тесноте, — я заперла наш дом, отпустила Джесси, уплатив ей за лишнюю неделю, и села в поезд, направлявшийся в графство, где я прежде не бывала, дабы приступить к работе на семейство, с коим не была знакома, в должности, какой никогда не занимала. Минувшая неделя полнилась событиями и переживаниями — и это еще мягко сказано. Но я не стану утверждать, будто она потрясла мою душу сильнее, нежели предстоявшие недели, — это было бы ложью чистой воды.

Глава четвертая

На удивление солнечно было в Лондоне, когда я уезжала. Город замыслил свести в могилу возлюбленного моего папеньку, но, исполнив жестокую свою затею, вновь ублаготворялся великодушием. Я питала к Лондону неприязнь, сама тому удивляясь, ибо всю жизнь любила столицу; однако же, когда поезд отходил с Ливерпуль-стрит, а в окно, ослепив меня, ворвалось солнце, я сочла, что город этот бессердечен и неправеден, — он был точно старый друг, неизвестно почему оборотившийся против меня, и мне не терпелось с ним распрощаться. В ту минуту я полагала, что смогу всю жизнь провести в довольстве, ни единожды больше не узрев Лондона.

Напротив меня сидел молодой человек моих лет, и, хотя с посадки мы не обменялись ни словом, я дозволяла себе то и дело бросать на него украдчивые взгляды; он был весьма привлекателен, и как я ни старалась сосредоточить внимание на полях и крестьянских домах, пролетавших мимо, глаза мои вновь возвращались к его лицу. Он напомнил мне Артура Кавена, вот в чем подлинная истина. На въезде в Колчестер я заметила, что спутник мой сильно побледнел, а глаза его наполнились слезами. На миг он зажмурился, вероятно надеясь сдержать поток соленой влаги, но, едва снова открыл глаза, несколько слезинок скользнули на щеки, и он отер их платком. Поймав мой взгляд, он ладонью провел по лицу, и мне отчаянно захотелось спросить, все ли с ним благополучно, не хочет ли он поговорить, но, какова ни была его сердечная боль, какая беда ни лишила его власти над чувствами, делиться ими он не желал; едва поезд тронулся, молодой человек встал и, смущаясь своей явственности, перешел в другой вагон.

Разумеется, оглядываясь назад, я понимаю, что в ту неделю строила прожекты неблагоразумно и сгоряча. Шок держал меня в тисках, за семь кратких дней вся жизнь моя обрушилась; мне надлежало утешаться работой, школой, маленькими своими подопечными и даже обществом дам, подобных миссис Фарнсуорт и Джесси, но я опрометчиво замыслила бросить все то, что знала с детства, покинуть улицы в окрестностях Гайд-парка, где играла малышкой, и Серпентайн, что по сей день напоминал мне о Фонарике, и извилистый лабиринт переулков, что приводил меня из дома в знакомую классную комнату. Я отчаянно желала перемен, однако можно ведь было раздвинуть шторы в темной спальне наверху, где лишились жизни оба моих родителя и маленькая сестра, распахнуть окна, проветрить, впустить добрый, честный лондонский воздух, подновить комнату, вернуть ей уют, превратить в обиталище жизни, а не смерти. Все это я оставляла в прошлом, уезжала в чужое графство — и для чего? Учить неизвестно сколько детей в семье, которая, предлагая мне место, даже не прислала никого со мною познакомиться. Глупая девчонка! Могла ведь остаться. Могла жить счастливо.

В Стоумаркете лондонское солнце сменил холодный ветер, что задувал в поезд и немало меня угнетал; к вечеру, когда поезд добрался до Норвича, ветер стих и опустился густой туман, желтушное марево, вновь напомнившее мне о доме, который я так тщилась забыть. Когда поезд приблизился к вокзалу Торп, я вынула из чемодана письмо, полученное утром накануне, и раз в десятый его перечла.

Годлин-холл,

24 октября 1867 г.

Уважаемая мисс Кейн!

Благодарю за Ваше обращение. Ваша квалификация приемлема. Вам предлагается место гувернантки согласно условиям, указанным в «Морнинг пост» (номер от 21 октября). Вас ожидают вечером 25-го, пятичасовым поездом. У вагона Вас встретит Хеклинг из Годлина. Прошу не опаздывать.

Искренне,

X Беннет.

Снова перечтя письмо, я отнюдь не в первый раз отметила, сколь своеобразно оно составлено. Писали как будто наспех, снова не упомянули, сколько детей будет под моим присмотром. И кто такой этот «X Беннет», не дописавший «эсквайр» к фамилии? Джентльмен ли он или, быть может, заведует обедневшим хозяйством? Чем он занимается? Ни малейшего намека. Поезд подкатил к перрону, и я вздохнула в некоторой тревоге, однако вознамерилась быть сильной, что бы ни сулило мне будущее. В последующие недели это решение сослужило мне добрую службу.

Я сошла из вагона и огляделась. В густом сером тумане ничего не было видно, однако другие пассажиры куда-то шли, и я, решив, что отыщу выход, если последую за ними, тоже зашагала; позади загрохотали двери вагонов, и свисток сигнальщика оповестил об отправлении поезда в обратный путь. Кто-то пробежал мимо, торопясь успеть в вагон, и, вероятно, не разглядев меня в тумане, одна женщина столкнулась со мною, выбив чемодан у меня из рук и уронив свой багаж.

— Прошу прощения, — сказала она, явно не слишком сожалея, но я не очень обиделась: ясно ведь, что она боится опоздать на поезд. Я подняла ее саквояж и протянула ей; на темно-бурой коже саквояжа я заметила красную монограмму. «ХБ». Я вгляделась пристальнее, не понимая, отчего инициалы эти мне знакомы. И в этот миг я поймала ее взгляд — она как будто знала меня, в глазах ее читалось понимание и жалость мешалась с сожалением; затем она вырвала у меня из рук саквояж, тряхнула головой и кинулась к вагону, растворившись в тумане.

Я застыла, пораженная ее грубостью, и тут сообразила, отчего мне знакомы инициалы «ХБ». Нет, это нелепый вздор. Совпадение, не более того. В Англии полно людей с такими инициалами.

Развернувшись, я поняла, что несколько заблудилась. Я пошла туда, где рассчитывала отыскать выход, но поблизости никакие пассажиры не садились в поезд и не высаживались, и затруднительно было понять, в нужном ли направлении я иду. Слева, предвкушая возвращение в Лондон, все громче пыхтел поезд; справа пролегала вторая железнодорожная колея, и по ней с грохотом приближался другой состав. Или это позади меня? Понять не представлялось возможным. Я снова повернулась и ахнула — куда же теперь? Со всех сторон грохотало. Я попыталась отыскать дорогу ощупью, но рука ничего не узнавала. Вокруг всё громче гомонили, мимо с чемоданами и саквояжами неслись люди — как они видят, куда идти, если я и собственной ладони в тумане разглядеть не могу? Я так не волновалась с того дня на кладбище, паника охватила меня, великий страх и злое предчувствие; мне почудилось, что я, если сейчас же не зашагаю решительно вперед, останусь на этом перроне навеки, ослепшая, не в силах вздохнуть, и проживу здесь весь остаток дней своих. Набравшись храбрости, я сдвинула правую ногу, шагнула, и тут оглушительный свисток второго поезда заверещал истошным воплем, и, к ужасу своему, я почувствовала, как чьи-то руки резко толкают меня в спину, — я пошатнулась, едва не нырнула вперед, но тут третья рука схватила меня за локоть, отдернула, я споткнулась, затем выпрямилась; я стояла у какой-то стены, туман почти тотчас слегка рассеялся, и я разглядела человека, который так бесцеремонно меня оттащил.

— Боже правый, мисс, — сказал он, и я различила его лицо, доброе и с тонкими чертами; он носил весьма изысканные очки. — Вы что, вокруг себя не смотрите? — спросил он. — Вы же чуть под поезд не угодили. Едва не погибли.

Я растерянно воззрилась на него, потом оглянулась — туда, где я стояла прежде, и в самом деле со скрежетом подкатывал второй поезд. Еще один шаг — и я бы упала под колеса, где мне и настал бы конец. От одной мысли у меня подкосились ноги.

— Я не хотела… — начала я.

— Еще секунда — и вы очутились бы на рельсах.

— Меня толкнули, — сказала я, глядя ему в лицо. — Чьи-то руки. Я почувствовала.

— Маловероятно, — возразил он. — Я все видел. Я заметил, куда вы шли. У вас за спиной никого не было.

— Но я почувствовала, — не отступала я. Оглядев перрон, я сглотнула и снова повернулась к моему спасителю: — Я почувствовала!

— У вас просто шок, — сказал он, явно не поверив и сочтя меня истеричкой. — Дать вам что-нибудь от нервов? Я, изволите ли видеть, врач. Может, сладкого чаю? Здесь есть чайная — ничего особенного, разумеется, но…

— Нет, благодарю вас. — Я постаралась взять себя в руки. По видимости, он прав, решила я. Если он смотрел, а у меня за спиной никого не было, значит, мне померещилось. Туман, вот в чем дело. Шутки со мною шутит. — Я должна извиниться, — наконец промолвила я, тщась рассмеяться. — Не знаю, что на меня нашло. Голова закружилась. Ничего вокруг не видела.

— Хорошо, что я вас поймал, — отвечал он, улыбнувшись и явив мне очень ровные белые зубы. — Ой, — прибавил он. — Весьма самодовольно получилось, да? Как будто медаль за доблесть выпрашиваю.

Я улыбнулась; он мне понравился. Нелепая мысль посетила меня. А вдруг он сейчас предложит мне вовсе забыть о Годлин-холле и отправиться с ним? Куда? Я не знала. Боже мой, какой вздор; я чуть не расхохоталась. Да что это со мной творится весь день? Сначала молодой человек в поезде, теперь это. Как будто все понятия о морали совершенно меня оставили.

— А вот и моя жена, — спустя мгновение объявил он, и к нам приблизилась молодая красивая дама; когда муж разъяснил ей, что произошло, на лице ее нарисовалась искренняя тревога. Я выдавила улыбку.

— Поедемте с нами, — сказала миссис Токсли, ибо супругов звали именно так; она разглядывала меня весьма обеспокоенно. — Вы ужасно бледны. Вам, пожалуй, не помешает принять что-нибудь бодрящее.

— Вы очень добры, — сказала я, спрашивая себя между тем, возможно ли поступить столь неожиданным манером, благопристойно ли это. Может, они наймут меня гувернанткой для своих детей, если у них есть дети, и тогда мне вовсе не потребуется ехать в Годлин-холл. — Я была бы рада, однако…

— Элайза Кейн?

Голос раздался слева, и мы удивленно обернулись. Новоприбывшему, пожалуй, недавно перевалило за шестьдесят; был он краснолиц и одет по-простому. Очевидно, он не брился несколько дней, а шляпа его не подходила к куртке, отчего выглядел он слегка нелепо. От одежды его несло табаком, дыхание отдавало виски. Он почесал щеку, и я увидела темную грязь у него под ногтями, желтыми, как и его зубы; ожидая моего ответа, он ни слова более не произнес.

— Совершенно верно, — сказала я. — Мы знакомы?

— Хеклинг, — представился он, несколько раз большим пальцем ткнув себя в грудь. — Коляска вон там.

С этими словами он направился к упомянутой коляске, а я с багажом осталась подле своего спасителя и его супруги; оба воззрились на меня, слегка смущаясь всей сценой и поразительной грубостью этого человека.

— Я новая гувернантка, — пояснила я. — В Годлин-холле. Его прислали за мной.

— Ой, — отвечала на это миссис Токсли, покосившись на мужа; тот, заметила я, поймал ее взгляд и тотчас отвернулся. — Понятно, — прибавила она после долгой паузы.

Неуютное молчание опустилось на нас — я было решила, что чем-то обидела супругов Токсли, но затем сообразила, что подобное невозможно, я не сказала ничего предосудительного, лишь сообщила, кто я такая; как бы то ни было, теплота их и великодушие внезапно сменились тревогою и неловкостью. Какие странные люди, подумала я, подхватила чемодан, поблагодарила их обоих и направилась к коляске. А ведь были так любезны!

Однако, удаляясь, я отчего-то обернулась и увидела, что они смотрят мне вслед, будто желают заговорить, но не находят слов. Миссис Токсли что-то прошептала мужу на ухо, но тот покачал головою, откровенно не постигая, как ему надлежит поступить.

И снова я скажу: рассуждения задним числом — дело хорошее, но я вспоминаю эту минуту, вспоминаю, как Алекс и Мэдж Токсли стояли на перроне вокзала Торп, и мне хочется закричать на них, хочется подбежать к ним, встряхнуть, посмотреть им в глаза и сказать: вы же знали, вы уже тогда всё знали. Отчего же вы не сказали мне? Отчего не промолвили ни слова?

Отчего не предостерегли меня?

Глава пятая

Я забралась в коляску Хеклинга, пристроив чемодан позади, и рыком, словно бы зародившимся в самых глубинах его существа, человек из Годлина призвал лошадь по имени Винни пошевеливаться. Мне отчаянно хотелось снова обернуться на супругов Токсли — их странное поведение, а равно трагедия, едва со мною не случившаяся, меня весьма ошеломили, — но я была полна решимости сохранять спокойствие и не унывать. Все эти треволнения, говорила я себе, вполне объясняются тем обстоятельством, что я очутилась в незнакомой местности, вдали от единственного города, который знала; понадобится время, дабы приспособиться к этой новой обстановке. Я не допущу, чтобы разум мой надо мною куражился. Я начинала новую жизнь и намеревалась с оптимизмом глядеть в будущее.

— Здесь всегда такой густой туман? — Я склонилась вперед, пытаясь завязать беседу с Хеклингом, но тот явно не желал завязать беседу со мною. Туман, слегка рассеявшийся на перроне, пока я говорила с супругами Токсли, сгустился вновь, и я недоумевала, как умудряется кучер править по этим дорогам, что приведут нас к месту назначения, в нескольких милях к западу от Норфолкских озер. — Мистер Хеклинг? — сказала я, отчаявшись дождаться ответа, и на сей раз он еле приметно закаменел спиною. — Я спросила, всегда ли здесь такой густой туман.

Он слегка обернулся и весьма неприятным манером заходил челюстью, словно что-то жевал, а затем пожал плечами и вновь оборотился к дороге.

— Пожалуй что всегда густой, — высказался он. — Сколько помню. Летом-то еще ничего. А теперича густой. — Он поразмыслил и кивнул: — Справляемся.

— Вы, я полагаю, родились и выросли в Норфолке? — спросила я.

— А то.

— Должно быть, вам тут нравится.

— Должно быть? — невнятно пробасил он с некоторой даже скукой и неудовольствием. — А то. Оно небось и должно. Коль вы так говорите.

Я вздохнула и отодвинулась, не желая длить разговор с человеком столь сварливого нрава. Папенька, не питая симпатии к американцам, французам и итальянцам, весьма к тому же недолюбливал жителей Норфолка, и я понимала, что Хеклинг — о ком, в отличие от Баркиса, отнюдь нельзя было сказать, что он «не прочь», [15]— немало бы его раздосадовал. Служа в норвичском музее, папенька почитал норфолкцев людьми подозрительными и нелюбезными; впрочем, вероятно, им попросту не нравилось, что молодой лондонец прибыл к ним в город выполнять работу, коя вполне под силу и местному пареньку. По совпадению оба мы получили место в этом графстве, и я раздумывала, выпадет ли мне возможность посетить музей, учрежденный папенькой и мистером Кёрби и располагавшийся в какой-то полусотне миль от Годлин-холла.

Удобно устроившись, я созерцала проплывающий пейзаж — то немногое, что удавалось разглядеть. К моему удовольствию, коляска оказалась удобна. На сиденье лежал толстый плед; я накрыла колени, сложила руки поверху и ехала вполне довольная. Путешествие мое по этим ухабистым дорогам было бы существенно труднее, не будь в коляске столь изысканного сиденья, каковое давало все основания предположить, что хозяин мой — человек состоятельный. Я размышляла об этом X Беннете и о грядущей жизни. Я молила судьбу о том, чтобы очутиться в счастливом доме, чтобы владельцы его любили друг друга, а дети, сколько их ни есть, оказались добры и приветливы. В конце концов, у меня больше не имелось дома, и если здесь моя жизнь сложится, а хозяева мои привяжутся ко мне, как я надеялась привязаться к ним, вполне вероятно, Годлин-холл приютит меня на долгие-долгие годы.

Мысленно я себе рисовала большой дом со множеством комнат, отчасти даже дворец, со спиральной подъездной дорожкой и лужайками до самого горизонта. Вероятно, картины эти порождены были тем обстоятельством, что хозяин носил фамилию Беннет, а это приводило на ум юную даму, о коей повествовалось в «Гордости и предубеждении». Ее история обрела завершение в удивительном особняке Пемберли, жилище мистера Дарси. Может, удача выпала и этим Беннетам? Хотя, разумеется, Элизабет и ее сестры обитали в вымышленном мире, а дом, куда направлялась я, располагался в мире подлинном. И все же, погладив рукою плотную обивку, я мельком подумала, что семейство, вероятно, по меньшей мере обеспеченное, а значит, Годлин будет необычаен.

— Мистер Беннет, — сказала я, снова подавшись вперед и отерев морось с лица. — Он, вероятно, предприниматель?

— Кто? — переспросил Хеклинг, цепко держа вожжи, пристально вглядываясь в сумеречную дорогу.

— Мистер Беннет, — повторила я. — Мой новый хозяин. Чем он занимается? Предприниматель? Или?.. — Я задумалась, кем бы еще он мог оказаться. (Едва ли я понимала, что такое «предприниматель»; я знала только, что великое множество мужчин характеризуют себя подобным образом, не имея способности или желания объясниться сколько-нибудь доходчивее.) — Или ваш член парламента? Насколько мне известно, немало богатых домов отправляют главу семейства в парламент.

Хеклинг удостоил меня поворотом головы и раздраженным взглядом. Сказать по чести, взирал он на меня, будто на собаку, что путается под ногами, добивается внимания, тявкает и цапает его лапой, в то время как ему, Хеклингу, охота лишь поразмыслить в тишине и покое. Иной на моем месте отвернулся бы, но я не отвела глаз; этот человек меня не запугает. В конце концов, я буду гувернанткой, а он всего-навсего прислуга.

— Это кто еще? — помолчав, презрительно осведомился он.

— Кто еще кто? — отвечала я, затем досадливо встряхнула головою — как быстро я переняла у него эту норфолкскую манеру. — О ком вы спрашиваете «это кто еще»?

— Вы сказали про мистера Беннета. Не знаю я никакого мистера Беннета.

Я рассмеялась. Это что, шутка? Он и прочие слуги сговорились подпортить жизнь новой гувернантке? Жестоко и злонамеренно, если дело обстоит так, и я не желала иметь к этому касательства. Уча маленьких девочек, я узнала, что стоит мельком явить слабость — и ты пропала навеки. Я сделана из другого теста и была полна решимости это доказать.

— Полноте, мистер Хеклинг, — промолвила я, слегка усмехнувшись и подпустив в голос беспечности. — Разумеется, вы его знаете. Он же вас за мною прислал.

— Меня за вами прислали, — не стал спорить Хеклинг. — Но никакой не мистер Беннет.

Внезапный порыв ветра понудил меня забиться поглубже в угол, дождь осыпал крупными каплями, и я пожалела, что Хеклинг не прибыл в крытом экипаже вместо открытой коляски. (Неразумная девчонка! Я все еще грезила о Пемберли. Мысленно мне являлся целый каретный сарай Годлин-холла — каждый день новый экипаж.)

— Значит, вас прислала экономка? — спросила я.

— Мистер Рейзен меня прислал, — отвечал он. — Ну, мистер Рейзен и мисс Беннет. Они оба, должно статься.

— И кто же такой этот мистер Рейзен?

Хеклинг почесал подбородок; надвигалась ночь, и в лунном свете его темная щетина поседела.

— Стряпчий он.

— Стряпчий?

— А то.

Я поразмыслила.

— Чей стряпчий?

— Годлинский стряпчий.

Некоторое время я молчала, складывая и обдумывая эти сведения.

— Мистер Рейзен — семейный поверенный, — промолвила я в основном сама для себя. — Он велел вам встретить меня на станции. А кто такая тогда мисс Беннет? Сестра хозяина, вероятно?

— Какого хозяина? — переспросил Хеклинг, и я решила, что с меня довольно.

— Хозяина Годлин-холла, — со вздохом пояснила я.

Хеклинг рассмеялся, затем словно бы прикусил язык.

— Нету в Годлине хозяина, — наконец сказал он. — Давненько уж. Хозяйка-то об этом небось похлопотала.

— Нет хозяина? — Это что еще за вздорный розыгрыш? — Не может такого быть. Наверняка есть. Кто такая мисс Беннет, если не родственница хозяина? В конце концов, она меня наняла. Я полагала, она глава семьи, а теперь вы утверждаете, что ничего подобного.

— Мисс Беннет у нас гувернаной была, — отвечал он. — Вот как вы. Не боле того и не мене.

— Но это же нелепица. Зачем гувернантке давать объявление о поиске другой гувернантки? Это решительно вне ее компетенции.

— Так она ж убыла, — объяснил Хеклинг. — Токмо никак не убудешь, пока нету замены. Я ее на станцию отвез, она вышла, сказала ждать, мол, вы скоро придете, а вы и пришли. Заместо нее. Винни и десяти минуток не передохнула.

Я сидела, раскрыв рот, не зная, как все это понимать. Какой-то абсурд. По словам этого человека, этого кучера, в Годлин-холле нет хозяина, моя предшественница поместила объявление, а узнав, что я прибываю, сочла уместным безотлагательно отбыть. Что все это значит? Вероятно, решила я, возчик этот безумен, или пьян, или пьян и безумен; я более не стану вести с ним бесед, а попросту устроюсь поудобнее, поразмыслю и подожду до прибытия, а тогда все несомненно разъяснится.

И тут я вспомнила. «ХБ». Женщина, что столкнулась со мною подле лондонского поезда. По видимости, это была она. X Беннет. Она взглянула на меня и как будто узнала. Вероятно, выглядывала молодую женщину, по описанию похожую на меня, удостоверилась, что я приехала, и затем бежала. Но отчего так? Сколь поразительное поведение. Весьма непостижимо.

Глава шестая

Должно быть, вскорости я задремала, ибо мне привиделся неуютный прерывистый сон. Грезилось мне, будто я снова в школе — не совсем в Святой Елизавете, хотя сходство имелось, — и миссис Фарнсуорт говорит с моими девочками, а папенька за последней партой беседует с женщиной, в каковой я опознала мисс Беннет, хотя обликом своим она ничуть не напоминала женщину с перрона. Та была коренастой и рыжеволосой, эта же — смуглой средиземноморской красавицей. Никто не заговорил со мною — меня будто и не видели, — а затем все помутнело, погрузилось в причудливую парадоксию, как бывает во сне, но, вероятно, проспала я довольно долго, ибо, когда очнулась, вокруг уже сгустился мрак, спустилась ночь и мы сворачивали на узкую дорожку, наконец выведшую нас к громадным чугунным воротам.

— Там подале Годлин-холл, — сообщил Хеклинг, придержав лошадь и ткнув пальцем куда-то вдаль, хотя разглядеть что бы то ни было во тьме ночной не представлялось возможным. Я выпрямилась и разгладила юбку под пледом; во рту было сухо и затхло, веки отяжелели. Я несколько вымокла под дождем и сожалела, что впервые предстану перед неведомым своим нанимателям в столь неопрятном виде. Я никогда не отличалась миловидностью, но обыкновенно старалась извлечь из своей внешности все возможное; увы, тщание мое пошло прахом. Я понадеялась, что меня вскоре по прибытии отпустят и тогда я слегка подправлю нанесенный моему облику урон.

Я не зря воображала длинную подъездную дорожку, и дом открылся нашим взорам лишь спустя несколько минут. То был величественный загородный особняк, хотя до Пемберли ему оказалось далеко. Был он высок и основателен, не лишен барочных изысков, два крыла раскинулись по обе стороны внушительного портика; вероятно, догадалась я, выстроили его в семнадцатом столетии, после Реставрации, когда архитектура поддалась влиянию европейской моды. Я размышляла, сколько в этом доме спален — вероятно, по меньшей мере дюжина, — и по сей ли день используется бальная зала, без которой ни один подобный особняк не обходится. Я отнюдь не была привычна к подобной обстановке и с немалым волнением предвкушала, как буду жить здесь. Но и нечто пугающее было в этом доме, некий мрак, — надо думать, его рассеет завтрашнее утро. И все же, пока я разглядывала свое новое обиталище, меня странным манером подмывало велеть Хеклингу развернуть коляску и отвезти меня обратно в Норвич; там я посижу на вокзале Торп до восхода солнца, а затем возвращусь в Лондон, блистательно оплошав.

— Тпру, Винни, — велел Хеклинг, когда мы подкатили к парадной двери, вышел, похрустел гравием под сапогами, обогнул коляску и выволок мой чемодан. Сообразив, что кучеру недостает манер открыть мне дверь, я взялась за ручку и попыталась ее повернуть. К моему удивлению, она не поддалась. Я нахмурилась, припомнив, как легко поворачивалась она на вокзале; теперь же ее словно воском залило. — Что, так и будете сидеть? — поинтересовался этот невежа, остановившись у другой двери и даже не пытаясь прийти мне на помощь.

— Я не могу выйти, мистер Хеклинг, — отвечала я. — Мне кажется, дверцу заклинило.

— Все с ней хорошо, с дверцей, — отвечал он, из недр горла отхаркнув нечто устрашающее и сплюнув на дорожку. — Вертайте и вылазьте.

Я вздохнула, снова взялась за ручку — да как же этого человека воспитывали? — надавила и внезапно вспомнила одну свою ученицу, маленькую Джейн Хебли, что в один прекрасный день по некоей неразумной причине ополчилась на школу и не пожелала выходить из уборной для девочек. Я пыталась открыть уборную снаружи, а Джейн что было мочи упиралась изнутри и стойко продержалась несколько минут, пока мне не удалось наконец распахнуть дверь. Такое же впечатление у меня сложилось и сейчас. Нелепица, разумеется, но чем сильнее я давила на ручку, тем, казалось, крепче некая незримая сила держала ее снаружи. Не происходи все это на открытом воздухе и не будь Хеклинг единственным моим спутником, я бы поклясться могла, что надо мною кто-то насмехается.

— Прошу вас, — сказала я, нелюбезно на него воззрившись. — Вы не могли бы мне помочь?

Он вполголоса выругался, бесцеремонно уронил мой чемодан на землю и обошел коляску, а я в раздражении наблюдала за ним, не понимая, отчего он так своенравничает. Я предвкушала, как сейчас он и сам убедится, что я не какая-нибудь бестолковая дамочка, не умеющая повернуть дверную ручку, но, к моему удивлению, едва он коснулся дверцы, та открылась с легкостью, как и часа два назад, когда я садилась в коляску.

— Ничего такого трудного, — проворчал он и отошел, даже не подав мне руки, а я лишь тряхнула головою; да что это со мной? Может, не туда поворачивала? Что за вздор, в самом деле. Дверца была наглухо заперта. Я ее открыть не могла. А он смог. — Годлин-холл, — промолвил он, когда мы приблизились к парадной двери. Хеклинг дернул за толстый шнур, и где-то в доме звякнул колокольчик; кучер между тем поставил чемодан на ступеньку и пальцем коснулся картуза: — Что ж, доброго вам вечерка, гувернана.

— Вы не зайдете? — удивленно спросила я; неужели он так и бросит меня на крыльце, словно я немногим важнее чемодана?

— Я туда не ходок, — отвечал он, удаляясь. — Я вон тама живу.

И, к изумлению моему, он попросту сел в коляску и покатил прочь; я стояла, раскрыв рот и спрашивая себя, со всеми ли новыми домочадцами здесь обращаются подобным образом.

Спустя мгновение дверь отворилась, и я обернулась, ожидая наконец узреть моих неведомых нанимателей.

Но за дверью не обнаружилось ни мужчины, ни женщины — открыла мне девочка. Лет двенадцати, решила я, старше моих маленьких школьниц, очень бледная и красивая. Волосы ее вились локонами до плеч или чуть ниже. Одета она была в белую ночную сорочку, с пуговицей под горлом и длиною по щиколотку; свечи в передней озаряли ее со спины, и она походила на призрака, что немало меня напугало.

— Здравствуйте, — негромко сказала она.

— Добрый вечер, — с улыбкою отвечала я, стараясь взять себя в руки, делая вид, будто все идет как полагается. — Я не ожидала, что дверь откроет хозяйская дочь.

— Правда? А кого вы ожидали? Премьер-министра?

— Скорее дворецкого, — отвечала я. — Или служанку.

Девочка улыбнулась.

— Обстоятельства наши нынче стеснены, — помолчав, объяснила она.

Я кивнула. С ответом я не нашлась.

— Итак, — сказала я. — Вероятно, мне следует представиться. Меня зовут Элайза Кейн. Я новая гувернантка.

Девочка еле приметно закатила глаза и открыла дверь шире, впуская меня.

— Всего несколько часов прошло, — сказала она.

— После чего?

— После отъезда предыдущей. Мисс Беннет. По крайней мере, она уехала. Очень хотела уехать, ужасно. Но не могла, конечно. Пока не нашла замену. Пожалуй, это было любезно с ее стороны. Делает ей честь. А теперь приехали вы.

Я ступила в дом, не зная, как понимать эту удивительную тираду. Вопреки словам Хеклинга ожидая, что вот-вот спустятся девочкины родители, я огляделась, и великолепие дома поразило меня. Был он весьма традиционен, и хозяева не пожалели средств на убранство. Однако мне почудилось, что подправляли этот дом, пожалуй, не один год назад, а в последнее время о состоянии обстановки почти не заботились. Впрочем, здесь было чисто и царил порядок. Тот, кто вел хозяйство, трудился на совесть. За моей спиною девочка закрыла дверь, и от тяжкого грохота я вздрогнула, в страхе обернулась, а затем испугалась вновь, ибо подле девочки стоял маленький мальчик годами четырьмя ее младше и в такой же накрахмаленной ночной сорочке. Я его не заметила сразу. Должно быть, он прятался за дверью.

— Элайза Кейн, — промолвила девочка, пальцем потеребив нижнюю губу. — Странное имя. Такое простецкое.

— По-моему, у рабочего класса всегда такие имена, — заметил мальчик, сморщившись, точно был довольно-таки, однако, не совершенно уверен в своей правоте. Я взглянула на него, не понимая, нарочно ли он нагрубил, но он дружелюбно улыбнулся, и я решила, что он просто констатировал очевидное. Если уж говорить о классовой принадлежности, вероятно, я и впрямь представляю рабочий класс. В конце концов, я прибыла сюда работать. — У вас в детстве была гувернантка? — спросил он. — Или вы ходили в школу?

— Я ходила в школу, — сказала я. — Святой Елизаветы, в Лондоне.

— Я нередко размышляю, каково это, — сказала девочка. — Мне представляется, Юстас в обыкновенной школе подвергся бы непереносимым страданиям, — прибавила она, кивнув на брата. — Он, как видите, весьма хрупкое дитя, а мальчики бывают очень грубы. Во всяком случае, так мне говорили. Сама я с мальчиками не знакома. Кроме, разумеется, Юстаса. У вас много знакомых мальчиков, мисс Кейн?

— Только братья маленьких девочек, которых я учу, — сказала я. — Говоря точнее, учила. Я, видишь ли, была учительницей.

— В той же школе, куда ходили в детстве?

— Да.

— Боже мой, — слегка усмехнулась она. — Можно подумать, вы так и не повзрослели. Или не захотели взрослеть. Но это правда? О мальчиках? Что они в высшей степени грубы?

— Бывает, — сказала я, озираясь. Мы что, так и будем всю ночь тут беседовать или меня все-таки проводят в мою комнату и представят взрослым? — Что ж, — улыбнулась я, напустив на себя авторитетность. — Как бы то ни было, я прибыла. Вы не могли бы сообщить обо мне вашей маме? Или папе? Может, они не слышали, как подъехала коляска.

Едва я помянула родителей, Юстас слегка напружинился, но ничего не сказал. У девочки отчасти поубавилось высокомерия — она прикусила губу и отвела взгляд; будь ее гримаса несколько отчетливее, в ней читалось бы смущение.

— Бедная Элайза Кейн, — сказала девочка. — Боюсь, вас завлекли сюда обманом. Ведь так говорят, да? — прибавила она. — Я недавно прочла это выражение в книге, и оно весьма мне понравилось.

— Говорят так, — согласилась я. — Но, мне кажется, ты неверно понимаешь, что это значит. Меня наняли к вам гувернанткой. Ваш отец поместил объявление в «Морнинг пост». — Что бы ни говорил Хеклинг, абсурдно предположить, будто предыдущая гувернантка поместила объявление сама.

— В сущности, ничего подобного он не делал, — беспечно отвечала девочка; Юстас прильнул к ней всем телом, и она его обняла. Он и вправду был хрупким ребенком. Казалось, в любую минуту грозит переломиться. — Вероятно, нам лучше присесть, мисс Кейн, — сказала девочка и первой направилась в гостиную. — Вы, надо полагать, устали с дороги.

Забавляясь и тревожась при виде столь взрослого поведения, я в ошеломлении последовала за ней. Она подождала, пока я сяду на длинный диван, затем устроилась в кресле напротив, точно хозяйка Годлин-холла, а не хозяйская дочь. Юстас поколебался между нами, в конце концов сел в дальний угол дивана и принялся разглядывать собственные ноги.

— Так ваши родители дома? — спросила я. Быть может, вся эта история — некий замысловатый розыгрыш, с неудобопонятной целью призванный одурачить осиротевшую молодую женщину. Быть может, в этом семействе все умалишенные.

— Боюсь, что нет, — отвечала она. — Только мы с Юстасом. Миссис Ливермор приходит каждый день и всевозможным манером хлопочет. Она немного стряпает и оставляет нам еду. Надеюсь, вы любите пережаренное мясо и недоваренные овощи. Но она живет в деревне. С Хеклингом вы, разумеется, уже знакомы. У него дом возле конюшен. Ужасный человек, не правда ли? Напоминает мне обезьяну. И пахнет очень странно.

— Он пахнет лошадью, — вставил Юстас, щербато мне улыбнувшись, и я, невзирая на смятение, невольно улыбнулась в ответ.

— Весьма явственно, — согласилась я, а затем в растерянности повернулась к его сестре: — Прости, ты не сказала, как тебя зовут.

— Правда?

— Да.

Она нахмурилась и кивнула.

— Как грубо с моей стороны, — сказала она после бесконечной паузы. — Меня зовут Изабелла Уэстерли. В честь одной из великих королев Испании.

— Изабеллы Кастильской, [16]— сказала я, припомнив уроки истории.

— Именно так, — отвечала она, по видимости, довольная, что я знаю ее тезку. — Понимаете ли, моя мать — уроженка Кантабрии. Отец мой, напротив, родился здесь. В этих самых стенах.

— Значит, ты наполовину англичанка и наполовину испанка? — переспросила я.

— Да, если вам угодно постигать меня частями, — отвечала она.

Я посмотрела на нее, затем обвела взглядом гостиную. Там висели любопытные портреты — предков нынешних обитателей, надо полагать, — и красивый гобелен на стене, обращенной ко двору; хорошо бы, отметила я про себя, внимательно рассмотреть его утром при солнечном свете.

— Но ведь вы не… — начала я, размышляя тем временем, как лучше задать вопрос. — Вы ведь не живете здесь одни? Вдвоем?

— Разумеется, нет, — отвечала Изабелла. — Мы слишком юны, и нас не следует оставлять одних.

Я вздохнула с облегчением.

— Благодарение небесам, — сказала я. — С кем же вы живете, если не с родителями? Не могли бы вы позвать взрослых?

К моему потрясению, ни единым мускулом не шевельнув, Изабелла распахнула рот и оглушительно, душераздирающе завопила. Я не вдруг разобрала, что она лишь прокричала мое имя. Элайза Кейн.

— Что такое? — вопросила я, в страхе прижав ладонь к груди. Сердце отчаянно колотилось. Я покосилась на Юстаса, но тот взирал на меня невозмутимо, ярко блестя белками глаз при свечах.

— Прошу меня извинить, — молвила Изабелла, скупо улыбнувшись. — Однако вы просили позвать взрослых.

— И ты позвала меня. Весьма громогласно.

— Вы и есть взрослый, — пояснила она. — Поскольку мисс Беннет отбыла. Вы заняли ее место. Вы здесь единственный взрослый и ответственный человек.

— Ха! — слегка усмехнулся Юстас, встряхнув головою, будто заявление сестры не внушило ему особого доверия. Удивился не он один. Я совершенно растерялась.

— Однако объявление… — начала я, уже утомившись растолковывать вновь и вновь.

— Разместила мисс Беннет, — сказала Изабелла. — Я же вам объяснила. Вы заняли ее место.

— Но кто за все отвечает? Кто, скажем, платит мне жалованье?

— Мистер Рейзен.

Опять этот мистер Рейзен. Стряпчий. Значит, Хеклинг не вполне меня обманул.

— И где же, позволь спросить, сей мистер Рейзен?

— Живет в деревне. Утром я могу вас проводить, если желаете.

Я глянула на замечательно красивые напольные часы в углу. Уже миновало десять вечера.

— Мистер Рейзен обо всем печется, — продолжала Изабелла. — Он платит гувернантке, он платит миссис Ливермор и Хеклингу. Дает нам деньги на карманные расходы.

— И отчитывается перед вашими родителями?

На сей раз Изабелла пожала плечами и отвернулась.

— Вы, вероятно, устали, — сказала она.

— Весьма, — подтвердила я. — День выдался нелегкий.

— И голодны? В кухне наверняка найдется что-нибудь, если…

— Нет, — сказала я и вскочила. Довольно с меня на один вечер. — Нет, меня несколько укачало в коляске. Быть может, вам лучше проводить меня в спальню. Я высплюсь, и все наладится, а завтра я разыщу мистера Рейзена и во всем разберусь.

— Как вам угодно, — промолвила Изабелла и тоже поднялась. Юстас мигом вскочил и прижался к ней. Она улыбнулась мне, снова напустив на себя хозяйскую личину. — Будьте любезны, следуйте за мной.

Мы поднялись по лестнице. Была она величественна и изысканна; не удержавшись, я ладонью погладила мраморную балюстраду. Ковер под ногами также оказался весьма роскошен, хотя его, как и все прочее в доме, похоже, несколько лет не меняли.

— Мы с Юстасом спим на втором этаже, — сказала Изабелла, указав в конец коридора; дверей я почти не разглядела, ибо мрак освещала лишь одинокая девочкина свеча. — Вы этажом выше. Надеюсь, вам понравится. Я всей душою на это надеюсь.

Я вгляделась в нее, не понимая, имела ли она в виду пошутить, однако в лице ее читался скорее стоицизм. Мы поднимались дальше — Изабелла со свечой на три ступени опережала Юстаса, тот на три ступени опережал меня. Я посмотрела на его босые ноги. Были они очень маленькие, и на пятках различались рубцы, словно он носил обувь, из которой уже вырос. Кто приглядывает за этим мальчиком, если в доме нет взрослых?

— Сюда, Элайза Кейн, — позвала Изабелла, пробираясь по коридору, а затем распахнула тяжелую дубовую дверь и вошла в спальню.

Спустя несколько мгновений перешагнув порог, я мысленно поблагодарила Изабеллу за то, что своей свечою она зажгла в комнате три другие; обстановка теперь проступала отчетливее, и я осмотрелась. Комната оказалась весьма уютна, велика и просторна, было в ней не холодно и не жарко, постель виделась мне удобной. Беспокойство рассеялось, и я прониклась добрыми чувствами к этим детям и к этому дому. Утром, решила я, все будет хорошо. Все прояснится.

— Что ж, доброй ночи, — сказала Изабелла и направилась к двери. — Надеюсь, вы будете почивать спокойно.

— Доброй ночи, мисс Кейн, — сказал Юстас, устремившись за сестрой, и я улыбнулась, кивнула им обоим, пожелала доброй ночи и крепкого сна и прибавила, что с нетерпением жду завтрашнего более обстоятельного с ними знакомства.

Оставшись одна впервые с той минуты, когда поутру заперла за собою дверь дома, я присела на постель, вздохнула с облегчением и огляделась. Меня подмывало разрыдаться над несообразностью миновавшего дня и расхохотаться над его несуразностью. Я расстегнула чемодан, однако решила, что вынимать вещи и развешивать их в гардеробе и раскладывать на столе пока не стоит. Это подождет до утра. Я лишь извлекла ночную сорочку, с наслаждением стянула с себя промокшую одежду, облачилась ко сну и слегка умылась над тазиком, что стоял на тумбочке подле кувшина воды. Отдернув штору, я выглянула в окно и с удовлетворением обнаружила, что оно расположено на фасаде и смотрит на лужайку. Я попыталась открыть высокую раму, дабы вдохнуть ночного воздуха, однако рама оказалась запечатана и усилиям моим не поддалась. Вдалеке петляла дорожка, что привела к дому нас с Хеклингом; совершенно опустевшее поместье заливал свет месяца небесного. Успокоенная, я легла в постель — матрас надлежащим образом пружинил, подушки оказались мягки. Все будет хорошо, сказала я себе. Жизнь неизменно налаживается, едва как следует выспишься.

Я задула последнюю свечу на тумбочке, до плеч натянула одеяло, закрыла глаза и зевнула во весь рот. Издалека донесся весьма неприятный крик — я было решила, что это Винни отходит ко сну, но затем крик повторился, и то кричала не лошадь; нет, решила я, вероятнее всего, это ветер в ветвях, ибо он успел разбушеваться, а в окно застучал дождь. Ветер стонал ужасно, точно женщина, удушаемая до смерти, однако дневные странствия и непостижимая троица моих новых знакомых в Годлин-холле утомили меня сверх всякой меры, и никакой ветер, сказала я себе, не воспрепятствует моим ночным грезам.

Я закрыла глаза и вздохнула, зарываясь глубже под одеяло, в любую секунду ожидая ступнями коснуться деревянного изножья, но так до него и не достав; я улыбнулась, поняв, что кровать эта больше меня и можно разлечься во весь рост, а затем так и поступила, блаженно расслабляя усталые ноги, вытягивая их как можно дальше, шевеля пальцами под одеялом, и невероятное наслаждение владело мною, пока чьи-то руки не обхватили меня крепко за щиколотки, стиснув их до самых костей, и не потянули в недра постели; я вскрикнула и поспешно согнула коленки, недоумевая, что за ужасный кошмар привиделся мне. Соскочив на пол, я отдернула шторы и сорвала одеяло, но на постели ничего не было. Я взирала на нее, и сердце мое колотилось. Мне это не почудилось. Две руки схватили меня за щиколотки и потянули. Я еще чувствовала их прикосновение. Я стояла, застыв в потрясении, но не успела я собраться с мыслями, как дверь распахнулась, коридор ослепительно засиял, и в проеме возникла белая призрачная фигура.

Изабелла.

— Все благополучно, Элайза Кейн? — осведомилась она.

Я снова вскрикнула и ринулась к ней, к утешительному огоньку свечи.

— Там что-то… — начала я, не понимая, как объяснить. — В постели, там… я почувствовала…

Она приблизилась, свечою повела над кроватью, оглядела ее всю, от подушек до изножья.

— Здесь решительно ничего нет, — сообщила она. — Вам привиделся дурной сон?

Я задумалась. Иного резонного объяснения не было.

— По видимости, — сказала я. — Мне казалось, я еще бодрствую, но, наверное, задремала. Прости, что побеспокоила. Я не… я не знаю, что на меня нашло.

— Должна отметить, что вы разбудили Юстаса. Он чутко спит.

— Я прошу за это прощения.

Она воздела бровь, будто раздумывая, в силах ли меня простить, но в конце концов вежливо кивнула и вновь отбыла, прикрыв за собою дверь.

Долго-долго стояла я у кровати, внушая себе, что во всем повинно разыгравшееся воображение; наконец, не задернув штор, дабы в комнату проникал лунный свет, я опять забралась в постель, укрылась одеялом и медленно, очень медленно вытянула ноги, каковые не обнаружили ничего, кроме мягких простыней.

Я закрыла глаза, уверенная, что теперь и вовсе не усну, однако утомление, очевидно, взяло свое, ибо, когда я очнулась, в окна струился солнечный свет, дождь и ветер прекратились и настал новый день — мой первый день в Годлин-холле.

Глава седьмая

С немалым облегчением я узрела, сколь ясно и солнечно мое первое утро в Годлине; удивительно, впрочем, что ночной ливень сменился столь замечательной картиною. Разумеется, я не имела никакого представления о погодах в Норфолке — быть может, таковы типические последствия ночных гроз, — но не припоминаю, когда еще мне выпадало просыпаться под столь чистыми небесами и в столь живительном тепле. Лондонский воздух неизменно насыщали мгла густого тумана и запах горящего угля, и невозможно было стряхнуть ощущение, будто некий чужеродный пакостный налет украдкой обволакивает тебя, просачивается в поры и пропитывает все тело, незримо его убивая; здесь же я через огромные окна взирала на поместье, и мнилось мне, что стоит лишь выбежать наружу и наполнить легкие чистым и благодатным сельским воздухом, как все беды минувшей недели рассеются и лишатся власти над состоянием моей души.

Оптимизм придал бодрости духу, коему иначе угрожали бы смятение и одиночество. К удивлению своему, я замечательно выспалась, и всевозможные напасти вчерашнего дня — несостоявшееся свидание со смертью на вокзале, малоудачная беседа с Хеклингом, сомнения касательно моих нанимателей, этот нелепый кошмар, что привиделся мне в постели (ибо я совершенно уверилась, что это был кошмар и не более, фантазия, порожденная изнеможением и голодом), — все это отступило прочь. Настал первый день моей новой жизни вдали от Лондона, и я была полна решимости прожить его хорошо.

Почуяв аромат стряпни, я зашагала к его источнику анфиладою комнат первого этажа, и чем далее шла, тем сильнее становился запах. Я миновала гостиную, где накануне вечером сидела с детьми, весьма прихотливо убранную столовую, где за столом разместились бы двадцать персон, небольшую и чудесно освещенную читальню, коридор, где по стенам висели акварельные изображения бабочек, и, наконец, вошла в кухню. Я не знала, где трапезничают Уэстерли по утрам, поскольку дом мне еще толком не показали, но была уверена, что, пойдя на запах, обнаружу все семейство — они завтракают и ожидают меня. Весь этот вздор касательно родителей Изабеллы и Юстаса вот-вот разъяснится.

Но, как ни странно, кухня пустовала, хотя ароматы ясно говорили мне, что совсем недавно кто-то здесь стряпал.

— Доброе утро, — крикнула я и направилась к буфетной в поисках кухарки. — Есть тут кто-нибудь?

Однако нет, никого там не было. Я огляделась: полки ломились от провизии; в корзинах лежали свежие овощи и фрукты; в холодном шкафу обнаружились куски птицы и говядины в стеклянных лотках. На окне, подле каравая хлеба с орехами, уже укороченного на несколько ломтей, стояла плошка с коричневыми яйцами. Задумавшись, как поступить дальше, я обратила взгляд на красивое арочное окно в романском стиле, за каковым узрела дородную женщину средних лет в платье служанки, пальто и шляпе, с набитой сумкой в левой руке; грузная фигура направлялась по гравийной дорожке к конюшням Хеклинга, — должно быть, это помянутая накануне миссис Ливермор. Я не уточнила, кто она такая, предположив, что она служит экономкою, но наряд ее говорил о другом.

Ключ в двери буфетной не поддавался, и дверь поначалу не желала открываться, как и окна в моей спальне, — вновь попробовав с утра, я обнаружила, что они запечатаны наглухо. Эту дверь, впрочем, я одолела и вышла наружу, как раз когда женщина свернула за угол и пропала с глаз. Я окликнула ее, надеясь, что она услышит и вернется, однако ничего подобного не произошло, и я довольно резво устремилась следом, но за углом, куда я свернула спустя считанные секунды, женщины не оказалось. Я изумленно огляделась — ей некуда было спрятаться и никак невозможно так скоро пересечь двор, — но непреложный факт оставался непреложен: мгновение назад женщина была здесь, а теперь исчезла. По левую руку, за рощицей, у дверей конюшен смиренно стояла Винни, и от взгляда ее мне стало не по себе. Делать было нечего, и я в замешательстве возвратилась к буфетной.

К моему неудовольствию, дверь ее захлопнулась и заперлась изнутри — я не постигала, как это возможно, если я распахнула ее настежь, а в тот день не было ни ветерка; пришлось мне обогнуть дом, войти через парадную дверь — по счастью, открытую — и вновь проделать весь путь по первому этажу.

Нахмурившись, я села за кухонный стол, размышляя, как дальше поступить. Ожидается, что я сама сготовлю себе завтрак? А дети уже поели? Проснулись ли они или мне полагается их будить? Я уже решила было сходить наверх и постучаться к Изабелле, но тут, к ужасу моему, чьи-то руки схватили меня за щиколотки под столом, в точности как ужасное существо из моих ночных фантазий; однако не успела я закричать или вскочить, как из-под стола, озорно улыбаясь, торопливо выбрался маленький мальчик.

— Юстас, — сказала я, качая головой и прижимая ладонь к груди. — Ты меня напугал.

— А вы меня и не видели, да?

— Не видела, — улыбнулась я. На него невозможно было сердиться. — Я думала, я здесь одна.

— В Годлин-холле один не бываешь, — отвечал он. — Мисс Харкнесс говорила, она бы отдала месячное жалованье за единственный день тишины и покоя.

— Я предпочитаю общество, — сказала я. — Если б хотела одиночества, осталась бы в Лондоне. Ну надо же! — прибавила я спустя мгновение, поднявшись и оглядев его с ног до головы. — Какой ты красавец!

Это правда, выглядел он замечательно. Он надел опрятные белые брюки, белую сорочку с галстучком и синюю саржевую курточку — мне захотелось погладить эту саржу, ощутить под пальцами дорогую ткань, как неделей раньше, едва на сцену вышел мистер Диккенс в своем жилете. Юстас к тому же помылся: я слышала густой запах карболового мыла. Волосы аккуратно расчесаны на косой пробор и слегка напомажены, чтобы не растрепались. Такой благопристойный, будто собрался в гости или на службу в церковь.

— Мама любит, чтобы я всегда красиво одевался, — доверительно поведал он, чуть склонившись ко мне, хотя в кухне мы были одни. — Она говорит, настоящий джентльмен всегда одевается дома так же, как на выход. Никогда ведь не знаешь, кто нанесет визит.

— Согласна, — сказала я. — Но когда я была маленькая, немногим старше тебя, я предпочитала повседневную одежду, если мы не ждали гостей. Мне так было удобнее. Тебе не жарко? Тем более в такой теплый день?

— Мама любит так, — заупрямился он и сел рядом со мною. — Хотите позавтракать? Вы же, наверное, проголодались.

— Весьма, — призналась я. — Но мне не удалось разыскать кухарку.

— У нас нет кухарки, — сказал Юстас. — Теперь нет. Раньше, конечно, была. Ее звали миссис Хейз. От нее пахло супом, и она вечно ерошила мне волосы. Пришлось ее отчитать. Это же вольность, правда? Но она хорошо стряпала, — прибавил он, глубокомысленно кивнув. — А теперь ее нет. Ушла. Ну, после.

— После? — переспросила я, но он лишь пожал плечами и отвернулся. — А кто готовит вам еду, если у вас нет прислуги?

— Обычно гувернантка. Или Изабелла. Моя сестра неплохо стряпает. Я ее дразню, говорю, что однажды она пойдет в услужение, но она меня за это бьет, и я, наверное, больше так не буду.

Я обвела взглядом кухню, сдерживая потрясенный смешок. Положение было несносное. Неужели мне полагается взять на себя всю работу по дому? В объявлении ни словом не поминалась стряпня; впрочем, я уже догадалась, сколь оно было лживо.

— Но это же невыносимо, — всплеснула руками я. — Я не знаю, где тут у вас что, я не знаю, что вы любите. И поутру здесь явно кто-то стряпал. Я почуяла.

— А. — Юстас, подошел к печи и открыл заслонку. — Точно. Глядите, тут завтрак на двоих. Ура! Наверное, Изабелла приготовила. Она бывает весьма заботлива, когда не дерется. Надо съесть, пока все не изгадилось.

Я невольно рассмеялась: как странно он выразился. Но в печи и вправду грелись две тарелки — я достала их посредством кухонной тряпки, дабы не обжечься, и выставила на стол. Безыскусная снедь: пара колбасок, бекон, болтунья. Любой разумный человек в силах состряпать такое, и, однако, пища, сготовленная Изабеллой, казалась практически несъедобной. Может, перестояла в печи.

— А Хеклинг? — спросила я, едва мы приступили к еде; первый свой вопрос я задала по возможности невинно, дабы Юстас наверняка ответил на второй. — Где он ест?

Юстас пожал плечами.

— Наверное, в конюшне, — сказал он. — С лошадьми.

— А другая женщина? Служанка?

— Какая служанка?

— Я видела ее сегодня — она шла по двору. Где она ест?

— У нас нет служанки.

— Нехорошо обманывать, Юстас, — возразила я как могла беспечно. — Я видела ее, и десяти минут не прошло. Я пошла за ней следом, но она куда-то пропала.

— У нас нет служанки, — не отступал он.

— Тогда что за женщину с сумкой и в платье прислуги я видела в окно буфетной? Я что, выдумала ее?

Некоторое время он молчал, и я решила его не торопить. Пускай ответит, когда захочет. А до тех пор я ни звука не пророню.

— Я о ней мало знаю, — наконец сказал он. — Она приходит, уходит, и все. Мне нельзя с ней разговаривать.

— Это кто сказал?

— Моя сестра.

Я поразмыслила.

— А почему? — спросила я. — Изабелла и миссис Ливермор не ладят? Ее ведь миссис Ливермор зовут? Изабелла вчера упомянула это имя.

Он кивнул.

— Они не дружат? — продолжала я. — Поругались?

— Не понимаю, отчего вы полагаете, будто мы негодные дети, — внезапно заявил Юстас, нахмурился и отложил нож с вилкой. Затем встал и угрюмо воззрился на меня. — Вы ведь едва с нами познакомились. По-моему, несправедливо утверждать, будто я обманываю, а моя сестра со всеми подряд ругается, если вы еще сутки назад нас даже не знали.

— Я отнюдь не думаю ничего такого, — сказала я, слегка покраснев. — Ты очень вежливый мальчик, в этом не приходится сомневаться. Я вовсе не желала тебя обижать. Я просто… ну, не знаю, но все едино прошу прощения. И я уверена, что, если Изабелла и миссис Ливермор не дружат, тому есть причина. Мне показалось, Изабелла тоже очень вежливая.

— Мама говорит, мы должны говорить изысканно и поступать красиво, — отвечал он. — Она на этом настаивает. Не позволяет нам шалить. Когда шалим, очень сердится.

— А где она, твоя мама? — спросила я. Быть может, теперь, в ясном свете дня, мне удастся что-нибудь из него выудить. — Мне не терпится с ней познакомиться.

Он отвернулся и громко засопел.

— Вы что, не будете есть? — спросил он. — Завтрак остынет, и тогда все будет напрасно.

Я поглядела в тарелку, но от зрелища яиц, растекшихся по бекону, внутри как будто что-то сжалось.

— Наверное, я пока не буду, — сказала я, отодвинув тарелку. — Со вчерашнего дня желудок еще не успокоился. Я позже поем.

— Изабелла оскорбится, — тихо произнес он, и я молча уставилась на него, не зная, что ответить.

— Что ж, — в конце концов промолвила я, — придется мне перед нею извиниться. — Я улыбнулась, наклонилась к нему; мне хотелось с ним подружиться. — Почему ты так тревожишься — она зла на язык? Она меня выбранит?

— Конечно, нет, — отвечал он, отодвигаясь. — Она не скажет ни словечка.

— Вообще ни одного?

— Изабелла говорит, нам нельзя говорить, что мы думаем.

— Это еще почему? — спросила я. Он опять засопел, уставился в стол и большим пальцем поковырял трещину в столешнице. — Юстас, — не отступала я, — почему вам нельзя говорить, что вы думаете?

— Изабелла говорит, лучше нам ни с кем это не обсуждать, — пробубнил он.

— Что не обсуждать? — Я не отводила от него взгляда; меня подмывало взять его за плечи и хорошенько встряхнуть. — Юстас, о чем ты? Что ты от меня скрываешь?

Он поглядел на меня — эти карие радужки плавали в белом море и умели растопить даже каменное сердце; он открыл было рот, но тут же захлопнул, и в глазах его я прочла, что за моей спиною стоит нечто или же некто.

Я в страхе вскочила и развернулась, вполголоса помянув Господа; девочка стояла совсем близко — непонятно, как я ее не почувствовала.

— Доброе утро, Элайза Кейн.

— Изабелла! — удивленно вскричала я. Она была одета не хуже брата — в этом кружевном платье хоть на свадьбу, хоть на прием к королеве, — и аккуратно расчесанные локоны ее свисали до плеч. — Я не слышала, как ты вошла.

— Надеюсь, Юстас не докучает вам глупыми историями. — Изабелла стояла совершенно неподвижно, безмятежно взирая на меня. — Маленькие мальчики порой чрезмерно аффектированны, вы не находите? Вечно что-нибудь сочинят. И они лгут. Это научный факт. Я читала в книжке.

— Я не лгу, — возмутился Юстас. — И я не маленький. Мне восемь.

— Это значит, ты не очень большой, — заметила я, повернувшись к нему, и он с неудовольствием насупился. Я тут же пожалела о своих словах. Добрее было с ним согласиться.

— Если вы не будете доедать, — сказала Изабелла, кивнув на мою тарелку, — не отдать ли это собакам? Они живут с Хеклингом у конюшен и оценят то, чего не оценили вы. Грех разбрасываться едой.

— Да, пожалуй, — согласилась я. — Я высоко ценю твой труд, но, боюсь, у меня нынче нет аппетита.

— С гувернантками вечно так, — отвечала она, забрав тарелку, и направилась к задней двери. — Это попросту поразительно. Не понимаю, как вы все умудряетесь остаться в живых.

— Изабелла! — взвизгнул Юстас, и я уставилась на него, не понимая, отчего ее слова так его ужаснули; затем я снова взглянула на его сестру — она тоже как будто слегка смешалась.

— Я просто хотела сказать… — начала она, в кои веки отчасти лишившись самообладания. — Несомненно, я не… — Она встряхнула головой, словно желая вовсе позабыть этот разговор, и улыбнулась мне. — Я отдам это собакам, — повторила она. — Они обрадуются и сочтут меня своим лучшим другом.

С этими словами она удалилась во двор, вновь оставив меня наедине с Юстасом. Тот пребывал скандализирован ее словами, что я сочла несколько чрезмерным. Это же просто такое выражение. Изабелла не имела в виду ничего особенного. Я включила воду в раковине и вымыла руки ледяной водой.

— Скажи мне, будь добр, где находится контора мистера Рейзена, — попросила я. — Стряпчего — твоя сестра вчера о нем говорила.

— По-моему, где-то в деревне, — сказал Юстас. — Я сам не бывал, но контора у него там.

— Далеко? До деревни?

— Ой, нет. К тому же прямой дорогой, никак не заблудишься. Вы хотите с ним повидаться?

Я кивнула:

— Мне кажется, это важно. В особенности поскольку я так и не познакомилась с вашими родителями. Пожалуй, я отправлюсь в деревню. Долго идти?

— На парадном дворе стоит костотряс. Возьмите, если хотите. Доберетесь за четверть часа.

Велосипед! Какая прекрасная мысль. Миссис Фарнсуорт прибывала на костотрясе к школьным дверям ежеутренне, слепая к косым взглядам лондонцев, полагавших, будто даме не должно седлать подобное устройство; я же была от него без ума, а потому миссис Фарнсуорт несколько раз дозволила мне прокатиться, и вскоре я приобрела навык. Сейчас прогулка на костотрясе виделась мне приключением, а свежий утренний воздух пойдет мне на пользу. Быть может, рассеет глупости в голове.

— А ты чем сегодня займешься? — спросила я. — Пока меня не будет?

— У меня дела, — отвечал Юстас, опять до крайности загадочно, а затем вскочил и убежал. Я рассмеялась. Своеобразный мальчик, однако мне он уже очень нравился.

Глава восьмая

Я вышла через парадную дверь и, как и обещал Юстас, увидела костотряс, прислоненный к колонне, — его тяжелая деревянная рама с сиденьем соединяла два крепких колеса. Я вывела костотряс на дорожку, оседлала и покатила вперед, шурша гравием. Я провела в Годлин-холле немногим более двенадцати часов и, однако же, теперь оставляла этот дом со странным облегчением.

Юстас не ошибся ни в дорожных указаниях, ни во временных расчетах. Поездка в деревню оказалась приятна, и душа моя воспарила, когда я запетляла по тропинкам меж недавно убранных и уже зазеленевших полей; свежий ветер дул в лицо, и я наслаждалась блаженной этой жизнью. Зачем, недоумевала я, люди селятся в Лондоне, в грязном, мглистом, задымленном Лондоне, с его головорезами и уличными женщинами, с его преступностью на каждом углу? Вонючая извилистая река марает наши тела, пустой дворец оплакивает отсутствующую королеву, да еще гибельный климат, и бастующие фабричные, и слякоть на панелях. Приехав в Норфолк, я словно перенеслась в иной мир. Здесь царила идиллия. И сельский пейзаж отнюдь не вселял унылых дум, что накануне посещали меня по пути к Годлин-холлу. Нет, сей край сулил счастливые открытия; когда я свернула и предо мною распахнулся живописный вид на деревню, впервые с папенькиной кончины я почувствовала, что мир прекрасен, а жизнь моя не пройдет без следа.

В деревне я оставила костотряс у церковной ограды и огляделась, намереваясь исследовать свой новый дом. Да, я приехала к мистеру Рейзену, но располагала временем и сочла, что небольшая экскурсия по окрестностям придется весьма кстати. Сама церковь оказалась изумительна, невелика, однако почти сплошь тонко орнаментирована, и я некоторое время провела внутри, разглядывая резьбу, искусно расписанные своды и огромный витраж, на каковом Моисей снимал сандалии, отворачивая лик свой от неопалимой купины на горе Хорив. [17]Замечательно красивый витраж — любопытно, из местных ли стекольщик или это окно заказали в другом краю. Помнится, когда я была еще мала, папенька однажды возил меня на фабрику «Белые братья» Пауэлла и сыновей, [18]чьи прихотливые узоры немало занимали мое воображение, как и фигура монаха, неизменно помещаемая ими в углу каждого изделия. Сейчас я склонилась ближе, надеясь отыскать похожий автограф, и разглядела изображение бабочки-хвостоносца, схожее с теми, что украшали стены в Годлин-холле; быть может, бабочка эта — характерный обитатель региона. Папенька, разумеется, знал бы наверняка.

В церкви стояла тишина; помимо меня здесь была лишь некая престарелая дама, что сидела у дальнего края скамьи в среднем ряду; дама повернулась ко мне, кивнула и улыбнулась, но затем, очевидно, передумала, ибо лицо ее омрачилось, и она отвела взгляд. Я не придала этому значения — дама доживала девятый десяток и, вполне вероятно, тронулась умом, — пошла дальше по нефу и в конце обнаружила маленькую часовню с простым алтарем, способную вместить, пожалуй, человек десять; там я села на скамью. С неприятным удивлением я отметила зверскую природу резьбы вокруг: свирепые создания взирали на меня обезумевшими глазами, грифоны и тролли — персонажи, уместные в средневековых легендах более, нежели в Божьем храме.

За спиною я услышала приближающиеся шаги; мороз подрал меня по коже, я вздрогнула и развернулась, но шаги постепенно затихли и вовсе умолкли. Престарелая дама исчезла, но то не могла быть ее поступь: у скамьи ее стояла пара тростей, а шаги полнились молодой резвостью.

Я поднялась, приблизилась к кафедре, где мне предстала раскрытая книга — сборник библейских стихов на каждый день года, — и прочла сегодняшние строки: «А тем сказал в слух мой: идите за ним по городу и поражайте; пусть не жалеет око ваше, и не щадите; старика, юношу и девицу, и младенца и жен бейте до смерти, но не троньте ни одного человека, на котором знак, и начните от святилища Моего». [19]

Слова эти встревожили меня, я отвернулась, и тут на верхней галерее заиграл, а потом внезапно умолк орган; решив, что провела здесь довольно времени, я поспешно ретировалась на кладбище, где осмотрела надгробия — в основном старики, два-три бессчастных ребенка и свежая могила девушки по фамилии Харкнесс, скончавшейся всего несколько месяцев назад. Была она, бедняжка, лишь парой лет старше меня, и мне стало неуютно от подобного намека на смертность всякого живого существа. Я помедлила — отчего имя ее мне знакомо? — но память не одарила меня подсказкою, и я зашагала прочь.

На улице я заметила маленькую чайную комнату на углу и, припомнив, как ужасно голодна, поскольку толком не притронулась к завтраку, что сготовила Изабелла, зашла внутрь и заказала чаю и лепешку с местным крыжовенным мармеладом.

— Недавно у нас, мисс? — поинтересовалась девушка за прилавком, наливая чай. Лицо у нее было огрубелое — вероятно, все детство провела в услужении, — однако приветливое, будто она рада обществу. Ямочки на щеках придавали ей некоего очарования, но глаза слегка косили — левый взирал прямо на меня, правый уставил зрачок вбок, что девицу отнюдь не красило и притягивало невежливый взор. — Или вы проездом?

— Надеюсь, я здесь надолго, — отвечала я. — Приехала вечером и хотела с утра осмотреть деревню. Чудесная у вас тут чайная. Вы одна управляете?

— Мамка моя управляет, — объяснила она. — Токмо у нее опять черепушка разболелась, и Тетеха одна тута.

— Ужасно тяжело, должно быть, — предположила я, желая подольститься к местной торговке. — В обед, вероятно, здесь не протолкнуться.

— Правду вам сказать, легче, когда ее нету, — отозвалась девица и остервенело почесала в затылке. — Умеет она из мух слонов мастерить. Нет уж, дела глаже, когда я одна. Понимаете меня, мисс? У меня свои ухватки, у нее свои, иной раз они вместе не складываются.

— Прекрасно понимаю, — улыбнулась я и протянула ей руку: — Элайза Кейн. Рада познакомиться.

— Да и я, мисс, — отвечала она. — Молли меня зовут. Молли Сатклифф.

Она ушла за прилавок, а я сидела за столиком, с удовольствием прихлебывая чай и жуя лепешку, наблюдая, как течет жизнь за окном. Неизвестными путями сюда добрался номер «Иллюстрированных лондонских вестей» — он лежал на соседнем столике, и я потянулась было за ним, но передумала; в конце концов, эта самая газета поместила объявление о выступлении мистера Диккенса, и не прочти ее папенька, он, вероятнее всего, был бы со мною по-прежнему. Посему я затаила зло на газету и сейчас предпочла понаблюдать за деревенскими. К церкви по улице шел долговязый викарий, на удивление молодой человек, — он вел за собою щеночка. Щеночку было от силы месяца два, и он еще не привык ходить на поводке: то и дело останавливался, вертел головой и грыз веревку, надеясь вырваться на свободу, но викарий упорствовал, однако за поводок не дергал, останавливался погладить звереныша и шепнуть ему на ухо утешительные слова, и тогда щенок принимался целоваться и лизаться, скрепляя тем самым узы доверия. В очередной раз замешкавшись, викарий глянул на меня, и взгляды наши встретились; он пожал плечами и улыбнулся, а я против воли рассмеялась и продолжала смотреть вслед этой паре, пока они не исчезли за воротами церковного двора.

Допив чай, я встала, уплатила и поблагодарила Молли. Та забрала со стола пустую чашку с блюдцем и сказала, что, мол, чает, я к ним еще загляну, но коли мамка будет кричать, пускай я не обращаю внимания, мамка у нее иной раз сущий деспот.

— Я наверняка буду часто вас навещать, — сказала я. — Я новая гувернантка в Годлин-холле и, вероятно, стану регулярно наведываться в деревню.

При этих словах чашка выскользнула у нее из рук, упала на пол и разлетелась по меньшей мере на десять кусков.

— Боже правый, — сказала я, глядя на бывшую чашку. — Надеюсь, она была не очень ценная.

Но Молли на осколки и не взглянула — смертельно побледнев, она вперилась мне в лицо. Все ее дружелюбие, вся теплота мигом испарились, и она взирала на меня, не говоря ни слова, а я стояла, не понимая, что такое с нею приключилось; в конце концов она с собой справилась, тряхнула головою, сбегала за веником и совком и принялась сметать черепки. На меня она больше не смотрела — надо полагать, решила я, смущается собственной неуклюжести.

— Что ж, до свидания, — сказала я и ушла, недоумевая, отчего так стремительно переменилось ее настроение; впрочем, как следует поразмыслить я не успела: едва я ступила на улицу, мимо проехала тележка молочника, — выйди я спустя миг-другой, наверняка попала бы под лошадь. Я вскрикнула, поспешно овладела собой и наказала себе впредь смотреть, куда иду. Деревня совсем невелика, но никогда не знаешь, где тебя подстерегает опасность.

Я зашагала по улице, не заходя в лавки, но рассматривая витрины. Этой привычкой я обзавелась с год назад в Лондоне, где гуляла по Риджент-стрит, разглядывая в витринах роскошные товары высочайшего качества, — мне в жизни не хватило бы на них средств, но они наполняли меня томлением. На улице Годлина я миновала недурную овощную лавку с целым прилавком овощей и фруктов, подобных коим я никогда прежде не видала. Несомненно, местный урожай. Как приятно жить вблизи сельских угодий, размышляла я, где ты всегда обеспечен здоровой пищей. Это, в свою очередь, привело мне на ум Изабеллу и ее стылый завтрак. Я надеялась, что обед окажется удачнее; пожалуй, разумнее приготовить его самой. Окно портнихи явило взору еще один дуэт матери и дочери — одна помогала какой-то даме выбрать платье, другая сидела за швейной машинкой, и рот ее щетинился булавками; надеюсь, подумала я, никто ее не испугает, иначе она рискует проглотить булавку, а то и не одну. Витрина пекарни манила восхитительными лакомствами, и я подумала, не прихватить ли что-нибудь домой, — домой! сколь странно это слово приложимо к Годлин-холлу; будто он и в самом деле может стать мне домом, — дабы подкупить детские сердца. Но тут наконец, в стороне от дороги, прямо за деревенским насосом, откуда пили маленькие дети, я обнаружила дверь с табличкой красного дерева, на коей было выгравировано: «Альфред Рейзен, поверенный для прозорливых клиентов», разгладила пальто, поплотнее натянула шляпку на голову и вошла.

Молодой человек, расположившийся за столом, поднял голову от гроссбуха, услышав звяканье колокольчика. Был он на вид довольно странен — рано лысел, обладал толстыми румяными щеками и усами, которым недоставало надлежащего ухода. Под левым глазом у него притаилось незамеченное чернильное пятно. Он снял очки, снова нацепил их на нос и отложил перо. Руки его, отметила я, были покрыты черными отметинами, а манжеты рубашки составят предмет тяжкого труда его супруге в день стирки.

— Я могу быть вам полезен, мисс? — осведомился он.

— Надеюсь, — отвечала я. — Вы мистер Рейзен?

— Крэтчетт, — сказал он. — Клерк мистера Рейзена.

Я с трудом подавила смех.

— Крэтчетт? — переспросила я.

— Именно так, мисс, — негодующе отвечал он. — Вас насмешило мое имя?

Я качнула головой:

— Простите. Я вспомнила другого клерка по фамилии Крэтчетт. В истории о призраках, «Рождественской песни в прозе». [20]Вы читали ее?

Он воззрился на меня так, будто я внезапно заговорила на некоем древнем русском диалекте, и насупился.

— Мне читать некогда, — сказал он. — Я в конторе занят с утра до ночи. У кого есть время читать, тот пускай и читает. А мне не до того.

— Но вы хотя бы о ней слышали?

— Не слыхал.

— Вы не слыхали о «Рождественской песни в прозе»? — изумленно переспросила я, ибо повесть эта пользовалась громадным успехом. — Чарльза Диккенса?

— Нет, мисс. Я с этим господином не знаком.

Я расхохоталась, совершенно уверенная, что это какой-то розыгрыш, и лицо его гневно побагровело. Он не слыхал о Чарльзе Диккенсе? Возможно ли? А о королеве Виктории он слыхал? А о Римском Папе?

— Хорошо, это не имеет значения, — сказала я, слегка смутившись, поскольку взгляд его говорил, что малейшее пренебрежение к своей персоне он переживает до крайности серьезно. — Можно мне побеседовать с мистером Рейзеном? Он присутствует?

— Вам назначено?

— Боюсь, что нет. А надо было назначить?

Крэтчетт глянул на часы и нахмурился:

— Как этот час истечет, у него будет встреча с важным клиентом. Я спрошу — может, он вас и примет, но вы уж поторопитесь. Имя, пожалуйста?

— Элайза Кейн, — сказала я, а он кивнул и удалился в другую комнату; я же осталась озираться в приемной.

Сесть здесь было некуда, смотреть не на что. Я взяла со стола у Крэтчетта утреннюю «Таймс» и просмотрела заголовки. Еще одно убийство в Кларкенуэлле. На сей раз девушка. И еще одно в Уимблдоне. Мужчина средних лет, известен полиции. К тому же на Паддингтонском вокзале потерялся маленький ребенок, а принц Уэльский планирует посетить Ньюкасл.

— Мисс Кейн? — промолвил, Крэтчетт, появившись вновь, и я уронила газету, словно меня застали за неподобающим. Он проследил взглядом и, по видимости, вознегодовал, что я роюсь в его вещах. — Пойдемте со мной, будьте любезны? Мистер Рейзен уделит вам пять минут, если обещаете поторопиться.

Я кивнула.

— Пяти минут вполне довольно, — сказала я, сама ни на миг не поверив своим словам. Вопросы мои, подозревала я, отнимут раз в десять более времени, но для начала придется довольствоваться пятью минутами. Я последовала за Крэтчеттом в соседний кабинет, существенно роскошнее приемной, и клерк закрыл за мною дверь. У окна располагался обширный дубовый стол с аккуратными стопками бумаг, и, едва я вошла, хозяин кабинета поднялся из-за стола, подошел и протянул мне руку. Было ему чуть менее сорока лет — опрятный, с усталым, однако приветливым лицом. Ценительница немолодых джентльменов сказала бы также, что он весьма красив.

— Альфред Рейзен, — представился он с вежливым поклоном. — Кажется, вы хотели со мною увидеться. Увы, нынче я не располагаю временем. Не знаю, сообщил ли вам Крэтчетт…

— Да, я прекрасно понимаю, — отвечала я и, приняв его приглашение, села в кресло против стола; сам он вернулся на свое место. — Я пришла наудачу. Надеялась, что вы уделите мне время.

— Разумеется, мисс?..

— Кейн, — сказала я. — Элайза Кейн.

— И вы только что прибыли в Годлин? Мне кажется, прежде я вас не видел.

— Совершенно верно, — сказала я. — Я прибыла вчера вечером. Лондонским поездом до Норвича, затем мистер Хеклинг довез меня в коляске.

— Хеклинг, — слегка удивился он. — Вы же не хотите сказать…

— Да, конюх из Годлин-холла, — сказала я. — Я новая гувернантка.

Он закрыл лицо руками, надавил на веки, некоторое время неподвижно посидел в этой позе бесконечного утомления, затем выпрямился и смерил меня взглядом, в котором любопытство не уступало изумлению. Затем встал и глянул на часы.

— Так не годится, — промолвил он. — Я забыл, что у меня назначено с… с мистером Хастингсом из Брэмбл-лодж. Сейчас я не могу с вами побеседовать.

— Прошу вас, — сказала я. — Это не отнимет много времени.

— Простите меня, мисс Кейн, однако…

— Прошу вас. — В упрямстве своем я повысила голос. Повисло долгое молчание. Он по-прежнему разглядывал меня, и я отвернулась, заметив на каминной полке весьма примечательные часы в деревянном корабельном корпусе. Изысканнейше выделанные, предмет некоей красоты — мне захотелось подойти, снять часы с их причала и рассмотреть резьбу.

— Новая гувернантка, — наконец вздохнул он, вновь усевшись за стол. — Подумать только. Уже прибыли.

— Так вы знали, что я приеду? — спросила я, снова к нему повернувшись.

— Мисс Беннет упоминала нечто в этом духе, — отвечал он до крайности, сочла я, уклончиво. — Даже существенно более того. Она побывала здесь всего лишь три дня назад, сидела в том же кресле, что и вы сейчас. Сообщила мне, что уезжает. Я надеялся ее отговорить.

Неизвестно отчего мне вдруг стало неуютно. Мне не нравилось сидеть там, где прежде сидела эта женщина. Никаких резонов беспокоиться у меня не было — не умерла же она в этом кресле, — однако я неловко заерзала; предпочтительнее было бы пересесть на диван у стены.

— Вам она сказала гораздо больше, нежели мне, — произнесла я. — Мистер Рейзен, я пришла к вам в некоторой растерянности. Мне представлялось, что некая семья нанимает меня гувернанткою детям. Тем не менее, прибыв вечером, я обнаружила, что не имею возможности встретиться как с мистером, так и с миссис Уэстерли, что оба они даже не присутствуют в Годлин-холле, а предыдущая гувернантка села в поезд, на котором прибыла я, дабы попасть в Лондон обратным рейсом. Я решительно не понимаю, что происходит.

Мистер Рейзен со вздохом кивнул. Затем улыбнулся мне и как бы пожал плечом.

— Я вполне постигаю, в каком вы замешательстве, мисс Кейн, — сказал он.

— Вы очень точно постигаете мое состояние, сэр.

— Итак, — промолвил он, сложив руки домиком, — чем я могу быть вам полезен?

Я замялась. С какой стати он задал мне этот нелепый вопрос?

— Итак, — отвечала я; в душе моей уже бурлила досада. — Мне дали понять, что вы занимаетесь финансовыми делами поместья.

— Это верно, — согласился он, — я ими занимаюсь. — Тут он резко выпрямился. — А, полагаю, я понял. Вас беспокоит ваше жалованье? У вас нет причин для тревог, мисс Кейн. Вы можете забирать ваше недельное содержание у меня в конторе, по вторникам утром. Крэтчетт все вам приготовит. Бухгалтерские книги у нас в полнейшем порядке.

— Меня беспокоит не жалованье, — сказала я, хотя, должна признаться, этот вопрос у меня тоже возникал; в конце концов, сбережений у меня почти не имелось, лишь то немногое, что удавалось откладывать из жалованья в Святой Елизавете, и несколько сотен фунтов, оставленных мне по завещанию папенькой, а я намеревалась не прикасаться к этому капиталу, дабы получать проценты. Чтобы выжить, мне требовалось постоянное содержание.

— Что до прочих хозяйственных расходов, — продолжал мистер Рейзен, — можете выкинуть их из головы. Провизию в Годлин-холл доставляет местный бакалейщик. Все счета от торговцев поступают непосредственно ко мне и незамедлительно оплачиваются. Жалованье Хеклинга и миссис… — Он кашлянул и поправился: — Все жалованья, какие потребно платить. Этим занимаемся мы. Вам решительно не о чем тревожиться, помимо очевидного.

— Очевидного? — переспросила я. — Это какого очевидного?

— Ну как же, — улыбнулся он мне, словно безнадежной дурочке. — Помимо заботы о детях, разумеется. Кому еще этим заниматься, как не гувернантке?

— Родителям? — предположила я. — Надо полагать, я не останусь с Изабеллой и Юстасом одна на веки вечные? Их родители скоро прибудут?

Мистер Рейзен отвел глаза, и чело его омрачилось.

— Мисс Беннет указала это в своем объявлении? — спросил он.

— Вообще-то, нет, — признала я. — Но я, естественно, думала…

— Говоря по чести, мисс Беннет не имела права размещать это объявление, не посоветовавшись со мною. Я не поверил своим глазам, когда раскрыл «Морнинг пост» в то утро. Не скрою, мисс Кейн, мы с нею побеседовали на сей предмет. И то была жаркая беседа. Однако мисс Беннет желала уехать во что бы то ни стало. Пожалуй, в некотором смысле я не могу ее винить, Но…

— Почему? — спросила я, подавшись вперед. — Почему вы не можете ее винить?

— Ну… — произнес он, с трудом подыскивая слова, — она здесь не прижилась, только и всего. Не была счастлива. Не была местной, — с нажимом прибавил он.

— Мистер Рейзен, я тожене местная.

— Это так, но, быть может, вы приживетесь лучше. — Он глянул на часы: — О небо, это ж надо, который уже час! Извините, что приходится вас выпроваживать, мисс Кейн, — сказал он, поднявшись и протянув мне руку. — Но, как я уже говорил, у меня назначено.

— Разумеется, — отвечала я. Эти увертки меня рассердили, но я позволила ему подвести меня к двери. — Однако вы так и не ответили на мой вопрос. Касательно родителей Изабеллы и Юстаса. Когда мне их ожидать?

Он посмотрел мне в глаза и в смятении наморщил лоб. Повисла продолжительная пауза, но я поклялась себе дождаться ответа — будь я проклята, если заговорю первой.

— Вы одна приехали в Годлин? — спросил он, и я вздернула бровь, удивленная резкой переменою предмета беседы.

— Простите?

— Я лишь интересуюсь, не привезли ли вы с собою компаньонку. Или, быть может, родителя? Старшего брата?

— У меня нет ни братьев, ни сестер, мистер Рейзен, у меня нет друзей, моя мать умерла, когда я была маленькой, а отец мой отправился на небеса чуть более недели назад. Почему вы спросили?

— Мне так ужасно жаль, — произнес он и коснулся моего локтя. То был жест столь откровенно задушевный, что у меня оборвалось сердце. — Что ваш отец скончался, — пояснил он. — Потеря близкого — страшная трагедия.

Я открыла было рот, но слов не нашла. Я посмотрела, как его ладонь лежит на моем локте, и, к своему изумлению, в этой нежности обрела безграничное утешение. Он перехватил мой взгляд, отдернул руку, закашлялся и отвернулся. Наконец, пытаясь собраться с мыслями, я вновь осведомилась о местонахождении родителей Уэстерли.

— Не могу вам сказать, — как ни прискорбно, отвечал он. — Мисс Кейн, вы же любите детей?

— Что? — изумленно переспросила я. — Ну разумеется, я люблю детей. Я учила маленьких девочек в Лондоне.

— И вам понравились Уэстерли? Я понимаю, что вы едва познакомились, но они вам понравились?

Я задумалась.

— Они довольно необычные, — сказала я. — Но очень смышленые. Девочка непроста. Мальчик прелестен. Я уверена, что со временем мы замечательно поладим.

— В таком разе я лишь умоляю вас о них заботиться, мисс Кейн. Вас для этого и наняли. Заботиться о них, по необходимости отчасти их обучать. Хотя бы мальчика. Что же до всего прочего… — И тут он широко развел руками, словно подразумевая, что все прочее не в его власти. На миг мне почудилось, будто он ожидает, что сейчас я паду в его объятия. (И, как ни абсурдно, меня подмывало именно так и поступить.)

Я вздохнула. Беседа вышла совершенно неудовлетворительная, а положение мое не прояснилось ни на гран. Но, должно быть, выбора у меня не было, и сейчас надлежало уйти. За дверьми на меня накатило великое разочарование, но на обратном пути в Годлин-холл оно слегка рассеялось; я сказала себе, что все это неважно, я познакомилась с мистером Рейзеном, позднее могу снова нанести ему визит, а затем и снова, если потребуется, и подробнее расспросить о своих обязанностях. Назначу ему встречу. Если назначить, скажем, встречу на полчаса, едва ли он сможет выгнать меня из кабинета спустя пять минут.

Альфред Рейзен. Какое красивое имя.

Обратный путь показался мне труднее, нежели дорога в деревню, — удивительно, поскольку ни туда, ни обратно не приходилось ехать ни в гору, ни с горы; дорога по большей части вилась совершенно плоско, как едва ли не повсюду в сельском Норфолке. Я миновала огромные ворота, отмечавшие границу поместных земель; вечером накануне Хеклинг задержался там, дабы сквозь деревья я впервые узрела Годлин-холл. Утро по-прежнему было солнечное, и однако же внезапно поднялся сильный ветер. Чем ближе я подъезжала к дому, тем сильнее этот ветер дул, отталкивая меня; наконец я капитулировала, слезла с костотряса и зашагала к дверям, ведя его рядом.

Насилу раскрыв сощуренные глаза на ужасном ветру, со двора я заметила щель приоткрытой парадной двери. Я зашагала туда, борясь с ураганом, как будто не желавшим моего прибытия в дом; едва я преодолела три парадные ступени, дверь захлопнулась у меня перед носом. Я вскрикнула. Быть может, кто-то за нею стоял — кто-нибудь из детей, скажем, шутки со мною шутит? Юстас вечером прятался за дверью — не он ли опять валяет дурака?

Я потянулась к колокольчику, но рука моя не умела обороть силу ветра. Как это возможно, недоумевала я, если я стою прямо под стеною? Стена должна укрывать меня от ветра, однако тот по-прежнему немилосердно меня трепал. Я снова потянулась к колокольчику, но ветер был слишком силен — словно разозлившись, он вовсе сбил меня с ног, толкая прочь от дома, я стала клониться спиною вперед, запнулась о ступеньку и едва удержалась от падения. А ветер все толкал, толкал и толкал меня, я еле стояла на ногах, и тут он поднял меня над землею, я покатилась кувырком, ссаживая правую ногу о камни, и почувствовала, как с колена сдирается кожа; я пронзительно закричала, завопила, и в тот же миг парадная дверь открылась, а ветер рассеялся, стих, замер — столь же внезапно, сколь и начался.

— Элайза Кейн! — вскричала Изабелла, направляясь ко мне; младший брат ее бежал чуть позади. — Почему вы тут легли?

— Посмотри, сколько крови, — сказал Юстас, трепетно понизив голос, и я поглядела на свое колено, и в самом деле немало окровавленное, хотя я тотчас поняла, что ничего не сломано, потребно лишь промыть и забинтовать рану, а затем все будет хорошо. Однако происшествие потрясло меня — и в особенности резкая перемена погоды: ни ветерка не ощущалось более в воздухе, не говоря уж о торнадо, что толкало и гнало меня прочь, подальше от Годлин-холла.

— Ветер, — сказала я, глядя на детей, у которых на головах не сбилось ни волоска. — Ветер! Дети, вы что, не чувствовали? Не слышали?

Глава девятая

В последующие дни жизнь в Годлин-холле как будто вошла в русло, и, к моему облегчению, пугающих происшествий более не случалось. Меня по-прежнему беспокоило, сколь мало знаю я о семействе Уэстерли и почему так долго вынуждена буду приглядывать за Изабеллой и Юстасом одна, но я отставила свои треволнения и принялась налаживать дружбу с детьми. Как и было обещано, утром ближайшего вторника в конторе мистера Рейзена меня ожидало жалованье, подсчитанное и выписанное клерком Крэтчеттом, каковой, похоже, совершенно на меня ополчился, но, когда я попросила о свидании с его нанимателем, меня поставили в известность о том, что мистер Рейзен отбыл по делам из Норфолка, а Крэтчетт никак не может записать меня на прием без предварительного одобрения стряпчего. В продолжение всей этой беседы Крэтчетт то и дело стрелял глазами на дверь кабинета, отчего я уверилась, что в действительности мистер Рейзен никуда не уезжал, но, напротив, сидит у себя за столом, не желая со мною увидеться, и обстоятельство это расстроило меня до крайности. Однако, поскольку никак не возможно было опровергнуть заявления клерка, не выставившись истеричкой, я лишь сообщила ему, что приду снова и что вопросы мои настоятельно требуют дальнейшего разбирательства, а затем в досаде отбыла.

Несколько раз я пыталась застать и неуловимую миссис Ливермор, но вотще. Просыпаясь в восемь, я наблюдала, как она в пальто и с сумкой шагает прочь от дома по дорожке; если я просыпалась получасом раньше, получасом раньше уходила и она. Миссис Ливермор словно бы подчеркнуто старалась вовсе со мною не сталкиваться, хотя не приходилось сомневаться, что она прекрасно осведомлена о появлении в доме новой гувернантки. Однажды, выглянув в окно и заметив миссис Ливермор, я выбежала во двор, но, как и в прошлый раз, она свернула за угол и будто испарилась, а я уже заподозрила, что она мне мерещится. В такие минуты я спрашивала себя, не сам ли норфолкский воздух куражится надо мною.

Но, невзирая на все эти заботы, я постепенно проникалась радостью жизни в Годлин-холле. Разумеется, я часто вспоминала папеньку, а временами, особенно по ночам в спальне, когда я оставалась одна, воспоминания эти доводили меня до слез, но я уже привыкала к своей утрате и училась с нею жить. Сему способствовали долгие прогулки по садам в окрестностях дома. Я утишала свое горе тем, что папенька прожил большей частью счастливую и интеллектуально наполненную жизнь, а кроме того, дважды познал истинную любовь — супружескую, а затем дочернюю. Я возвращалась, надышавшись свежим воздухом, ноги мои слегка ныли, настроение неизменно повышалось, и я взирала на свою переменившуюся жизнь с оптимизмом.

Как ни радовалась я новой обстановке, меня по-прежнему раздражал спертый воздух в спальне и моя положительная неспособность открыть окно. То было высокое окно, вверху заостренное, почти стрельчатое, однако шире, от пола и потолка отстоящее не более чем на три фута и разделенное вертикально на две половины, каковые, говоря теоретически, надлежало открывать, дабы проветривать комнату. Однажды после обеда, заметив, как Хеклинг шагает по двору, а вокруг скачет его пес Перец, я решила обсудить с конюхом эту незадачу.

— Оно не открывается, — сообщил мне Хеклинг, пожав плечами и смерив меня равнодушным взглядом, словно недоумевая, как мне хватило глупости предположить иное.

— Разумеется, открывается, мистер Хеклинг, — возразила я. — На нем две рукояти, обе так и ждут, чтобы их повернули. Но, как я ни стараюсь, они не поддаются. Может, их надо смазать?

— Мистер Уэстерли его запечатал, — сказал Хеклинг, пожевав нечто отвратительное, и от его чавканья мне захотелось убежать со всех ног. — Смолу горячую в замок залил, вон оно как. Чтоб никто не отмыкал.

Я недоверчиво глядела на него — он что, полагает, я скудна умом?

— И зачем бы ему поступать столь нелепо? — спросила я.

— Говорил, дескать, сквозит очень. Половину окон в доме запечатал. Сами гляньте, коли не верите. Топить-то такой домище куда как накладно. А кошель не бездонный. У кого деньжата есть, те их небось и тратят.

Я вздохнула. Какой вздор и какая досада; в спальне моей уже отдавало затхлостью. Я не хотела оставлять дверь нараспашку — мне потребна приватность и незачем внушать детям, будто им все дозволено, а я прекрасно знала, как любят дети копаться в чужих вещах; я всего лишь желала ежедневно проветривать. Спала я беспокойно, и, полагаю, отчасти это объяснялось духотою.

— Вам еженедельно платят как подобает, мистер Хеклинг? — осведомилась я, ухватившись за возможность задать ему еще несколько вопросов; обыкновенно, завидев меня, он отворачивался и шагал прочь. Как-то раз он даже оседлал свою Винни и от меня ускакал; феноменальное поведение.

Он сощурился, пожевал губу, поразмыслил, затем кивнул:

— А то. Вы что, колготились?

— Вовсе нет, — отвечала я, слегка краснея, но не отводя взгляда; этот человек меня не напугает. — Разумеется, мистер Уэстерли поручил финансы мистеру Рейзену, не так ли?

— А то. Сколько я знаю.

— Как вы полагаете, мы в ближайшее время его увидим?

— Мистера Рейзена? — пожал плечами он. — Да с чего бы? Коли вам надобно с ним повидаться, вы бы…

— Мистера Уэстерли, — поправила его я, совершенно уверенная, что он и так прекрасно меня понял. На миг мне почудилось, будто он вот-вот улыбнется — редкое дело, — но он явно передумал. Взглянул на Перца, что сидел подле и переводил взгляд с меня на хозяина и обратно, следя за нашей беседой. Я уже заподозрила, что собака откроет мне больше, чем Хеклинг.

— Это навряд ли, — в конце концов отвечал этот последний. — Мне уж пора, мисс. Перцу бы побегать, а то он свирепеет.

— Он, вероятно, очень занят, раз не может даже навестить детей, — заметила я. — А что касается миссис Уэстерли, не представляю, как она могла с ними расстаться. Они такие сокровища.

Он гавкнул в рассуждении засмеяться, отчего мне в лицо полетела слюна; я в омерзении отступила и отерлась. Разумеется, этот скот и не подумал извиниться.

— Сокровища, — повторил он, тряся головою. — Небось можно и так сказать. — Он снова рассмеялся, явно позабавленный моим замечанием.

Я смотрела, как он шагает по дорожке, то и дело подбирая палки и бросая их собаке. Я пообещала себе, что не отвернусь, пока он не исчезнет из виду, и наконец, несколько удалившись и, по видимости, ощутив мой взгляд, он помедлил и повернулся, уставился мне в лицо, и мы, двое работников этого дома, наблюдали друг за другом и ждали, кто первый сдастся. Он был слишком далеко, и его гримасы я не разглядела, но когда он подобрал палку, толстый сук, и угрожающе взвесил ее в руке, а собака в предвкушении заскакала вокруг, меня мороз подрал по коже и я отвела глаза, кляня себя за неспособность одолеть грубияна в гляделки.

Глава десятая

Мы с детьми ежедневно занимались в классной комнате, что располагалась в конце коридора третьего этажа, за короткой лесенкой. То была светлая комната, с замечательным видом на поместье; на стене классная доска, под нею огромный учительский стол с великим множеством ящиков, напротив две детские парты поменьше, бок о бок.

— Сколько девочек вы учили в этой вашей лондонской школе? — как-то утром спросила Изабелла; она сидела за партою, по обыкновению безупречно нарядная, и ее карандаши лежали перед нею аккуратным рядком.

— В классе помещалось человек тридцать.

— Мои сверстницы? Или Юстаса?

— Скорее Юстаса, — сказала я, и в ответ на это он поднял голову и улыбнулся. Какое прелестное лицо, подумала я. Обычно опасливое, едва ли не испуганное, но, когда он улыбался, все это мигом исчезало и он словно преображался в совсем другого мальчика. — Даже помладше. Их называли «маленькие девочки».

— А с ними бывали неприятности? — продолжала Изабелла.

— Неприятности?

— Вам приходилось их наказывать?

— Иногда, — сказала я. — Но очень редко. Ты должна понимать, Изабелла: школа, где я служила, была не как в книжках. Учителя не искали всякой возможности высечь злополучных своих подопечных или заставить их гулять по двору с картонкой на груди «Осторожно: кусается». Мистеров Брокльхёрстов [21]в нашем учебном заведении тоже не водилось. Нет, мы были добры к нашим девочкам, а они в ответ уважали нас и увлеченно занимались. В основном.

— Я бы хотела поучиться в школе с другими девочками, — задумчиво промолвила Изабелла. — Но папа говорил, нам положено учиться здесь.

— Частное образование — привилегия всякой состоятельной семьи, — объяснила я. — Только беднейшие слои принуждены учиться скученно. На самом деле большинство моих маленьких девочек уйдут из нашей школы, когда им минет лет двенадцать или тринадцать.

— И что с ними будет потом? — спросил Юстас. — Выйдут замуж?

— Господи боже, конечно нет, — усмехнулась я. — Тебе не кажется, что они чрезмерно юны? Ты вот представляешь, как выйдет замуж Изабелла?

Юстас слегка фыркнул, но примолк, поймав сестрин взгляд. Затем она мрачно воззрилась на меня — очевидно, моя легковесность ее рассердила.

— Я считаю, это было весьма грубо с вашей стороны, — тихо произнесла она. — Вы полагаете, никто меня не возьмет?

— Ну честное слово, Изабелла, — сказала я, надеясь рассеять этот мрак. — Ничего подобного я в виду не имела. Я лишь хотела сказать, что девочке твоих лет весьма необычно было бы пользоваться вниманием кавалера. Ты не согласна? Разумеется, со временем, когда ты подрастешь, твоей руки станет добиваться множество молодых людей.

— А вы, Элайза Кейн? — поинтересовалась она, взяв с парты карандаш и медленно вдавив остро отточенный кончик в левую ладонь. — Вы ведь не замужем, не так ли?

Я помедлила с ответом, опасаясь, что она поранится.

— Нет, — сказала я. — Не замужем.

— Но вы очень старая. Сколько вам лет?

— А как ты думаешь? — спросила я, в душе сожалея, что она об этом заговорила.

— Шестьдесят семь, — высказался Юстас.

— Мне двадцать один, нахал, — улыбнулась ему я.

— Двадцать один, однако не замужем, — продолжала Изабелла. — Вы не боитесь остаться синим чулком?

— Я об этом не думаю, — солгала я.

— Никогда?

— Никогда. В конце концов, у меня есть место. Здесь, в Годлин-холле. И я вполне довольна.

— Но вы разве не предпочли бы нам супруга? — спросила она.

— Ну, я не знаю, — отвечала я, и голос выдал мою неуверенность.

— Вы не хотите своих детей? Вам не утомительно заботиться о чужих?

— Я бы очень хотела своих детей. Надеюсь, однажды они появятся.

— Но ведь вы не сможете работать, если выйдете замуж? — не отступала она. Голос ее напряженно зазвенел, она костылем вгоняла в меня свою мысль, а острие карандаша все глубже вонзалось в ее ладонь; я занервничала: она вот-вот проткнет кожу, и прольется кровь.

— Это еще почему? — спросила я.

— А кто присмотрит за вашими детьми? Вы ведь не поручите их воспитание другой женщине?

— Изабелла! — прошептал Юстас, тыча ее в бок; на горестном его личике тревога мешалась с ужасом пред этими безобидными, казалось бы, замечаниями.

— Пожалуй, — отвечала я. — Надо полагать, мой муж станет работать, а я посвящу свое время детям. Так уж оно в жизни устроено. Но, Изабелла, все это лишь гипотезы, и…

— Дети — забота матери, не так ли? — продолжала она. — И ни одна женщина не должна ее замещать.

— Ну, наверное, — сказала я, уже не понимая, к чему она клонит.

— Вы ведь этого не допустите? — спросила она. — Если кто-нибудь попросит вашей руки? И если вы согласитесь? И если у вас родятся дети? Вы не допустите, чтобы их воспитывала другая женщина?

— Нет, — сказала я. — Это же моя обязанность.

— Значит, вы понимаете, — сказала она, получив, по видимости, удовлетворительный ответ, выпрямилась и отложила карандаш в желобок на парте.

— Что понимаю? — спросила я; я не постигала, как ни вдумывалась, что именно она мне внушала.

— Всё, — отвечала она, глубоко вздохнув, и отвернулась к окну. Я наблюдала за нею словно целую вечность; она будто погрузилась в некий транс, каковой овладел и мною; обе мы очнулись, лишь когда заговорил Юстас.

— Мисс Кейн, — тихо, почти шепотом произнес он, и я взглянула на него.

— Да, — сказала я. — За работу, дети. Нельзя же молоть языками весь день. Я предполагала сегодня заняться королями и королевами английскими. История наша весьма богата, и, надо думать, исторические рассказы вас увлекут.

— Мы кое-что знаем о королях и королевах, — заметил он. — В Годлин-холле однажды останавливался король.

Я рассмеялась.

— Неужели и вправду? — спросила я; быть может, он сочиняет из озорства.

— Вообще-то, и вправду, — отвечала Изабелла, оторвавшись от окна и вперив в меня пронзительные голубые глаза. — Нам папа рассказывал. Это, разумеется, было очень давно. Больше ста лет назад. Говоря точнее, в 1737 году. Когда хозяином Годлина был прадедушка.

— В 1737 году, — повторила я за нею, мысленно листая списки. — Значит, правил у нас тогда…

— Георг II, — отвечала она. — Я же сказала, что Юстас не выдумал. Иначе я бы не сообразила так скоро, правда?

— Разумеется, — сказала я. — Юстас, честное слово, я не усомнилась ни на миг, — прибавила я, и мальчик улыбнулся мне до ушей. — Я просто удивилась. Наш монарх — здесь, в Годлин-холле! Как это, вероятно, было волнующе.

— Осмелюсь предположить, — согласилась Изабелла. — Но королева, Каролина Ансбахская, занедужила после прогулки по саду. Ей назначили кровопускание и приложили пиявки в комнате, что соседствует с вашей, Элайза Кейн, однако пользы это не принесло. Лекарь был, изволите ли видеть, болван. Не знал, чем ее лечить, вот в чем беда. Обычная история с провинциальными лекарями. Нередко благотворнее предоставить делам природным идти своим чередом, нежели довериться норфолкскому эскулапу. Заботы его целесообразнее применять к лошадям в конюшне либо к Хеклингову Перцу.

Я взирала на нее, забавляясь и теряясь от подобной манеры речи; очевидно было, что сию тираду она слыхала не раз, — быть может, это дословная речь ее отца, поведавшего друзьям за ужином о визите королевских особ, — но столь взрослый синтаксис из уст столь юной девочки приводил меня в замешательство и немало тревожил.

— В итоге ее доставили в Лондон, — продолжала Изабелла. — Но у нее случилось прободение кишечника, и она скончалась. Король очень горевал. Он, как вы понимаете, сильно любил свою королеву. Пережил ее на четверть века и, однако, более не женился. Весьма достойный поступок, не находите? [22]Но он ополчился на прадедушку, ибо тот был хозяином дома, где случилось печальное событие. Более не приглашал его ко двору. Прадедушка ужасно огорчался: он был активным приверженцем короны. Как и весь наш род с самой Реставрации. Мы выступали на вражеской стороне в Войне Алой и Белой розы, но это было в стародавние времена. И со временем нам даровали прощение. Как бы то ни было, подобные события не проходят бесследно, как вы считаете? Кончина в доме?

— Но ты ведь сказала, что королева скончалась не здесь? — заметила я.

— Я веду речь не о королеве, — отмахнулась она, словно сочла мое возражение решительно несуразным. — Итак, о чем мы сегодня поговорим, Элайза Кейн? О короле Георге II? Или отправимся в глубь веков? Скажем, к Ланкастерам и Йоркам, раз уж я о них вспомнила?

— Еще дальше, — сказала я, открыв учебник и пролистав до намеченной главы. В классной комнате слегка засквозило, и я пожалела, что не прихватила теплый кардиган; впрочем, мне не хотелось его искать, бродя по пустому дому, мимо комнаты, где пускали кровь бедняжке Каролине Ансбахской. — Я предполагала, что мы начнем с пленения Эдмунда Тюдора [23]и корней сей победоносной, однако кровавой династии.

Я глянула в окно и вздохнула. Пока я не смотрела, кто-то из детей написал нечто на затуманенном стекле. Нечто столь вульгарное, что я не пожелала лишний раз привлекать к надписи их внимание.

Глава одиннадцатая

По воскресеньям мы с детьми посещали службы в деревенской церкви, и в первые недели, входя и шагая по проходу к семейной скамье у алтаря, я ощущала себя отчасти зверем в зоосаде. Все прихожане до единого эдаким ужасно ненавязчивым манером поворачивали головы, дабы создать впечатление, будто в действительности ни один не смотрит, и, однако, взгляды прожигали меня насквозь. Поначалу я полагала, что рассматривают они нарядно одетых детей, но постепенно заподозрила, что их больше интересует моя персона, — прежде не изведанное мною ощущение, ибо я не привыкла к тому, что на меня оборачиваются.

Меж этих бестревожных каменных стен душа моя воспаряла вместе с хором, почти незримым на галерее над дверьми, и я трепетно предвкушала воскресные утра и утешение, что дарила мне служба. Преподобный Диаконз читал вдумчивые проповеди; в отличие от проповедей, что мне доводилось слышать в Лондоне, слова его не создавали впечатления, будто он всякий раз заново переваривает и срыгивает их для очередной паствы, — впрочем, был он человеком молодым и призвание свое выполнял с воодушевлением. Когда он заговаривал о доброте и любви к ближнему, мысли мои нередко устремлялись к папеньке, и подчас нелегко бывало с собою совладать. Я прижилась в Норфолке — во всяком случае, так мнилось мне, — но внезапность моего отбытия из Лондона вскоре после скоропостижной папенькиной кончины разодрала мои чувства в клочья; ныне же, когда жизнь успокоилась, в одиночестве или в церкви помыслами я все чаще льнула к моему родителю. Я скучала по нему ужасно, вот в чем вся правда. Я скучала по нашим беседам; я скучала даже по насекомым книгам и сокрушалась, что ни одной не оставила на память, а отправила их все мистеру Хестону в Британский музей. «Я всегда стану о тебе заботиться, — сказал папенька по моем возвращении из Корнуолла. — Ничего плохого с тобою не случится». Но кто же позаботится обо мне теперь, когда он скончался? Кто защитит меня? Кто не допустит, чтобы со мною случилось дурное?

После одной необычайно трогательной гомилии, готовая разрыдаться при воспоминании о нашей с папенькой счастливой жизни, я сказала детям, что хочу побыть в церкви и помолиться в одиночестве, и мы уговорились спустя несколько минут встретиться возле деревенского насоса у обочины дороги, что вела обратно в Годлин-холл. Прихожане, по обыкновению, разошлись, и я опустилась на колени, закрыв лицо руками, и вознесла Господу молитву о том, чтобы папенькина душа обрела покойное пристанище, и о том, чтобы папенька приглядывал за мною и защищал меня по-прежнему. Вновь подняв голову, я заметила, что плачу, а преподобный Диаконз, к моему смущению, убирает с алтаря реликвии и смотрит на меня. Я села на скамью, а он приблизился и выдавил улыбку.

— С вами все благополучно? — спросил он.

— Все хорошо, благодарю вас, — отвечала я, слегка покраснев. — Я должна просить у вас прощения, я не имела в виду столь глупо себя вести.

Он качнул головой и сел на скамью впереди, развернувшись ко мне. Лицо у него было доброе, и это мне понравилось.

— Вам не за что просить прощения, — пожал плечами он. — Вы мисс Кейн, да?

— Совершенно верно.

— Новая гувернантка Годлин-холла?

Я кивнула, и он несколько отвернул слегка омрачившееся лицо.

— Вероятно, это я должен перед вами извиниться, мисс Кейн.

Я воздела бровь, не постигая смысла его слов:

— Это еще за что?

— Вы приходите сюда не первую неделю. Я видел вас в деревне и на службах, но сам не зашел к вам. Не представился, скажем так. Надеюсь, вы не думаете обо мне дурно.

— Вовсе нет, — отвечала я; говоря по чести, меня даже не посещала мысль, что он может выступить в путь, дабы познакомиться со мною. Кто я такая, в конце концов? Всего лишь платная работница. Гувернантка. Я не хозяйка Годлин-холла, хоть и единственная взрослая женщина в доме. — Вы, надо полагать, человек весьма занятой.

— Ну да, ну да, — медленно кивнул он. — Но это не оправдывает меня. Следовало найти время. Я говорил себе, что мне надлежит с вами побеседовать, но… — Он легонько вздрогнул, словно призрак прошел по его могиле, и мне почудилось, что Годлин-холл чем-то его страшит. — В общем, мне очень жаль, — после паузы прибавил он, встряхнув головой, дабы изгнать оттуда застрявшие мысли. — Как вам живется?

— Неплохо, — отвечала я. — Дети просто чудесные.

— Необычные дети, кажется мне, — поразмыслив, промолвил преподобный Диаконз. — Души их, разумеется, чисты, но они так страдали. Изабелла — на редкость умная девочка. Не исключено, что однажды она выйдет за блестящего человека. Юстас тоже подает немалые надежды.

Я нахмурилась, из всей его тирады разобрав лишь одно слово.

— Страдали? — переспросила я. — Как они страдали?

Он замялся.

— Все мы страдаем, мисс Кейн, не так ли? Жизнь есть страдание. До великого Судного дня, когда те, чьи сердца и поступки чисты, наконец вновь обретут мир и упокоение.

Я уставилась на него в упор. Разумеется, я не была близко знакома с преподобным и все же сочла, что замечание это не делает ему чести.

— Вы утверждаете, что они страдали, — не отступила я. — Мне кажется, вы подразумеваете нечто особенное, отличное от страданий человечества. Что именно, позвольте спросить?

— В их жизни случилось великое потрясение, — отвечал он, опустив голову и разглядывая обложку молитвенника, на которой, отметила я, значились буквы «А.Д.». — За последний год вы… которая же это… уже шестая гувернантка Годлин-холла.

Я удивленно воззрилась на него. Эта весть была для меня положительно нова.

— Шестая? — переспросила я. — Мне кажется, вы ошибаетесь, я всего лишь вторая. До меня гувернанткой была мисс Беннет. Наверняка она долго здесь пробыла?

— Ох батюшки, вовсе нет, — сказал преподобный Диаконз. — Нет, мисс Беннет прожила у нас всего месяц. А то и меньше.

— Месяц? — переспросила я. — Я не понимаю. Отчего она так поспешно уехала? И если вы не ошиблись в подсчетах, где предыдущие четыре? Если я шестая гувернантка за год, они прослужили здесь немногим дольше.

Викарий неуютно заерзал — он как будто уже раскаивался, что затеял этот разговор. По лицу его судя, он предпочел бы укрыться в безопасности своего обиталища, предвкушая вкусный воскресный обед и дневную прогулку со щенком.

— Мистер Рейзен, — сказал он. — Вам надлежит побеседовать с ним. Он ведь занимается делами поместья.

Мистер Рейзен! Опять он! К своему великому смущению, при одном его имени я вспыхнула. Пожалуй, в последние дни он изредка приходил мне на ум.

— Я пыталась побеседовать с мистером Рейзеном, — досадуя на собственную глупость, с неудовольствием сказала я. — И даже не раз. Но его трудно застать. Его помощник мистер Крэтчетт не выпускает из рук книгу записи деловых встреч. В Царствие Божие проще попасть, чем в кабинет к мистеру Рейзену.

Преподобный Диаконз дернул бровями, и я отвела взгляд; наверное, это было кощунственное замечание.

— Прошу прощения, — помолчав, сказала я. — Однако все это меня удручает. Я ни от кого не могу добиться ответа. Временами мне очень одиноко.

— Вам следует настоять, — мягко посоветовал он. — Не позволяйте Крэтчетту указывать вам, как можно и нельзя поступать, с кем можно и нельзя видеться. В конце концов, вы имеете право знать, — с жаром прибавил он, и мурашки побежали у меня по спине. — На вашем месте… вы же совсем юная. Вы имеете право знать!

В голове у меня всплыло сразу несколько вопросов, но я замялась, выбирая наиболее уместный. Если чрезмерно надавить на преподобного, подозревала я, он совершенно замкнется и станет твердить, что мне следует беседовать с одним лишь мистером Рейзеном; но он, чувствовала я, способен кое-что мне поведать, — кое-что он хочет мне поведать, нужно лишь верно задать вопрос.

— Вы говорите, что я шестая гувернантка за год, — тихо произнесла я, стараясь не задеть его ни единою нотою своего тона. — Значит, дети уже так долго разлучены с родителями.

— Да, — подтвердил он. — Как раз чуть более года.

Я нахмурилась. Что за родители бросают детей на столь продолжительное время? Разумеется, у них водятся средства, а путешествовать ныне гораздо проще. Да что там, если взбредет в голову и по пути не слишком задерживаться, можно сесть на пароход в Саутгемптоне, перебраться во Францию и в считанные недели очутиться в Риме. И ведь состоятельный класс именно так и живет? Подобное впечатление сложилось у меня из книг. Состоятельные люди предпринимают длительные поездки по Европе. Снимают виллы в Италии и дома в Месопотамии. Отправляются в круизы по Нилу, вечерами пьют коктейли на Босфоре. В противоположность мне, они не приговорены всю жизнь провести на одном месте, в отсутствие всякой возможности перемен. Но бросить детей в столь нежном возрасте? Когда они отбыли, Юстасу еще не исполнилось восьми. Возмутительно. Аристократия полагает себя высшим классом и притом столь мало заботится о потомках; какой фарс! Вот пауки-волки свое потомство пожирают.

— А другие четыре гувернантки, — продолжала я. — Они все поступали как мисс Беннет? Служили некоторое время, затем размещали объявление? И ныне редакция «Морнинг пост» со дня на день ожидает объявления от меня?

Преподобный Диаконз поморщился в немалом расстройстве.

— Только мисс Беннет разместила объявление сама, — сказал он. — Прочих подыскивал мистер Рейзен.

— Что ж, уже неплохо. Но вернемся к другим четырем. Отчего они уехали? Им пришелся не по нраву дом? Но там так красиво! Они остались равнодушны к детям? Я в это не верю, они столь… — Я умолкла, подыскивая слово. Очаровательны — решительно не то. Ласковы? Ни в коем разе. Приятны в общении? Да не очень. В конце концов я прибегла к его собственному эпитету. — Умны, — сказала я. — И интересны.

— Дом тут вовсе ни при чем, и дети ни при чем. — Он сыпал словами в великой спешке, и я видела, что причиняю ему ужасное неудобство, однако останавливаться не желала.

— Тогда в чем дело? Отчего они уехали?

— Они не уехали, — сказал он громче, едва не закричав, и голос его зазвенел в церкви, отдаваясь средь массивных стен, раскатившись эхом. — Они умерли.

Я молча глядела на него. Хорошо, что я сидела на скамье, — голова у меня слегка закружилась.

— Умерли? — наконец переспросила я, и голос мой слетел с губ тихим шепотом. — Все? Как?

— Нет-нет, — сказал он, отвернувшись, отчаянно мечтая сбежать. — Первая, мисс Томлин, — она умерла. При ужасных обстоятельствах. И еще три. Мисс Голдинг, мисс Уильямс и мисс Харкнесс. Они тоже скончались. Но мисс Беннет, ваша предшественница, осталась жива. Разумеется, случилось трагическое происшествие, побудившее ее к скорому отъезду, однако она выжила.

— Какое происшествие? — Я склонилась к нему ближе. — Прошу вас, мне совсем ничего не известно. Расскажите мне, умоляю.

Но он уже поднялся.

— Я и так разболтался чрезмерно, — сказал он. — Существует нечто… существуют чужие тайны, мисс Кейн. Неужели вы не понимаете? Я посоветовал вам побеседовать с мистером Рейзеном — заклинаю вас так и поступить. Если у вас есть вопросы, спросите его. Если вас что-то тревожит, расскажите ему, и он развеет ваши тревоги. Приходите ко мне с невзгодами духовного свойства, но не спрашивайте меня о последних двенадцати месяцах в Годлин-холле. Я и без того похоронил слишком много ваших предшественниц — я не желаю хоронить еще одну. А теперь я прошу прощения — боюсь, я поступил с вами дурно, у вас теперь больше вопросов, нежели ответов, и, однако, я вынужден откланяться.

Я кивнула — ясно, что он не промолвит более ни слова; я встала, пожала ему руку и зашагала к яркому солнцу дня. У дверей я обернулась: преподобный Диаконз тяжело опустился на первую скамью и закрыл лицо руками; какой-то миг я глядела на него, затем ушла.

На улице я огляделась, но детей не увидела. Зато я узрела доктора и миссис Токсли — супругов, что спасли меня в мой первый вечер в Норфолке, когда я едва не угодила под поезд.

— Мисс Кейн, — весело окликнула миссис Токсли. — Как ваши дела?

— Замечательно, благодарю вас, — отвечала я. — Я так рада вас видеть. Я как раз думала — быть может, вы заглянете выпить со мной чаю как-нибудь на неделе? Скажем, в среду?

Разумеется, ничего подобного я не думала. Эта мысль посетила меня только что. Однако у меня не было компаньонок, у меня вообще не водилось друзей. А миссис Токсли всего несколькими годами старше. Ну и отчего бы мне не позвать ее на чай? Да, я всего лишь гувернантка, а она докторша, но что с того? Улыбка ее слегка поблекла, и я заметила, что доктор Токсли неловко переминается на месте.

— К-конечно, — отвечала она, слегка запинаясь; вероятно, абсурдная внезапность этого приглашения удивила ее. — Но быть может, лучше нам встретиться в деревне, в чайной миссис Сатклифф? Вам так не будет удобнее?

— Я бы хотела, чтобы вы приехали в Годлин-холл, — сказала я.

— Она печет чудеснейшие кремовые пирожные. Вам наверняка понравятся…

— Прошу вас, — не отступала я и даже коснулась ее локтя — для меня сие весьма необычно, я прикосновений не люблю. — Прошу вас, приходите в Годлин-холл. Скажем, в среду, в три часа?

Она оглянулась на мужа, весьма, похоже, встревоженного, но затем, надо полагать, исполнилась независимой отваги и кивнула, ни слова не сказав, а я улыбнулась в ответ.

— Благодарю вас, — сказала я. — Значит, до среды. А теперь прошу меня извинить, не сочтите за грубость, но я вижу, что из паба выходит мистер Крэтчетт, и мне необходимо с ним перемолвиться.

Токсли удивленно смотрели, как я столь же решительно отбываю; я между тем направилась к помощнику мистера Рейзена, каковой, заметив меня, дернул бровью, развернулся и зашагал прочь.

— Мистер Крэтчетт? — позвала я, но он сделал вид, будто не слышит, и я закричала: — Мистер Крэтчетт! Будьте любезны! — Вышло так громко, что ему оставалось только обернуться; так же поступили и окрестные прохожие, воззрившиеся на меня неприязненно, словно я антиобщественный элемент.

— А, мисс Кейн, — промолвил он. — Какими судьбами.

— Оставимте эти игры, мистер Крэтчетт, — отвечала я. — Я желаю сообщить вам, что приду побеседовать с мистером Рейзеном во вторник, в одиннадцать утра. Мне потребуется около часа, и я бы предпочла, чтобы нас никто не беспокоил. Надеюсь, он будет свободен, но вам обоим надлежит знать, что я совершенно готова сидеть в приемной, пока он не освободится. Дабы мне было чем заняться, я прихвачу с собою книгу. Если потребуется, и две. А в случае, если мистер Рейзен вознамерится растягивать мое ожидание до бесконечности, я прихвачу с собою полное собрание сочинений Шекспира, и пьесы его помогут мне скоротать долгие часы. Как бы то ни было, я не уйду, пока мистер Рейзен меня не примет, вы вполне это уяснили? А теперь позвольте пожелать вам наиприятнейшего воскресенья, мистер Крэтчетт. Желаю вам вкусно пообедать. От вас разит виски.

С этими словами я развернулась на каблуках и зашагала прочь, оставив его посреди улицы — несомненно, потрясенного и раздосадованного моей дерзостью, — страшно довольная собой, ибо мне удалось произнести свою рацею экспромтом, ни единожды не запнувшись. Вторник, одиннадцать утра. Время назначено, и будь я проклята, если не добьюсь ответов. Я смотрела прямо перед собою, и от собственной целеустремленности меня подмывало расхохотаться; тут, к своему удовольствию, я узрела Изабеллу и Юстаса — как и было велено, они стояли у насоса, играли с палочкой и мячом.

— Пойдемте, дети, — промолвила я, шагая мимо, чувствуя себя совершенно новым человеком. — Не станемте задерживаться. Обед, знаете ли, сам себя не состряпает.

Глава двенадцатая

Благорасположение мое пережило час ужина и протянуло до сумерек, а затем диковинная буря чувств минувшего утра — горе, растерянность, досада и эйфория — улеглись меланхолией, и я бродила по землям поместья, встревоженная всем, что узнала или же не смогла узнать с той минуты, когда проснулась поутру. Шестая гувернантка за год! Просто поразительно. Первые четыре мертвы, пятая бежала по перрону Торпа, так спеша ускользнуть, что чуть не сбила меня с ног. Что случилось с ними? Что привело их к столь ужасному концу?

Вновь вернувшись к дому, я взглянула на окно своей спальни на третьем этаже, и отчетливая тревога овладела мною; я обхватила себя руками и потерла плечи, надеясь чуть-чуть согреться. Любопытно, почивали ли мои предшественницы в той же спальне — все-таки, в доме имеется еще по меньшей мере десять спален, и, вполне возможно, они жили в одной из них, — но от мысли о том, что я унаследовала их жилище, меня пробрал холод. Я и прежде отмечала, сколь эта комната чудесна, — не в таких (предполагала я) обыкновенно селят прислугу. Просторная, с роскошным видом на поместье. Если б не наглухо запечатанные окна, она была бы почти совершенна. Теперь же я поглядела на ее окно и вздохнула. Но быть может, дети назначили мне новую комнату, с коей не связаны мрачные воспоминания?

Сейчас, однако, я с изумлением узрела за шторами чью-то фигуру — слегка наклонившись, она взирала на меня. Не представлялось возможным разглядеть за белым тюлем, кто это, и я нахмурилась, уверенная, что ко мне в спальню пришла Изабелла. (По-моему, Юстас не из тех, кто копается в чужих пожитках.) Вот почему, отметила я про себя, я не оставляю дверь открытой. Желательно сохранить за собою хотя бы крошечную долю приватности. У меня на глазах фигура шевельнулась, а затем скользнула прочь от окна, и я решительно ступила в дом, намереваясь серьезно поговорить с Изабеллой, но, к своему изумлению, увидела ее в гостиной слева — девочка сидела на диване, вытянув ноги, погруженная в очередную сказочную повесть. Я, говоря мягко, удивилась и даже отчасти расстроилась. Значит, все-таки Юстас! Возможно, я неверно истолковала его нрав. Мне вовсе не хотелось его бранить, говоря по чести, мне он виделся очень славным мальчиком, но иного выхода не было; придется нам потолковать. Я уже двинулась к лестнице, но, не успела сделать и шагу, слева от Изабеллы появился Юстас, которого прежде не было видно, а за ним Хеклингов пес Перец — тот смотрел в потолок, из горла исторгая тихий рык и задней лапой скребя ковер, словно готовился напасть.

Ничего не страшась, я взошла наверх, свернула влево, поднялась по широкой лестнице на третий этаж, коридором приблизилась к своей спальне, распахнула дверь и огляделась, ожидая узреть незваного гостя.

К моему потрясению, в комнате не было ни души. Я в замешательстве озиралась. И минуты не прошло с тех пор, как я заметила фигуру за тюлевыми занавесями, и никак невозможно было выйти отсюда и спуститься по лестнице, не столкнувшись со мною. Я открыла гардероб, заглянула под кровать, но спальня пустовала. Я чуть не расхохоталась. Неужели мне почудилось? Неужели события нынешнего дня шутят шутки со мною и моим воображением? Я вздохнула. Иных объяснений нет. Но ведь я была так уверена!

Я отдернула занавеси, ладонями прижалась к громадным стеклам наглухо закрытых рам, в той же позе, что почудившаяся мне фигура, затем устало прикрыла глаза и привалилась к окну. Дальнейшее заняло от силы секунд десять или разве пятнадцать, но я помню каждое мгновенье, словно все происходит со мною снова, и могла бы поклясться, что длилось это целый час.

Затворенное окно, накрепко запечатанное кипящей смолою, распахнулось настежь, раскрылось вовне, в комнату ворвался ветер, и две руки — я почувствовала! я их почувствовала! — резко толкнули меня в спину, яростно оторвали от пола, как ужасный ураган, что трепал меня в первый день по моем возвращении из деревни. Руки эти настойчиво толкали меня, подобно незримой силе, тщившейся сбросить меня под поезд на вокзале Торп, я опрокинулась в окно, и в долю секунды, что я провисела, таращась вниз, на пятидесятифутовую пустоту, каковая безусловно меня прикончит, другие руки, другая пара ладоней — они были крупнее, эти руки, они были сильнее, — толкнули меня спереди, в живот, ударили, выбив из меня дух, и втолкнули в спальню. Взревел ветер за окном, и я ахнула — минувшие секунды меня потрясли, я пока не ведала, что творится, и даже страх не успел посетить меня; однако еще ничего не закончилось, ибо руки за моей спиною вновь меня толкнули, я снова чуть не выпала в окно, пол ушел из-под ног, я увидела землю, то место, где найду свою погибель, где тело мое разлетится на куски, но опять, не успела я упасть, вторая пара рук оттолкнула меня еще сильнее, жестоко, мне в жизни не бывало так больно, и я вновь очутилась в комнате, упала навзничь, спиною отлетела к стене, ударилась об нее и закричала, и в тот же миг окно захлопнулось, ветер утих, и я осталась одна, в слезах, в ужасе, раздираемая болью, совершенно не постигая, что произошло.

Пролежала я, вероятно, с полчаса, не в силах пошевелиться, не решаясь подняться, ибо не знала, что тогда случится, но наконец почувствовала, что в комнате воцарился покой, и медленно, опасливо встала на ноги. Я расстегнула платье и осмотрела живот. Он был весь избит, большая красная отметина покрывала его, и прикоснуться к ней было больно, — в ближайшие дни, понимала я, расцветка и ощущение станут меняться. Если б анатомия позволяла, я несомненно узрела бы такие же отметины на спине. Вознамерившись не поддаваться страху, я вновь подошла к окну и осторожно потянулась к рукоятям, боясь притронуться, но отчего-то зная, что самое страшное позади. Я попыталась их повернуть, но они не поддались. Они были накрепко запечатаны, как и прежде. Будто их и не открывали.

Я рухнула на постель, и громкий вопль ужаса набух у меня в горле, и я зажала рот рукою, дабы не закричать вслух. Что случилось в эти секунды? Как такое возможно? Мне не почудилось — синяки мои остались взаправду. В этом доме обитало что-то непостижимое, нечестивое; подозрение, от которого я прежде отмахивалась, полагая его фантазией, ныне целиком завладело мною, и я уверилась, что это правда. Однако всей правды я прежде и не подозревала.

Их тут двое.

Глава тринадцатая

В воскресенье мистер Крэтчетт мечтал избавиться от меня, но появление мое в конторе мистера Рейзена во вторник около одиннадцати побудило его к смирению. Я пришла в деревню пешком, что отняло почти час, но было бесконечно предпочтительнее поездки на костотрясе. Синяки на груди и спине потемнели и запестрели неприятными глазу оттенками, прикосновение к ним причиняло боль, и отчего-то я сочла, что променад облегчит мои физические страдания. Помимо того, я желала прогуляться, ибо дух мой погрузился в пучины уныния, и я надеялась, что свежий воздух меня растормошит.

Разумеется, после ужасного воскресного происшествия спала я дурно. Не желая спускаться и обсуждать случившееся с детьми, я очутилась в прискорбном положении человека, совершенно лишенного конфидентов. Ни друг, ни родня, ни единое доверенное лицо не могло прийти мне на помощь. О, как жалела я, что нет у меня старшего брата, готового разделить со мною бремя испытаний, как тосковала я по младшей сестренке Мэри, не выжившей и не ставшей мне компаньонкой. Ни единой души не было подле меня. Я была одна.

Я подумывала переселиться в одну из множества пустующих спален на втором или третьем этаже, однако столь простая перемена вряд ли отвадит от меня дух, что так негодовал на мое присутствие. Он не допускал меня в дом, когда я вернулась на костотрясе, теперь же тщился изгнать посредством более жестоких метод. Я подумывала составить письмо бывшей своей начальнице миссис Фарнсуорт и испросить совета, но не решилась, понимая, что, изложив подобные соображения на бумаге, выставлюсь безумицей. Она ответит, что мне мерещатся ужасы, или же тайком поведает учителям Святой Елизаветы, что я, желая унять боль утраты, пристрастилась к бутылке. Прочие могут усомниться во мне, но сама я не сомневалась, ибо синяки мои сполна доказывали подлинность призрачного разбоя — такие повреждения не нанесешь себе самому и не спишешь на фантазии взбудораженного ума.

Я решила остаться. Разумеется, я боялась. Жизнь моя, как и жизнь предыдущих гувернанток, была в опасности, и перед рассветом, когда страх и тревоги грозили меня одолеть, я замышляла собрать вещи, украсть у Хеклинга лошадь и коляску, помчаться на вокзал Торп, а оттуда в Лондон, в Кардифф, в Эдинбург, куда угодно. Но одно обстоятельство, точнее говоря, два, не позволили мне принять столь решительные меры: Изабелла и Юстас. Невозможно было оставить их одних с этой силою в доме; если она покалечила меня, взрослую женщину, что сотворит она с двумя беззащитными детьми? Я не была храбра, и все же мне хватило ума понять, что невозможно уехать из Норфолка, запятнав совесть детскими увечьями. Даже мисс Беннет не отмахнулась от своих обязательств. К утру я решила прожить историю сполна, постичь ее и, если потребно, одержать победу.

— Мисс Кейн, — сказал мистер Крэтчетт, когда я вошла, поднялся и одарил меня раболепной улыбкою. — Как вы сегодня очаровательны. — Вероятно, поутру он брился второпях: на лице осталось два кровавых пятна, над губою и ниже подбородка, отчего клерк имел весьма неприглядный вид.

— Доброго вам утра, мистер Крэтчетт, — улыбнулась я. Несокрушимая целеустремленность, после церковной службы дозволившая мне навязать ему свою волю, уже оставила меня; я, всего лишь гувернантка, что трудом зарабатывает на хлеб и кров, готовилась вновь склониться пред ними, искушенными мужчинами, деловыми людьми, обладателями собственности. — Надеюсь, в воскресенье вы не сочли меня чрезмерно дерзкой, — прибавила я, желая его умилостивить. — Однако мистер Рейзен очень неприступен, и договориться о приеме нелегко.

— О, не стоит тревожиться, дражайшая госпожа, — запротестовал он, нелепым манером помавая руками. — Уверяю вас, тут решительно не за что извиняться.

— Вы очень любезны, — отвечала я, не указывая ему, что вовсе не извинялась, но лишь объясняла свое поведение.

— Мисс Кейн, мы с миссис Крэтчетт женаты три года. Уж что-что, а склонность прекрасного пола к нервному возбуждению мне знакома.

Он вежливо поклонился; меня подмывало взять со стола пресс-папье, неизвестно почему отлитое в форме Ирландии, и обрушить ему на голову. Неужто найдутся в стране присяжные, которые признают меня виновной?

— Да, — сказала я, отвернувшись и стараясь унять негодование. — Тем не менее надеюсь, мистер Рейзен сможет уделить мне время.

— Без трудностей не обошлось, — отвечал клерк, давая мне понять, кто здесь главный. — Но, по счастью, вышло — как бы это выразиться? — переставить фигуры. Прием туда, прием сюда; одна сегодняшняя встреча состоится в конце недели. — Он подвигал руками в воздухе, словно и впрямь физически переставлял назначенные приемы. — Короче говоря, все необходимое сделано. И счастлив вам сообщить, что мистер Рейзен выделил время вам.

— Благодарю, — с облегчением сказала я. — Так я тогда?.. — И я кивнула на соседний кабинет — может, мне попросту зайти? Крэтчетт, однако, потряс головою и препроводил меня к креслу, коего прежде в приемной не было.

— Он скоро выйдет, — сказал он. — Прошу вас, посидите пока здесь. Боюсь, у меня не найдется чтения для дам. Мы выписываем лишь ежедневную «Таймс». Вы наверняка сочтете ее беспримерно скучной. Сплошная политика, преступность и экономические вопросы.

— Я полистаю — возможно, там пишут о новой шляпной моде, — улыбнулась я ему. — Или найдется удачный рецепт или узор для вязания.

Он вздохнул, протянул мне газету, вновь уселся за стол, нацепил пенсне и вернулся к своей писанине. Спустя мгновение дверь у него за спиною распахнулась и, хотя обитатель кабинета нашим взорам не явился, бестелесный голос позвал мистера Крэтчетта, а тот, в свою очередь, уведомил меня, что мне дозволено войти.

— Мисс Кейн, — промолвил мистер Рейзен, когда я перешагнула порог. Он сидел за столом в сорочке, галстуке и жилете, раскуривая трубку, — он пытался поджечь ком табака в чашечке, и, похоже, задача представляла для него определенную трудность. Спичка вскоре погасла, мистер Рейзен зажег новую и втягивал воздух, пока табак не занялся. — Табак высох, — пояснил он, а затем указал на диван у стены, где я и устроилась; стряпчий между тем снял с вешалки сюртук, надел и сел напротив в кресло. К моему удивлению, само присутствие его до крайности меня умиротворяло. — Сам виноват, конечно. Вчера вечером оставил его в гостиной и забыл накрыть крышкой. Всякий раз после этого с табаком беда.

— Мой отец обожал курить трубку, — поведала я, хотя дым трубки мистера Рейзена вовсе не напоминал папенькин табак, за что я возблагодарила судьбу: учуяв тот особый аромат, я разрыдалась бы под грузом воспоминаний.

— Весьма замечательно расслабляет, — улыбнувшись, поделился стряпчий. — Превосходный был человек сэр Уолтер Рэли. — Я взглянула на него в недоумении, но затем припомнила, что, разумеется, Уолтер Рэли был путешественником и привез табачное растение из Нового Света. — А вы знаете, — прибавил он, вынув трубку изо рта и тыча в меня чубуком, — что после казни сэра Уолтера его вдова повсюду носила с собою его голову в бархатной сумочке?

— Я не знала, — удивленно отвечала я.

— Диковиннейшее поведение, не находите?

— Наверное, она сильно его любила, — пожала плечами я, на что мистер Рейзен расхохотался.

— Я чертовски привязан к своей супруге, мисс Кейн, — сказал он. — Чертовски привязан. Но уверяю вас, если ей на дворе Вестминстерского дворца отчекрыжат голову за государственную измену, я эту голову похороню с телом вместе и не стану таскать с собой. По-моему, это чудовищно — вы не согласны? Превращает душевные страдания черт знает во что.

— Горе побуждает к необычайным поступкам, — тихо сказала я, пальцем водя по гладкой полировке столешницы, разделявшей нас. От слов его внутри у меня екнуло, и мне отчаянно захотелось выбежать из кабинета, умчаться от стряпчего как можно дальше, невзирая на все вопросы, что я для него берегла. — Мы не несем ответа за свои поступки в такое время.

— Хм-м, — задумчиво сказал на это мистер Рейзен, мне, однако, не поверив. — А что курил ваш отец? Как и я, «Старый знакомый»?

— «Джонсонов оригинальный», — в глубоком расстройстве отвечала я. — Знаете?

— Да. Впрочем, не питаю склонности к этому сорту. Я предпочитаю послаще.

— Папенькина трубка всегда пахла корицей и каштанами, — сказала я. — Странное сочетание, я понимаю, но когда он закуривал вечерами, читая у камина с трубкою в руке, и аромат корицы и каштанов наполнял комнату, душа моя неизменно успокаивалась.

Мистер Рейзен кивнул.

— Он умер скоропостижно? — спросил он.

— Внезапный недуг, — сказала я, отвернувшись и вперив взгляд в ковер. — Возбужденный холодами и дождем.

— Престарелый был джентльмен?

— Не очень. Но некоторое время был отчасти слаб. Я виню себя, поскольку в тот вечер дозволила ему выйти из дома в дурную погоду, однако он настаивал. Мы, изволите ли видеть, ходили слушать Чарльза Диккенса. Он читал рассказ о привидениях для лондонской публики, поблизости от нашего дома.

— А! — улыбнулся мистер Рейзен, и улыбка эта совершенно осияла его и без того красивые черты. — Найдется ли средь нас тот, кто не преклоняется пред мистером Диккенсом? Вы читали его последний роман? «Наш общий друг»? Слегка фантастичен, на мой взгляд. Надеюсь, следующий выйдет лучше. [24]

— Нет, сэр, не читала, — сказала я. — В Годлин-холл не доставляют подписку.

— Очевидно, со времен расцвета этого дома положение существенно переменилось, — со вздохом промолвил он. — Мистер Уэстерли выписывал все популярные издания. И конечно, «Домашнее чтение». [25]«Иллюстрированную „Таймс“». [26]«Круглый год». Все как полагается. Он, видите ли, много читал и любил быть в курсе последних событий. Как и его отец. Разумеется, закавыка со старым мистером Уэстерли…

Он ведет светскую беседу, дабы впустую потратить назначенное мне время, сообразила я. Чем дольше мы обсуждаем моего покойного папеньку, Чарльза Диккенса и число периодических изданий, доступных тем, у кого имеются средства, тем меньше остается времени на мои вопросы. Минуты попросту утекают. Стрелки на часах подберутся к полудню, и не успею я оглянуться, как неотвратимо явится наторелый помощник стряпчего и выгонит меня, напомнив, что сегодня конторе предстоит еще множество приемов, а мое время завершилось.

— Мистер Рейзен, — с нажимом промолвила я, и он уставился на меня, распахнув глаза, — судя по его лицу, он был непривычен к тому, что прочие люди, и в особенности женщины, его перебивают. Как поступать в таком случае, он, очевидно, не ведал. — Я прошу прощения, однако не могли бы мы перейти к делу? Есть вещи, кои мне хотелось бы с вами обсудить.

— Конечно, мисс Кейн, разумеется, — отвечал он, взяв себя в руки. — Все в порядке, не так ли? У вас нет проблем с жалованьем? Вас не затрудняет Хеклинг?

— Жалованье выплачивается вовремя, — сказала я. — И мои отношения с мистером Хеклингом, пожалуй, хороши в допустимых для этого человека пределах. Но должна признать, что предыдущая наша встреча — собственно говоря, единственная наша встреча — завершилась весьма неудовлетворительным манером.

— Да? — спросил он. — Как так?

— Мистер Рейзен, прибыв в Норфолк, я была счастлива получить работу, счастлива обрести дом. Счастлива начать жизнь заново после папенькиной кончины. Ныне же я понимаю, что согласилась занять свое место, надлежащим образом не поразмыслив. Я должна была задать немало вопросов — да и немало вопросов должны были задать мне. Но так уж оно сложилось, и прошлого не изменишь. Однако теперь, пробыв здесь несколько недель и обустроившись, вынуждена сознаться, что меня одолевает… — Я умолкла, подбирая верное слово.

— Любопытство? — подсказал он. — Недоумение?

— Тревога, — сказала я. — Имели место несколько необычайных происшествий, и, говоря по чести, я не нахожу им объяснения, кое не понудит вас усомниться в моем душевном здравии. Я, впрочем, с вашего позволения, их пока отложу и обращусь к более практическим обстоятельствам. Мистер Рейзен, я хотела бы спросить вас напрямик и буду очень признательна, если вы прямодушно мне ответите.

Стряпчий медленно кивнул, и лицо его окрасилось волнением. Быть может, он постиг, что дальнейшее притворство тщетно. Он слегка развел руками, двумя пальцами извлек крошку табака из зубов и вновь сунул в рот трубку. На миг его облик растворился в сером дымном облаке.

— Спрашивайте, мисс Кейн, — обреченно промолвил он. — Не могу вам обещать, что отвечу. Как вы понимаете, я связан обязательством хранить некую конфиденциальность касательно своих клиентов. — Он слегка вздохнул и, по видимости, смягчился. — Но прошу вас, спрашивайте. Обещаю предоставить вам ответ, если смогу.

— Мистер и миссис Уэстерли, — сказала я. — Родители моих подопечных. Где они?

Он кивнул и отвернулся. Я могла бы поклясться, что он ничуть не удивился — именно этого вопроса он и ждал.

— Вы пробыли у нас в деревне уже несколько недель, — сухо отметил он.

— Совершенно верно.

— В таком случае меня немало удивляет, что вам потребно задавать подобный вопрос. Видите ли, я прожил в Годлине всю жизнь и всегда полагал, что сплетничают здесь превосходно. В вопросах передачи сведений я полагаюсь на местные сплетни более, чем на Королевскую почтовую службу.

— Я осведомлялась о родителях Изабеллы и Юстаса у нескольких людей, — сказала я. — Но всякий раз мне отвечали враждебностью и упрямым молчанием. Стоит мне произнести «супруги Уэстерли», как все меняют тему беседы. Не успею я и глазом моргнуть, как мы обсуждаем погоду, или цены на урожай, или шансы мистера Дизраэли стать премьер-министром. [27]Все, от девушки в чайной до викария в церкви, дают мне один и тот же ответ.

— Какой же?

— Спросите мистера Рейзена.

Он рассмеялся:

— Что вы и делаете.

— Да. Что я и делаю. Спрашиваю мистера Рейзена.

Он с шумом выдохнул, встал, подошел к окну и выглянул на двор, где в углу, заметила я, уже пламенела листва дикого клена. Обок росла вереница весьма замечательных розовых кустов — любопытно, кто за ними ухаживает, он сам или мистер Крэтчетт. Я, впрочем, решила не прерывать ход его мыслей; казалось, в эту минуту он раздумывал, поведать ли мне правду, и, если поторопить его решение, я так ничего и не узнаю. После долгого молчания он воззрился на меня до того серьезно, что я сполна ощутила, каково это — явиться пред его очи обвиняемой.

— То, что я готов вам изложить, мисс Кейн, — начал он, — записано в публичных документах, а посему нарушением конфиденциальности не грозит. Правду вам сказать, я удивлен, что вы этого еще не знаете, — чуть более года назад газеты раздули из этой истории некий скандал.

Я нахмурилась. Говоря по чести, невзирая на красивые слова, я никогда не заглядывала в газеты. Я, разумеется, поверхностно следила за политикой. Я помнила, как зовут премьер-министра и министра внутренних дел. [28]Я немножко знала о войне в Пруссии [29]и покушении в Киеве, [30]поскольку эти предметы обсуждались в учительской Святой Елизаветы. Но в остальном я, пожалуй, пребывала в неведении касательно новостей современности.

— Родители этих детей… — промолвил мистер Рейзен. — Вероятно, мне надлежит начать с мистера Уэстерли. Я, понимаете ли, знал его с детства. Мы вместе учились. Мы росли почти братьями. Мать моя умерла, когда я был мал, и мой отец воспитывал меня один. А поскольку служил он только у мистера Уэстерли, мы с Джеймсом были вместе с ранних лет.

— У меня похожая история, — заметила я. — Моя мать умерла, когда мне было девять.

Он кивнул и, похоже, слегка ко мне потеплел.

— Значит, вы имеете представление о том, каково расти в обществе одного лишь отца. Как бы то ни было, Джеймс в детстве много озорничал, но вырос замечательно добросердечным и заботливым молодым человеком, очень начитанным, в деревне всеми любимым. Отец его, старый мистер Уэстерли, был кремень, однако его не в чем упрекнуть. Располагая средствами и обязанностями, невозможно водить дружбу со всеми подряд. Он задумывал женить Джеймса на девице из Ипсвича, дочери землевладельца, но судьба решила иначе. Времена все-таки не феодальные. Джеймс не желал слушать, на ком ему дозволено жениться, а на ком не дозволено. Как вы знаете, в конце концов он женился даже не на англичанке.

— Изабелла упоминала, — сказала я, — что ее мать из Испании.

— Именно так. Джеймс на полгода уехал в Мадрид — надо полагать, лет четырнадцать назад — и там влюбился. Девушка была, разумеется, никто. Семья ее ничего собой не представляла. Имел место некий скандал, обсуждать каковой было бы весьма неделикатно, однако Джеймса прошлое ее семьи не волновало. Он хотел жениться на Сантине — так звали эту девушку, — и она, похоже, тоже хотела выйти за него. Словом, он привез ее в Норфолк и представил отцу. Надо ли говорить, что поднялась немалая суматоха, старик заявил, что жениться им нельзя, но дело было сделано. Девица уже надела на палец кольцо. Все, конечно, ужасно расстроились, но старый мистер Уэстерли, кремень кремнем, решил, что переламывать сыновнюю волю не станет, со временем его простил и даже бывал любезен с невесткой.

— То есть охлаждения не случилось? — уточнила я.

— Случилось, — признал он. — Однако ненадолго. Едва страсти улеглись, все примирились. И Сантина искренне старалась со всеми подружиться. Глубоко почитала старого мистера Уэстерли, завела друзей в деревне. Принимала участие в здешней жизни. Первое время это была почти ничем не примечательная семья. Все полюбили Сантину, хоть она и была чужеземкой, и дела шли хорошо.

Я задумчиво кивнула. Чужачка, иностранка — здесь, в деревне. Селится в поместье. Надо полагать, жизнь новоиспеченной миссис Уэстерли была нелегка.

— Вы живописали совершенную идиллию, — сказала я. — Отчего же я предчувствую, что она вот-вот пойдет прахом?

— Вы очень проницательны, мисс Кейн. Спустя год или около того мистер Уэстерли скончался, и Джеймс унаследовал все. Сантина носила под сердцем дитя, а спустя несколько месяцев, когда она родила дочку Изабеллу, все переменилось. Поразительное дело. Помню, я видел ее в Годлине за несколько дней до разрешения от бремени, а затем — когда Изабелле исполнилась неделя, и мог бы поклясться, что это были две разные женщины.

— Поясните, пожалуйста, — насторожилась я.

Он задумчиво нахмурился; я видела, что воспоминания причиняют ему немалое страдание, но он хочет выразиться как можно точнее.

— Моя супруга купила подарок на рождение Изабеллы, — сказал он, вновь сев в кресло и поглядев мне в глаза; лицо его болезненно кривилось. — Маленькую игрушку. Ничего особенного. Мы поехали в Годлин к чете Уэстерли, а когда добрались, Сантина не вышла к нам из спальни и Джеймс отправился за нею наверх, оставив меня и мою супругу наедине с ребенком. Шарлотта отлучилась в дамскую комнату, а спустя минуту Изабелла проснулась и, надо думать проголодавшись, заплакала. Поймите, мисс Кейн, у меня тоже есть дети, я умею обращаться с младенцами и горжусь тем, что, в отличие от прочих представителей моего пола, вполне готов утешить плачущее дитя. Ребенок отчаянно рыдал, и я, разумеется, хотел взять девочку на руки. Но едва я наклонился и подхватил ее из колыбели, вошла Сантина и, увидев, что я делаю, закричала. Кровь застыла у меня в жилах! Мне никогда не доводилось слышать ничего подобного. Я не понял, в чем беда, и потрясенно застыл. Даже Изабелла умолкла — столь пронзителен и ужасен был вопль ее матери. Тут вернулся Джеймс, поглядел на нас, недоумевая, что произошло, а я уложил Изабеллу в колыбель, ушел, добрался до парадных дверей, где вскоре меня отыскала Шарлотта, и мы велели Хеклингу подать нашу коляску. Все это совершенно сбило меня с толку. Я чем-то огорчил Сантину — однако чем? Я ничего не понимал.

Я пристально смотрела на него.

— Вы просто взяли ребенка на руки, и все? — переспросила я.

— И все, клянусь вам.

— Почему же она так огорчилась?

Мистер Рейзен горько засмеялся:

— Огорчилась? Она не огорчилась, мисс Кейн. Она обезумела. Совершенно лишилась власти над собою. Через несколько минут вышел Джеймс, и он тоже был немало ажитирован. Он извинился, я извинился, мы как дураки твердили друг другу, что сами виноваты, а потом я сказал, что нам с Шарлоттой, пожалуй, уже пора, и он помахал нам на прощанье. Мы с супругой возвратились домой, весьма удрученные, но я постарался выкинуть эту историю из головы.

Я еще поразмыслила.

— А прежде вы с миссис Уэстерли дружили? — спросила я. — Вы говорите, что с мистером Уэстерли росли почти братьями. Быть может, она ревновала его к вашей дружбе?

— Сомневаюсь, — отвечал он. — Когда Сантина прибыла в Англию, мы с Шарлоттой приняли ее с распростертыми объятьями, и Сантина не раз говорила мне, как нам за это благодарна. Вообще-то мне представлялось, что мы питаем друг к другу симпатию. Ни единого злого слова друг другу не сказали, и до той поры между нами не случалось недоразумений.

Он вынул трубку изо рта и положил на стол. Руки у него подрагивали — воспоминания расстроили его нервы; он вскочил и направился к небольшому застекленному бару справа в углу.

— Я понимаю, что час еще ранний, — сказал стряпчий, наливая себе виски. — Но мне необходимо. Я давно все это не вспоминал.

— Разумеется, — сказала я.

— Желаете?

Я покачала головой, и он кивнул, поставил графин на место и глотнул из стакана.

— После этого, — продолжал он, — в Годлин-холле все переменилось. Сантина стала решительно другим человеком. Ни на минуту не могла расстаться с дочерью, никому не доверяла о ней заботиться. Джеймс, конечно, хотел нанять няню, Уэстерли всегда так поступали, но Сантина и слышать об этом не желала. Заявила, что будет растить ребенка сама.

— Но ведь это совершенно естественно, — сказала я, в наивности своей судя о вещах, не вполне для меня постижимых. — Она была предана своей дочери. Такой преданностью остается лишь восхищаться.

— Нет, мисс Кейн, не в этом дело, — возразил он. — Преданность я наблюдал. Моя жена совершенно предана нашим детям. Как и большинство женщин, коих мне доводилось знать. И большинство мужчин тоже — те, впрочем, скрывают свою преданность под бахвальством и бравадой. Но не преданность двигала Сантиной. Одержимость. Она попросту никого не подпускала к Изабелле. Не дозволяла к ней прикасаться, брать ее на руки. Заботиться о ней. Даже Джеймсу. Как-то вечером мы, вынужден признать, перебрали этого прекрасного скотча, и друг мой открыл мне — прошу прощения, мисс Кейн, но я понужден выразиться прямо, раз уж я говорю правду, — что они более не делят брачное ложе.

Я отвела взгляд, внезапно пожалев, что пришла к мистеру Рейзену. Какое касательство все это имеет ко мне? Отчего я сочла, будто имею право знать обстоятельства брака людей, с которыми даже не знакома? Хотелось вскочить, уйти, сбежать. Я не желала дальнейших подробностей. Однако Пандора уже открыла ящик и выпустила зло в этот мир: я спросила мистера Рейзена, где родители Изабеллы и Юстаса, и он мне рассказывает; ящик не захлопнуть, пока не прозвучит ответ.

— Мне умолкнуть, мисс Кейн? — спросил он. — Вы расстроены.

— Прошу вас, продолжайте, — отвечала я, сглотнув, с нетерпением ожидая финала. — Расскажите, что еще вам известно.

— Естественно, отношения их стали весьма натянутыми, — продолжал он. — И легко вообразить мое удивление, когда спустя несколько лет выяснилось, что Сантина вновь ждет ребенка. Юстаса. Джеймс поведал, что между ними ненадолго восстановился мир, он потребовал исполнения супружеских обязанностей, в результате случилось второе дитя. И на сей раз события развивались примерно так же. Хуже того. Она была одержима детьми почти патологически. Пребывала подле них круглые сутки, и горе тому, кто пытался встать между ними. Она, разумеется, была весьма нездорова. Надо думать, у нее страдал рассудок. Ей требовались услуги лекарей. Не знаю — быть может, ее преследовали детские воспоминания. Как я уже упоминал, до меня доходили непристойнейшие слухи, но неизвестно, крылась ли в них хоть крупица правды.

— Вы упоминали скандал, — заметила я. — Какого рода скандал?

— Не стоит, мисс Кейн. Это очень грязная история. Вряд ли благоразумно об этом говорить.

— Я бы предпочла узнать.

Некоторое время он глядел на меня — мне показалось, в глазах его блеснули слезы.

— Джеймс однажды мне рассказал, — наконец тихо произнес он. — То, что поведала ему Сантина. Точнее говоря, он намекнул. Очевидно, даже он не находил слов, дабы описать столь возмутительную жестокость.

— Мистер Рейзен, вам лучше говорить прямее.

— Отец и дядя Сантины, — промолвил он, кашлянув. — Гнусные типы. Похоже, когда она была ребенком, они вели себя с нею… как бы это сказать… глубоко неподобающим образом. Допускали наиотвратительнейшие вольности. Не только преступного свойства, но также и противоестественного. Следует ли мне пояснить, мисс Кейн, или вы меня понимаете?

Я кивнула; к горлу подкатила тошнота.

— Я прекрасно вас поняла, сэр, — сказала я, с удивлением отметив, что голос мой не дрогнул. — Бедная девочка, как ужасно она настрадалась.

— Невозможно себе представить, — согласился он. — Вообразить только, что родной отец способен так поступить. И дядя. Говоря по правде, я не понимаю. Мисс Кейн, неужели все мы звери в глубине натуры своей? И красивыми словами, нарядами и манерами лишь маскируем низменные инстинкты? Говорят, дай мы волю подлинным своим желаньям, вцепимся друг другу в глотки, и кровожадности нашей не найдется равной в истории.

С помянутыми им событиями мои сверстницы обыкновенно не сталкиваются, но я, разумеется, кое-что прекрасно знала о подобном поведении из-за прошлогодней истории в Святой Елизавете. Молодой мой друг мистер Кавен наставлял средний класс, девочек лет десяти. Одна из них, красавица и тихоня, чье имя я не стану здесь приводить, в считанные месяцы превратилась из благонравной ученицы в безобразницу, и никто не мог взять в толк, отчего так произошло. Как-то раз она вспылила в классе и попыталась ударить мистера Кавена. Девочку пришлось скрутить, ей грозило исключение из школы, и лишь после продолжительных расспросов она описала свои обстоятельства миссис Фарнсуорт; в тот же день вызвали полисменов, а мистера Кавена вывели из школы под конвоем. Суда удалось избежать, поскольку юноша наложил на себя руки, но случай всех потряс, до глубины души расстроил учителей и в особенности меня, ибо я питала нежные чувства к мистеру Кавену, а когда открылась его истинная природа, испугалась и сочла, что меня предали. Но конечно, этот удар ни в какое сравнение не идет с тем, что пережила девочка, — к моему уходу из школы несчастная все еще не оправилась и по-прежнему упрямо сеяла вокруг себя хаос.

— Природа человеческая внушает мне тревогу, — сообщила я мистеру Рейзену. — Люди способны на чудовищную жестокость. Если родные нанесли миссис Уэстерли такой урон, вероятно, ее желание держать детей поближе к себе вполне естественно. Она не хотела, чтоб они пострадали.

— Я вполне понимаю ее желание защитить детей, мисс Кейн, — отвечал он. — Но будь оно все проклято, она их родному отцу едва дозволяла брать детей на руки или с ними играть, обо всех прочих уж не говоря. Так не могло продолжаться. Однако так оно и продолжалось. Несколько лет, и все мы привыкли к тому, что в Годлин-холле живет безумица. Мы, так сказать, погрязли в безразличии. Считали, что нас это не касается. Отношения Джеймса и Сантины совершенно расклеились, бедняга старел на глазах. Не знал, как все исправить. Так могло длиться бесконечно, но положение усугубилось года полтора назад, когда имел место прискорбный эпизод. Сантина с детьми отправилась в парк, и некая дама позвала Изабеллу и Юстаса поиграть с ее двумя отпрысками в догонялки. На несколько секунд Сантина потеряла их из виду и от этого… я, собственно, уже прибегал к слову «обезумела», но поистине нет иного способа это объяснить. Она начисто повредилась умом.

Я смотрела на него во все глаза.

— И что она сделала? — спросила я.

— Подобрала с земли упавший сук. Тяжелую, крепкую деревяшку. И избила эту женщину. Очень сильно избила. Убила бы, если бы не вмешались очевидцы. Ужасно. Просто-напросто ужасно. — Он явственно побледнел. — Само собой, вызвали полицию, но Джеймс как-то выкрутился, и обвинения ей не предъявили. В нашей деревне средства и положение стоят немалых благ, мисс Кейн. На самом-то деле всем было бы лучше, если бы в тот день ее арестовали и посадили за решетку. Тогда не случилось бы все дальнейшее. — Он ладонью провел по глазам, вздохнул и снова отпил из стакана, на сей раз от души. — Боюсь, с этой минуты история становится весьма горестной, мисс Кейн. Я вынужден просить вас приготовиться.

— Она уже горестна, — сказала я. — Едва ли я способна вообразить худшее.

Он горько усмехнулся.

— А вы постарайтесь, — посоветовал он. — О чем бы ни договорился Джеймс с полицией, о чем бы ни беседовал с супругою после происшествия в парке, очевидно, после многих лет с глаз его спала пелена, и он постиг наконец, сколь нездоровыми стали отношения Сантины и ее детей. Понял, что любовь вышла за предопределенные ей границы, обернулась одержимостью и жестокостью. Вы ведь наблюдали, как своеобразна Изабелла. Зрелость пополам с ребячеством. Корни ее натуры — в близости с матерью. Как бы то ни было, Джеймс потребовал перемен. Заявил, что Сантине нельзя все время проводить с детьми. Что детям необходимо внешнее влияние. И, вопреки возражениям матери, нанял гувернантку. Первую гувернантку. Мисс Томлин. Славная девушка. Чуть постарше вас, по-своему красивая. Пришлась по нраву нам всем. Бегло говорила по-французски, но это никого не смущало. Временами я встречал ее в деревне с детьми и завел привычку сам с собою играть в абсурдную игру: где Сантина? Ибо я знал: стоит оглядеться, и я непременно увижу, где она прячется, наблюдает, мандражирует. И все же я думал, что это положение здоровее прежнего. Мне казалось, Сантина учится ослаблять узы, что связывали ее с детьми. И я искренне верил — я искренне верил, мисс Кейн, — будто все к лучшему. Рано или поздно дети вырастут, одна выйдет замуж, другой женится, оба уедут из Годлин-холла. Сантине следует к этому подготовиться. Но, разумеется, я жестоко ошибался, ибо ей просто невыносима была мысль о том, что дети ее пребывают под чужой опекою. Что по нескольку часов в день им, с ее точки зрения, грозит некая опасность… Как-то вечером, чуть более года назад, дети были наверху, а Сантина вошла в гостиную Годлин-холла и увидела, как ее муж беседует с гувернанткой. Сантина была совершенно невозмутима, очень спокойна. Подождала, пока оба они отвернутся, схватила каминную кочергу, тяжеленную кочергу, что была в доме веками, и набросилась на них, застав врасплох, с той же яростью, что побудила ее напасть на несчастную даму в парке. Вот только на сей раз некому было заступиться, а кочерга, мисс Кейн, смертоноснее упавшей ветки. — Он повесил голову и умолк.

— Убийство? — спросила я, на грозном этом слове понизив голос до шепота, и он кивнул.

— Боюсь, что так, мисс Кейн, — тихо промолвил он. — Хладнокровное убийство. И подумать только — мисс Томлин, такая юная, такая красивая, лишилась жизни. В Годлин-холл в ту ночь страшно было зайти. Я семейный адвокат, давний друг, и полисмены, обнаружившие кровопролитие, призвали меня; уверяю вас, мисс Кейн, увиденного я никогда не забуду. Никому не должно видеть такую бойню. Невозможно узреть это и потом спокойно спать по ночам.

Я отвела взгляд. С души воротило. Я жалела, что захотела все узнать. Чем лучше я гнусных сплетниц, что вызнают интимнейшие тайны, вовсе не имеющие к ним касательства? Но мы одолели слишком долгий путь. Можно и дойти до конца.

— А миссис Уэстерли? — спросила я. — Сантина. Надо думать, на сей раз ее не отпустили.

— Ее повесили, мисс Кейн, — отвечал он. — Судья ее не пощадил, да и с чего бы? Ее приговорили к смерти через повешение.

Я кивнула и прижала ладонь к груди; кровоподтеки болезненно заныли.

— А прочие гувернантки?

Мистер Рейзен потряс головой.

— Не сегодня, мисс Кейн, — сказал он, глянув на напольные часы. — Боюсь, сейчас я должен остановиться. Меня вскорости ожидают в Норвиче, и перед отъездом мне не повредит побыть одному и привести в порядок чувства. Давайте побеседуем в следующий раз?

Я кивнула.

— Конечно, — сказала я, поднялась и взяла пальто. — Вы были ко мне очень великодушны. Вероятно, мне надлежит извиниться. Я вижу, как вы расстроены. Боюсь, я лишь усугубила ваше горе.

— Вы вправе знать, — пожал плечами он. — И вы вправе знать все остальное. Просто… не сегодня, если можно.

Я снова кивнула, отвернулась, взялась за дверную ручку, помедлила и вновь поглядела на стряпчего.

— Но какой кошмар, не правда ли? — сказала я. Я не постигала, до каких пределов потребно извратить любовь, дабы естественная близость матери и ребенка погрузилась в пучину подобной одержимости. — Совершить два убийства ради того лишь, чтобы никто не приблизился к твоим детям. Даже вообразить нестерпимо.

Мистер Рейзен поглядел на меня и поморщился:

— Два убийства, мисс Кейн?

— Ну да. Мистер Уэстерли и мисс Томлин. Кошмар.

— Простите, — сказал стряпчий. — Боюсь, я не вполне ясно выразился. Миссис Уэстерли не убивала двоих. Мисс Томлин — единственная жертва этой страшной истории. Разумеется, Сантина хотела убить обоих. И немало преуспела, будь она проклята… простите за выражение. Но нет, мистер Уэстерли… Джеймс не умер. Хотя, если учесть, какова его жизнь ныне, в каком состоянии оставила его эта женщина, смерть, возможно, была бы для него предпочтительнее.

Я вытаращилась на него.

— Мистер Уэстерли жив? — потрясенно переспросила я.

— Да.

— Тогда я принуждена вернуться к вопросу, заданному час назад. Я спросила, где родители этих детей. Я понимаю теперь, где миссис Уэстерли. А их отец? Где он?

Мистер Рейзен воззрился на меня так, будто я повредилась умом:

— Вы правда не знаете?

— Разумеется, нет, — сказала я, все сильнее досадуя. — Если б знала, зачем мне спрашивать? Он уехал из Норфолка? Бросил детей?

— Мисс Кейн, Джеймс Уэстерли способен бросить своих детей не больше, чем я. И он не покидал Норфолк с самого возвращения из злосчастного своего путешествия в Мадрид. Нет, Джеймс по-прежнему с нами. Он никуда не уехал. Он в доме. В Годлин-холле. И пребывал там с вашего приезда.

Глава четырнадцатая

Мне в жизни не требовался будильник, а в детстве папеньке не приходилось стуком в дверь будить меня к занятиям в школе. Летом в Корнуолле, после маменькиной кончины, тетя Гермиона поражалась, когда я спускалась к завтраку ровно в назначенный накануне час. Она утверждала, что я противоестественный ребенок, однако пунктуальность моя ей, очевидно, была по душе. Всю свою жизнь, зная, что мне надлежит проснуться к некоему часу, я неизменно просыпалась.

Посему, велев себе проснуться в четыре утра назавтра после свидания с мистером Рейзеном, я знала, что не просплю; и в самом деле, глаза мои открылись в темноте спальни ровно в четыре. Я поднялась, раздвинула шторы и оглядела земли поместья, стараясь не приближаться к окну; впрочем, боялась я не слишком, ибо дух, обитавший в доме, похоже, в выборе своих трюков повторяться не любил. Страшилась я, ибо не знала, когда он нанесет очередной удар. И каким манером.

Сад заволокло туманом, желтой хмарью, напомнившей мне «лондонский особый». Не представлялось возможности ничего разглядеть; я поспешно оделась и спустилась в кухню. Устроившись так, чтобы отчетливо видеть любого, кто пройдет этой стороною дома, я заварила себе чаю и принялась ждать. Наступила и миновала половина пятого, замаячили пять утра, а с ними и бледная полоска света на горизонте. Глаза мои уже слипались, я уже задремывала, а посему ненадолго выбежала в библиотеку — поискать чтение, что не даст мне уснуть. Выбирая книгу, я услышала шум за стеною, приблизилась к дверям кухни, заглянула и с радостью, хотя и не без испуга узрела, что наконец-то застигла свою добычу.

— Миссис Ливермор.

Женщина в страхе подскочила, выругалась и в удивлении развернулась ко мне, прижимая руку к груди.

— Это что ж ты такое творишь? — осведомилась она — первые ее слова, обращенные ко мне, хотя мы вместе обитали в этом доме и окрестностях уже которую неделю. — Это ж надо, так подкрадываться к человеку? Чуть родимчик не приключился.

— А как еще мне вас застать? — не церемонясь спросила я. — С вами нелегко познакомиться.

— Да уж, — отвечала она, кивнув и смерив меня презрительным взглядом, а затем отвернулась к печи, где закипала вода в кастрюле. — Кто все утро по постелям валяется, тот меня не застанет. Пораньше вставать надо, мадама, коли поболтать охота.

— А с вами можно поболтать? — спросила я. — Нечто подсказывает мне, что вы совершенно откажете мне в диалоге.

Она вздохнула и устало воззрилась на меня. Была она коренастая, ближе к пятидесяти, чем к сорока, и седеющие волосы уминала в тугой пучок на затылке. Глаза у нее, однако, были ясные, и я заподозрила, что дураков она недолюбливает.

— Со мной можно по-простому, — тихо сказала она. — Я у нас неученая.

Я кивнула, слегка смутившись. Разве слово «диалог» имеет хождение только в образованных слоях?

— Может статься, ты и права, — прибавила она, чуточку смягчившись, и вновь отвернулась к печи. Затем прибавила: — Я чай делаю.

— Позволите присоединиться?

— Ты ж небось покоя мне не дашь, коли не позволю? Сядь там, я все принесу, и ты скажешь, чего надобно сказать, а то у меня еще дел по горло. Добро?

Я кивнула и направилась в гостиную, где прежде бывала лишь изредка. Выходя из кухни, однако, я заметила серый след на ладони — вероятно, испачкалась пылью с перил, когда сходила вниз, — и свернула к раковине. Едва на ладони мои полилась вода, я ахнула, и миссис Ливермор снова уставилась на меня:

— Ну что еще такое, девонька?

— Вода, — отвечала я, слегка покраснев. — Очень холодная.

— Ну еще б не холодная, — отвечала она. — Небось не в Букингемском дворце живешь.

Я отодвинулась, растирая ладони, пытаясь их согреть. Разумеется, вода всегда была обжигающе холодна; в Годлин-холле, если нужна горячая вода, изволь согреть на печи.

— Чай, — спустя несколько минут возвестила миссис Ливермор, входя в гостиную с подносом; на подносе стояли две чашки, чайник, молочник и сахарница. — Вкусненького нету, даже и не проси. Завтрак сама себе потом сготовишь.

— Совершенно ничего страшного, — отвечала я уже не так воинственно. — И пожалуйста, простите, что напугала вас. Я ничуть этого не хотела.

— Да уж, — сказала она, отведя взгляд. — Впредь головой думай, мадама. А то можно и черпаком по лбу получить. — Я ответила улыбкой и потянулась к чайнику, но она отбросила мою руку. — Ему завариться надобно, — сказала она. — Пущай сок даст.

Она сунула руку в карман передника, извлекла самокрутку и закурила. Я уставилась на нее в испуге. Прежде я не видела, чтобы женщины курили, тем более такие аккуратные самокрутки. Конечно, я слыхала, что курение — последняя мода среди лондонских дам. Таковы их привилегии. Но чтобы прислуга курила в доме — удивительное дело.

— Другой нету, — сказала она, заметив мой интерес. — Даже и не проси.

— Я и не собиралась, — отвечала я; эта зловонная штука мне вовсе ни к чему. Я снова глянула на чайник, и миссис Ливермор кивнула — дескать, можно и разлить. Чай был густой и горячий; я добавила молока, сахара и глотнула, согреваясь.

— Ну что, валяй, — сказала миссис Ливермор. — Изливай. — Я глядела на нее, не вполне понимая, о чем она ведет речь. Может, она подложила в чай яду? — Да не чай, глупая ты лошадь, — сказала она, почти улыбнувшись. — Ты сказать чего-то хотела, мадама, — так ты выкладывай, покудова не лопнула.

— Я вчера виделась с мистером Рейзеном, — сухо сообщила я; я этой женщины не боюсь. — Деревенским стряпчим.

— Знаю я мистера Рейзена, — ухмыльнулась она. — У кого, по-твоему, я жалованье получаю кажную неделю? Чай, не у призовой козы на ферме Хэддока.

— Так вот, — продолжала я, — я записалась к нему на прием, и мы побеседовали. Мне хотелось выяснить некоторые обстоятельства, и он меня любезно просветил.

— Чем это он тебя любезно просветил? — поинтересовалась она, сощурившись, и склонилась над чашкой.

— Он сказал, что мистер Уэстерли по-прежнему здесь. В Годлин-холле. Живет в этом самом доме.

Она фыркнула и затрясла головой, глубоко затянулась самокруткой, а потом от души запила ее чаем.

— Ты ж тут вроде давненько, мадама? — спросила она.

— Три недели.

— Девица до тебя, мисс Беннет называлась, додумалась вдвое скорее. А бедняжка мисс Харкнесс, храни Господь ее грешную душу, — тут она дважды перекрестилась, — за два дня раскумекала. Правда, она-то дотошливая была, да к тому ж истеричка. Плохо о мертвых дурное говорить, но я токмо правду рассказываю, мисс?.. — Она уставилась на меня в некотором испуге. — Я ведь не знаю, как тебя кличут?

— Элайза Кейн.

Она еще покурила, разглядывая меня.

— Элайзой мамку мою звали, — наконец поведала она. — Мне это имя по сердцу. Генри своему говорила: будет девка — окрестим Элайзой. А народились одни мальчонки, прямо стая целая. Здоровущие, все как на подбор. И один другого охальнее. А ты из Лондона будешь? (Я кивнула.) Я разок туда скаталась. Молодая была, вот, считай, как ты. Думала, помру. Шумно-то как! Уж и не знаю, как там люди живут. Я б рехнулась. Не понимаю, как там все не свихиваются. Ты что скажешь, мадама, небось в Лондоне все чуток тронутые?

— Не особенно, — отвечала я. — Хотя я знаю, что это распространенное обобщение. Все равно что утверждать, будто в деревнях все необразованны и даже глуповаты.

Она выдула дымное колечко — гадость какая; судя по ее лицу, замечанием моим она была довольна, едва ли не восхищена.

— Так я, собственно, вот о чем. — Она склонилась ко мне и заговорила благопристойнее, дабы я наверняка постигла ее мысль. — Я вот о чем: ты здесь уж три недели, а токмо сейчас смекнула. Я гляжу, ты у нас голова. Может, и у тебя в роду деревенские повалялись?

— На самом деле я бы вовсе об этом не узнала, не расскажи мне мистер Рейзен, — отвечала я. — Мне представляется, что было бы нелишне поставить меня в известность. Мой наниматель проживает в доме, и, однако, мы ни разу не встречались. Я не видела его с детьми. Он не спускается к трапезам. Когда он приходит, когда уходит? Когда питается? Он что, призрак? Или у него имеется человеческое обличье?

— Да нет, он по правде есть, — сказала миссис Ливермор. — Не призрак никакой. В доме вот прямо сейчас. Но коли мистер Рейзен тебе столько всего порассказал, что ж ты его больше ни о чем не спросила? Не моего это ума дело — все тебе подчистую выкладывать.

— Время вышло, — объяснила я. — Было назначено у других клиентов. И он сильно расчувствовался, когда рассказывал мне об этом эпизоде в Годлин-холле.

— Эпизоде? — насупилась она.

— Когда миссис Уэстерли… — Я замялась; негоже поминать столь ужасные вещи с утра пораньше. — Когда она атаковала своего супруга и первую гувернантку, мисс Томлин.

— Вы послушайте ее! — горько усмехнулась миссис Ливермор. — Такое дело страховидное, а какие красивые словечки. Атаковала, говоришь? Это, что ль, когда она ее в сыру землю заколотила и его чуть следом не отправила?

— Да, — кивнула я. — Я именно об этом.

— В гробу я видала такие эпизоды.

— Мистер Рейзен сказал, что мне следует познакомиться с мистером Уэстерли.

— Да неужто?

— Совершенно верно, — подтвердила я, не отводя взгляда. — Он сказал, вы нас друг другу представите.

Она отвернулась, морща лоб.

— Мне он ни о чем таком не говорил.

— Уверяю вас, это чистая правда.

— К мистеру Уэстерли никто не ходит, окромя меня.

— И детей, разумеется, — прибавила я.

— Детей он в глаза не видал с самого, как ты говоришь, эпизода.

Я недоверчиво уставилась на нее:

— Быть такого не может. Это почему еще?

— Ты б не спрашивала, кабы с ним повидалась. Но мне сдается, незачем тебе к нему ходить.

— Да что ж это за поразительная такая история! — сердито вскричала я, всплеснув руками. — Хозяин поместья, отец детей, ото всех прячется, и единственное общество его — уж простите меня — вы, миссис Ливермор…

— Бывает доля и похужее.

— Не ехидничайте, умоляю вас. Я просто хочу понять. Мы обе здесь наемная прислуга, разве нельзя нам делиться секретами? Я гувернантка, а вы кухарка мистера Уэстерли, или горничная, или кто вы ни есть.

Она глубоко затянулась своей самокруткой — я припомнила схожую манеру мистера Рейзена. Молчала она долго — вероятно, обдумывала мои слова. Наконец вновь негромко заговорила:

— Кухарка, говоришь. Али горничная.

— Ну да. Если в этом заключается ваша работа. Я не имела в виду проявить неуважение.

— Да уж надеюсь, мадама гувернана, — отвечала она, подчеркнув мою должность. — Много кто был бы рад в Годлин-холле кухаркой быть да горничной. Славная работенка для подходящей девушки. Али вдовушки. При старом мистере Уэстерли тут была уйма народу. Не то что нынче. Никогошеньки не осталось, дом на головы нам сыплется. Весь разваливается, видала? Крыша эта со дня на день на маковку нам грохнется, коли не починит никто. Но я не кухарка и не горничная, тут ты пальцем в небо тыкнула. Кормежку-то мистеру Уэстерли я стряпаю, — прибавила она. — Но и ты, мадама, стряпаешь, а? Умеешь мясо потушить? Али баранье жаркое сварганить?

— Разумеется. В Лондоне, живя с папенькой, я всегда стряпала нам обоим.

— Но кухаркой от этого не стала?

— Разумеется, нет, — сказала я. — Простите меня, миссис Ливермор. Я не хотела вас обидеть. Хотя я не постигаю, что в этом обидного.

Она рассмеялась:

— Чтоб меня обидеть, вставать надобно поране. Я крепкая. А куда мне деваться? Жисть такая. Нет, я не кухарка. Другому обучена.

— Миссис Ливермор, вы изъясняетесь загадками. — Меня уже охватывало изнеможение. — Неужто нам никак нельзя поговорить напрямик?

— Ну добро, — промолвила она, потушила свой окурок, встала и разгладила передник; приглядевшись, я отметила, что, вопреки моему первому впечатлению, он не слишком походит на кухарочный. — Говоришь, мистер Рейзен велел тебе с хозяином повидаться? Добро, поверю на слово. — Она подошла к двери и обернулась: — Ну? — осведомилась она. — Ты идешь?

— Прямо сейчас? — спросила я, вставая. — В такую рань? А он не рассердится, что мы разбудили его в столь небожеский час?

— За это не волнуйся, — сказала она. — Коли идешь, так пошли. — И с этими словами она резво миновала кухню, а я устремилась следом, временами чуть не бегом, дабы за ней угнаться. Куда она меня ведет? В голове у меня роились догадки. В минуты праздности я осмотрела едва ли не все комнаты в доме, и почти все пустовали. Ни проблеска жизни. Наверняка ведь у хозяина Годлин-холла будут собственные апартаменты? Спальня, библиотека, кабинет, отдельная ванная комната?

Мы прошли весь дом и парадной лестницей поднялись на второй этаж, где располагались детские; миссис Ливермор помедлила.

— Здесь? — спросила я, и она потрясла головой.

— Спят покудова, — сказала она. — Пошли. Нам выше.

Мы снова поднялись, на сей раз туда, где располагались моя спальня и еще шесть пустых. Но мистер Уэстерли не может быть здесь, я бы руку дала на отсечение; я заглядывала везде и нигде ничего не нашла. К моему удивлению, миссис Ливермор направилась в дальний конец коридора. Следом за ней я вошла в комнату, где тоже совершенно ничего не было. Пустая, голая, в центре незастеленная кровать под балдахином. Миссис Ливермор посмотрела на меня, и я ответила ей растерянным взглядом.

— Я не понимаю, — сказала я.

— Сюда, — отвечала она, отвернулась и нажала на стенную панель; теперь я разглядела потайную дверь, выкрашенную в тон стены, дабы никто ее не нашел, не ища нарочно. Я удивленно ахнула, когда миссис Ливермор толкнула эту дверь и в глубине открылись каменные ступени; я шагнула туда, приподняв юбку над пыльным каменным полом.

— Где мы? — спросила я, понизив голос.

— Во всех больших домах такие секреты водятся, — пояснила миссис Ливермор, взбираясь по ступенькам. — Сама посуди — когда их строили-то? Это ж были крепости, тут оборону держали. Думаешь, в этом доме одна такая дверь? Да как бы не так. Я-то, вестимо, тут обычно не мыкаюсь. Я снаружи иду.

Я припомнила, как дважды шла за нею до угла дома, а она как будто испарялась. Словно прочтя мои мысли, она с улыбкой обернулась ко мне:

— Ты там на стенку позорче глянь, мадама. Коли поискать, дверца прямо перед носом. Один раз увидишь — ни за что не потеряешь. Токмо первый раз тяжко.

— Так вы знали, что я за вами иду? — спросила я.

— Ухи-то есть у меня, — проворчала она, взбираясь дальше. — Чай, не глухая.

Мы очутились почти на вершине Годлин-холла, где наткнулись на встречную лестницу, спускавшуюся через противоположное крыло.

— Вон там назад выйдешь, — сказала миссис Ливермор. — Как я обычно захожу.

Перед нами высилась большая дверь, и жестокий мороз пробрал меня до костей. Не может ведь быть, что он тут заперт? Миссис Ливермор извлекла из кармана передника большой крепкий ключ. Я помялась; меня посетило диковинное подозрение, будто дверь эта ведет на крышу и за мою дерзость миссис Ливермор меня оттуда сбросит, однако за дверью мы узрели две лестницы, уводящие в разные стороны.

— Туда — это на крышу. — Миссис Ливермор кивнула влево. — А туда к хозяину.

Мы взошли еще на один короткий марш и на вершине уперлись в тяжелую дубовую дверь. Миссис Ливермор остановилась, развернулась ко мне, и лицо ее чуточку смягчилось.

— Тебе сколько годков, мадама?

— Двадцать один, — отвечала я, не постигая причины такого вопроса.

— Гляжу я на тебя, и мне сдается, что ты мало страшного в жизни видала. Что скажешь, права я?

Я поразмыслила и кивнула:

— Вы правы.

Она ткнула пальцем в дверь.

— Коли мистер Рейзен говорит, что тебе можно с хозяином повидаться, я тебе мешать не стану, — сказала она. — Но ты не обязана. Можешь уйти сию минуту. Спустишься по лесенке, мы дверь за собой запрем, будешь дальше за детками приглядывать, а я своими делами займусь, и тебе ночью спать будет полегче. Сама решай. И скажи сразу, коли чего, а то потом назад пути нету.

Я с трудом сглотнула. Я отчаянно жаждала узнать, что таится за дверью, но предостережение было серьезно и поколебало мою решимость. Да, я хотела познакомиться с мистером Уэстерли, я, в конце концов, имела на это право, но вдруг после ужасного злодеяния его супруги он обернулся чудовищем? Вдруг он пожелает не побеседовать со мною, а расправиться? И я никак не могла закрыть глаза на ранний час: а вдруг мистер Уэстерли еще спит?

— Говори, мадама, — велела миссис Ливермор. — Я тут весь день торчать не стану.

Я открыла рот, уже готовая сказать, что нет, я передумала, но некие ее слова задели струны моего разума, и я пристально воззрилась на нее.

— Вы займетесь своими делами, — промолвила я. — Вы только что сами сказали. И внизу утверждали, что вы не кухарка и не горничная.

— Да уж, — насупилась она. — И что с того?

— Чем вы занимаетесь, миссис Ливермор? — спросила я. — Какова ваша работа?

Она помедлила, а затем лицо ее просветлело полуулыбкою, и она мягко пожала мне локоть. В этот миг я разглядела, что под бравадой ее в недрах души таится добрая женщина. Она не пытается скрыть от меня то, что я жажду узнать, но лишь сомневается, в моих ли интересах это знание.

— Ты еще не поняла, деточка? — спросила она. — Не раскумекала покудова?

Я покачала головой.

— Скажите мне, — попросила я. — Скажите мне, пожалуйста.

Миссис Ливермор улыбнулась и убрала руку.

— Сиделка я, — сказала она. — Сиделка мистера Уэстерли.

Я могла бы поклясться, что в эту секунду некто стоял за моей спиною, дыша мне в затылок, — снова призрак, дух или нечто подобное. Добрый призрак на сей раз, не тот, что спихивал меня с костотряса и выталкивал из окна. Может, тот, что спас меня от падения. А может, мне лишь почудилось.

Я кивнула и взглянула на дверь; решение мое созрело.

— Откройте, пожалуйста, миссис Ливермор, — сказала я. — Я хочу познакомиться с моим нанимателем.

Глава пятнадцатая

К обеду я почти оправилась.

Дети пришли в восторг, когда я отменила утренние занятия; выбора у меня не имелось, ибо после столь горестного и страшного переживания решительно невозможно было сосредоточиться на шекспировских сонетах или разнице между полуостровом и фиордом.

Когда миссис Ливермор отбыла до завтра — говоря точнее, удалилась в скромный свой домик, что прятался за деревьями на задах конюшен; она целыми днями ходила туда и обратно, мною обычно не замечаемая, — я принялась бродить по дому, потерянная и безутешная. Изабелла и Юстас играли в саду, но я не умела ни заставить себя читать, ни усадить за шитье, ни попрактиковаться за кабинетным роялем, на котором училась играть последние дни. Я лишь молилась о скором наступлении ночи, дабы лечь в постель, уснуть, погрузиться, как выражался Кольридж, в «сон бессонный» [31]и очнуться назавтра освеженной и готовой начать заново. Я опасалась ощутить присутствие страшного призрака, каковой, очевидно, приходил и уходил когда ему заблагорассудится, однако стоял ненарушимый покой. И тут звякнул дверной колокольчик, отчего я содрогнулась и вскрикнула.

Час был послеобеденный. Смеркалось рано, вновь сгустился туман. Из окна я не видела и не слышала детей.

В волнении я сошла в переднюю, гадая, что ждет меня за дверью, с опаской приоткрыла ее лишь слегка, но, узрев визитера, тотчас успокоилась.

— Миссис Токсли, — удивленно произнесла я, но затем припомнила, что в воскресенье пригласила ее сама, о чем решительно позабыла и спохватилась только сейчас.

— Вы как будто удивлены, — заметила она, не ступая за порог и беспокойно озирая фасад. — Мы ведь уговорились на сегодня?

— Конечно-конечно, — сказала я. — Мне ужасно жаль. Позволите ли сказать вам правду? Наша встреча вылетела у меня из головы. Со мной случились некие огорчительные события, и я забыла о нашем свидании.

— Я могу прийти как-нибудь потом, если вам удобнее, — предложила она, пятясь с некоторым даже облегчением, но я потрясла головой и пригласила ее в дом.

— Вы, наверное, ужасного мнения обо мне, — сказала я. — Как это возможно — пригласить человека на чай и забыть? Мне остается лишь просить прощения. — Я вгляделась в туманную мглу. Меж деревьев промелькнула тень; я моргнула, тень исчезла. — Вы по пути не видели детей?

— Видела Изабеллу, — отвечала миссис Токсли. — Она куда-то шла с мячом в руках и, похоже, очень сердилась. И я слышала, как Юстас звал ее, но его самого не разглядела. Что-то не так?

Я глянула на напольные часы в передней. Час не поздний, детям еще дозволительно погулять.

— Все хорошо, — сказала я.

— Вы, похоже, устали, мисс Кейн, — сочувственно нахмурившись, заметила она. — Вы спите по ночам?

— Сплю, — сказала я. — Однако нынче рано поднялась — должно быть, лицо осунулось.

— Нет ничего хуже, чем замечания о том, какое усталое у вас лицо, — улыбнулась она, развеяв мою неловкость. — Я всегда почитала это верхом неделикатности. Зря я так сказала.

— Пойдемте в кухню, — предложила я. — Поставлю воду на огонь.

Она пошла следом; я забрала у нее шляпку, пальто и перчатки, а она вручила мне прелестную аккуратную коробочку.

— Небольшой подарок, — пояснила она.

Эта нежданная доброта тронула меня, и я немедленно открыла подношение. Из коробки взметнулось облако ароматов — миссис Токсли принесла грушевые пирожные с корицей. Мною овладела слабость.

— Из деревенской чайной миссис Сатклифф, — пояснила она. — Я бы испекла сама, но Алекс говорит, мне лучше не подходить к печи, если не хочу никого отравить. Я безнадежная кухарка. Мисс Кейн, вы здоровы?

Я кивнула и опустилась на стул, закрыв лицо руками. Слезы навернулись на глаза и заструились по щекам.

— Боже мой, — сказала миссис Токсли, сев подле и обхватив меня руками. — Что с вами такое?

— Пожалуйста, простите меня, — отвечала я, выдавив улыбку и отирая соленую влагу с лица. — Я не хотела вас смутить. Однако запах корицы неизменно напоминает мне о покойном папеньке. Он скончался всего месяц назад, и я только о нем в последнее время и думаю. Особенно сейчас, когда жизнь стала так замысловата.

— Я повинна перед вами, — сказала она. — Зря я принесла эти пирожные.

— Откуда вам было знать? — отвечала я с глубоким вздохом и улыбнулась ей. — Ну вот. По-моему, с глупостями покончено. Я же чай хотела заварить, не так ли?

Я включила воду в раковине и подождала, пока она стечет, дабы смыть скопившийся в трубах осадок. Я сунула пальцы под струю и тотчас отдернула руку — как и утром, вода была ледяная.

— Ну как вы, обустроились? — поинтересовалась миссис Токсли, велевшая называть себя Мэдж, когда мы уселись пить чай. Не теряя времени, я съела грушевое пирожное, дабы коричный запах побыстрее выветрился из кухни.

— Поначалу да, — отвечала я. — Но здесь новые испытания что ни день.

— Вы ведь знаете про мистера Уэстерли? — спросила она, вглядевшись мне в лицо, и я кивнула.

— Узнала только вчера. Мистер Рейзен рассказал, как драматичны были отношения мистера Уэстерли с супругой. Я видела его сегодня.

— Мистера Рейзена?

— Нет, мистера Уэстерли.

Она в изумлении распахнула глаза:

— Вы видели его? Я поражена. Я думала… я думала, это никому не дозволяется.

Я пожала плечами:

— Честно говоря, я не уверена, что и мне было дозволено. Однако я настояла.

— И как он? — спросила Мэдж. Я покачала головой, и она вздохнула. — Он ведь где-то наверху? Это так печально, — продолжала она. — Мы с Алексом, видите ли, тесно дружили с Уэстерли. Нередко вместе трапезничали. Алекс и Джеймс охотились. Счастливые были времена.

— Так вы близко знали его жену?

— Сантину? О да. Мы водили знакомство много лет. Когда Джеймс привез ее из Испании, я стала ей в некотором роде подругой. Старый мистер Уэстерли, разумеется, осерчал, что в семью привели чужеземку, да еще чужеземку, лишенную положения, но мне казалось, она очень мила. И такая красавица. Впрочем, были подозрения, что она охотится за деньгами.

— И они оправдались?

Мэдж рассмеялась:

— Не бывало на свете женщины, менее Сантины Уэстерли озабоченной деньгами. Разумеется, она была не против располагать средствами, вовсе нет. Да и с чего бы? Но за Джеймса она вышла не из-за денег.

— Значит, по любви?

Мэдж задумалась.

— Я не уверена, — сказала она. — Первое время она, конечно, была к нему привязана. Однако нет, мне представляется, она вышла за него, ибо в этом было ее спасение. И тем не менее старый мистер Уэстерли поначалу отказал ей в содержании. Полагал ее меркантилисткой. Но материальное не слишком ее занимало. Она, к примеру, не накупала себе нарядов — довольствовалась теми, что были. Ее не привлекали драгоценности. Первое время Джеймс, конечно, дарил ей украшения, но с такой шейкой никаких украшений не требуется. Она разве что изредка носила кулоны, не более того. Даже старый мистер Уэстерли в конце концов признал, что за Джеймса она вышла не из корысти.

— А Джеймс ее любил? — спросила я.

— О да. Уж надо думать. Конечно, оба они, когда только приехали из Испании, были очень молоды. Но тогда казалось, что они так счастливы друг с другом. Лишь гораздо позже она… в общем, лишилась покоя.

— В каком смысле?

Мэдж нахмурилась, будто подыскивая верные слова.

— Что-то с нею случилось, это все мы понимали, — пояснила она. — Еще в детстве.

— Мистер Рейзен упоминал, — сказала я; меня пугала одна мысль о том, что взрослый человек подобным манером причинит урон ребенку. — Страшная мерзость.

— Да, но мне казалось, что она, если такое возможно, перечеркнула те времена. Я искренне полагала, что они с Джеймсом вместе обретут умиротворение. Я очень поддерживала их союз. И поначалу они были счастливы. В этом никто меня не разубедит.

Обе мы умолкли, попивая чай, погрузившись в раздумья. Я размышляла о юной Сантине, о том, что с нею произошло, что породило столь опасный психоз. Мэдж, несомненно, вспоминала ту пору, когда она и ее супруг счастливо дружили с Уэстерли.

— Вы давно замужем? — после долгой паузы спросила я, и она с улыбкой кивнула:

— Девять лет. Мы с Алексом познакомились, когда мой брат привез его погостить на выходные из университета. Они вместе учились и дружили с первого дня. Мне, конечно, было всего шестнадцать, а он тремя годами старше, и, естественно…

— Вы мгновенно полюбили друг друга, — улыбнулась я.

— Нет, я его возненавидела, — расхохоталась она. — Отчего вы так потрясены, Элайза? Это чувство длилось недолго. Видите ли, в те выходные он ужасно меня дразнил. Говорил возмутительные вещи, а я, пожалуй, не оставалась в долгу. За ужином мама хотела развести нас по разным комнатам, поскольку мы осыпали друг друга оскорблениями. Все это, разумеется, было одним сплошным притворством. Он вскоре прислал мне письмо. Извинялся за грубость.

— Объяснил ее как-нибудь?

— Сказал, что, впервые меня увидев, понял, что не сможет провести выходные так, как ему поистине желалось, — а именно внушать мне любовь, — и пришлось довольствоваться меньшим, а именно внушать мне отвращение. Естественно, я ответила — сообщила ему, что мне в жизни не доводилось встречать столь вульгарную, напыщенную, презренную, неприятную, грубую и неучтивую скотину и если он вновь посетит нас в выходные, я не пожелаю и словом с ним обменяться. В следующие выходные он привез мне цветы и сборник стихов Китса, а я сказала, что в письме солгала и думала о нем ежечасно.

Я удивилась, что она так откровенно делится историей их жениховства, однако видела, что воспоминания доставляют ей удовольствие.

— Мы поженились через год, — прибавила она. — Мне крупно повезло. Он чудесный человек. А вы, Элайза? Некто любимый ожидает вас в Лондоне?

Я покраснела и покачала головой.

— По-моему, я не из тех, кого добиваются молодые люди, — сказала я, и Мэдж Токсли, к ее чести, не стала со мною спорить, ибо доказательства моей правоты были налицо. Она красавица, и мужчины, подобные Алексу Токсли, с первого взгляда готовы ее добиваться; я другая.

— Ну, — сказала она, неловко поерзав, — кто знает, что готовит нам будущее. Как он? — спросила она затем, резко сменив тему. — Джеймс. Он здоров?

— Нет, — сказала я.

— Ну разумеется, — согласилась она, слегка покраснев. — Конечно, нездоров. Я хотела сказать… как он справляется? Понимаете, с нами он видеться не желает. С нами обоими. Алекс весь год ужасно огорчается. Когда Джеймса привезли из больницы, Алекс снова и снова добивался встречи — но вотще. Он писал письма, беседовал с врачами. Когда наняли миссис Ливермор, Алекс с нею поговорил, и она обещала постараться все устроить, но Джеймс упорствует. Он не желает посетителей.

— Душенька, — сказала я, накрыв ее руку своею. — Говоря по чести, вряд ли он даже заметит, что вы пришли.

Она пристально взглянула на меня:

— Что вы такое говорите?

— Человек, коего я видела нынче утром… — начала я. — И слово «человек» я привожу здесь с оглядкой, ибо от человека этого мало что осталось. Он… я не постигаю, как он пережил побои. Его лицо… простите, Мэдж, я не хочу расстраивать вас, но лицо его ни на что не похоже. В нем едва возможно узнать человеческое существо.

Она зажала рот рукою, но я ни об одном своем слове не пожалела. Мне надлежало знать правду о мистере Уэстерли, а я ему решительно чужая. Мэдж и ее муж — старые друзья. Если ей представляется, будто он сидит в постели и повелевает, кого допустить к нему, а кого не допускать, и от предположения этого Мэдж больно, она тоже имеет право знать.

— Мне умолкнуть? Или продолжить? — спросила я. — Это чрезмерно огорчительно для вас?

— Да, однако я хочу знать, — сказала она. — И полагаю, Алекс тоже. Прошу вас, расскажите мне все.

Я вздохнула.

— Он лежит, — сказала я, — человеческой скорлупою. С половины лица содрана кожа. Видны кости, хрящи. Миссис Ливермор говорит, что меняет повязки трижды в день, иначе он рискует заражением. Зубы выбиты. Рот распахнут, с трудом глотает воздух. С чудовищным хрипом, Мэдж. Точно собака, что умирает в канаве. А в остальном… я, разумеется, не видела его тела, оно скрыто одеялом. Но я уверена, что он никогда не сможет ходить. Он еле двигает руками. Человек этот почти мертв, хотя сердце его по-прежнему бьется. Я понимаю, что это кощунство, но бедняге лучше было погибнуть от побоев, а не выжить. Выжить! — повторила я, горько усмехнувшись. — Можно подумать, это жизнь.

Я взглянула на миссис Токсли — та смертельно побледнела. Я видела, что она готова разрыдаться, однако была в ней некая сила, стойкость, замеченная мною еще при первой нашей встрече на вокзале; сейчас Мэдж лишь с силой втянула воздух и кивнула.

— Я не знаю, что сказать, Элайза, — промолвила она. — Честное слово, я не знаю. Я по сей день не устаю поражаться тому, что Сантина совершила подобное.

— Вы были здесь в тот вечер?

— Чуть позже. Я не видела ни тела мисс Томлин, ни Джеймса. За ним ухаживал Алекс. Но я видела Сантину. Ее уводили полисмены. У нее… лицо у нее было в крови. И все платье. Ужасно.

— Вы говорили с нею?

— Чуть-чуть, — сказала она. — И я еще не знала, что произошло. Я полагала, кто-то ворвался в дом. Думала, Уэстерли застали грабителя, случилась драка и лишь Сантина осталась невредима. Мне и в голову не могло прийти, что все это учинила она сама.

— И какая она была? — спросила я, напряженно к ней склонившись.

Мэдж сосредоточенно поразмыслила.

— Собранная, — произнесла она. — Совершенно бесстрастная. Будто наконец исполнила давний замысел. Было в ней что-то потустороннее, если вы меня понимаете. Скорее призрак, нежели живая женщина. Химера.

— А потом вы с нею виделись?

— Несколько раз. На суде, конечно. Меня вызывали свидетелем, и Алекса тоже — спрашивали, каковы мои впечатления о ее натуре, о ее весьма необычайных поступках перед преступлением. Потом на оглашении приговора. И еще раз в то утро, когда ее повесили. Я не сказала Алексу, в тот день, что иду с нею повидаться. Он бы не понял. Но поймите вы, Элайза: нам всем было тяжело. Мы еще не оправились. По-моему, вся деревня переживает это горе до сих пор. Но я должна была ее увидеть. Если я вам расскажу, вы сохраните мою тайну? Обещаете ни словом никому не обмолвиться?

— Клянусь вам, — сказала я. — Мне необходимо знать, понимаете? Ибо, говоря по чести, я чувствую ее здесь. В этом доме.

Мэдж воззрилась на меня.

— В каком смысле? — спросила она, слегка отпрянув.

— Вы верите в загробную жизнь?

— Я верю в Господа Бога, если вы об этом. Я верю в Страшный суд.

— А в рай и ад верите?

— Разумеется.

— А что, если, — начала я, сама отчетливо постигая, сколь нелепы мои слова, но испытывая потребность произнести их вслух, — что, если душа отбывает из этой жизни, но ни в рай, ни в ад не попадает? Что, если она остается? — Не отводя от меня глаз, Мэдж сглотнула, не найдясь с ответом. Я постаралась отбросить эту мысль. — Вы сказали, что еще раз с ней увиделись. Где? В тюрьме?

— Да. В то утро, когда ее должны были повесить. Я сочла, что, невзирая на все случившееся, в такой день ей потребно увидеть знакомое лицо. И я пошла к ней. Никому не сказала. Солгала Алексу, в первый и последний раз в жизни.

— И что? — спросила я. — Как она себя вела? Что говорила?

— Я этого никогда не забуду, — промолвила она, отведя взгляд. — Временами я просыпаюсь в ночи от этого воспоминания. Меня привели в одиночную камеру, где…

— Элайза Кейн.

Я скакнула со стула, Мэдж вздрогнула, мы обернулись и узрели в дверях Изабеллу и Юстаса.

— Дети! — возопила я в гневе. Они подслушивали! Долго ли они простояли за дверью? Что успели расслышать? — Что вы тут делаете?

— Юстас поранился, — объяснила Изабелла, а мальчик шагнул ближе, и я увидела длинную царапину у него на коленке, на вид неглубокую, однако кровоточащую. — Упал на гравии.

— Ничего я не упал, — сказал Юстас; подбородок у него дрожал, и он с трудом сдерживал слезы. — Я просто удивился. Меня старик удивил, я его прежде не встречал снаружи.

— Сядь, Юстас, — сказала я, а Мэдж поднялась и усадила его на свое место. — Нужно промыть. Ты же будешь храбрым?

— Постараюсь, — сказал он, шмыгнув носом.

Мэдж села рядом, обняла его за плечи, и это, похоже, его утешило. Он ведь, подумала я, знает Мэдж всю жизнь. Я подошла к раковине, вставила затычку и повернула кран, затем отправилась в буфетную за чистой тряпкой. Я отыскала ее без особого труда, вернулась в кухню, выключила воду и сунула тряпку в наполнившуюся раковину, на самое дно, — хотела намочить ткань и протереть Юстасу коленку свежей холодной водою. Я погрузила руки в воду по самые запястья, и любопытное свое ощущение помню по сей день. На миг, на какую-то долю секунды я постигла, что дела идут не так, как полагается, происходит нечто странное, вода не так холодна, как я ожидала. Однако мысль эта владела мною лишь малую долю тысячной доли секунды, а затем я завопила ужасным голосом, выдернула руки из воды и упала навзничь, задрав ошпаренные ладони, — кожа уже алела и вот-вот покроется волдырями, ногти совершенно побелели. В раковине был кипяток; пока я готовилась промыть Юстасу царапину, кран, прежде исторгавший только ледяную воду, наполнил раковину кипятком, что едва не сжег мне кожу начисто. Я закричала, упала и, устрашенная собственными воплями, взглянула на детей — Изабелла зажимала уши руками, Юстас таращился на меня, распахнув глаза и рот, а Мэдж уже вскакивала и бежала на помощь.

И все же, хотя меня раздирала мучительная боль, хотя я прекрасно понимала, что в ближайшие часы и дни она лишь обострится, некая крошечная область моего мозга отстранилась от ужасных страданий, вновь и вновь повторяя реплику Юстаса, простую его фразу, и размышляя, что именно мальчик хотел сказать.

Меня старик удивил, я его прежде не встречал снаружи.

Глава шестнадцатая

Нам всем, и мне, и детям, необходимо на денек уехать из Годлина, решила я. Я задыхалась под бременем бесчисленных тайн, кои обитатели деревни скрывали от меня, проговариваясь, только если надавить. Теперь я вполне уразумела, отчего предыдущая гувернантка, мисс Беннет, ища себе замену, прибегла к закулисной методе. Надо полагать, она тоже узнала о судьбе четырех своих злополучных предшественниц и более не смогла здесь оставаться. Неизвестно, выпадало ли на ее долю столько же «несчастных случаев», сколько свалилось на меня. В самые низменные минуты я подумывала последовать ее примеру: отослать объявление в газету, притвориться хозяйкою дома, указав лишь инициал взамен имени, данного при крещении, и найти ту, кто избавит меня от этого груза. Вовсе не исключено, что немало молодых женщин в этом мире добиваются перемены своих обстоятельств. Если удача мне улыбнется, я, как и мисс Беннет, смогу убраться из Годлина уже через неделю.

Одно лишь останавливало меня — дети. Говоря точнее, Юстас. С самого прибытия, обнаружив, что отпрыски семейства Уэстерли совершенно всеми оставлены, я сочла себя обязанной о них заботиться. Чем ближе знакомились мы, тем более моя ответственность росла, а к Юстасу я прониклась чем-то похожим на любовь, ибо он был прелестным ребенком, легко дарил меня улыбкой или не по годам проницательным замечанием, положительно тревожился, наблюдая все, что творилось вокруг, и постигая происходящее не лучше меня. Изабелла — случай посложнее. Она была со мною дружелюбна, неизменно вежлива, но откровенно мне не доверяла. Она никогда не поднимала забрала — быть может, прежде ей доводилось ослаблять бдительность и ее постигло разочарование, — и с нею я сблизилась не так, как с ее братом. По каковой причине между нами подчас пробегала кошка.

В такие минуты я размышляла, сколь иначе сложилась бы моя жизнь, не умри во младенчестве моя сестра Мэри. Быть может, это стремление опекать детей, не только Уэстерли, но и маленьких девочек, доверенных мне в Святой Елизавете, — следствие потери сестры, даже не успевшей узнать о моем существовании? Я гнала от себя эту мысль, но она поселилась в недрах моего существа. Шепот душевной моей нужды звучал неумолчно.

Руки заживали, и спустя неделю миссис Ливермор — очевидно, отныне ее надлежало звать сиделкой Ливермор — помогла мне снять плотные бинты, наложенные доктором Токсли. Глядя, как разматывается марля, в сердце своем я трепетала, страшась того, что вот-вот откроется взору. Я наблюдала за лицом миссис Ливермор, и, хотя она тщилась сохранить невозмутимость, гримаса исказила ее черты, — гримаса, давшая мне понять, что, хотя сиделке и выпадали в жизни малоприятные зрелища, руки мои не уступают худшим из них.

— Ну как? — спросила я, боясь взглянуть сама, однако деликатностью сиделка не отличалась.

— Глаза-то и свои есть, мадама, — проворчала она. — Сама и глянь.

На миг я зажмурилась, глубоко вдохнула и глянула. Руки, на неделю забинтованные, были сейчас красны и болезненны, пожелтели от остатков болеутоляющей мази, и я понимала, что отчасти все это исцелится, однако знала также, что рубцы, эти воспаленные алые полосы, пребудут навсегда. Ожоги оказались чересчур тяжелы. Мои годлинские шрамы. Призрак — ибо я совершенно уверилась, что природа его такова, — этот странный фантом, негодовавший на мое присутствие в Годлин-холле, ошпарил меня, и я навеки сохраню свое увечье. Я попыталась согнуть пальцы, и они, к моему облегчению, согнулись, хотя боль была до крайности остра. Хорошо, что хотя бы сохранилась чувствительность. Могло быть и хуже.

— Пока так и оставь, — велела миссис Ливермор, полоща бинты в раковине. — Пущай проветрятся. Чутка погоди — и отпустит.

Естественно, призрак уже немало страшил меня. Он спихивал меня с костотряса, выталкивал в окно спальни, превращал ледяную воду в кипяток. К тому же, полагала я, он был в ответе за то, что по прибытии в Норфолк я едва не упала под поезд. Призраку было ведомо, кто я такая. Быть может, он последовал за мисс Беннет на вокзал, постиг, что я ее преемница, и решил избавиться от меня, прежде чем я доберусь до Годлин-холла. Да, признаю: я страшилась его, однако сила и упорство не покидали меня, и я была полна решимости не поддаться.

И я ни за что не дозволю ему навредить детям; это, впрочем, в его намерения, похоже, и не входило.

Доктор Токсли привез банку густой белой мази, велел неделю осторожно втирать ее каждые шесть часов, и я была признательна ему за такую заботу, ибо мазь снимала жжение, то и дело ожесточавшееся. Лишь через день-другой после моего злосчастья, более или менее окрепнув, я решила совершить поездку.

— Нам не полагается отсюда уезжать, — сказала Изабелла, когда дети позавтракали и я изложила им свой замысел. Она принесла за стол «Путешествие Пилигрима» Баньяна [32]— поразительный выбор для девочки в столь нежном возрасте. Я сама приступала к нему год назад, но сдалась под натиском смертельной скуки. — Нам полагается быть здесь. В доме.

— В жизни не слыхала подобного вздора, — заявила я, допивая чай, но к Изабелле не поворачиваясь. — Это кто сказал?

Она не ответила, лишь отвернула лицо и продолжала задумчиво жевать гренок. Пес Перец снаружи поскребся в дверь, взвизгнул и убежал.

— Нездорово целыми днями торчать в четырех стенах, — прибавила я. — Свежий воздух чудесно оживляет душу.

— Мы выходим играть, — возразил Юстас.

— Разумеется, — сказала я. — Но исключительно в саду. Вам не хочется сменить обстановку?

— Нет, — отвечала Изабелла.

— Я не против, — одновременно с нею произнес Юстас; сестра одарила его испепеляющим взором, и мальчик слегка съежился. — Ну правда, — пробубнил он, ни к кому не обращаясь.

— Нынче уроков не будет, — решительно сказала я; последнее слово должно остаться за мною. — Нынче будет экскурсия. Это ведь тоже важно для образования, не так ли? Я всегда водила маленьких девочек в палату общин на дневную экскурсию в конце года, а один раз нас даже допустили на Гостевую галерею.

— Куда экскурсия? — с подозрением осведомилась Изабелла.

— В деревню, наверное, — сказал Юстас, уже заскучав.

— Боже мой, конечно нет, — сказала я. — Мы эту деревню сто раз видели. Хотите, я попрошу мистера Хеклинга запрячь коляску и отвезти нас в Норвич? Меньше двух часов пути, и мы полдня сможем любоваться городом.

— А что в Норвиче? — спросил Юстас.

— Наверняка много чего, — сказала я. Сама я в Норвиче была лишь проездом в первый вечер. — Там есть торговые лавки и лужайки. Музей-другой. Огромный городской собор. В библиотеке вашего отца я нашла книгу о Норвиче.

При упоминании отца Изабелла повернулась ко мне и слегка сощурилась. Я тотчас смутилась: быть может, она не желала, чтобы я пользовалась библиотекой. Или ей не по нраву, что я заговорила о ее отце. Однако из Годлин-холла меня гнало и его присутствие. Я сочувствовала бедняге, он несомненно заслуживал отдохновения мирной смерти, а не пытки в ужасном заточении под крышей дома, но меня наполняла неприязнью мысль о том, что он поблизости, с хрипом втягивает воздух, с трудом ест и за всеми его нуждами личного и прочего свойства следит миссис Ливермор. Пожалуй, во мне говорило бессердечие, но ведь я была молода. Лучше бы он лежал в больнице, а не в одном доме со мною, хотя дом этот и принадлежит ему. Противоестественно, полагала я, что обитаем мы здесь вчетвером, однако лишь трое изо дня в день видятся друг с другом.

— Еще в Норвиче есть замок, — продолжала я. — В одиннадцатом столетии его повелел выстроить Вильгельм Завоеватель. Можно погулять там и счесть это уроком истории. Тебе же наверняка понравится, Юстас?

— Да, — поразмыслив, кивнул он. — Очень-очень.

— Значит, договорились.

— Нам полагается быть здесь, — повторила Изабелла.

— А сегодня нас здесь не будет, — возразила я, встала и принялась убирать тарелки. — Приготовьтесь, а я поговорю с Хеклингом.

Я затылком чувствовала, как Изабелла из-за стола прожигает меня взглядом, но не желала оборачиваться. Через окно я взглянула в сад: из-за дерева появилась лисица, огляделась и спряталась за кустом. Позади меня тяжко замаячил призрак, надавил мягко, затем сильнее, словно чьи-то костяшки мяли мне мускулы, но едва я развернулась, все исчезло. Я сглотнула и поглядела на детей, выдавила улыбку, сделала вид, будто ничего не произошло.

— Вот так, — сказала я.

— Раз уж надо куда-то ехать, — сказала Изабелла, — я бы лучше съездила в Большой Ярмут. Если ехать совершенно необходимо, — прибавила она.

— В Большой Ярмут? — переспросила я, удивленная ее внезапным интересом. — Почему туда?

Она пожала плечами:

— Там пляжи. Можно строить песочные замки. Я всегда хотела туда съездить, но нам так и не удалось. Мисс Беннет обещала нас свозить, но не свозила. Солгала нам.

Я поразмыслила; собственно говоря, я и сама подумывала про Большой Ярмут, но отвергла эту мысль в пользу Норвича, предположив, что детям любопытно будет поглазеть на витрины городских лавок. Теперь же, поскольку Изабелла заинтересовалась, по справедливости мне надлежало уступить, и я кивнула.

— Вот и хорошо, — сказала я. — Можно, пожалуй, и туда.

— А как же замок? — возмутился Юстас, обиженно выпятив губу.

— В следующий раз, в следующий раз, — сказала я. — У нас с вами предостаточно времени. Может, съездим в Норвич на будущей неделе. А сегодня послушаемся Изабеллу и посетим Большой Ярмут.

И мы отправились в путь. Хеклинг довез нас до вокзала Торп, а оттуда мы доехали поездом за каких-то сорок минут, через Бранделл и Лингвуд; зелень полей пролетала мимо, и душа моя безмятежно воспарила. В Экле молодая мать с двумя маленькими детьми зашла в вагон, и я уже предвкушала возможность в кои веки побеседовать со взрослым человеком, но, как только двери захлопнулись, дети, мальчик и девочка, близнецы, если я не ошиблась, неизвестно почему разрыдались. Изабелла и Юстас наблюдали, как наша спутница утешает своих отпрысков, но слезы их высохли, лишь когда вся троица встала и ушла из вагона. Я возликовала, когда вновь наступила тишина.

Приятно было сидеть и глядеть в окно, ни с кем не ведя бесед. В вагоне мы остались одни, и дети развлекались настольной игрою, которую прихватили с собой, а я созерцала пейзажи и временами ныряла в «Жизнь, необыкновенные и удивительные приключения Робинзона Крузо» мистера Дефо, которую, вновь рискуя вызвать неодобрение Изабеллы, позаимствовала из библиотеки ее отца.

День стоял солнечный; чем более удалялись мы от Годлина, тем краше становилась погода. На перроне в Большом Ярмуте я полной грудью вдохнула свежий воздух. Безотлучно пребывая в Годлине, я и не постигала, сколь там душно, и решила по возвращении попросить Хеклинга отныне заходить в дом и днем открывать хотя бы некоторые окна. (Сама я немало опасалась их отворять еще с происшествия в спальне и предпочитала к ним даже не приближаться.) По видимости, смена обстановки пришлась по душе и детям; Изабелла заметно повеселела. Она непринужденно щебетала, а Юстас так взирал на песок и море, словно готов был бежать, пока не упадет в изнеможении, — точно пес, что привык к дому и поводку, но внезапно очутился на воле в горах и, охваченный счастьем свободы, в восторге носится вверх-вниз по камням.

— Это все благодаря тебе, Изабелла, — сказала я; мы добрались до пляжа, преодолели деревянный заборчик и зашагали через дюны. — Кому нужен душный ветхий Норвич, когда на свете есть такое?

— Энн Уильямс хорошо отзывалась о Большом Ярмуте, — отвечала та, сняв туфли и погрузив ступни в песок. Юстас последовал ее примеру, а я подобрала его туфли с чулками и запихнула к себе в сумку. — У нее было счастливое детство, у Энн Уильямс. Так она говорила. О счастливом детстве обыкновенно читаешь в книжках, не так ли? В настоящей жизни его не бывает.

— Энн Уильямс? — переспросила я, впервые услышав это имя. — Кто это? Твоя подруга?

— У меня нет подруг. Я уверена, вы это заметили, Элайза Кейн. (Я отвела взгляд, не придумав уместного ответа.) Энн Уильямс — наша третья гувернантка, после мисс Голдинг, но до мисс Харкнесс.

— А, — сказала я. — Понятно.

— Энн Уильямс мне нравилась, — заметила Изабелла. — Какое синее! — прибавила она, глядя на море, и лицо ее засияло редкой радостной улыбкою. — И такие чудесные волны. Пожалуй, я искупаюсь.

— Мисс Уильямс играла со мною в прятки, — прошептал Юстас, дернув меня за рукав. — Завязывала глаза, считала до пятидесяти, а потом меня искала. Ни разу не нашла, конечно. Я хорошо прячусь.

— Не сомневаюсь, — сказала я, желая сменить тему. Мне еще предстояло уяснить историю предыдущих гувернанток. Для сего требовалось очередное свидание с мистером Рейзеном, однако прежнее рвение оставило меня, и я откладывала встречу, сомневаясь, что желаю узнать все, хоть и почитая это своим долгом.

— Я взяла купальный костюм, — сообщила Изабелла. — Можно искупаться?

— Не вижу, что может помешать, — отвечала я. — А ты, Юстас? Хочешь купаться?

Он помотал головой и крепче вцепился в меня.

— Юстас не любит воду, — пояснила Изабелла. — А я всегда любила. Мама говорила, в иные времена я стала бы русалкой.

Я посмотрела на нее — она слегка побледнела; обыкновенно девочка ни словом не поминала родителей, и, однако, сейчас высказалась таким вот манером. Она сглотнула и отвернулась — без сомнения полагая, что я разглядываю ее, и не желая встретиться со мною глазами.

— Я переоденусь за дюнами, — крикнула она, убегая от нас. — Я быстро.

Не желая ее смущать, мы с Юстасом удалились и, набредя на островок чистого белого песка, сели, дабы понаблюдать, как она будет плавать. Я словно очутилась в раю — я сидела на песке, солнце согревало мне лицо, чистый морской воздух наполнял грудь. Ах, если бы здесь поселиться, думала я. Мы бы каждый день приходили на пляж, в любую погоду. Смыли бы скверну Годлин-холла.

Вскоре мимо нас промчалась Изабелла в купальном костюме, и на мгновенье мне привиделось, какой станет она спустя десятилетие, в мои годы. Разумеется, решительно иной — в отличие от меня, она вырастет красавицей. Молодые люди будут наперебой добиваться ее руки, и, вероятно, она разобьет немало сердец, прежде чем отыщет то единственное, что пожелает холить и лелеять. Бесспорно, лишь весьма особенный молодой человек сумеет пробудить и сохранить ее любовь.

— Красиво здесь, да? — сказала я, и Юстас кивнул. — Ты вообще никогда не плавал?

— Один раз, когда был маленький, — отвечал он. — У меня не получалось. Дно пропадало, и я пугался.

— Плавать не очень трудно, — заметила я. — Просто нужна уверенность. Мы, знаешь ли, обладаем естественной плавучестью. (Он взглянул на меня и насупился, не понимая.) Мы от природы не тонем, — объяснила я. — Многие взрослые утверждают, будто не умеют плавать, но знаешь ли ты, что, если бросить младенца в море, он поплывет без малейшего труда?

— Зачем бросать младенца в море? — немало ужаснулся он.

— Да нет, я не предлагаю. Я лишь хотела сказать, что тела наши прекрасно умеют то, чего впоследствии мы учимся страшиться. Одно из самых огорчительных свойств взросления. Боимся больше, умеем меньше.

Он поразмыслил и потряс головою, словно мысль эта оказалась чересчур для него сложна. Он горстями зачерпывал песок, медленно сыпал его на голые ноги, пока те не исчезали вовсе, а затем медленно их сгибал, и они появлялись вновь, словно чудовища из трясины. Очевидно, это его забавляло, потому что всякий раз он улыбался.

— Я рада, что мы можем побыть вдвоем, Юстас, — сказала я, помолчав. — Я хотела поговорить с тобой.

Он не взглянул на меня и не бросил своей игры, но я видела, что он слушает. Я задумалась — как лучше спросить? Уже несколько дней я размышляла об этом и ждала подходящей возможности.

— Помнишь тот день, когда я обожгла руки? — спросила я. Он не ответил, но я прочла подтверждение в его молчании. — Ты кое-что сказал тогда, — продолжала я. — Про старика.

— Да? — невинно спросил он.

— Да, Юстас. Ты сказал. Когда поранил коленку и пришел в дом.

— Я упал, — отвечал он, припоминая, и поджал правую ногу, дабы осмотреть царапину; она, однако, и в помянутый день была невелика, хотя и слегка кровоточила, а теперь зажила вовсе.

— Верно. Ты упал. Потому что увидел старика.

Он глубоко вздохнул, так при этом засопев, что я даже испугалась. Я помолчала. Если он не желает об этом говорить, быть может, напрасно я настаиваю. Но нет, решила я, моя работа — приглядывать за детьми, заботиться об их благополучии, и если нечто расстроило его, мне потребно об этом знать.

— Юстас, — сказала я. — Ты меня слушаешь?

— Да, — тихо сказал он.

— Расскажи мне о старике. Где ты его видел?

— Он стоял на дорожке. Между двумя большими дубами.

— Значит, он пришел в поместье из-за деревьев? — спросила я.

— По-моему, нет. По-моему, он просто там стоял. На дорожке.

Я нахмурилась:

— Ты его знаешь?

— Нет, — сказал Юстас. — То есть да, я его раньше видел, но не знаю, кто он.

— Значит, он не из деревни?

— Может, из деревни, — пожал плечами Юстас. — Не знаю.

— Может, он друг мистера Хеклинга?

— Может.

— И что он тебе сказал? — продолжала я. — Этот старик? Он тебя чем-то расстроил?

— Он ничего не сказал. Смотрел на меня, и все. Я думал, он смотрит на меня. А потом сам на него посмотрел и понял… ой, глядите! Изабелла машет.

Я поглядела в море — и в самом деле, Изабелла нам махала. Я помахала в ответ. Надо бы повнимательнее за ней присматривать, напомнила я себе. Впрочем, она опустила руку, нырнула в прибой, изящно поплыла, и я увидела, что пловчиха она сильная — быть может, мать была права — и ничего с нею не случится.

— Что ты понял, когда на него посмотрел? — спросила я, вновь повернувшись к Юстасу, и тот встал, смахнул с ног песок и воззрился на меня в испуге.

— Я про это не хочу, — сказал он.

— Почему?

Он снова тяжело вздохнул; разговор ужасно угнетал его, однако я полагала, что необходимо выспросить все.

— Если он смотрел не на тебя, — продолжала я, — на кого же он смотрел? Может, он смотрел на дом? Может, хотел нас ограбить?

— Ничего не ограбить, — возразил Юстас. — Говорю же, он старик.

— Ладно, и какой старик? Как он выглядел?

— Обычный старик, — сказал он. — Не очень высокий. Сутулый немножко. С бородой.

Я вздохнула. Этот словесный портрет описывал почти всех стариков, что встречались мне в жизни.

— Юстас, — сказала я, положив руку ему на плечо; он взглянул на меня, и губы его задрожали, в глазах набухли слезы. — На кого он смотрел?

— Там никого не было, — в конце концов выдавил он. — Только мы с Изабеллой. Но он смотрел нам за спину и говорил, что она должна уйти.

— Кто должен уйти?

— Да не знаю! — закричал Юстас. — Он только сказал, что она должна уйти. Что ей тут делать нечего.

Я нахмурилась. Тысяча догадок и объяснений роилась у меня в голове, но любопытнее всего было предположение, что неведомый этот старик обращался к призраку. Что он видел дух в физическом его воплощении. Однако, если его видел старик, отчего же не видела я?

— Юстас, — твердо сказала я ему. — Если ты опять увидишь этого старика или тебе почудится… как бы это сказать… нечто незнакомое, некто тебе неизвестный, настоятельно прошу тебя…

— Глядите, — сказал Юстас и указал вдаль, откуда к нам подбирался черный силуэт. Изабелла все еще плавала, уже ближе к берегу. Я снова перехватила взгляд Юстаса и всмотрелась в то, что на нас надвигалось. — Собака, — тихо сказал мальчик. — Она хочет нас укусить.

Пес и впрямь мчался к нам во весь опор. Я огляделась — быть может, хозяин поблизости и его зовет, — нет, на пляже мы были одни. Пес бежал к нам, и я встревожилась; хотелось вернуться на тропинку, но я, разумеется, знала, что злую собаку бегство только разозлит. Лучше с нею подружиться, показать, что мы не желаем ей дурного.

Я уже отчетливо различала собачью морду, и морда эта словно явилась из ночных кошмаров. Угрюмый черный пес, чернее ночи, вывалил из пасти ярко-розовый язык. Он залаял, да так свирепо, что сердце затрепетало у меня в груди, а дыхание оборвалось.

— Не беги, Юстас, — тихо сказала я, обняв его за плечи, желая защитить. — Ни в коем случае не беги. Если замрешь, она тебя не укусит.

— Она и не хочет кусать меня, — спокойно отвечал Юстас; он разглядывал собаку, а на меня вовсе не смотрел. Я снова покосилась на море — выходя из воды, Изабелла разглаживала купальный костюм и наблюдала за нами.

Пес приблизился почти вплотную. Остановился, упер лапы в песок, и из глубин его нутра исторгся низкий гортанный рык. С губ его срывались слюнные сталактиты.

— Хороший песик, — примирительно сказала я. — Хорошая собачка.

Я потянулась ее погладить, успокоить, но собака гавкнула так злобно, что я отдернула несчастную свою обожженную руку и еще крепче обхватила Юстаса. Это лишь больше раззадорило собаку — она пустила слюни, заскулила, а потом залаяла так грозно, что меня охватила паника. Псина бросилась, еще не атакуя, но внезапный ее рывок разлучил нас с Юстасом, и собака встала между нами; глазом не поведя на мальчика, всю свою черную ярость она обратила на меня.

— Ну пожалуйста, — сказала я, понимая, сколь нелепо уговаривать собаку, напрочь лишившуюся рассудка, но что мне оставалось? Лишь умолять — умолять о пощаде. — Прошу тебя.

Левой задней лапой зверюга поскребла по песку, присела, нагнув голову и вперив глаза в меня, и я поняла, что страшный миг не за горами. Пес в считанные секунды прыгнет, и тогда выбора у меня не будет. Либо убить его, либо самой погибнуть. Я безмолвно вознесла молитву и напружинилась, готовясь защищать свою жизнь.

— Уходи! — из ниоткуда раздался голос; к моему потрясению, между нами возникла Изабелла. — Уходи, — повторила она. — Слышишь меня? Кыш.

Пес слегка попятился, в негодовании заскулил, однако девочка не пожелала слушать его возражений.

— Оставь нас в покое! — крикнула она. — Слышишь?

Повторять не пришлось. Пес развернулся и, разгромленный, потрусил прочь, точно наидобрейший, наипослушнейший домашний питомец. В изумлении я опустилась на песок, а Изабелла обернулась ко мне, и во взгляде ее неодобрение мешалось с презрением.

— Вы ведь не боитесь собак? — спросила она. — Им просто надо показать, кто тут хозяин.

Глава семнадцатая

Лишь после обеда ко мне постепенно вернулось душевное равновесие. Встреча со зверем сильно меня потрясла, но дети как будто успели о ней позабыть. Юстас, лицезревший всю сцену воочию, ни на миг, похоже, не встревожился, а когда я задала ему вопрос, только и смог ответить:

— Это же просто собака. Она не хотела меня кусать.

И я готова была согласиться с ним всей душой. Собака не хотела кусать его. Она желала зла мне.

Дети, впрочем, замечательно проводили время. Купание освежило Изабеллу; на моей памяти она еще не бывала в столь прекрасном расположении духа.

— Надо нам снова сюда приехать, — сказала она, танцуя вокруг меня на улице, в кои веки более походя на маленькую девочку, нежели на малолетнюю взрослую, каковой нередко прикидывалась. — Здесь чудесно.

— Пожалуй, — согласилась я. — Хотя в Норфолке наверняка немало удивительного. Необязательно всякий раз приезжать именно сюда. Но ты права. Хорошо на денек выбраться из дому.

— Спасибо, что нас сюда привезли, — отвечала она, просияв мне редкой улыбкой. — Юстас, — прибавила она, — скажи Элайзе Кейн, как ты благодарен.

— Очень, — отозвался Юстас, погруженный в раздумья, — вероятно, столь продолжительный моцион его утомил.

— Ты как будто засыпаешь, — заметила я, смахивая волосы ему со лба. — Морской воздух, не иначе. Не говоря уж про обильный рыбный обед. Надо думать, сегодня мы все отлично выспимся. — Я глянула на часы: — Пожалуй, нам пора на станцию. Я сказала Хеклингу, что мы вернемся на вокзал Торп к пяти.

— Уже? — вскричала Изабелла. — А можно еще чуть-чуть побыть?

— Ну хорошо, еще чуть-чуть, — отвечала я. — Только недолго. Чем займемся? Погуляем?

— Я хочу посмотреть церковь, — объявила она, указав на невысокий шпиль вдали, и я подняла брови в немалом удивлении.

— Я думала, тебе не нравятся церкви, — сказала я.

— Я не люблю службы, — отвечала она. — А заходить люблю. Если там пусто. И не читают религиозных наставлений. Вам они тоже нравятся, Элайза Кейн, не так ли? Вы хотели отвести нас в норвичский собор.

— Нравятся, — согласилась я. — Ну что же, зайдемте. Однако ненадолго. Не стоит мешкать, если мы хотим успеть на четырехчасовой поезд.

Изабелла кивнула, и мы побрели по тропе, вполне довольствуясь безмолвными раздумьями. Это правда, я всегда любила церкви. Папенька был человек в некотором роде религиозный и, когда я росла, по воскресеньям водил меня на службы, а иногда мы отправлялись в другой приход, поглядеть на редкостное церковное убранство, послушать хор в замечательной акустике, полюбоваться некоей исключительной архитектурой или фризами. В детстве я бесконечно наслаждалась подобными экскурсиями; в стенах церкви меня охватывало умиротворение, таинственность их неотразимо влекла меня. Церковь Большого Ярмута не была исключением. Возвели ее, должно быть, лет двести назад, но она хорошо сохранилась — замечательно сложенное каменное здание с высокими сводами и искусной резьбой на спинках скамей. В нефе я задрала голову, дабы рассмотреть прекрасную потолочную роспись, изображавшую Господа Бога на небесах и ангелов, что взирали на него в изумленном трепете. Дева Мария, стоявшая обок, наблюдала за ними с чудной гримасой, в коей читалась более властность, нежели любовь. Я разглядывала ее, размышляя, о чем думал художник, ибо Матерь Божию обыкновенно изображают не так. Мне она не понравилась; я отвернулась.

Детей я не видела, однако голоса их доносились снаружи — поначалу громкие, у самых дверей, затем дальше, тише; я зашагала по проходу, на миг вообразив себя невестой, что держит под руку красивого жениха, улыбаясь собранию друзей и родных, сменив одиночество на союз равных. К моему смущению, воображаемый жених обладал явным сходством с Альфредом Рейзеном. Неразумная девчонка! Я усмехнулась собственной глупости, но все же, говоря по чести, спросила себя, выпадет ли мне подобная услада, и сочла, что это маловероятно.

На ярком солнце дня я прикрыла глаза ладонью и огляделась. Улицы в основном пустовали; Изабелла и Юстас не вышли за ворота, и на дороге, что вела к станции, их тоже не было. Я увидела их футах в тридцати, на церковном кладбище, — дети разглядывали могильные камни. Временами подопечные напоминали мне о моем детстве, ибо и я на экскурсиях с папенькой любила читать надгробные надписи, сочиняла истории о том, как обитатели могил перешли в мир иной. Особенно меня занимали могилы детей и младенцев — по видимости, оттого, что я и сама была в то время невелика. Могилы эти пугали меня, но влекли. Они напоминали мне, что я смертна.

— Мы готовы, дети? — спросила я, приблизившись, но оба не повернули головы. — Дети? — повторила я громче, но они словно обратились в статуи. — Пойдемте же, — сказала я, и они слегка обернулись, расступились, явив моим глазам могилу, кою так пристально созерцали. Я прочла имя и даты. Поначалу осталась к ним глуха. А затем вспомнила.

«Энн Уильямс, — значилось на надгробии. — Возлюбленная дочь и сестра. Родилась 15 июля 1846 года. Умерла 7 апреля 1867 года. Нам будет тебя не хватать».

— Она любила Большой Ярмут, — задумчиво промолвила Изабелла. — Я уверена, она рада сюда возвратиться.

Вечером в Годлин-холле дети, легко отужинав, улеглись спать. Юстас, бедняжка, совсем умаялся, но когда он отбыл наверх, я подождала пять минут и зашла к нему в спальню.

Он лежал в своей ночной сорочке, прикрыв глаза, но обернулся и просиял.

— Вы пришли пожелать мне доброй ночи? — спросил он, и я с улыбкой кивнула.

— Тебе понравилась сегодняшняя поездка? — спросила я, присев на край постели и погладив его по волосам.

— Да, спасибо, — сонно сказал он.

— Ты рассказал мне очень занятную историю про старика, — прибавила я, надеясь застать его врасплох. — Я только забыла кое-что спросить.

— Хм-м? — пробормотал он, уже засыпая.

— Ты сказал, что прежде с ним встречался. Что он беседовал с тобою еще до того, как ты упал и разбил коленку. Что он говорил, Юстас? Можешь припомнить?

— Он спрашивал, нравится ли мне новая гувернантка, — сообщил он, зевнув, и повернулся ко мне спиной.

— И что ты ему сказал?

— Что нравится. Очень-очень, — отвечал Юстас. — А он сказал, что это хорошо. И пускай я не тревожусь, он не допустит, чтобы с нею случилось плохое. Он сказал, что пришел вас оберегать.

Глава восемнадцатая

Я пристрастилась к долгим дневным прогулкам в поместье. Уклад жизни моей устоялся: утренние занятия с детьми, потом незатейливый обед вскоре после полудня, когда Изабелла и Юстас болтали о том, что их занимало в тот день, а я сидела безмолвно и напряженно, от малейшего шума, в доме ожидая внезапного урона своей персоне. Спала я дурно, и бледное, осунувшееся мое лицо отмечено было печатью изнеможения. Под глазами темнели мешки, и к вечеру я с трудом разлепляла веки. В сумерках, однако, невзирая на усталость, я забывалась лишь на краткие тревожные часы, убежденная, что призрак вот-вот вернется и причинит мне зло. После обеда я разрешала детям отдохнуть и возобновляла уроки лишь позднее. Когда же у них наступали часы досуга, я надевала пальто и платок и уходила в леса поместья, где свежий воздух ободрял меня, а чаща дарила нечто схожее с покоем.

Душа моя отчасти оживала, едва Годлин-холл заслоняла густая листва; шагая лесными полянами и направляясь к озеру на краю поместья, я воображала, будто возвратилась в Лондон, гуляю берегом Серпентайна в Гайд-парке и нет у меня забот, кроме раздумий о том, что состряпать папеньке на ужин и какие упражнения задать моим маленьким девочкам завтра.

Говоря по чести, как ни привязалась я к Изабелле и Юстасу, о тех, кто остался в Лондоне, я все равно тосковала. Маленькие девочки были мне дороги. Я радовалась, лицезря их лица поутру, даже тех девочек, что склонны были озорничать. Я гордилась своими уроками, следила за тем, чтобы каждой было в классе уютно и никто никого не обижал. Мне казалось, они тоже меня любят.

Гуляя в поместье, я все чаще вспоминала одну из них. Звали ее Клара Умни, и когда она впервые переступила порог моего класса, ей минуло пять лет; умница и шалунья, однако не безобразница, очень оживленная по утрам и до крайности угрюмая в середине дня. (Я полагала, сие объясняется завтраками, что она съедала перед выходом из дома, и обедами, что подавались перед дневными уроками; подозреваю, эти последние дурно сказывались на расположении ее духа.)

Несмотря на это, я питала привязанность к Кларе и принимала в ней участие, в особенности когда выяснилось, что у нее большой талант к математике. В отличие от прочих девочек, кому числа виделись не более чем бесконечной чередой китайских иероглифов, Клара обладала умом, без труда способным к упорядочиванию и осмыслению, и, хотя она была еще крошкой, мне представлялось, что она, возможно, пойдет по моим стопам и обратится к педагогике. Я даже несколько раз беседовала о ней с миссис Фарнсуорт, и та заметила, что с подобным математическим даром Клара однажды может стать секретаршей банковского управляющего. Я припоминаю именно этот случай, ибо сострила тогда, что, вероятно, Клара сможет и самаполучить место банковского управляющего, на что миссис Фарнсуорт, сняв очки, в ужасе вперила в меня взор и попрекнула революционными наклонностями, каковое обвинение я отвергла.

— Вы ведь не радикалистка, Элайза? — осведомилась она, выпрямившись во весь рост и взирая на меня сверху вниз, от чего я затрепетала, как в детстве, когда я была маленькой девочкой, а она меня наставляла. — Радикалисток я в Святой Елизавете не потерплю. И управляющий совет их тоже не потерпит.

— Разумеется, нет, — побагровев, отвечала я. — Я просто пошутила.

— Хм-м, — сказала она, не удовлетворившись подобным объяснением. — Всей душой надеюсь. Клара Умни — банковская управляющая! Подумать только!

И однако же, хоть я и не полагала себя сторонницей радикальных идей, само ее негодование наполнило негодованием меня. Почему бы девочке и не стремиться к высотам? Почему бы нам всем не стремиться?

Миссис Фарнсуорт порицала меня столь гневно, что я опасалась, как бы она не вызвала в школу папеньку, дабы побеседовать с ним; быть может, так бы оно и случилось, не уразумей она, что между маленькими девочками и их учителями имеется разница: одних можно приструнить, воззвав к родительской власти, другие же находятся в ее собственном исключительном ведении.

Я вспомнила сейчас Клару, ибо ее обстоятельства сложились весьма плачевно. Отец ее был пьяницей, а мать из последних сил тащила на себе дом, хотя средства, выделяемые ее супругом на содержание жены и ребенка, были крайне скудны. Жалкие гроши, что зарабатывал этот человек, чаще тратились на портер, нежели на пищу и одежду, Клара не однажды приходила утром в класс с синяками на лице, и я тосковала по пристойному цивилизованному обществу, где имела бы полномочия поинтересоваться, кто избил ее и почему. Не сказать, впрочем, что я питала сомнения на сей счет. Я боялась и вообразить, как выглядит Кларина мать в такие дни, ибо подозревала, что глава семьи обращается с женою не лучше, чем с дочерью. Я подумывала обратиться в полицию, однако там надо мною бы, конечно, только посмеялись и сказали бы, что англичанин в собственном доме вправе поступать как ему заблагорассудится.

Но как-то вечером Кларин отец набросился на миссис Умни и, очевидно, зашел чересчур далеко, ибо в ней пробудился гнев: схватив с печи сотейник, она развернулась и с такою силой ударила мужа по голове, что тот упал замертво. Бедную женщину, давнюю и безропотную жертву побоев, немедленно арестовали, ибо, разумеется, нападение на мужа полагалось преступлением, а избиение жены пребывало в рамках супружеских прав. Впрочем, в отличие от Сантины Уэстерли, особы явно неуравновешенной, к смерти миссис Умни не приговорили. Судья склонялся к более современным идеям — миссис Фарнсуорт его бы не одобрила, — счел, что подсудимая заслуживает некоего снисхождения, и назначил ей пожизненный тюремный срок без всякой возможности досрочно выйти на свободу; на месте миссис Умни я бы сочла подобное решение бесконечно хуже, чем неделя тревожного ожидания, несколько секунд неописуемой боли, а затем вечное упокоение, даруемое петлей. Клара, не имевшая иной родни, очутилась в работном доме, после чего я потеряла ее след. Но она вновь посещала мои помыслы теперь, когда я раздумывала о Сантине Уэстерли, порешившей мисс Томлин и люто избившей мужа, что привело его в нынешнее плачевное состояние. Я размышляла о том, что творится в умах женщин, совершающих подобные деяния. Миссис Умни били и насиловали; Сантину Уэстерли, без сомнения, любили, ей дали убежище, богатство, положение в обществе и семью. Сколь любопытны человеческие мотивы, отмечала я, сопоставляя этих двух несчастных.

За такими помыслами я свернула и очутилась у дома Хеклинга; несносный этот человек стоял во дворе над грудою поленьев и расщеплял их надвое топором. Заметив меня, он опустил топор, платком отер пот со лба и кивнул, а пес его Перец бросился ко мне и заскакал вокруг.

— Гувернана, — промолвил Хеклинг, омерзительным манером облизав губы.

— Мистер Хеклинг, — откликнулась я. — Ни сна ни отдыха, да?

— А то. Коли я не сделаю, никто не сделает, — пробормотал он. Этот человек умел осиять солнышком пасмурный день.

Неподалеку в стене особняка я разглядела почти сокрытую с глаз дверь, коей миссис Ливермор каждодневно ходила наверх к мистеру Уэстерли. Пока сиделка мне на нее не указала, я и не замечала этой двери, однако ныне, замечая, недоумевала, отчего строители так тщились сохранить ее в секрете.

— Вы всегда работали один, мистер Хеклинг? — спросила я, снова к нему обернувшись, и он вопросительно дернул бровями:

— Чего?

— Я спросила, всегда ли вы трудились в поместье один. Чинили, рубили дрова, правили коляской и все прочее? Надо думать, в прошлом работы здесь было существенно больше.

— А то. Было такое, — отвечал он, обращаясь к прошлому с явной неохотою. — Другие работали, над которыми я был главный, но теперича-то зачем? Всех распустили. А меня оставили, потому как хозяйству нужон хучь один сторожитель. Да и родился я тута.

— Вы здесь родились? — удивилась я.

— В этом вот дому, — сказал он, кивнув на свое обиталище. — Папаша мой прежде меня тоже сторожителем был. И его папаша тоже. Но я последний. — Он вздохнул, отвернулся, и впервые под этой заскорузлой личиной я разглядела весьма одинокую личность.

— А детей у вас нет?

Он подергал щекой, что-то жуя.

— В живых нету.

— Простите меня, — сказала я. Разумеется, у каждого из нас свои истории.

— А то.

Он нагнулся, ухватился за топор, прислонил его к колоде, затем добыл самокрутку из кармана.

— Вы, надо полагать, все замечаете, мистер Хеклинг? — помолчав, сказала я.

— Чего?

— У вас глаза всегда открыты.

— Открыты, ежели не сплю.

— Вы не замечали тут чужаков?

Он сощурился и глубоко затянулся самокруткой, разглядывая меня.

— Чужаков? — повторил он. — С чего это вы такое спросили, гувернана? Кто-то у нас тут околачивается?

— Да нет, просто Юстас обмолвился. Будто видел в поместье престарелого джентльмена. Они беседовали.

— Тута нету престарелых жентельменов, — потряс башкой Хеклинг. — А то б я приметил. Или Перец, и тогда жентельмену не поздоровилось бы.

— Возможно, Юстас напутал, — сказала я.

— Может статься. Мальчишки бесперечь сочиняют чего-нибудь. Уж вы-то небось знаете.

— Юстас никогда не лжет, — отвечала я, сама удивившись, с каким жаром его защищаю.

— В этом разе он первый такой мальчонка на свете. Когда я сам мальчонкой был, завирался то и дело. Папаша меня за это поколачивал, как по распорядку прямо.

— Мне очень жаль это слышать.

Он как будто растерялся:

— Это чего так?

— Ну… вам, вероятно, было неприятно.

Он пожал плечами:

— Небось сам напросился. Мальчонку бы выпороть, коли врет, что видал, а чего не видал.

— Я не собираюсь пороть Юстаса, — твердо заявила я.

— Да это, я так прикидываю, папашина работа, — сказал он и со вздохом отвернулся. — А мистер Уэстерли у нас навряд ли сможет парнишку окоротить, а?

Я не ведала, имел ли он в виду сказать гадость или просто констатировал положение вещей; как бы то ни было, возразить нечего. Наказывать сына — отцовская работа, и совершенно ясно, что отец Юстаса не может взять ее на себя. Я помотала головой; все это несусветица, я не верила, что Юстас лгал.

— Если вы все-таки увидите некоего джентльмена, — сказала я, — престарелого джентльмена или любого чужака, коему здесь не место, сообщите мне, будьте добры.

— А то я его попросту пристрелю, — сказал Хеклинг. — Потому как вломился без спросу.

— Ну да, — согласилась я, уже от него отворачиваясь. — Тоже можно.

Шум за спиною понудил меня обернуться снова — к моему изумлению, из-за домика Хеклинга вышел не кто иной, как стряпчий мистер Рейзен. Он просиял, потом закашлялся, лицо его вновь обрело невозмутимость, после чего обладатель сего лица вежливо мне поклонился.

— Мисс Кейн, — промолвил он. — Как я счастлив видеть вас.

— И я рада вас видеть, мистер Рейзен, — отвечала я, неизвестно почему слегка покраснев. — Какой сюрприз.

— Я пришел к Хеклингу по делу и, прошу извинить, услышал зов природы. Благодарю вас, — прибавил он, кивнув Хеклингу. — На сегодня, полагаю, мы закончили?

— А то, — отвечал Хеклинг, вновь подобрал топор и попятился, ожидая нашего отбытия, дабы продолжить рубку. Уловив намек, мы со стряпчим зашагали к дому, где я заметила его коляску.

— Кое-какие счета, — на ходу пояснил мистер Рейзен. — Хеклинг — человек надежный и кристально честный, но едва ему что-нибудь требуется, запросто помещает заказы в деревенских лавках и велит им присылать счет ко мне. Разумеется, мне вовсе не жалко, я знаю, что он в жизни не потратится на себя лично, но временами предпочтительно вместе проштудировать эти счета, дабы мы оба понимали, каковы расходы поместья.

— Надо полагать, разобраться в них нелегко, — сказала я.

— Бывает, — согласился он. — Однако Годлин-холл — не самый каверзный мой клиент. Я знаком с владельцами более скромной недвижимости и существенно меньших средств, чьи дела запутаны в изумительно затейливые клубки. Распутывать эдакие узлы под силу разве что просоленному морскому волку. Как бы то ни было, почти всею повседневной работой занимается мистер Крэтчетт. Я берусь только за сложные случаи. И ныне, конечно, не то, что в прежние времена. Когда мой отец был поверенным отца Джеймса…

— Боже всемогущий! — воскликнула я. — Неужели в этом краю все следуют по отцовским стопам? И, когда приходит срок, перенимают отцовские обязанности? Хеклинг только что поведал мне то же самое о своем семействе.

— Таков естественный порядок вещей, мисс Кейн, — с легкой обидой отвечал он, и я пожалела о своем тоне. — Юриспруденция — дело, знаете ли, уважаемое. Как и работа главного смотрителя поместья, раз уж ты родился в семье смотрителей. Да и труд гувернантки, если вдуматься.

— Разумеется, мистер Рейзен, — покаянно отвечала я. — Я и не хотела сказать ничего иного.

— Могу ли я поинтересоваться, чем занимался ваш отец?

— Он служил в энтомологическом отделе Британского музея.

— Всю жизнь?

— Вообще-то нет, — сказала я. — Будучи моих лет, он одно время учительствовал. Наставлял маленьких мальчиков в школе.

— А до вашего приезда к нам в Норфолк? Напомните, чем вы занимались?

Я улыбнулась. Впервые за долгие дни мне захотелось рассмеяться.

— Учительствовала, — признала я.

— Несомненно, учили маленьких девочек в школе?

— Совершенно верно.

— Что ж, мисс Кейн. — Остановившись у коляски, он выпрямился во весь рост и расправил плечи с бесконечным удовлетворением. — Похоже, что хорошо для нас, провинциалов, то и жителям благословенной нашей столицы не вредит.

Я взглянула в его блестящие голубые глаза, и мы улыбнулись друг другу. Взгляды наши скрестились, на лице стряпчего нарисовалось смущение. Губы его приоткрылись; он как будто хотел что-то сказать, но не находил слов.

— Да-да, — наконец промолвила я — пускай он насладится своей маленькой победой. — Я безусловно заслужила ваш упрек. Но, мистер Рейзен, неужели вам потребно так скоро уезжать?

— Вы приглашаете меня остаться?

Я не нашлась с ответом. Он вздохнул и погладил свою лошадь.

— Я себе выделил полдня отдыха, мисс Кейн, — объяснил он. — Думал разобраться со счетами Хеклинга, а затем отбыть домой, посидеть с бокалом кларета над «Оливером Твистом», какового читаю сейчас впервые со времени публикации. Изумительная история. Я могу одолжить вам прошлые номера, если угодно.

— Вы очень любезны.

— Любезность тут ни при чем, — отвечал он. — Я понимаю, что временами в Годлин-холле бывает… как бы это лучше выразиться?.. скучновато. В отсутствие взрослого общества. Чтение на досуге вас развлечет.

Я улыбнулась. В Годлин-холле, подумала я, постоянно проживают еще трое взрослых: Хеклинг, миссис Ливермор и мистер Уэстерли. Один не любит беседовать со мною, другая не желает беседовать со мною, третий не в силах со мною побеседовать. Невзирая на это «скучновато» — наипоследнейшее слово, коим я описывала бы свою жизнь в поместье.

— Пожалуй, — сказала я. — Но, мистер Рейзен, пока вы не уехали, не могли бы вы уделить мне несколько минут?

Лицо его болезненно скривилось; по видимости, он догадался, о чем я намерена поговорить, и не желал длить беседу.

— Я бы с радостью, мисс Кейн. Клянусь вам, я был бы счастлив более всего на свете. Однако меня призывает работа.

— Вы же сказали, что у вас полдня отдыха?

— Ах да, — нахмурился он. — Я разумел… я хотел сказать…

— Мистер Рейзен, я не задержу вас надолго, обещаю вам. Всего несколько минут. Я хотела задать вам некоторые вопросы.

Он со вздохом кивнул, понимая, должно быть, что ему не найти достойного способа увильнуть, а я указала на скамейку у лужайки, где мы и сели. Он отодвинулся подальше; между нами с легкостью поместились бы Изабелла и Юстас, и ни один из нас четверых не соприкасался бы локтями. Левая рука мистера Рейзена лежала на колене. Я заметила золотое кольцо на безымянном пальце. Стряпчий проследил за моим взглядом, но не шевельнулся.

— Вы ведь не собираетесь вновь расспрашивать меня о чете Уэстерли? — сказал он. — Мне представляется, я поведал вам все, что знал. С их первой встречи до последней.

— Нет, дело не в них, — сказала я. — И позвольте отметить, что во время предыдущей нашей встречи вы явили мне бесконечное великодушие. Я понимала, что беседа эта была для вас огорчительна. Под конец я увидела, сколь глубоко ранили вас эти события.

Он кивнул и поглядел на лужайки.

— Ни один из нас, кого эта история коснулась, никогда ее не забудет, — согласился он. — Но пока вы не продолжили, мисс Кейн, позвольте задать вопрос вам? (Я кивнула, удивленная тем, что ему потребно узнать нечто обо мне.) После нашей беседы вы говорили с миссис Ливермор? Познакомились наконец со своим нанимателем?

— Да, я его видела, — отвечала я.

Он отвернулся; в лице его читалось смирение пополам с печалью.

— Я бы вам отсоветовал. Тонкая душевная организация страдает от подобных зрелищ.

— По счастью, мистер Рейзен, я сделана из прочного материала.

— Я вполне это сознаю. Я заметил это в первую же нашу встречу. И весьма восхищаюсь этим свойством вашей натуры, мисс Кейн. Однако надеюсь, что увиденное не потрясло вас чрезмерно.

— Грешно ли говорить, что, по моему мнению, этот человек с благодарностью принял бы избавление от боли?

Мистер Рейзен слегка вздрогнул, будто замечание мое почел святотатством.

— Я, разумеется, понимаю, — сказал он. — Но нам не надлежит так говорить. Не во власти человека решать, кому и когда отправляться в мир иной. О том вправе судить лишь Господь Бог. В конце концов, нарушение этого закона естества и привело Сантину Уэстерли на виселицу, а Джеймса Уэстерли обратило в живого мертвеца.

— Мы на днях ездили в Большой Ярмут, — сменила курс я.

— Мы?

— Мы с детьми.

Он кивнул, просветлев:

— Превосходная мысль. Конечно, детям на пользу дышать свежим воздухом, вдали от этого дома. Всякий раз я отмечаю, как ужасно бледен Юстас. Изабелла смуглее; надо думать, в мать. Но Юстас — воплощенный Уэстерли.

— Мне кажется, детям понравилось, — согласилась я. — Весьма любопытный был день.

— Между прочим, моя мать родилась в Большом Ярмуте, — продолжал мистер Рейзен, проникаясь интересом к предмету. — Когда я был мал, мы порою ездили туда на выходные. У бабушки с дедушкой имелся там замечательный дом. — Он улыбнулся, затем усмехнулся — без сомнения, его посетило некое приятное детское воспоминание. — Мы с братьями и сестрами чудесно проводили время. — Он хлопнул себя по колену. — Насколько проще была жизнь, — прибавил он упавшим голосом. — Боюсь, современность чрезмерно требовательна к нам, вы не находите? Подчас год тысяча восемьсот шестьдесят седьмой внушает мне отвращение. Все мчится так ретиво. Перемены так стремительны. Тридцать лет назад, когда я был ребенком, жизнь нравилась мне больше.

— Мы заходили в церковь, — перебила его я, не желая отвлекаться на дискуссию о том, как разочарован стряпчий нашей эпохою. — Изабеллу весьма туда влекло. Оказалось, она желала посетить некую могилу.

Мистер Рейзен нахмурился:

— Изабелла? Что за могила ей понадобилась в Большом Ярмуте? У нее нет там родни.

— Могила Энн Уильямс.

Лицо его вытянулось.

— А, — кивнул он. — Мисс Уильямс. Разумеется. Я и забыл, что она тоже из Большого Ярмута.

— Родилась в сорок шестом, умерла в шестьдесят седьмом, — процитировала я надгробную надпись. — Мы с нею одногодки. Двадцать один. (Он не без удивления воззрился на меня, и на миг мне почудилось, будто ему хватит неучтивости отметить, что он полагал меня старше. Впрочем, он смолчал.) Мисс Уильямс, насколько я поняла, была третьей гувернанткой Годлин-холла?

Он поразмыслил, затем кивнул:

— Именно так. Конечно, она пробыла здесь недолго. Шесть или семь недель, если я точно припоминаю. Надо справиться в конторе, однако вряд ли она прослужила дольше.

— Мисс Томлин, злополучная жертва миссис Уэстерли, была первой.

— Совершенно верно.

— Мисс Томлин — первая. Мисс Уильямс — третья. Моя предшественница мисс Беннет, поместившая объявление о собственной замене, была пятой. И, если не ошибаюсь, в конторе вы поминали неких мисс Голдинг и мисс Харкнесс.

— Да, вторую и четвертую соответственно. — Он сглотнул и уставился в землю. — Обе — девушки весьма утонченные. Мисс Харкнесс была единственным отпрыском моего старого друга по ливерпульским судам. Он, бедняга, тяжело переживал утрату.

— Мисс Томлин, мисс Голдинг, мисс Уильямс, мисс Харкнесс, мисс Беннет и я, мисс Кейн. Я не ошиблась порядком?

— Все верно.

— Шесть гувернанток за год. Не кажется ли вам, что это удивительное положение вещей?

Он взглянул мне в глаза:

— Лишь круглый дурак сочтет это положение иным, мисс Кейн. Но, как я уже упоминал, произошло столько прискорбных несчастных случаев…

— Случаев! — расхохоталась я, отвернувшись. Я обратила взор к деревьям, что разбросали листву по корням, предоставив темные ветви грозному хладу. В глубине рощи мне почудилось человеческое шевеленье, промельк седой бороды, и я ахнула, вгляделась, однако больше ничего не увидела, а пейзаж вновь безмятежно застыл. — Вы, значит, верите в совпадения, сэр, — горько заметила я.

— Я верю в невезение, мисс Кейн. Я верю, что взрослый человек может скончаться, прожив сотню лет, а иное дитя Господь забирает к себе еще до первых именин. Я верю, что мир таинствен и нам не дано его постичь.

— Шесть гувернанток, — сказала я, полная решимости не поддаться его пышнословию, мы все-таки не в суде. — По вашим словам, выжили только две. Мисс Беннет и я. Неужели вы не понимаете, что здесь не обошлось без сил странного свойства?

— Сил странного свойства? — переспросил он. — В каком роде странного?

— Пагуба, — объяснила я. — Призрак.

Покраснев, мистер Рейзен вскочил на ноги.

— Что вам нужно от меня? — спросил он. — Какого ответа вы ждете?

— Расскажите, что с ними произошло!

— С гувернантками? Нет! Это чересчур ужасно. Мне, а не вам довелось пережить их гибель однажды. Не понуждайте меня претерпевать ее снова.

— Но я их преемница! — вскричала я, глядя ему в глаза, не желая выдать свою слабость. Если я хочу выжить здесь, только сила спасет меня. — Я имею право знать.

— Сомневаюсь, что это принесет пользу, — возразил он. — Лишь огорчит вас неизвестно зачем.

— Я имею право услышать их истории. Вы ведь не можете с этим спорить?

— Я бы так не сказал, — не отступал он. — Вы же не знали этих женщин. Они вам никто.

— Я заняла их место. В отличие от вас, от мистера Хеклинга, от самой королевы я не унаследовала эту должность от скончавшегося предка. Я лишь последняя, кто занял место гувернантки, каковое для многочисленных моих предшественниц оказалось роковым.

Он в изнеможении вздохнул, вновь сел на скамью и в задумчивости обхватил голову руками. Повисло долгое молчание, и я поклялась себе, что первой его не нарушу.

— Ну хорошо, — в конце концов сказал мистер Рейзен. — Но уверяю вас, мисс Кейн, добра не выйдет. Это трагические истории об ужасных совпадениях, не более того.

— Об этом я буду судить сама, мистер Рейзен, — сказала я.

— Не сомневаюсь, — отвечал он, изогнув бровь; похоже, он разрывался между восхищением предо мною и сожалением о том, что нынче утром решил навестить Годлин-холл. — Итак, о мисс Томлин вы уже знаете, — начал он. — Она была первой. Мы уже весьма полно описали судьбу этой несчастной. Затем появилась мисс Голдинг. Когда Сантину, то есть миссис Уэстерли, арестовали, а мистера Уэстерли перевезли в больницу, я принужден был дать объявление в газету. Мисс Голдинг — местная уроженка. Не из нашей деревни, а из Кингз-Линна, расположенного не так уж далеко — вы наверняка знаете. Происходила она из хорошей семьи. Я беседовал с нею сам. Поместье окружала столь дурная слава, что я опасался, как бы должность гувернантки не привлекла субъектов гнуснейшего сорта. И я, разумеется, не ошибся. Мой порог обивали всевозможные сомнительные типы. Весьма омерзительные. Но, едва познакомившись с мисс Голдинг, я понял, что она прекрасно нам подойдет. Она была, изволите ли видеть, трезвомыслящая. Очень здравая. Мне нравятся такие женщины. Оборочки да капризы никогда не вызывали во мне приязни. Мне бы прямодушную женщину, что обеими ногами стоит на земле, — вот и все, я довольный жизнью человек. Кроме того, мне понравилось, что недавние события пробудили в мисс Голдинг сочувствие, однако не зачаровывали ее, в отличие от прочих. И она совершенно ясно дала понять на собеседовании, что главной своей заботой почитает благополучие Изабеллы и Юстаса. Я был весьма доволен, ибо, как вы понимаете, детские души были сильно изранены. После ужасных событий не прошло и месяца.

— Конечно, — сказала я, с легкими угрызениями сообразив, что почти не задумывалась о том, как дети пережили убийство своей гувернантки, изувечение отца и арест матери. — Они, наверное, были в отчаянии.

— Изабелла сохраняла относительную невозмутимость, — сказал мистер Рейзен; припоминая печальные дни, он задумчиво поглаживал бороду. — Но она довольно уравновешенное дитя, не так ли? Несколько чересчур уравновешенное, сказал бы я. И, говоря по чести, она всегда теснее дружила с отцом, нежели с матерью. Я слышал, как она плачет по ночам, и понимал, как ей трудно. Но она прекрасно это скрывала. У этой девочки талант утаивать свои чувства. Не уверен, что это здоровое свойство натуры.

— Вы ее слышали? — удивилась я.

— Простите, — сказал он. — Я позабыл упомянуть. В ночь после преступления мы с женой забрали детей к себе. Присмотреть за ними, как вы понимаете, больше было некому. Они прожили у нас несколько недель. Пока я не нанял мисс Голдинг — тогда Изабелла попросилась домой, в Годлин-холл, и я не видел, отчего не удовлетворить ее просьбу, тем более поскольку с ними теперь жил взрослый человек.

— А Юстас? — спросила я. — Как он все это перенес?

— Молча, — скорбно улыбнулся мистер Рейзен. — Бедный малыш ни единого слова не промолвил с той минуты, когда я увез его из дома, и вновь заговорил лишь спустя несколько дней по возвращении в Годлин-холл. Мисс Голдинг постепенно его разговорила. Но мальчик пережил ужасное потрясение, мисс Кейн. Вы же сами это понимаете, не правда ли? Порой мне кажется, что все случившееся, а также все, что последовало затем, тяжелее всего отразилось на Юстасе. Я тревожусь за него, я отчаянно за него тревожусь. Я беспокоюсь за его будущее. Детские травмы сильно бьют по нам, когда мы взрослеем.

Я удрученно отвернулась. Все это правда, до единого слова. Я отчаянно жалела мальчика, к которому успела так привязаться. И однако мне представлялось, что я не в силах ему помочь. Никаких моих умений не хватит, дабы вернуть ему счастье. У него навеки отняли невинность.

— Итак, гувернанткой стала мисс Голдинг, — напомнила я мистеру Рейзену.

— Да. И поначалу все шло хорошо. Как я и предполагал, она оказалась компетентной. Тем временем Сантину судили. Ее, конечно, признали виновной — ни у кого не возникло сомнений. Убийство мисс Томлин, покушение на убийство собственного супруга. Перед оглашением приговора случились задержки, поскольку судья одно время недужил. А еще через неделю после оглашения исполнили приговор и миссис Уэстерли… в общем, повесили. Мисс Голдинг между тем превосходно, по моему мнению, справлялась со своими обязанностями. Дети пребывали в пристойном расположении духа — ну, насколько это возможно в сложившихся обстоятельствах, — сама она наведывалась в деревню, была бодра и дело свое знала. Я хвалил себя за то, что выбрал ее.

— И что с ней случилось? — спросила я. — Как она умерла?

— Время совпало, — сказал он. — Поразительное невезение. Сантину повесили во вторник, едва пробило полдень. Я, разумеется, присутствовал. Полагал это своим долгом. Ясно помню это утро. Направляясь к виселице, она взглянула на меня, и на миг я узрел беспечную молодую красавицу, коей она была когда-то, девушку, что сотню раз сидела за нашим столом и нередко обыгрывала меня в вист и «пятерки». Она взглянула на меня и скупо, с сожалением улыбнулась, и тогда я нарушил данную мною клятву, я закричал, что дети здоровы, я все устроил и о них есть кому позаботиться. Я сказал ей, что всегда буду за ними приглядывать, вечно стану их опекать как своих собственных детей. Я думал, это хоть отчасти утешит ее перед кончиной, но слова мои возымели противоположное действие, она разъярилась, кинулась на меня и выцарапала бы мне глаза, если бы надзиратели ее не усмирили. Разумеется, она совершенно обезумела. Иного объяснения я не нахожу. Страх. Ужас пред петлею.

— Вы там были один? — спросила я. — Из деревенских больше никто не пришел?

— Да, только я. Нет, погодите, это я солгал. Еще была миссис Токсли. Вы ведь знакомы с Мэдж Токсли?

— Знакома.

— Не на повешении, конечно. В тюрьме. Прибыв, я видел, как она уезжала. Я тогда счел это необычным, но не вспоминал доныне. Конечно, прежде они дружили, но мне представлялось странным, что она пришла. Я, впрочем, выкинул это обстоятельство из головы, я приехал свидетельствовать повешение, а не рассуждать о чужих дружбах. Я, мисс Кейн, в жизни своей наблюдал повешение дважды, и зрелище это до крайности неприятно. Должен признаться, я очень его страшился.

Я содрогнулась. Непостижимо — созерцать, как человека убивают подобным манером.

— Я в тот вечер остановился в норвичской гостинице, — продолжал он. — Спал беспокойно. А когда наутро вернулся в Тодлин, мистер Крэтчетт сообщил мне ужасную новость: накануне вечером мисс Голдинг погибла.

— Как, мистер Рейзен? — спросила я, придвинувшись к нему. — Как она погибла?

— Прискорбный несчастный случай, страшный, однако, своею симметрией. Мисс Голдинг обладала развитым воображением и была довольно мастеровита. Меж двух деревьев она сооружала для детей качели из веревки, одолженной, вероятно, у Хеклинга или же найденной где-то в сарае. Как бы то ни было, она взобралась на дерево, дабы привязать вторую веревку, но, очевидно, оскользнулась, упала и запуталась. Веревка удушила ее, обвившись вокруг шеи.

— Она повесилась, — сказала я, зажмурившись и размеренно дыша. — Как и мать детей.

— В сущности, так и есть.

— И к этому времени миссис Уэстерли была уже мертва?

— Да. Уже, мне представляется, часов пять.

— Ясно. — Я задумалась. Я ничуть не удивилась. Поведай он мне, что бедняжка мисс Голдинг погибла утром, я бы не поверила. Я не сомневалась, что смерть ее была возможна лишь после того, как повесили Сантину Уэстерли. — А мисс Уильямс? — продолжала я. — Третья гувернантка, чью могилу я навещала в Большом Ярмуте. Что произошло с нею?

— Бедная, — сказал мистер Рейзен, качая головою. — Она утонула в ванне. Очаровательная девушка, но вечно истомленная. Мне кажется, еженощно она допоздна засиживалась над книгами. Стоит ли женщинам читать, мисс Кейн? Вот в чем вопрос. Быть может, это чрезмерно возбуждает их нервы? Мисс Уильямс никогда не расставалась с книгой. Поглощала книжное собрание Джеймса, словно чистый кислород. Как-то раз сказала мне, что бессонница мучила ее всегда, однако в Годлин-холле обострилась. Мисс Уильямс, конечно, тоже была подвержена всевозможным злоключениям. Со своего прибытия несколько раз поранилась. Я говорил, что ей надлежит быть осторожнее, и как-то раз с нею случился истерический припадок и она заявила, что увечья эти — не ее вина, что они причиняемы ей незримыми силами. По видимости, она принимала ночью ванну, уснула, ушла под воду и, увы, покинула нас.

— А мисс Харкнесс? — спросила я. — Четвертая гувернантка?

— Я сознаю, что все это звучит весьма чудно, — сказал мистер Рейзен. — И понимаю, отчего череда подобных событий способна огорчить и напугать вас. Но мисс Харкнесс отличалась неуклюжестью. Дважды она ступала на деревенскую мостовую прямо перед моей коляской и едва не попадала под копыта. Она утверждала, что в этом повинен ветер, но, должен сказать, за ней просто не водилось привычки смотреть, куда идет. У меня, впрочем, хорошая реакция, и оба раза мне удалось быстро свернуть. Однако в третий раз, с несчастным мистером Форстером из Кроукли, ей повезло меньше, и лошадь затоптала ее до смерти. Ужасная картина. Вскоре я нанял мисс Беннет, пятую гувернантку. Но если вам, мисс Кейн, мнится, будто в истории этой сквозит нечто зловещее, не забывайте, пожалуйста, что мисс Беннет процветает. Насколько мне известно, она вернулась в Лондон на прежнее свое место службы.

— А именно?

— Она учительница. Как и вы. Плату за последнюю неделю я, представьте себе, перевел на счет ее отца в Клэпеме, ибо она даже не захотела дождаться, пока откроется банк и я заберу оттуда деньги.

— А эта мисс Беннет, — сказала я. — Все время, что она здесь прожила, ей ничего не грозило?

— Конечно, нет, — сказал он, а затем тихонько рассмеялся. — Впрочем, в ней проявлялись истерические склонности. Мне она совершенно не понравилась. Она врывалась ко мне в кабинет и рассказывала всевозможный вздор о Годлин-холле и о том, что здесь творится. Мистер Крэтчетт рекомендовал отправить ее в Бедлам и, возможно, был прав. Она вела себя, точно персонаж истории с привидениями.

— Но ей совершенно ничего не угрожало? — упорствовала я. — Прошу вас, мистер Рейзен, я обязана знать.

— Разумеется, ей не угрожало совершенно ничего. Правда, — добавил он, — как-то раз она поранилась мясным ножом; серьезный порез, и не окажись поблизости миссис Ливермор, мисс Беннет истекла бы кровью. Также она поминала о паре других тривиальных случаев, но…

Я вскочила и отошла прочь, раздумывая, отпустить ли помыслы свои туда, куда они стремились. Я обвела взглядом поместье Годлин. Мне хотелось бежать, бежать и бежать без остановки.

— Мисс Кейн, вам нехорошо? — спросил он, поднявшись и приблизившись ко мне. Я чувствовала его спиною — теплое тело, столь не похожее на злое привидение, что бродило за мною по пятам с самого моего прибытия. Меня подмывало шагнуть назад, под защиту его объятий. Но конечно, ничего подобного я не сделала. Я не шевельнулась.

— Все в порядке, благодарю вас, — сказала я затем и с улыбкой отодвинулась. — Однако час уже поздний. Я и так сильно вас задержала. Вы упустите почти всю свою половину выходного, и миссис Рейзен упрекнет меня.

— Уверяю вас, мисс Кейн, — сказал он, шагнув ко мне, — миссис Рейзен упрекнет меня одного. Имеется немало прецедентов.

Я снова улыбнулась, даже рассмеялась.

— Я провожу вас до коляски, — предложила я.

Я поглядела, как удаляется коляска мистера Рейзена, и великое изнеможение охватило меня, словно события последнего месяца наконец всем весом своим подмяли мою душу. Мне хотелось рухнуть на гравий, закрыть лицо руками, зарыдать; пусть меня заберут из этого презренного призрачного дома. Как проста была моя прежняя жизнь — ежедневные уроки в школе, папенька, наши беседы у камина, его книги, мои домашние хлопоты, даже беспрестанные жалобы Джесси на артрит; теперь же меня окружают загадки, необъяснимые смерти и жестокость, что побуждают меня усомниться в самой природе бытия. На миг я готова была поддаться истерическому припадку, но далекий смех, столь нежданный, привлек мое внимание, и, обернувшись, я увидела, как Изабелла и Юстас играют в мяч под деревьями. Некоторое время я наблюдала за ними, хотела было присоединиться, затем передумала и вошла в дом. Затворив за собою дверь, я остановилась в передней и огляделась, дыша как можно тише.

— Где ты? — тихо спросила я.

Занавеска в соседней гостиной слегка шевельнулась, и, глядя на нее, я словно приросла к месту. В доме не было сквозняка. День стоял безветренный.

— Где ты? — повторила я.

И тогда я услышала голоса. Два голоса. Беседу. Спор. Раздавались они в глубинах дома. Говорили не дети, ибо дети играли снаружи. И не миссис Ливермор с мистером Уэстерли, ибо комната их располагалась слишком далеко и оттуда не долетело бы ни малейшего эха, даже если глас несчастного этого человека сумел бы одолеть пределы постели. Я внимательно прислушалась и решила, что голоса доносятся сверху, не с первой площадки, но со второй. Нежданное спокойствие снизошло на меня, ни малейший страх меня не встревожил, когда я направилась вверх по лестнице, вся обратившись в слух; голоса зазвучали громче, однако слова пребывали неразборчивы. Голоса ли? Не поймешь. Быть может, просто ветер шнырял в щелях.

На голоса я пришла к двери в конце коридора, прижала ухо к филенке, и у меня оборвалось сердце: я не ошиблась. То безусловно были два голоса, увлеченные жестокой ссорой. Мужчина и женщина. Ни единого слова я не разбирала, лишь тихое бормотанье, но различала, что собеседники разного пола, и улавливала их тон, что поминутно становился все яростнее.

Я больше не желала страшиться. Я схватилась за ручку, повернула ее, распахнула дверь и ворвалась в комнату, и думать забыв о сохранности своей жизни.

Но комната пустовала. В углу валялись старые игрушки, стояли пыльная лошадь-качалка и детская колыбель. В остальном же здесь не было ничего — и, что существеннее, никого.

— Где вы? — спросила я громче, в бешенстве своем, в страхе и панике едва не закричав. Слова мои эхом разлетелись по всему дому быть может, даже горемычный полумертвый мистер Уэстерли, лежа в своей постели под крышей, в недоумении слегка поерзал на матрасе. — Где вы?

Но не было мне ответа.

Глава девятнадцатая

Сойдя с поезда на Паддингтонском вокзале, я как будто ступила в прошлое. Пассажиры носились туда и сюда, пересаживаясь с поезда на поезд, и едва ли замечали девушку, что стояла на перроне, озираясь и вдыхая знакомое зловоние лондонского воздуха, в коем столь долго ей было отказано. Остановись они и вглядись в мое лицо, узрели бы гримасу опасливого облегчения. Я вернулась домой, однако здесь более не было мне дома.

День, по счастью, выдался не дождливый, и я вышла на Прейд-стрит, мимо знакомых цветочников и прочих лавочников, и направилась к Глостер-сквер, где стоял скромный дом моего детства. Странное томление охватило меня; я страшилась потерять власть над чувствами, боялась, что лавина счастливых воспоминаний накатит и одолеет меня при виде этого дома, но, к моему успокоению, слезы не навернулись мне на глаза. В окне фасада немолодой мужчина протянул книжку мальчику, и они вместе принялись ее листать; женщина — несомненно, супруга мужчины, мать мальчика — внесла вазу с букетом, что-то сказала своим близким, а затем рассмеялась, выслушав ответ сына. Распахнулась парадная дверь, наружу вышла девочка лет семи со скакалкой и помедлила, разглядывая меня.

— Добрый день, — сказала я.

— Добрый день, — отвечала она. — Вы маму ищете?

Я улыбнулась и покачала головой.

— Я просто мимо шла, — пояснила я. — Я прежде жила в этом доме. Провела здесь всю жизнь.

— Я Мэри, — сообщила девочка. — Я знаю алфавит и как называются все книги Нового Завета по порядку.

Мэри.Как покойную мою сестру. Значит, в этом доме все-таки поселилась некая Мэри.

— А Ветхого? — вновь улыбнулась я, и она неуверенно сморщилась.

— Это я не очень хорошо помню, — сказала она. — Папа говорит, мне надо прилежнее учиться. А когда вы тут жили?

— Совсем недавно. Пару месяцев назад.

— Мы сняли этот дом, пока наш не готов. Наш будет гораздо красивее.

— Но будет ли там столь же уютно? — спросила я, преданная семейному своему гнезду; мне не понравилось, что его уничижают.

— Наверно.

— Мэри!

Дитя обернулось на голос — в дверях появилась мать, миловидная дама с честным лицом. На миг она замялась, потом улыбнулась и поздоровалась со мною. Я ответила вежливо, однако, не желая длить беседу, попрощалась с Мэри и пошла своей дорогой. Хорошо, что в доме снова живет семья. Когда-то здесь царило счастье — быть может, оно вернется.

Мэдж Токсли согласилась присмотреть за Изабеллой и Юстасом, хотя и отметила, что едва ли за ними потребно присматривать, они замечательно воспитанные дети. Изабелла расстроилась, узнав, что они весь день проведут вдали от Годлин-холла, твердила, что «им не полагается уезжать», однако я напомнила, что она не возражала столь рьяно, когда им предстояло полдня провести на пляжах Большого Ярмута, и мои доводы девочку слегка утихомирили.

Я немало удивила Мэдж, явившись к ней на порог спозаранку в обществе сонных детей; я сказала, что безотлагательные дела призывают меня в Лондон и она окажет мне неоценимую услугу, если приглядит за детьми до вечера.

— Ну разумеется, — отвечала она, распахнув перед ними дверь; за ее спиною я увидела супруга ее Алекса в гостиной — тот взглянул на меня, а затем исчез из виду. — Надеюсь, ничего плохого не случилось?

— Нет, просто неотложные дела. Мне необходимо побеседовать с одним человеком.

Она кивнула, хотя ответ мой ее не удовлетворил, и я тотчас поняла, отчего так.

— Даю вам слово, что вернусь, — сказала я. — Я не брошу детей. Обещаю вам.

— Ну конечно, Элайза, — слегка покраснела она. — Я ни на миг не предполагала…

— Однако предположение было бы вполне постижимо, — сказала я, в знак дружбы и доверия пожав ей локоть. — Нет, что бы ни случилось, вечером я вернусь.

Призрак, кто бы ни был он, по видимости, не желал зла детям. Ненависть его устремлена была лишь на меня, но я не хотела рисковать. Душа моя была спокойнее, когда я знала, что дети не одни.

Потребная мне остановка омнибуса располагалась в пяти минутах ходьбы от прежнего моего дома; добравшись туда, я поставила сумку на землю и села подле пожилой дамы, каковая смерила меня весьма пренебрежительным взглядом. Подоплеку ее презрения я не уяснила; поутру я постаралась одеться получше, и все же пришлась даме не по вкусу. Мне почудилось, что предо мною миссис Хантингтон, коя изредка приглядывала за мною в детстве, но затем я припомнила, что добрая эта женщина несколько лет назад помешалась, когда муж ее и сын погибли от несчастного случая, и ее поместили в дом душевнобольных в Илинге, а посему вряд ли со мною соседствует она; впрочем, нынешняя моя соседка так походила на миссис Хантингтон, что вполне сошла бы за ее близнеца. Всеми силами души я безмолвно призывала омнибус прибыть поскорее, ибо взгляд дамы беспокоил меня и сердил. Когда омнибус приехал, я вошла, сообщила свое место назначения, уплатила кондуктору полпенни и села.

В прошлом лондонские улицы почти не привлекали моего внимания. Так оно обыкновенно и бывает, если живешь в городе, однако ныне, минуя эти улицы, я потрясенно отмечала, сколь они грязны; туман здесь словно вовеки не рассеивается, но оседает миазмами, и человек понуждаем пробиваться сквозь них с боем; я размышляла, почему столица наша до того испакощена, что с одной уличной панели едва ли разглядишь противоположную. В этом свете Норфолк обладал преимуществом — по меньшей мере, он чист. Воздух его свеж. Я готова была смириться с призраком ради капли свежего воздуха.

Свою поездку я рассчитала так, чтобы прибыть в школу незадолго до обеденного времени, а уличное движение не чинило мне препон; узрев вдали искомое здание, я взглянула на часы и поняла, что лишь спустя десять минут мальчиков отпустят из классных комнат на часовую перемену. Сойдя из омнибуса, я помешкала у ограды. Торопиться некуда, минута неотвратимо настанет.

Созерцая школьный двор, я невольно вспомнила свое первое рабочее утро в Святой Елизавете, это преображение из ученицы в учительницу, страх, объявший меня, едва ко мне явились мои маленькие девочки — одни боязливы, другие вот-вот расплачутся, и все ждут, смотрят, что за наставница досталась им на ближайшие двенадцать месяцев. Естественно, я была самой молодой учительницей в школе, и большинство тех, кто сидел за учительскими столами в соседних классных комнатах, считанные годы назад учили и меня, а потому я прекрасно знала, сколь жестоки порой бывают эти люди. Эти самые дамы, что приветствовали меня поутру, словно закадычную подругу, не раз секли меня, и лицемерие их отнюдь от меня не укрылось; трепеща я пожимала им руки или заходила в учительскую чайную комнату — в ученические годы путь туда мне был заказан, а преступление границ не обещало ничего, кроме ужаса.

В тот день я поклялась себе ни за что не пугать моих маленьких девочек, не угрожать им и не пороть; им необязательно любить меня — воистину, оно и к лучшему, если они не станут питать ко мне любви, — однако мне потребно их уважение, и я изо всех сил постараюсь его заслужить. За три года моей службы в Святой Елизавете я обрела уверенность в себе; я наслаждалась своей работой и полагала, что выполняю ее небесталанно. Убежденная, что будущее не сулит мне замужества и семьи, я воображала, как проведу всю жизнь в четырех стенах классной комнаты; пролетят десятилетия, я буду стареть и седеть под неувядающим портретом королевы и принца Альберта, а маленькие девочки, мои маленькие девочки, пребудут неизменны и ничуть не повзрослеют, а в ежегодном новом наборе замелькают младшие сестры тех, кто уже сидел за этими партами. В глубине души я предвкушала тот первый день учебного года, когда ко мне придет ребенок, чью мать я когда-то учила. Вот тогда я пойму, что на своем месте добилась успеха.

Звонок в недрах школы пробудил меня от грез, и я зашагала к воротам; школьные двери распахнулись, и мальчики рассыпались по двору и расселись под белыми кленами, где открыли жестянки со скудными своими обедами. Кто-то уже за кем-то гонялся, после трех часов прилежания за партами выплескивая природную свою живость. Двое о чем-то заспорили и тут же подрались. Я помедлила, раздумывая, не следует ли мне вмешаться, но, к моему облегчению, из боковой двери выступил учитель, человек крутого нрава, судя по виду, и мальчики в страхе разбежались. Я отвернулась от них, вошла в школу через парадные двери и зашагала случайным коридором, озирая незнакомый интерьер.

Из классных комнат выходили мальчики — вероятно, лодыри и озорники, задержавшиеся после уроков, дабы выслушать внушение за некую провинность, — я заглядывала в открытые двери, убежденная, что с первого взгляда опознаю предмет моих поисков. Наставниками здесь были в основном мужчины, что обычное дело, сообразила я, в школе для мальчиков; отчасти удивительно, что искомую женщину наняли здесь служить, — наверное, это прогрессивное учебное заведение. В Святой Елизавете преподавал лишь один мужчина — единственное исключение сделали для Артура Кавена, — и я сомневалась, что в ближайшее время наймут его преемника. Равновесие пришлось бы кстати, мечтала я. Весьма отрадно, пожалуй, обсуждать классные уроки с приятными молодыми людьми.

Я дошла до конца коридора и уже собралась развернуться и зашагать обратно, но тут заметила ее. В классной комнате она была одна — стоя ко мне спиною, тряпкой стирала с доски утренние задания. Я наблюдала за нею, и в душе моей облегчение от того, что я наконец ее отыскала, мешалось с обидой, ибо она живет без стыда и печали, а моя жизнь полна горестей и неотступных опасностей. Я вошла и огляделась; детей в классе не было, что мне и требовалось, и я решительно захлопнула за собою дверь.

Она вздрогнула и обернулась, в страхе прижав ладонь к груди. В лице ее читался ужас — любопытно, всегда ли она была так пуглива. Впрочем, увидев меня и осознав, сколь глупо ее поведение, она усмехнулась.

— Прошу меня извинить, — сказала она. — Я витала мыслями вдали отсюда. Душа в пятки ушла. Нынче меня легко напугать. Я не всегда была такой.

— Я не имела в виду к вам подкрадываться, — отвечала я, хотя, говоря по чести, ровно это я и имела в виду. Я ведь не написала ей письма, не предупредила, что намерена прибыть в Лондон. Я не желала, чтобы она отложила нашу встречу или вовсе отказалась со мною увидеться.

— Совершенно ничего страшного, — сказала она, затем сощурилась на меня. — Мы ведь знакомы, не так ли? Вы же миссис Джейкс? Мать Корнелиуса?

— Нет, — сказала я.

— Прошу меня извинить. Очевидно, я с кем-то вас путаю. Вы пришли ко мне или кого-то ищете?

— Я пришла к вам, — сообщила я. — И буду признательна, если вы уделите мне несколько минут.

— Разумеется, — сказала она, присев за свой стол и жестом пригласив меня сесть напротив. — Извините, — прибавила она. — Я не уловила вашего имени.

Я улыбнулась. Она что, притворяется? Или это всерьез? Она держит меня за скудоумку? (Говоря точнее, неужели она все ещедержит меня за скудоумку?)

— Вы меня не узнаете? — недоверчиво спросила я.

Она вгляделась пристальнее и смущенно поерзала.

— Если вы скажете, чья вы мать…

— Я ничья мать, мисс Беннет, — сухо отвечала я. — Мое лицо вам знакомо, поскольку мы встречались однажды, чуть более месяца назад. Вы промчались мимо меня на перроне норвичского вокзала Торп. Мы обе уронили багаж. Вы взглянули мне в лицо, и я могу поклясться, что вы поняли, кто я такая. Посему меня немало удивляет, что вы делаете вид, будто меня не узнаете.

Кровь отхлынула от ее лица; мисс Беннет сглотнула, взглянула мне в глаза, но не выдержала и отвернулась.

— Ну конечно, — сказала она. — Вы мисс Кейн, да?

— Именно.

— Это… неожиданно, — сказала она.

— Могу себе представить. — Я слышала холодность в своем тоне и сама удивлялась. До сего дня я и не подозревала, сколь рассержена на эту женщину. Теперь же, когда она очутилась на расстоянии вытянутой руки, кровь моя гневно забурлила. Эта женщина повинна в моих страданиях, она в ответе за мои бессонные ночи. Не в силах смотреть мне в глаза, она перевела взгляд на мои руки; ладони мои лежали на столе, и шрамы от ожогов были явственно видны. Мисс Беннет скривила лицо и отвернулась.

— Как видите, Годлин-холл оставил мне шрамы, — сказала я. — Однако у меня есть осложнения и посущественнее изувеченных рук.

— Вам… — с трудом выдавила она, — вам плохо там живется?

Я расхохоталась. Я не верила своим глазам, зря эту напускную наивность.

— Мисс Беннет, — промолвила я. — Отставимте, пожалуй, эти игры. Мне необходимо поговорить с вами о Годлин-холле. Единственно с этой целью я прибыла в Лондон, и времени у меня немного. Мне нужно успеть на дневной поезд, а к вам, без сомнения, после обеденной перемены примчится толпа маленьких мальчиков.

— «Примчится» — это, мне кажется, отчасти преувеличение, — с улыбкой заметила она, и я снова рассмеялась. Реплика ее, во всяком случае, рассеяла неловкость.

— Что ж, — сказала я. — Как бы то ни было.

— Вероятно, мне надлежит извиниться, — сказала она. — За то, что обманула вас.

— Было бы добрее сразу раскрыть мне правду. По меньшей мере встретить меня в Годлин-холле. Не допустить, чтобы я приехала туда, представления не имея о положении дел. Смятение первого вечера лишь усугубило мои неприятности.

— Я не могла, — сказала она. — Как вы не понимаете, мисс Кейн, я ни дня не могла там оставаться! Ни часа! Но, положа руку на сердце, я бесконечно рада, что вы в добром здравии.

Я опять рассмеялась, однако на сей раз смех мой был подернут горечью.

— В добром здравии? — переспросила я. — Я еще жива, если вы об этом. Но меня калечили. И не раз. На меня напал дикий пес. Меня выталкивали из окна. Руки мои, как видите, обожжены и мало похожи на руки. Имели место и другие происшествия. У меня, мисс Беннет, простой вопрос. Что с вами случилось в этом доме? И как вам удалось выжить?

Она вскочила, отошла к окну и поглядела на мальчиков, что гоняли мяч во дворе.

— Я догадываюсь, что вам желателен иной ответ, мисс Кейн, — после долгих раздумий промолвила она, — но я решительно не хочу об этом говорить. Простите меня. Я сознаю, что вы приехали издалека, но я попросту не в силах говорить об этом доме. Я по сей день не могу спать, понимаете вы меня? Мои нервы расшатаны. Вы сами видели.

— Но вы спаслись, — повысила я голос. — Чего не скажешь о мисс Томлин. Или о мисс Голдинг. А также о мисс Уильямс. И мисс Харкнесс. Вы выжили в Годлин-холле, хотя вашим предшественницам выпала куда худшая доля. Вашей преемнице она тоже грозит. И я повторяю свой вопрос: что с вами произошло? Мне представляется, вы задолжали мне ответ. Честный ответ. Вы в силах мне помочь, неужели непонятно?

Она обернулась ко мне, кривясь в безмерном страдании.

— Если вам мнится, будто я выжила, мисс Кейн, вы не разумеете состояния моего рассудка. Я жива, это правда. Я дышу. Хожу на службу. Трапезничаю. Возвращаюсь домой. Но меня не оставляет тревожное расстройство. Неотступный страх, что… что…

— Что, мисс Беннет?

— Что она снова отыщет меня.

Я отвела взгляд; я наконец услышала подтверждение тому, что и она ощущала призрака в доме, что и ее этот призрак терзал.

— «Она», — после долгой паузы повторила я. — Вы прибегли к местоимению женского рода.

— Вы не согласны, что это «она»?

— Согласна, — сказала я. — Разумеется, согласна. Я полагаю, это покойная миссис Уэстерли.

Она кивнула и села за чью-то парту, рассеянно взяла ученическую грифельную доску, побарабанила по ней пальцами, затем отложила.

— Я вам скажу так, — в конце концов промолвила она. — Я не из пугливых. В детстве мать говорила, что я буду посильнее и похрабрее обоих моих старших братьев. Прибыв в Годлин, узнав историю семейства Уэстерли и предыдущих гувернанток, я сочла ее лишь чередой ужасных совпадений. Прискорбными тридцатью и тремя несчастьями, что побудили суеверных провинциальных сплетниц утверждать, будто в Годлин-холле завелся призрак и все обитатели этого дома добром не кончат.

— Мистер Хеклинг жив и здоров, — заметила я. — Миссис Ливермор цела и невредима. На них никто не покушался.

— Но мистер Хеклинг и миссис Ливермор не в ответе за детей, — тихо возразила она. — И совершенно детьми не интересуются.

— Это правда, — поразмыслив, согласилась я. — Но расскажите же мне, вскоре ли вы ощутили, что в доме обитает нечто? (Она затрясла головой и рукою провела по глазам.) Прошу вас, мисс Беннет, — упорствовала я. — Умоляю вас, расскажите.

— День, — отвечала она, равнодушно пожав плечами. — Даже чуть менее. Вы прибыли вечером, я же — утром. И я почувствовала нечто, не успел день подойти к концу. До вечера не происходило ничего необычайного, и я отправилась на покой в крайней усталости. Помню, я легла под одеяло, предвкушая глубокий сон после долгого путешествия. Я закрыла глаза. Не знаю, что мне грезилось поначалу, я никогда не запоминаю сны или же крайне редко, однако помню, что в конце концов у меня возникло ужасное ощущение, будто меня душат. Во сне я видела женщину, смуглую женщину, и она руками стискивала мне горло. И я помню… Мисс Кейн, виделись ли вам сны, посреди коих нечто нашептывало вам, что потребно очнуться, необходимо спастись?

— Да, — сказала я, — со мной такое бывало.

— Вот это и произошло со мною. Я велела себе проснуться, надеясь спастись от этой женщины, оставить ее в мире грез. Но, к ужасу моему, когда я открыла глаза, удушение не прекратилось. Горло мое в самом деле стискивали чужие руки, они в самом деле душили меня. Разумеется, я тотчас попыталась их от себя оторвать, нащупала их через одеяло — эти тонкие запястья, эти сильные пальцы, — но, едва их коснулась, они истаяли, растворились в воздухе. Удушение прекратилось, незримая сила исчезла. Я соскочила с постели, упала в углу, задыхаясь, кашляя и плюясь. Я не постигала, что творится, — быть может, ужасный кошмар породило затмение рассудка, — но никак невозможно было поверить, будто все это я вообразила, ибо горло мое болело отчаянно. Наутро Изабелла первым делом отметила, что у меня синяки на шее.

— Я тоже чувствовала эти руки, — сказала я, глядя ей в глаза. — В первую же ночь в этой постели.

— Она и вас пыталась задушить?

— Нет, она тянула меня за ноги. Мне представлялось, что меня тащат вниз. Уж не знаю, какие намерения питала она, однако не сомневаюсь, что они были пагубны.

— И вы сочли, что сходите с ума?

— Нет, — отвечала я. — Нет, ничего такого мне и в голову не пришло. Я знала, что именно почувствовала. И прикосновение этих рук ощущаю по сей день.

— Я тоже, — сказала мисс Беннет. — Воспоминание о них до сей поры не дает мне спать по ночам.

— А что еще? — спросила я, склонившись к ней ближе. — Что еще произошло с вами? Полноте, мисс Беннет, вы ведь уже рассказали немало. Можно и договорить.

— Вы видели, в каком состоянии крыша? — спросила она.

— Я туда ни единожды не поднималась.

— И не поднимайтесь, — посоветовала она. — Дом на вид прочен, однако положительно рассыпается. Каменная кладка расшатана. Уверяю вас, мисс Кейн, если не заняться ремонтом, лет через пятьдесят налетевший ветер вовсе его снесет. Может, и раньше.

— Что вы делали на крыше?

— Я люблю рисовать, — объяснила она. — Удается мне, конечно, не очень хорошо, но рисование доставляет мне удовольствие. Крыша плоская, и оттуда восхитителен вид на Норфолкские озера. День был солнечный, и я вынесла на крышу мольберт и краски. В тот день случилось два происшествия. Невзирая на прекрасную погоду, ни с того ни с сего поднялся ветер, подхватил меня с табурета и унес бы с крыши вовсе, не схватись я за каменную балку у трубы; я цеплялась за нее, пока ветер не стих. Я спустилась оттуда, остановилась на дорожке у дома, переводя дух, и тут с крыши посыпались камни. Один упал в каких-то двух футах от меня. Попади он метче, я бы мгновенно погибла. Разумеется, я побежала. Выбежала на лужайку. Лишь когда я оказалась на безопасном расстоянии, камнепад прекратился.

Я покачала головою. С камнепадом я пока не сталкивалась; не этот ли кошмар ожидает меня по возвращении? Не облачаться ли мне в латы, дабы не быть раздавленной?

— И еще случай с ножом, — продолжала она.

— С ножом?

— Я готовила обед, резала овощи, и нож… я сознаю, сколь это нелепо, но он словно ожил. Обратился против меня. Я держала его в руках, но он толкал меня к стене. И когда я прижалась спиною к камням, руки мои потянулись к моему горлу, а острие ножа готовилось распороть мне шею.

— И как вы это прекратили?

— Это прекратила не я, — сказала она. — Вошла Изабелла. Она промолвила лишь одно слово, «нет», и руки мои вновь стали мне подвластны. Я уронила нож, упала на пол, а когда подняла голову, Изабелла стояла надо мною. «Будьте осторожнее с ножами, — посоветовала она мне. — Мама не разрешает нам с ними играть».

— «Не разрешает»? В настоящем времени?

— Я тоже это отметила.

— И Изабелла не испугалась?

Настал черед мисс Беннет расхохотаться.

— Изабелла Уэстерли? — переспросила она. — Испугалась? Вы с нею прожили с месяц. Вы считаете, этот ребенок способен на подобные чувства? Думаете, она вообще умеет чувствовать?

— Она сильно изувечена, — вступилась я за Изабеллу. — Вообразите, что она пережила. Смерть матери, крушение отцовской жизни. Не говоря уж о погибших гувернантках. Не понимаю, как она сохранила здравый рассудок.

— Вы лишь полагаете, будто рассудок ее здрав, — отвечала мисс Беннет. — Как бы то ни было, я этой девочке не доверяю. Никогда не доверяла. Я ловила ее на соглядатайстве, она следила за каждым моим шагом. Подстерегала меня и внезапно появлялась — пугала меня, говоря по правде. Эта двенадцатилетняя девочка страшила меня до смерти.

— А Юстас? — спросила я, надеясь, что она не очернит его, моего драгоценного любимца.

— Что ж, Юстас, конечно… — сказала она, при воспоминании о нем скупо улыбнувшись. — Славный мальчик. Но, как вы сами выразились, сильно изувечен. Я тревожусь за его будущее, я отчаянно за него тревожусь.

— Но что же подвигло вас к отъезду, позвольте спросить? — продолжала я. — Новое происшествие? Что-то переполнило чашу вашего терпения?

— Мне представляется, вполне хватило бы всего вышеописанного, — заметила она. — Но случилось еще кое-что. Лошадь Хеклинга — вы, надо полагать, с нею знакомы.

— Да, — сказала я. — Кроткое создание. По-моему, ей давно пора на пенсию.

— Я придерживалась того же мнения, — сказала она. — Но однажды она набросилась на меня — разумеется, когда Хеклинга поблизости не было. Я пошла прогуляться и прихватила с собою кулечек сахару, дабы ее покормить; я поступала так почти ежеутренне, и мне мнилось, что животное меня за это полюбило. В тот день, однако, едва я извлекла кулечек, она встала на дыбы, и я оказалась бы пригвождена к земле копытами, если бы тотчас не отскочила. В объяснимом своем потрясении я взглянула на нее, умоляя успокоиться, но во взоре ее читалось смертоубийство, а изо рта шла пена, и я побежала. Я бежала, мисс Кейн, со всех ног, а старая кляча мчалась за мною, жаждая моей крови. Она ржала и ревела, точно адские гончие; не успей я добраться до парадной двери и спрятаться в доме, она бесспорно убила бы меня.

— Казалось бы, невозможное дело, — заметила я, припоминая эту незлобивую достойную скотину. — Но нечто похожее случилось и со мною. Собака. Я была уверена, что она хочет искусать меня до смерти. Если бы не Изабелла, пес наверняка перегрыз бы мне глотку.

— Значит, дух ее питает склонность к зверью, — слегка вздрогнув, сказала мисс Беннет. — Интересно, отчего так. В общем, это была последняя соломинка. Я составила объявление, у окна подождала, пока Хеклинг уймет лошадь, — та уже совершенно пришла в чувство и угомонилась, — а затем отправилась в деревню, дабы по телеграфу передать сообщение о вакансии гувернантки редактору «Морнинг стар». Где, я полагаю, вы на него и наткнулись.

— Верно, — кивнула я. — Но вы не уехали. Несмотря ни на что. Вы дождались, когда появится замена.

Она улыбнулась.

— Мисс Кейн, — тихо проговорила она, — я не спорю, что приключения эти отчасти замарали мою репутацию. Я напрасно дала лживое объявление. Я понимала, что изображаю себя хозяином Годлин-холла, а не простой гувернанткой. Будь я храбрее, мне надлежало бы дождаться вашего прибытия и вас предостеречь. Но поймите, я не могла так рисковать. Я опасалась, что вы развернетесь и сядете в первый же поезд до Лондона. Я знаю, что струсила. Я отчетливо это сознаю. Но я должна была уехать, поймите. И однако единственное, чего я не могла совершить, единственное деяние, к коему я себя подвигнуть не смогла, — покинуть детей, бросить их на милость привидения. Оставить без всякой защиты. Пока я не уверилась, что вы прибываете, сама я не имела возможности уехать. — Она помолчала. — Нет, точнее будет сказать иначе, — прибавила она, передумав. — Я не могла оставить без защиты Юстаса. Изабелла, кажется мне, в защитниках не нуждается. Она умеет сама о себе позаботиться.

Я встала и медленно прошлась по классной комнате. На стене висело изображение генеалогического древа королей и королев английских, от битвы при Гастингсе до царствования Виктории, [33]и на миг я забылась, вспоминая благополучные времена. Как счастлива была бы я здесь, всего лишь ожидая моих маленьких девочек с обеденной перемены — усталых, зевающих, готовых к дневным занятиям.

— А вы? — спросила мисс Беннет после долгой паузы. — Вы серьезно пострадали? (Я кивнула и коротко описала ей многообразные происшествия, случившиеся в Годлин-холле со дня моего прибытия.) Во всяком случае, вы живы, — заметила она.

— Пока, — отвечала я.

— Но ведь вы здесь. — Она с улыбкой приблизилась и взяла меня за руки. — Вы здесь. Вы спаслись. Как и я. Быть может, призрак лишился своего могущества.

Я отняла руки.

— Вы, вероятно, неверно поняли мои слова, — сказала я. — Я пока жива, но не спаслась, как вы выразились. Я прибыла в Лондон лишь на полдня. Говорю же, дневным поездом я уезжаю в Норфолк.

— Вы возвращаетесь в Годлин-холл?

— Разумеется, — сказала я. — Куда еще мне ехать? Иного пристанища у меня нет.

— Да езжайте куда угодно! — закричала она, взмахнув руками, отчаянно выплескивая многомесячное напряжение. — Положительно куда угодно. Возвращайтесь в школу, где служили прежде. Поезжайте в Корнуолл, в Эдинбург, в Кардифф, в Лондон. Во Францию, в Италию. В глушь Российской империи, если вам потребно, или живите средь несчастных женщин на улицах столицы. Но убирайтесь из этого страшного дома. Если разум не отказывает вам, мисс Кейн, уезжайте из Годлин-холла как можно дальше.

Я взирала на нее, изумленная подобным себялюбием.

— А кто тогда, — холодно, с трудом обуздывая нарастающий гнев, осведомилась я, — кто тогда позаботится о детях?

— Она позаботится.

— Я не оставлю их ей на потребу.

Она пожала плечами:

— Тогда она до вас доберется. Как добралась до остальных. — Она отвернулась; судя по тону ее, подобный исход представлялся ей очевидным и неотвратимым. — И тогда вы умрете.

Слова ее пронзили меня, будто нож.

— Но отчего так? — задумчиво спросила я, не вполне ожидая ответа. — Отчего она желает нам зла? Я лишь забочусь о детях. Хочу их защитить. А второй призрак? Старик? Вы о нем не поминали. Какова его роль?

Мисс Беннет нахмурилась и воззрилась на меня, тряся головой, будто не расслышала:

— Простите?

— Другой дух, — сказала я. — Их ведь двое, нет? Один раз он помешал ей выбросить меня из окна — я почувствовала его ладони. Юстас видел его, говорил с ним. Дух сказал, что пришел меня защитить.

Мисс Беннет обхватила себя руками; слова мои, по видимости, еще больше ее напугали.

— Простите, мисс Кейн. Я не имею представления, о чем вы говорите.

— Вы его не чувствовали?

— Нет, — сказала она. — Никогда. Только разрушительный дух. Только ее.

— Быть может, он был рядом, но вы не ощутили? Скажем, он отвел от вас камни?

Она поразмыслила.

— Я бы поняла, — убежденно сказала она. — Я уверена, что поняла бы. Будь там другой дух, я бы о нем знала. Его не было. Клянусь вам.

Я кивнула. Мне пришлось ей поверить — у нее не было причин лгать. По школе разнесся звонок; мальчики за окном закончили свои игры, подобрали обеденные жестянки и направились к дверям.

— Мне пора, — сказала я. — Очевидно, я должна поблагодарить вас за откровенность, мисс Беннет. Вы подтвердили несколько моих гипотез. И, как ни странно это звучит, утешительно знать, что не я одна пережила подобное. Это наводит на мысль, что я еще не схожу с ума.

— И однако вы сходите с ума, — сухо возразила мисс Беннет. — Иначе как объяснить ваше возвращение в Годлин-холл? Лишь полоумная туда вернется.

— Значит, я полоумная, — отвечала я. — Так тому и быть. Но дети не уедут, пока отец их в доме, — уж в этом я не сомневаюсь. Они ни словом не поминают о нем, ни единожды не признали его присутствия. Но им спокойнее жить, зная, что он рядом. А я ни за что не оставлю их наедине со злым духом.

Я потянулась к двери и за спиною услышала голос, полный печали и раскаяния:

— Вы, вероятно, полагаете меня ужасным человеком. Поскольку я их бросила.

Я обернулась и покачала головой.

— Вы поступили так, как требовала ваша натура, — с улыбкой сказала я. — А мне надлежит прислушаться к своей. Прощайте, мисс Беннет.

— Прощайте, мисс Кейн, — отвечала она. — И удачи вам.

В Годлин-холл я вернулась поздно. Состав задержался в Лондоне, а затем еще раз под Мэннингтри. Путешествие вышло неуютное. Немолодой мужчина, сидевший напротив, завел со мною непрошеный флирт — решительно непознанное мною переживание, от коего в иной день я бы, вероятно, получила немало удовольствия; ныне об удовольствии речи не шло, я вынуждена была пересесть, однако мне вновь не повезло, ибо очутилась я подле пожилой дамы, каковая желала безотлагательно попотчевать меня историей о том, сколь жестоки с нею ее дочь и зять, как они не дозволяют ей видеться с внуками, и вообще оба они — люди никуда не годные, а посему она непременно вычеркнет их из завещания.

Мэдж Токсли привезла детей в Годлин-холл, дабы они легли спать в родном доме; узрев меня, она вздохнула с облегчением, тотчас приказала подать коляску и укатила по дорожке с невероятной прытью. Поднимаясь по лестнице, я молила небеса даровать мне безмятежный ночной сон, дабы назавтра я восстала с новыми силами, готовая лицом к лицу столкнуться с любой бедою. Остановившись на площадке этажом ниже своей спальни, я с удивлением расслышала голоса за дверью Юстаса. Я глянула на часы: за полночь — детям давным-давно пора спать. Я миновала коридор, приблизилась к двери и прижалась ухом к филенке. Разобрать слова было затруднительно, но вскоре слух приспособился, и я расслышала тихие слова Юстаса.

— А вдруг она не вернется? — спрашивал он.

— Она вернется, — отвечали ему — не Изабелла, вопреки моим ожиданиям, но некто старше, взрослее; мужской голос.

— Я не хочу, чтоб она тоже нас бросила, — сказал Юстас.

— Она не бросит, — пообещали ему, но тут я распахнула дверь и вошла.

Лишь одинокая свеча на тумбочке у постели освещала спальню Юстаса и его самого. В ночной сорочке он был бледен, как белый снег. Я огляделась. Он был один.

— С кем ты разговаривал? — спросила я, кинувшись к нему, схватив его за плечи. Затем повторила громче: — С кем ты говорил, Юстас?

Он испуганно вскрикнул, но, как я его ни любила, с меня довольно было глупостей; я не отступлюсь.

— С кем ты разговаривал? — закричала я, и он сдался:

— Со стариком.

От ярости я чуть не разрыдалась.

— Тут нет никакого старика! — вскричала я. Я отпустила Юстаса, развернулась вокруг своей оси и вновь вперила взгляд в мальчика: — Здесь никого нет.

— Он у вас за спиною, — сказал Юстас, и я снова обернулась. Сердце мое заколотилось отчаянно, однако нет — позади меня никого не было.

— Почему я его не вижу? — закричала я. — Почему ты видишь, а я не вижу?

— Он уже вышел, — тихо сказал Юстас, заползая под одеяло. — Но он в доме. Он говорит, что не уйдет, сколько бы она его ни гнала. Пока вы здесь, он не уйдет туда, куда ему надлежит уйти.

Глава двадцатая

— Призрак? — с улыбкой переспросил преподобный Диаконз, очевидно заподозрив, что я над ним насмехаюсь.

— Я сознаю, сколь это нелепо, — сказала я. — Однако у меня нет сомнений.

Он покачал головой и указал на скамью по левую руку от прохода — скамью семейства Уэстерли, где мы с детьми сидели по воскресеньям. На латунной табличке в углу было выгравировано имя давнего предка Уэстерли, годы его рождения и смерти. Семнадцатый век. Значит, история их длится по меньшей мере с тех времен.

— Милая девушка, — промолвил викарий, присев в некоем отдалении от меня. — Что за фантазии.

— Отчего же фантазии, преподобный? Помните, как писал Шекспир? И в небе и в земле сокрыто больше, чем снится вашей мудрости. [34]

— Шекспир трудился на забаву публике, — возразил он. — Он был просто-напросто сочинитель. Да, в одной его пьесе на крепостной стене появляется призрак, указующий на своего убийцу и призывающий к отмщению. Или же призрак является на пир и настигает своего погубителя сам. Все это выдумано, дабы пощекотать нервы и пробудить дрожь в платежеспособных зрителях. В подлинной жизни, мисс Кейн, призраки, боюсь, весьма переоценены. Им место лишь в беллетристических сочинениях и эксцентрических умах.

— Еще недавно люди вашего сорта почитали истинными ведьм и предрассудки, — заметила я.

— Средневековье, — отмахнулся он. — На дворе тысяча восемьсот шестьдесят седьмой год. Церковь с тех пор далеко ушла.

— Женщин топили по подозрению в ведьмовстве, — горько промолвила я. — Утопление их доказывало невиновность, однако жизни они все равно лишались. А если выживали, сие доказывало их вину, и тогда их сжигали на костре. Как бы то ни было, их убивали. Исключительно женщин, разумеется. Не мужчин. И ни единая душа не подвергала сомнению подобные верования. А вы попрекаете меня фантазерством. Вы вправду не постигаете противоречия?

— Мисс Кейн, современную Церковь нельзя призывать к ответу за предрассудки прошлого.

Я вздохнула. Похоже, я сюда явилась втуне, но положение мое было безвыходно, и я надеялась, что на помощь мне придет викарий. Говоря по чести, я никогда не была особо верующей. Я, конечно, соблюдала посты и праздники, а по воскресеньям посещала службы. Но, к стыду моему, я была одной из тех заблудших душ, чьи мысли где-то витают во время проповеди и кто постоянно отвлекается при чтении Писания. Я обратилась за помощью к Христу лишь в критическую минуту — и что же я за человек, в таком случае? А Церковь, когда я пришла за утешением, лишь рассмеялась мне в лицо, — и в таком случае, что же это за Церковь?

— Наши познания о мире весьма скудны, — продолжала я; он напрасно полагает меня истеричкою. — Мы не знаем, откуда появились и куда уйдем после кончины. Отчего мы так уверены, будто не существует на свете потерянных душ, не живых и не мертвых? Отчего вы так убеждены, что это вздор?

— Налицо итог проживания в Годлин-холле, — заметил он. — Разум ваш готов обманываться, ибо история особняка полна несчастий.

— Да что вы знаете о Годлин-холле? — возмутилась я. — Когда вы в последний раз там бывали?

— Вы весьма воинственны, мисс Кейн, — отвечал он, и я уловила в его голосе с трудом скрываемый гнев. — И совершенно напрасно, должен вам сказать. Вероятно, вы об этом не осведомлены, однако я навещал мистера Уэстерли. — Я удивленно вскинула брови, и в ответ на мое невысказанное сомнение он кивнул: — Именно так, уверяю вас. Вскоре по его возвращении в поместье. И потом еще раз-другой. Бедняга в столь плачевном состоянии, что невозможно спокойно смотреть. Вероятно, вы его тоже видели?

— Видела, — подтвердила я.

— И не исключаете ли вы, мисс Кейн, что зрелище сего злосчастного представителя рода человеческого и знание о том, что довело его до подобного состояния, отчасти подействовали на ваше воображение?

— Не думаю, — отвечала я; мне его снисходительности не требовалось. — Вы утверждаете, что видели его регулярно, а я взглянула лишь однажды. Отчего же столь прискорбным самообманом страдаю я, а не вы?

— Мисс Кейн, мне в самом деле необходимо вам отвечать?

— В самом деле.

Он вздохнул.

— Боюсь, вы укорите меня, однако станете ли вы спорить с тем, что ваша женская чувствительность…

— Умоляю вас, перестаньте! — перебила я, и голос мой эхом разнесся по церкви. На миг я зажмурилась, велела себе успокоиться; я сильно досадовала на викария — так дело не пойдет. — Не говорите, будто я впечатлительна, ибо принадлежу к женскому полу.

— Извольте, я ничего не скажу, — отвечал преподобный Диаконз. — Но возможно, в гипотезе этой вы обнаружите больше истины, нежели вам хотелось бы.

Вероятно, подумала я, следует сейчас же встать и уйти. Собственно говоря, что меня сюда привело? Все это вздор — все, что ни возьми. Эта церковь, этот алтарь, этот нелепый лицемерный человек в своем облачении. Пропитание, что дает ему приход, пока прочие голодают. Глупо надеяться, что он дарует мне утешение. Я мысленно собралась, готовясь отбыть с достоинством, но тут меня осенило.

— У меня вопрос, — сказала я. — Не касающийся событий в Годлин-холле. Быть может, вы мне ответите?

— Постараюсь.

— Вы верите в загробную жизнь, святой отец? — спросила я. — В райскую награду, в адское проклятие?

— Конечно, — не колеблясь отвечал он, потрясенный тем, что я осмелилась усомниться в его вере.

— Вы верите в рай и ад, не имея ни малейших доказательств их существования?

— Дражайшая барышня, в этом сущность веры.

— Разумеется, — сказала я. — Но если вы верите в две разновидности загробной жизни, отчего вы столь упрямо не желаете допустить возможность третьей?

Он нахмурился:

— В каком смысле — третьей? Какой именно третьей?

— Третьего места, — пояснила я. — Где души мертвых обитают, пока их не пустили в рай и не обрекли на преисподнюю.

— Вы говорите о чистилище, мисс Кейн.

— Значит, четвертого, — сказала я, едва не расхохотавшись: сколь многочисленны, оказывается, посмертные местообитания. — Вы верите в три, а в четыре не верите. Не верите, что есть место, где души отчасти пребывают в этом мире, по-прежнему наблюдая, а порой говоря с нами. Карая нас или оберегая. Отчего такой план бытия мнится вам смехотворным, а прочие — рай, ад и чистилище — наоборот?

— Потому что ни о чем подобном в Библии не говорится, — терпеливо произнес он, словно обращаясь к малолетнему ребенку, и я в досаде всплеснула руками.

— Библию написали люди, — объявила я. — За многие столетия она претерпела столько превращений, столько раз подвергалась переводу, что всякий раз воссоздавалась, подстраиваясь к тем временам, когда ее раскрывал читатель. Лишь глупцы полагают слова Библии подлинными речами Христа.

— Мисс Кейн, вы близки к святотатству, — сказал он, с негодованием выпрямившись. Руки его мелко дрожали. Я заподозрила, что у него не водилось привычки к столь провокационным беседам, тем более с женщиной. Как и многие люди его сорта, он пользовался неоспоримым и незаслуженным пиететом. — Если вы намерены продолжать в таком духе, я не стану слушать.

— Прошу прощения, — сказала я, не желая злить его или обрушить себе на голову церковный свод, подобные возможности мне с избытком предоставлял и Годлин-холл. — Я не хотела вас огорчать. Честное слово. Но вы должны признать, что наши представления о вселенной крайне скудны, и вероятно, более того — вполне возможно, более чемвозможно, что еще откроются тайны, способные нас удивить. И даже ошеломить. Заставить нас усомниться в самих основах, на коих покоится наша вера.

Он поразмыслил, снял очки, протер их платком, а затем вновь водрузил на нос.

— Я не очень образованный человек, мисс Кейн, — помолчав, сказал он. — Я простой викарий. Я не добиваюсь епископства, да и вряд ли мне его предложат. У меня нет на свете иных стремлений, помимо окормления моей паствы. Разумеется, я читаю. Ум мой пытлив. И я не отрицаю, что в жизни моей бывали минуты, когда я… задавался вопросами о природе и смысле бытия. В противном случае я бы не был человеком. Природа духовной веры — один из вечных вопросов мироустройства. Но я отвергаю вашу гипотезу, ибо Господу в ней места нет. Господь решает, когда нам войти в этот мир и когда его покинуть. Он не принимает половинчатых решений и не обрекает души человечьи на неизбывную трагедию. Он решителен. Он не Гамлет, если вам угодно дискутировать с шекспировских позиций. Так поступал бы жестокий и безжалостный господин, но вовсе не любящий Господь, о коем мы читаем в Библии.

— Вы полагаете, Господь не способен на безжалостность и жестокость? — спросила я, стараясь не рассмеяться, дабы не злить его еще больше. — Неужели вы так поверхностно читаете Библию, что не замечаете варварства на каждой странице?

— Мисс Кейн!

— Не думайте, будто я не знакома с заветами, преподобный. Мне представляется, Господь, о коем вы ведете речь, обладает великим талантом к зверству и злобе. Он, можно сказать, мастер по этой части.

— Вы непочтительны, мэм. Господь, познанный мною, ни за что не подвергнет своих чад такой каре. Оставить душу подобным образом чахнуть… никогда! Не в этом мире!

— А вне его?

— Нет!

— Вам это известно наверняка? Он вам сказал?

— Мисс Кейн, сию минуту прекратите. Вспомните, где вы находитесь.

— Я нахожусь в здании из раствора и кирпичей. Его сложили люди.

— Я больше не могу вас слушать! — вскричал он, наконец потеряв терпение. (Ждала ли я этой минуты? Хотелали я выжать человеческий, не духовный отклик из этого малосильного субъекта?) — Вы немедленно уйдете отсюда, если не в состоянии проявить уважение, какового…

Я вскочила со скамьи, в гневе сверля его взглядом.

— Вы там не живете, святой отец! — закричала я. — Я пробуждаюсь в Годлин-холле по утрам, целыми днями бодрствую, сплю там ночами. И лишь одна мысль беспрестанно вертится у меня в голове.

— Какая же?

— Здесь обитают призраки!

В негодовании он громко застонал и отвернулся; гневное лицо его мученически кривилось.

— Я не стану слушать подобных слов, — заявил он.

— Разумеется, — отвечала я, уже удаляясь. — Ибо ум ваш закрыт. Как и у всех вам подобных.

Я устремилась к выходу, грохоча туфлями по плитам, и вылетела к свету холодного зимнего утра; желание закричать в голос одолевало меня. Деревенские лавочники спешили по делам, будто все в этом мире обстояло благополучно. Молли Сатклифф с порога чайной выплескивала на улицу ведро мыльной воды. Алекс Токсли направлялся к себе в кабинет. Вдалеке я разглядела тень мистера Крэтчетта — тот сидел в окне конторы поверенного над огромными гроссбухами, вперив взгляд в страницу, и перо его скользило туда-сюда, делая пометки. У дверей стояла запряженная коляска мистера Рейзена — значит, он у себя, за столом, — и меня осенило. Мне потребен был ответ на один вопрос.

— А, мисс Кейн, — промолвил мистер Крэтчетт, обреченно воззрившись на меня. — Вы снова посетили нас. Какой восторг. Быть может, мне надлежит поставить вам отдельный стол.

— Я понимаю, что затрудняю вас, мистер Крэтчетт, — сказала я. — И я не хотела бы отнимать у мистера Рейзена драгоценное время. Он и без того был весьма со мною щедр. Однако у меня есть к нему вопрос, один-единственный. Не могли бы вы спросить у него — быть может, он выделит мне время? Обещаю, что не задержу его дольше пары минут.

Мистер Крэтчетт, уловив, что я говорю правду, а смирение быстрее избавит его от меня, вздохнул, отложил перо, удалился в кабинет, а вскоре вернулся и устало кивнул.

— Две минуты, — сказал он, тыча в меня рукою, а я кивнула и устремилась мимо него в кабинет.

Мистер Рейзен сидел за столом; при моем появлении он дернулся было, желая встать, но я отмахнулась и велела ему не беспокоиться.

— Я рад, что вы зашли, — промолвил он. — С последнего нашего разговора я много думал о вас. Я…

— Я вас не задержу, — перебила я. — Я понимаю, что вы заняты. У меня лишь один вопрос. Если я захочу уехать, точнее говоря, если мы вместе захотим уехать, возразят ли управляющие поместья?

Вздернув брови, он уставился на меня в изумлении. Затем несколько раз открыл и закрыл рот.

— Если мызахотим уехать, мисс Кейн? — переспросил он. — Вы и я?

— Да нет, не вы и я, — отвечала я, чуть не расхохотавшись над таким недоразумением. — Я и дети. Если я заберу их и мы поселимся в Лондоне. Или на континенте. Я давно мечтаю пожить за границей. Одобрят ли это управляющие? Станут ли нас содержать? Или отправят полисменов, дабы детей вернули в Годлин? А меня арестовали за похищение?

Он кратко поразмыслил.

— И речи быть не может, — наконец сказал он. — Условия кристально ясны: пока мистер Уэстерли живет в Годлин-холле, детям нельзя надолго уезжать. Даже под присмотром некоего попечителя — скажем, вашим.

Мысли мои помчались галопом, и я принялась строить нелепейшие прожекты.

— А если он тоже уедет? — спросила я. — Если я заберу его с собою?

— Джеймса Уэстерли?

— Да. Что, если я, он и дети переселимся в Лондон? Или в Париж. Или в Америку, если это необходимо.

— Мисс Кейн, вы как будто лишились рассудка, — сказал он, поднявшись и расправив плечи. — Вы же видели, в каком состоянии этот несчастный. Ему потребна неотлучная забота сиделки.

— А если я стану о нем заботиться?

— Без обучения? Без всякого медицинского образования? Вы полагаете, это справедливо по отношению к нему, мисс Кейн? Нет, и речи быть не может.

— А если я обучусь? — спросила я, понимая, что уже исчерпала дозволенное мне число вопросов. — Пойду на медицинские курсы, смогу убедить вас, что знаю толк в этой профессии. Тогда вы разрешите мне забрать его? И детей?

— Мисс Кейн, — промолвил мистер Рейзен. Он обогнул стол, указал мне на кресло и сам расположился напротив. Тон его слегка смягчился. — Я регулярно беседую с врачом мистера Уэстерли. Этот человек больше не покинет своей комнаты. Никогда. Одна попытка переезда его убьет. Неужели вы не понимаете? Ему следует оставаться в доме, а пока он жив, детям тоже следует там оставаться. Нет никакой, ни малейшей возможности изменить это обстоятельство. Разумеется, вы вольны уехать когда пожелаете, мы не можем держать вас здесь в плену, однако вы не раз давали мне понять, что не бросите детей. Ваша позиция не переменилась?

— Нет, сэр.

— Что ж. Значит, говорить более не о чем.

Я обратила глаза к ковру, будто надеясь в узоре его отыскать решение своих затруднений.

— Значит, никто не в силах мне помочь, — тихо сказала я. А про себя прибавила: я не покину этот дом, пока она меня не убьет.

— В чем помочь? — спросил он, и его беспокойство тронуло меня. Я качнула головою, улыбнулась ему, наши взгляды встретились, и я заметила, что он мельком глянул на мои губы. Я не отвела взгляда. — Мисс Кейн, — тихо промолвил он и смущенно сглотнул; на щеках его заиграл румянец. — Я бы помог вам, если бы умел. Но я не постигаю, что могу для вас сделать. Просто скажите мне…

— Тут нечем помочь, — обреченно сказала я, встала и разгладила юбку. Затем протянула ему руку, и он мгновение разглядывал ее, прежде чем пожать.

Ладони наши соприкасались чуть дольше, нежели диктует этикет, и не почудилось ли мне, что палец его погладил мой палец, совсем слегка, кожа приласкала кожу? В глубине моего существа зародился вздох, какого в жизни со мною не случалось, я заставляла себя отвести взгляд, но его глаза смотрели мне в глаза, и я бы простояла так очень долго или же поддалась бы искушению, не заметь я на столе портрет в серебряной рамке; портрет сей понудил меня отдернуть руку и отвернуться.

— Надеюсь, миссис Рейзен не рассердилась, когда вы припозднились домой после нашей предыдущей встречи, — сказала я, подразумевая нечто иное.

— Миссис Рейзен высказалась по этому поводу, — отвечал он, тоже взглянув на портрет. Тот изображал даму с железным характером, к тому же несколько старше мужа. — Но миссис Рейзен никогда не стесняется делиться своими соображениями.

— С чего бы ей стесняться? — осведомилась я, в тоне своем отметив слабый отзвук воинственности. — Я, впрочем, не имела чести познакомиться с этой славной женщиной.

— Возможно, — сказал он, соблюдая формальности, — возможно, вы как-нибудь отужинаете с нами?

Я улыбнулась ему и покачала головой, а он кивнул, разумеется: он был отнюдь не глупым человеком и все прекрасно понимал.

Я удалилась.

Глава двадцать первая

Итак, я обречена. Если я не желаю бросить детей, в особенности Юстаса, ребенка тревожного и ранимого, мне надлежит оставаться в Годлин-холле, пока жив мистер Уэстерли. И не приходится сомневаться, что скорее моя кончина предшествует его смерти, нежели наоборот.

В тот день после обеда я сидела в парадной гостиной, вчитываясь в «Силас Марнер», [35]обнаруженную в библиотеке мистера Уэстерли. Покой снизошел на меня, тихое смирение: я знала, что обречена жить в этом доме до самой смерти, сколь быстро эта последняя ни наступит. Шаги на дорожке оповестили меня о появлении визитера, и, склонившись к окну, я увидела, как Мэдж Токсли беседует с Изабеллой и Юстасом. Я наблюдала за ними тремя, обществом весьма необычайным; Юстас болтал больше всех, и от слов его Мэдж рассмеялась. Потом заговорила Изабелла, и смех Мэдж поутих. Девочкины слова ее, похоже, слегка встревожили, и, когда она взглянула на дом, по лицу ее пробежала тень. Я заметила, как она посмотрела на верхнее окно, отвернулась и тотчас вгляделась снова, будто узрела нечто неожиданное. Юстас дернул ее за рукав, и она перевела глаза на него, однако произошедшее сильно ее ажитировало. Я подумала было выйти к ним, но поняла, что не хочу встревать в их беседу. Рано или поздно, решила я, Мэдж сама ко мне придет.

Как она и поступила — вскоре постучалась в дверь и испуганно заглянула мне за плечо, едва я открыла.

— Душенька, вы такая усталая, — возвестила она, переступив порог. — Вы что, не спали?

— Спала, но неважно, — призналась я. — Однако рада вас видеть.

— Я подумала, что стоит зайти, — отвечала она. — Я несколько поспешно отбыла, когда вы возвратились из Лондона. Наверное, это было грубо с моей стороны. А миссис Ричардз… знаете миссис Ричардз? У ее мужа похоронное бюро в деревне, — она сказала, что видела, как вы утром выходили из церкви, и лицо у вас было такое, словно вы хотите кого-то убить. Потом вы помчались в контору мистера Рейзена.

— Для беспокойства нет причин, — сказала я. — Уверяю вас, я и пальцем никого не тронула. Мистер Рейзен и мистер Крэтчетт живы и здоровы.

— Рада это слышать. Выпьем чаю?

Я кивнула, отвела ее в кухню, наполнила чайник водою и поставила греться. Поворачивая краны, я по-прежнему несколько трепетала; с тех пор как я ошпарилась, из кранов текла исключительно холодная вода, но неизвестно, когда призрак опять вспомнит о них, дабы причинить мне новые страдания.

— Ваша поездка в Лондон, — промолвила Мэдж после неловкой паузы. — Все прошло успешно?

— Зависит, пожалуй, от того, что считать успехом.

— Вы завершали отцовские дела, я полагаю?

— Вы полагаете? — переспросила я, задрав бровь, и она, к чести ее надо признать, смутилась.

— Нет, я думаю, у вас были дела совсем иного рода. Подозреваю, вы искали Харриэт Беннет.

«X Беннет». Я сообразила, что даже не поинтересовалась, какое имя означено этой «X». Теперь я знала.

Чайник закипел, я заварила чай и выставила на стол вместе с чашками. Вновь повисло молчание.

— Вы снаружи говорили с детьми, — наконец заметила я.

— Да, — сказала она. — Юстас — забавный малыш, правда? Такой милый. Отчасти чудной.

— Он очень славный.

— Он не хотел, чтобы Изабелла сообщала мне о вашей поездке. Сказал, что это неправда, вы ненавидите Лондон и ни за что туда не вернетесь. Мне кажется, он боится, что вы задумали его оставить.

Угрызения совести ожгли меня, и на глаза навернулись слезы.

— Нет-нет, — сказала я. — Если таковы его предположения, мне надлежит его разубедить. Ему решительно незачем тревожиться на сей счет. Изабелла тоже полагает, что я хочу уехать?

— Сомневаюсь. Не поймите меня превратно, но мне кажется, что ей безразлично, останетесь вы или уедете.

Я рассмеялась. Как еще мне откликнуться на подобное замечание?

— Вообще-то, — продолжала Мэдж, — она сказала нечто удивительное. Что вы можете уехать, если пожелаете, вам даже, вероятно, лучше уехать, однако им уезжать нельзя, потому что «Она» не разрешит. Я спросила, кто такая эта «Она», но Изабелла не ответила. Улыбнулась мне пугающим манером, будто знает великую тайну, каковой разоблачение погубит нас всех. Матушкой буду я?

Я уставилась на нее, а затем, сообразив, о чем она ведет речь, кивнула; она разлила чай по чашкам и протянула мне молоко.

— Элайза, — сказала она. — Зачем вы навещали Харриэт Беннет?

— Хотела спросить, что приключилось с нею в Годлин-холле.

— И вас удовлетворил ее рассказ?

Я поискала и не нашла ответ. Я не знала, чего ждала от мисс Беннет и какие чувства вызвало у меня ее повествование.

— Мэдж, — сказала я, решив отчасти сменить тему. — В последнюю нашу беседу вы поведали мне о том ужасном вечере, когда миссис Уэстерли, Сантина, убила мисс Томлин и невообразимо изувечила своего мужа.

Миссис Токсли содрогнулась.

— Не надо, — слегка отмахнулась она. — Не скрою, я желаю забыть тот вечер вовсе. Сомневаюсь, впрочем, что мне удастся. Я веки вечные буду его помнить.

— Еще вы сказали, что потом вновь виделись с Сантиной.

— Совершенно верно. Но, Элайза, все это было строго между нами. Вы ведь никому об этом не рассказывали? Алекс ужасно рассердится, если узнает. Он со всей прямотою запретил мне ее навещать.

— Нет, клянусь вам, я никому не говорила и не скажу, — отвечала я. — Даю вам слово.

— Благодарю вас. Вы поймите, мой муж — сама доброта и заботливость, но в этом отношении, касательно Сантины Уэстерли, ослушания от меня не потерпит.

— Мэдж, ваша тайна пребудет в сохранности, — вздохнула я, недоумевая, отчего эта умная женщина вообще рассуждает об ослушании или же послушании. Кто она — дитя малое или взрослый человек? На ум пришел мистер Рейзен — несуразная картина нашего семейного счастья, в коем ни один из нас вовсе не прибегает к подобным словам, но едва картина эта возникла, я ее отогнала. Нынче не время для фантазий. — Мне до крайности потребно узнать о вашей последней встрече с этой несчастной, — продолжала я. — Вы говорили, что навещали ее в тюрьме?

Она поджала губы.

— Я бы предпочла об этом не говорить, — промолвила она затем. — Это было весьма прискорбно. Воспитанной женщине страшно очутиться в подобной обстановке. Честно сказать, я всегда полагала себя человеком сильным. Из тех, знаете ли, кто по необходимости умеет примириться с любым положением вещей. Но тюрьма? Надо думать, вы никогда там не бывали?

— Нет, — сказала я. — Никогда.

— Не постигаю, отчего мистер Смит-Стэнли их не совершенствует. Мне в жизни не встречалось такого убожества. Естественно, все эти бедолаги сидят за решеткой вследствие гнуснейших злодеяний, но для чего обрекать их на столь омерзительные условия? Неужели за пороки и преступления мало покарать лишением свободы? И учтите, Элайза, то была женская тюрьма, где, казалось бы, положение должно быть чуть лучше. Я с содроганием воображаю, как обстоят дела в мужском узилище.

Она глотнула чаю и надолго погрузилась в раздумья, затем подняла голову, поймала мой взгляд и слегка улыбнулась:

— Вижу, я не отвратила вас от вашего вопроса. Вам решительно необходимо узнать?

— Если вы не против, Мэдж, — тихо произнесла я. — Мною движет не сладострастие праздного зеваки. Порок не завораживает меня, если вас тревожит это, и делом миссис Уэстерли я вовсе не одержима. Но я должна знать, что сказала она вам в тот день, когда смерть была близка.

— День стоял пасмурный и холодный, — отвечала Мэдж, глядя в огонь. — Я очень ясно помню. Прибыв к дверям тюрьмы, я еще сомневалась, войду ли внутрь. Я солгала Алексу, чего никогда не делаю, и меня мучили угрызения и страх. Под тюремными стенами я сказала себе, что можно передумать, можно развернуться, кликнуть кэб, весь день ходить по лондонским лавкам или навестить свою тетушку на Пикадилли. Но ничего подобного я не сделала. Снаружи, конечно, толпились газетчики, ибо вскорости должны были повесить Сантину Уэстерли, а газеты раздули вокруг ее дела шумиху. Все эти люди кинулись ко мне, принялись спрашивать, каково мое имя, но я не ответила, постучала в деревянную дверь и барабанила, пока мне не открыл надзиратель, — он спросил, кто я такая, а затем проводил в приемную, где я сидела, дрожа, и мнилось мне, будто это меня приговорили… Миновали, вероятно, считанные минуты, однако они показались мне вечностью; наконец появился старший надзиратель, осведомился, зачем я пришла, и я объяснила, что была соседкой миссис Уэстерли, возможно, ближайшей ее подругой и мне сообщили, что Сантину повесят, не пройдет и двух часов. «Вот зачем я здесь, — сказала я. — Мне кажется, в последнее утро ей не помешает увидеть дружеское лицо. Да, преступления ее чудовищны, но ведь мы христиане, не так ли? Вы сами понимаете, что беседа с тем, кто некогда был ей другом, может утишить ее терзания, и, быть может, к той минуте, когда она отправится на эшафот, рассудок ее прояснится…» Все это, очевидно, действия на него не возымело, однако он сказал, что миссис Уэстерли имеет право на посещение, а поскольку более никто не пришел, он спросит, желает ли она повидаться со мною. «Все зависит от нее, — заявил он. — Мы ее не погоним на свидание силком, коли она не хочет. Я и пытаться не стану. В такой-то день. Мы стараемся, чтоб ей напоследок было полегче, — прибавил он; это явно умиротворяло его совесть. — За свое злодейство она вскоре расплатится». Он провел меня тюремным двором — и двор тот был мерзок, Элайза, попросту мерзок, — затем в другую дверь, и за ней я миновала камеры других горемык — я шла между ними, а они кидались на решетки. Кто они были? В основном карманницы, воровки, грабительницы, уличные женщины. Кто знает, какие страдания с юных лет вели их столь позорной дорогой? Почти все кричали на меня, тянули руки сквозь решетки. Надо полагать, для них это было в некотором роде развлечение — поглядеть на принаряженную даму. Одни молили о помощи, уверяли, что невиновны. Другие выкрикивали непотребства, от каких покраснела бы и цыганка. Третьи, устрашающе кривясь, просто взирали на меня. Я старалась на них не смотреть, но это было очень страшно, Элайза. Очень.

— Не сомневаюсь, — сказала я.

— А какое там зловоние! Душенька, это отвратительно. Я боялась лишиться чувств. В конце концов мы пришли к камере, где не было окон, лишь четыре мощные стены, и надзиратель велел мне подождать снаружи, пока он поговорит с Сантиной. По видимости, в камере этой на последние сутки размещали приговоренных к казни. Разумеется, мне было неуютно остаться там одной, однако женщины сидели под замками, и мне было нечего опасаться… Впрочем, я вздохнула с облегчением, когда надзиратель вернулся и сообщил, что Сантина согласна повидаться со мною. Внутри было так тихо, Элайза. Я сразу это заметила. Стены до того толстые, что никаких звуков не доносилось туда из соседних камер. Сантина сидела за столом, на удивление невозмутимая, хотя в эту самую минуту палач проверял, прочна ли ее петля. Я села напротив, и надзиратель оставил нас вдвоем… «Как любезно, что ты пришла», — сказала она, и я выдавила улыбку. Она по-прежнему была красива, невзирая на тюрьму. Не скрою, Элайза, прежде я досадовала оттого, что все мужчины вьются вокруг нее, в том числе и мой супруг. Но я понимала, что сама она этого не добивалась. Она не кокетничала, не флиртовала, как иные; она просто жила. И была невозможной красавицей. «Я долго сомневалась, — сказала я ей. — Но мне показалось, что именно сегодня должна тебя увидеть». «Ты всегда была ко мне так добра», — сказала она с этим своим неизменным испанским акцентом. Конечно, она выучила английский в совершенстве — она была умна и восприимчива. Но акцент так и не исчез. Помню, я смотрела на нее долго-долго, не зная, что сказать, а затем все-таки не выдержала, спросила, зачем она это сделала, что подвигло ее к столь ужасным поступкам — не дьявол ли завладел ее душою в тот вечер? «Они хотели украсть у меня детей, — промолвила она, и лицо ее помрачнело, губы гневно скривились. — Я никому не позволю и пальцем коснуться моих детей. Я поклялась в ту минуту, когда узнала, что ношу под сердцем Изабеллу». «Мисс Томлин была просто гувернанткой, — возразила я. — Юной девушкой. Она хотела тебе помочь. Облегчить твое бремя. Учить их истории, арифметике и чтению. Она не представляла для тебя угрозы». Едва я это произнесла, едва прозвучало слово «угроза», Сантина вскинула руки, сжала кулаки. «Неизвестно, что может случиться, — сказала она, на меня даже не глядя, — если мать потеряет детей из виду. Что с ними сделают другие». «Но никто не хотел им дурного, — сказала я. — Ах, Сантина, и волоса не упало бы с их голов. Джеймс ведь тебе говорил». — «Он хотел, чтобы о них заботилась другая женщина». — «Вовсе нет», — сказала я, а она встала и громко закричала, — я ждала, что в любую минуту нас прервет надзиратель. «Ни одна женщина, кроме меня, — возопила она, — не станет заботиться о моих детях. Ни одна! Я этого не допущу, понимаешь? А когда я умру, Мэдж Токсли, только попробуй их присвоить — пожалеешь». Помню, при этих ее словах на меня накатил ужас. Разумеется, улегшись в могилу, она станет бессильна, а о Юстасе и Изабелле кому-то предстоит заботиться. Они ведь еще совсем дети. Но когда она это сказала, я ей поверила. Понимаете, Элайза? И в тот миг я сказала себе, что не вызовусь воспитывать ее детей, хотя мы с Алексом об этом уже говорили. Более того, мне полегчало, едва я вспомнила, что дети живут у Рейзенов, хотя… не знаю, познакомились ли вы с миссис Рейзен, но, представляется мне, справедливо будет сказать, что муж ее — святой человек. Несмотря на это, я сознавала, что о детях прекрасно заботятся. Конечно, мне неоткуда было знать, что Джеймса выпишут из больницы и отошлют назад в Годлин-холл. Я, как и все прочие, была уверена, что смерть его неминуема. А едва он вернулся, дети возвратились к нему спустя считанные часы.

— Быть может, это психоз, как вы полагаете? — спросила я. — Эта отчаянная потребность быть единственной, кто отвечает за детей?

— Трудно сказать, — поразмыслив, отвечала Мэдж. — О детстве ее все мы знали немногое. Возможно, она больше раскрыла Джеймсу, — если так, с Алексом он не делился, — а после ее преступления Джеймс уже не мог говорить, и мы ничего не узнали. Мы никогда не встречались с ее близкими, родители ее скончались, братьев или сестер не было. Когда Джеймс женился и привез ее из Испании, она не взяла с собою ни подругу, ни конфидентку. Она словно вовсе была лишена прошлого, однако прошлое у нее было — гнетущее прошлое, кое мы уже обсуждали. Полагаю, оно отразилось на состоянии ее рассудка, но проявилось это, лишь когда у нее родились дети. Мне представляется, более того, я знаю, что в детстве она страдала безмерно. И уверилась, что, не заботься она о детях сама — одержимо, всецело, — они пострадают схожим неописуемым манером. Мир полон жестокости, Элайза, вы ведь это сознаете? Жестокость окружает нас. Дыхание ее повсеместно. Всю жизнь мы пытаемся избегнуть ее.

— Вы верите в это? — спросила я, удивленная столь унылым мировоззрением.

— Верю, — отвечала она, — и весьма твердо. Я кое-что об этом знаю. Когда я познакомилась с Алексом… душенька моя, как повезло мне познакомиться с Алексом. Неважно почему. Однако я имею некое представление о жестокости, Элайза Кейн. Видит Господь, о жестокости мне кое-что известно.

Лицо ее как будто омертвело, и я очень долго не произносила ни слова; мне хватило деликатности не расспрашивать о ее собственных обстоятельствах. Я полагала, будто несчастнее меня на свете нет создания, ибо в юные годы я лишилась родительницы и неведомой мне сестры, однако детство мое было счастливым, папенька любил меня всей душою и поклялся вечно меня оберегать. Я могла полагаться на такую любовь, — как постичь мне прошлое Сантины Уэстерли? Или, если уж на то пошло, историю Мэдж Токсли?

— Когда я в последний раз видела Сантину, — наконец заговорила Мэдж, — она металась по камере, твердя снова и снова, что любая женщина пожалеет, если только попробует заботиться о ее детях. Сантина ее уничтожит. В камеру прибежал старший надзиратель с одним из помощников, и вдвоем они ее скрутили. Что было нелегко. Я ушла, даже не попрощалась, бежала из тюрьмы в слезах. У меня разрывалось сердце. А спустя час Сантина Уэстерли была мертва. Ее повесили.

— Однако она так и не умерла, — тихо сказала я, и Мэдж вперила в меня распахнутые глаза.

— Что? — переспросила она.

— Нет, она, разумеется, умерла, — поправилась я. — Палач сделал, что должно. Шея переломилась, хребет треснул. Прекратился кровоток, дыхание оборвалось. Но дальнейшее — совсем другая история. Она все еще здесь, Мэдж. Она в Годлин-холле. В этом доме живет ее призрак.

Мэдж Токсли взирала на меня, почти как преподобный Диаконз поутру, — словно я тронулась умом.

— Душенька, вы это не всерьез!

— Отчего же?

— Но это нелепица. Призраков не бывает.

— При жизни Сантина Уэстерли убила мисс Томлин и покушалась на своего мужа. После смерти она повесила мисс Голдинг на дереве, утопила Энн Уильямс в ванне, толкнула мисс Харкнесс, отчего та погибла под копытами. Сантина Уэстерли усердно старалась порешить Харриэт Беннет, однако та спаслась. А теперь она хочет уничтожить меня. Она не позволит мне воспитывать ее детей, в этом я совершенно убеждена. Она уже не раз всевозможными способами тщилась убить меня или же покалечить. Вряд ли она остановится, пока не добьется своего. Дух ее заключен в этих стенах, где заперты ее дети, и пока стоит этот дом, пока одна женщина за другой приезжают сюда гувернантками, Сантина Уэстерли не перестанет бесчинствовать. Но я не могу уехать, — упавшим голосом прибавила я. — Я не могу поступить, как моя предшественница. И посему я приговорена. Смерть придет ко мне, и в этом нет сомнений, как нет сомнений в том, что за днем неотвратимо следует ночь.

Мэдж качала головою, разглядывая меня. Из сумки она извлекла платок и промокнула глаза.

— Ангел мой, я за вас тревожусь, — тихо промолвила она. — По-моему, вы теряете рассудок. Вы сознаете, сколь абсурдны ваши слова? Вы сами себя слышите?

— Лучше уходите, Мэдж, — сказала я, поднялась и разгладила подол. — И прошу вас, если увидитесь с детьми, не разговаривайте с ними более. Ничего хорошего из этого не выйдет, вы лишь рискуете навлечь на себя великую беду.

Она тоже поднялась и подхватила свое пальто.

— Я поговорю с Алексом, — сказала она. — Мы пришлем врача. Может, что-нибудь успокоительное. Вы ведь по-прежнему горюете, Элайза? По дражайшему вашему папеньке? Горе смутило ваш разум, других объяснений нет, и оттого вами владеют буйные фантазии. Я поговорю с Алексом, — повторила она. — Он поймет, что делать.

Я улыбнулась ей и кивнула; нет резона спорить, она поверит тому, чему желает верить, и отвергнет все, что неспособна принять. У нее нет ни малейшей возможности постичь, что творится в Годлин-холле, — разве только она сама станет гувернанткою детей Уэстерли. А этого я никому не пожелаю. Раз ей так легче, пускай думает, будто я помешалась. Пускай верит, будто все возможно исцелить тонизирующим средством, флаконом медикамента, продолжительным отдохновением. Пускай спишет мои помыслы на папенькину кончину. Все это значения не имеет. Гувернантка здесь я. Я обязалась заботиться об этих детях, и как папенька после маменькиной смерти отказался уступить постоянную опеку надо мною теткам Гермионе и Рейчел, как он заявил о своих правах на меня, о своей готовности меня оберегать, так и я поступила с Изабеллой и Юстасом. Я их не брошу невзирая ни на что. Сантина Уэстерли перед смертью провозгласила свои намерения предельно ясно, и, сдается мне, эта женщина слову своему верна. Вскоре она вновь придет за мною. И вероятнее всего, на сей раз одержит верх.

Я распрощалась с Мэдж на пороге, поглядела, как она идет по дорожке, а потом затворила дверь. Я прижалась лбом к филенке, спрашивая себя, как мне далее поступить, но, едва повернулась, как невидимая рука схватила меня за шею и швырнула на пол. С криком я ударилась об стену и почувствовала, как незримое тело бросается на меня. Но не успело оно до меня добраться, слева на него налетел другой призрак, и при их столкновении как будто раскатился гром, оба взревели, а затем исчезли вовсе, лишь одно оставив за собою, оставив мне нечто знакомое.

Аромат корицы.

Глава двадцать вторая

С наступлением сумерек я пришла к выводу, что дух Сантины Уэстерли не отступится, пока ему дозволено бродить в этом полусвете между жизнью и смертью. Я в силах переживать нападение за нападением, я успешно их переживала, но рано или поздно она застанет меня врасплох и достигнет своей цели. Увижу ли я ее, размышляла я, в ту секунду, когда душа моя отбудет в мир иной? Пересекутся ли дороги наши хоть на миг, как пересеклись наши с Харриэт Беннет пути на вокзале Торп всего месяца полтора назад? Или я лишь истаю, обращусь в ничто, а она затаится в ожидании новой жертвы?

Как поступали мои предшественницы? Столь же отчаянно боролись, вскорости сгибались под гнетом страха, восставали против мучительницы? Давали отпор? Понимали, с чем сражаются? Маловероятно, полагала я. И однако надежда меня не оставляла, ибо у меня имелось то, чего были лишены они: некий дух оберегал меня.

Не ведаю, долго ли я пролежала на полу, сотрясаемая дрожью. Конечно, мне было страшно, но я разумела, что это за дух и отчего он так на меня ополчился, а это отчасти умаляло кошмар наших столкновений. По меньшей мере, я его понимала. Мне оставалось только выжить. Но аромат корицы, что витал в передней, взволновал меня, растревожил и ужасно испугал. Я вспомнила, как Юстас рассказывал о встречах со стариком, и наконец постигла, кто таков мой благодетель.

Я лежала в передней и рыдала от горя, какое не мучило меня с самого приезда в Годлин-холл. Возможно ли, что папенька, подобно Сантине Уэстерли, так и не отбыл из нашего мира? Возможно ли, что он и в самом деле приглядывает за мною в этом жутком доме? Иных объяснений я не находила, но воображала, как тягостно ему, как одиноко, как он не может поговорить со мною, и сердце у меня разрывалось. Что сказал он мне в детстве, когда я вернулась из Корнуолла, а он все-таки примирился с маменькиной смертью? «Я всегда стану о тебе заботиться, Элайза. Ничего плохого с тобою не случится». Отчего-то ему удавалось беседовать с Юстасом, но не со мною. Я не ведала, отчего так. Быть может, души умерших теснее сообщаются с детьми? Эти загадки переполнили чашу моего терпения. Если я хочу победить, выбора нет: я должна вызвать призрака на бой. Пора положить этому конец.

Придя в себя, я отправилась в прежний кабинет мистера Уэстерли, обыскала ящики письменного стола и обнаружила пачку бумаги для замет и конверты с гербом Годлин-холла. Из ящика я извлекла лист, достала перо и приступила. Дописав, я встала посреди кабинета и принялась декламировать — со всем ораторским мастерством, на какое была способна, тщась выдержкой не уступить Чарльзу Диккенсу, не так давно явившемуся зрителям в найтсбриджском лектории. Ясным голосом я зачитывала свое письмо, отчетливо произнося каждое слово, дабы не возникло ни малейших сомнений в моих намерениях.

Уважаемый мистер Рейзен (начала я)!

С величайшим сожалением я вынуждена отказаться от места гувернантки Годлин-холла. Мне представляется нежелательным в подробностях объяснять, отчего я принуждена покинуть сей дом. Довольно сказать, что обстановка здесь для жизни не пригодна. Я убеждена, что в подобных условиях нельзя растить детей, а посему намерена забрать с собою Изабеллу и Юстаса. Куда именно мы отправимся, я Вам сообщить не могу. По причинам, кои я изложу Вам позднее, я бы не хотела предавать бумаге место нашего назначения. Достаточно сказать, что я вновь Вам напишу, едва мы устроимся.

Уверяю Вас, что детям ни в чем не будет отказано. За их благополучие стану отвечать только я.

Прошу меня простить за подобную внезапность, однако, отправив настоящее письмо, я займусь сборами, дабы мы с детьми отбыли утром. Я хотела бы поблагодарить Вас за всю заботу, что Вы мне выказывали с первого дня, и надеюсь, что Вы всегда будете почитать меня своим другом.

Элайза Кейн.

Декламация подошла к концу, и я некоторое время подождала. Я предчувствовала ярость; шторы колыхнулись, но не возникло оснований полагать, будто призрак вошел и готовится к атаке. Может, просто сквозняк. Тем не менее я сочла, что она, где бы ни была, услышала каждое слово и раздумывает, что предпринять.

Я сунула письмо в конверт и вышла на двор; поднимался ветер, и я покрепче закуталась в шаль. Я направилась к домику Хеклинга. Уже стемнело, но стояло полнолуние. Лошадь в конюшне провожала меня глазами; проходя мимо, я встретилась с нею взглядом и помедлила, припомнив, как эта самая лошадь, одержимая дьяволом, преследовала мисс Беннет. Я боялась, что она сорвется с привязи и погонится за мною, вряд ли я останусь в живых при таком повороте событий. В тот вечер, впрочем, лошадь сохраняла невозмутимость — она лишь тихонько заржала мне вслед и продолжила жевать сено.

Взойдя на крыльцо и постучавшись, я пожалела, что не надела пальто, ибо стремительно холодало, и меня била крупная дрожь. Наконец дверь отворилась и на пороге возник Хеклинг в рубахе; за спиною у него мерцали две высокие свечи, и при таком освещении он представал гостем из мира иного. Мое появление не слишком его обрадовало.

— Гувернана, — проворчал он, выковыривая крошку табака из зубов.

— Добрый вечер, Хеклинг, — промолвила я. — Я прошу прощения за столь поздний визит, однако мне потребно отправить письмо.

Я протянула ему конверт, и он сощурился, разбирая имя адресата в лунном свете.

— Мистер Рейзен, — пробубнил он. — Ладненько, а то. С утра пораньше в первую голову отвезу.

Он шагнул было в дом, но я удержала его за локоть. Столь дружественный жест насторожил его. Он обернулся, и на миг мне почудилось, будто он сейчас меня ударит. Я в страхе попятилась.

— Простите, мистер Хеклинг, — сказала я. — Но это послание чрезвычайной важности. Мистер Рейзен должен прочесть его сегодня же.

Хеклинг уставился на меня, словно ушам своим не поверил.

— Час-то поздний, гувернана, — сказал он. — Мне бы покемарить.

— Повторяю, мне очень жаль. Но, боюсь, ничего поделать нельзя. Это безотлагательно. Я вынуждена просить вас доставить письмо немедленно.

Из глубин своего существа он испустил ужасный вздох. Я понимала, что он мечтает лишь остаться в одиночестве, безмятежно посидеть у камина с трубкою в зубах и, может, кружкою эля, беспрепятственно поразмыслить о бренности мира.

— А то, — в конце концов промолвил он. — Уж отвезу, раз такая важность. Ответа ждать?

— Просто удостоверьтесь, что он прочел, — сказала я. — Полагаю, ответ себя ждать не заставит. Спасибо вам, Хеклинг.

— А то, — буркнул он и отбыл в свое жилище на поиски сапог.

Я возвратилась к дому и толкнула парадную дверь, но другая сила, гораздо могущественнее меня, держала ее с другой стороны. Меня не допускали в дом. Над моей головою раздался скрежет — горгулья сорвалась с крыши и, вращаясь, устремилась вниз; я отпрыгнула, а она невероятным своим весом грохнулась наземь и разбилась на сотню каменных обломков. Камни разлетелись, один оцарапал мне щеку — я вскрикнула и прижала ладонь к лицу. Крови не было. Упади горгулья на меня, я, без сомнения, погибла бы на месте. Но я не погибла. Пока еще. Я ждала, распластавшись по стене, а сверху летели камни. Харриэт Беннет не ошибалась: крыша положительно обветшала. Камнепад прекратился, я опять попыталась войти, полагая, что незримая сила не впустит меня и на сей раз, однако дверь с легкостью отворилась, и я, ахнув, вбежала в дом, захлопнула дверь за собою и замерла, переводя дух. Может, я лишилась рассудка? Может, все предприятие мое — чистой воды безумие? Я сомневалась, что вновь узрю свет дня, и все же упорствовала. Либо я живу в Годлин-холле, либо она — вместе нам тут тесно.

Я поднялась в детскую гардеробную; здесь в шкафу и комоде по левую руку хранились наряды Изабеллы, в шкафу и комоде справа — одежда и обувь Юстаса. В углу стояли чемоданы — я взяла первые же два, что попались мне под руку, и принялась швырять туда вещи.

— Что вы делаете? — раздался голос у меня за спиною; я обернулась в испуге и увидела, что Изабелла и Юстас проснулись — они стояли на пороге в ночных сорочках, с одной свечою на двоих.

— Она нас бросает, — со слезами в голосе сказал Юстас и прижался к сестре, ища утешения. — Я же говорил, что она нас бросит.

— Какая жалость, — отвечала Изабелла. — Но она молодец, долго продержалась, правда?

— Я тебя не брошу, милый мой мальчик, — сказала я, приблизилась, ладонями обхватила его щеки и легонько поцеловала. — Я никогда не брошу вас обоих, слышите меня?

— А зачем вещи собираете?

— Она собирает не своивещи, Юстас, — заметила Изабелла, ступив в комнату и оглядев содержимое чемоданов. — Сам посмотри. Она собирает наши вещи. — Она нахмурилась и взглянула на меня. — Но ведь это абсурд, — наконец проговорила она. — Нас что, отсылают из дома? Вы же знаете, что нам нельзя уезжать из Годлин-холла? Нам не полагается уезжать. Она не отпустит.

— Она — это кто? — напрямик осведомилась я.

— Мама, разумеется, — пояснила Изабелла, пожав плечами, будто очевиднее ответа и быть не могло. — Она может заботиться о нас только здесь.

— Ваша мама умерла! — вскричала я, в досаде своей встряхнув ее за плечи. По губам ее скользнула тень улыбки. — Ты же это понимаешь, правда? Она больше не может о вас заботиться. Зато я могу. Я жива.

— Ей это не понравится, — отметила Изабелла, вырвалась и поспешно ретировалась за дверь; Юстас кинулся за нею. — Говорите что угодно, Элайза Кейн, а я с вами не поеду. И Юстас тоже. Правда, Юстас?

Он переводил взгляд с нее на меня и обратно, не постигая, на чьей он стороне. Мне, впрочем, было некогда; собственно говоря, я вовсе не собиралась увозить детей из Годлин-холла, я лишь хотела сделать вид, будто их увожу. Хотела внушить ей, что таково мое намерение.

— Идите оба в постель, — отмахнулась я. — Я скоро к вам приду, и мы поговорим.

— Так тому и быть, — улыбнулась мне Изабелла. — Но вам это решительно не поможет. Мы не уедем.

Они разошлись по спальням и затворили двери, а я замерла в темном коридоре, тихонько дыша, разрешив себе ненадолго расслабиться.

И в этот миг холодные руки стиснули мне шею — я упала, в ужасе распахнув глаза. Меня придавило тело, я чувствовала кошмарную его тяжесть, но ничего не видела. Было темно, лишь одна свеча горела на стене посреди коридора, но я понимала, что и в ослепительном свете летнего полудня я бы никого не узрела — лишь я сама лежала бы на полу, кривя лицо и руками цепляясь за воздух, тщась вырваться из чудовищной хватки.

Я хотела было позвать на помощь, но слова не шли из горла, невидимые ноги оседлали меня, колено ударило в живот, грудь прострелило ужасной болью. Я боялась, что призрак протаранит мое тело насквозь, раздерет меня пополам, и уже заподозрила, что настала моя последняя минута; руки сжимали горло все крепче, дышать стало нечем, в глазах все гуще темнело.

Затем раздался оглушительный негодующий рев, призрака сдернуло с меня, и я услышала вопль, женский вопль, — второй призрак оттолкнул ее к стене и сбросил через перила; я отчетливо расслышала, как тело кубарем катится по ступеням, а затем повисла тишина — мертвая тишина.

В воздухе поплыл аромат корицы. Я больше не могла удерживать себя.

— Папенька? — закричала я. — Папенька, вы здесь? Папенька, это и вправду вы?

Но ничто не нарушило безмолвия. Оба призрака словно исчезли. Я откашливалась, но горло ужасно саднило, и болела грудь. Быть может, что-то у меня внутри разорвалось, в эту самую минуту некий священный сосуд незримо плещет кровью, и это кровотечение меня прикончит. Что ж, с этим ничего не поделаешь. Я оставила детские чемоданы на площадке и устремилась наверх, к себе в спальню.

Я бежала по коридору, и картины на стенах одна за другою соскакивали с гвоздей и падали, отчего я всякий раз вскрикивала и прибавляла шагу. Одна полетела мне в лицо, промахнувшись на считанные дюймы, и я помчалась еще быстрее, распахнула дверь и захлопнула за собою, гоня прочь мысль о том, сколь мало значения это имеет: двери призраку не помеха. Быть может, она уже здесь. Поджидает меня.

Но в спальне было тихо. На меня накатил новый приступ кашля, а когда он миновал, я села на постель, раздумывая, как поступить дальше. У меня была одна надежда. Быть может, призрак атакует меня столь яростно, что второй призрак, мой папенька, прекратит ее существование. Я даже не знала, возможно ли это. Ее убили один раз, и она осталась в мире живых; а вдруг второй раз ее и не убьешь? Вдруг с тех пор она бессмертна? И откуда мне знать, что папенька сильнее, чем она?

От громоподобного рева оконная рама сорвалась с петель, вовсе вылетела из дома, с грохотом рухнула с третьего этажа, и звон стекла, разлетевшегося на тысячу осколков, едва не заглушил воя ветра и крика, сорвавшегося с моих уст. Спальня моя открылась стихиям. Я кинулась к двери, ища спасения, но меня оттолкнуло назад, и оба призрака едва меня не расплющили — я очутилась между ними, лицом к Сантине, спиною к папеньке. Я закричала, вырываясь, но они были слишком могучи, и то была нечеловеческая мощь, однако я, слабейшая из нас троих, как-то умудрилась выскользнуть, добралась до двери, вылетела наружу и захлопнула дверь. Коридор лежал в руинах. На полу валялись разбитые картины, ковер содрали с пола, перекрутили и разорвали на куски. Обои шелушились, и гниющая, влажная каменная громада стен истекала некоей первобытной жижей. Очевидно, что Сантина рассвирепела, ибо я не желала умереть; теперь она вознамерилась уничтожить все. Если я желала ее разъярить, я своего добилась. Я домчалась до конца коридора и распахнула дверь, не зная, куда бежать дальше.

За потайной дверью мне предстояла лестница, а затем еще две.

Одна вела на крышу, куда отправляться небезопасно, другая — в комнату к мистеру Уэстерли. Я горестно возопила. Мне не следовало сворачивать сюда. Надо было вернуться на площадку и бежать во двор. Сильнее всего, всего ожесточеннее призрак бесновался в доме. Чем дальше от дома, тем надежнее. Я обернулась на дверь своей спальни — там раздавался ужасный рев, воинственные крики, но я заподозрила, что, минуй я дверь снова, она почувствует меня и я окажусь посреди поля боя, откуда могу и не вернуться живой. Внезапно обретя решимость, я развернулась, взбежала по лестнице, распахнула дверь на вершине и поспешно захлопнула ее за собой.

Глава двадцать третья

В тишине комнаты хрипел мистер Уэстерли. Я прижалась ухом к двери и прислушалась, понуждая себя сдержать слезы, переводя дух, а затем, набравшись мужества, обернулась к телу на постели.

От жалости у меня екнуло сердце. Предо мною лежала страшная оболочка человеческого существа. Руки застыли поверх одеяла, ладони распухли, нескольких пальцев недоставало, от других остались одни культи. Лицо его не походило на лицо. Он был почти совершенно лыс, искореженный череп превратился в сплошной неисцелимый кровоподтек, а левый висок и щеку диковинным манером перекосило, и взгляд мой отказывался на них сосредоточиться. Левый глаз выбит; вместо него зияла багрово-черная дыра. Правый глаз, как ни странно, остался цел, ресницы его и веки были единственной человеческой чертою этого человека; зрачок в голубой радужке пристально, живо вперился в меня. Нос в нескольких местах сломан. Зубы выбиты. Губы и подбородок срослись в сплошное месиво, и неясно было, где естественная краснота губ превращалась в противоестественно алый подбородок. Кусок челюсти вовсе отсутствовал, и я видела эмаль, видела кость. И однако, невзирая на весь этот ужас, меня переполняло одно лишь сострадание. Жесточайшее злодейство его жены, думала я, — дозволить ему выжить в подобном состоянии.

Душераздирающий крик сорвался с его губ, и я зажала рот рукою, не в силах слышать такую боль. Он снова застонал — точно взревел смертельно раненный зверь; мне почудилось, будто он тщится что-то сказать. Но голосовые связки пострадали, и слова, хотя исторглись из горла, вышли почти неразборчивы.

— Мне так жаль, — сказала я, шагнула к нему и взяла его за руку. Мне было безразлично, какова она на вид, какова на ощупь; этот человек отчаянно нуждался в человеческом прикосновении. — Мне так жаль, Джеймс. — Я назвала его по имени, невзирая на разницу наших положений; мне казалось, что по крайней мере в этой комнате мы равны.

Стон его стал отчетливее; я чувствовала, как он изо всех сил борется с собою, дабы я его поняла. Голова его оторвалась от подушки, стон повторился. Я склонилась ближе, пытаясь разобрать слова.

—  Убей меня, — с трудом выдавил он; от усилия он задохнулся, на губах выступила пена. Я отшатнулась и затрясла головой.

— Я не могу, — в ужасе сказала я. — Я не могу вас убить.

Из уголка губ просочилась струйка крови, поползла по щеке. Я глядела в страхе, не понимая, что делать, и тогда он приподнял руку и с огромным трудом поманил меня.

—  Иначе нельзя, — прохрипел он. — Разорви связь.

И тогда я все поняла. Он привез ее в Годлин-холл. Здесь он женился на ней, дал ей детей. Она хотела убить его, но ему удалось выжить. Он мало чем отличался от трупа и, однако, продолжал дышать. А пока он дышал, ее бытие длилось. Жить либо умереть они могли только вдвоем.

Я вскрикнула, в отчаянии воздев руки. Отчего мне доверено сослужить эту службу? Что натворила я, чем провинилась? И все же, невзирая на сомнения, я уже озиралась, ища предмет, что прекратит страдания этого человека. Раз уж мне суждено стать убийцей, пусть все закончится быстро. Я велела себе вовсе перестать размышлять. Это чудовищный поступок, преступление против Бога и самой природы, но размышлять нельзя — иначе я рискую передумать. А надо действовать.

На кресле в углу, на кресле, где, надо полагать, обыкновенно сидела миссис Ливермор, лежала подушка. Подушка, что подпирала ей спину и дозволяла пару минут отдохнуть. Подушка даровала ей утешение; пусть она дарует утешение и Джеймсу Уэстерли. Я взяла эту подушку и обернулась к нему, крепко сжимая ее обеими руками.

Его единственный глаз закрылся, и я увидела, как тело его содрогнулось от облегчения. Вот-вот все закончится. Он вырвется на свободу из этой живой смерти. Я стану ему убийцей и спасительницей. Я приблизилась, подняла подушку, готовясь надавить ему на лицо, но не успела даже опустить рук — дверь распахнулась, вовсе слетев с петель, и в комнату ворвалась сила, с какой я не сталкивалась никогда прежде.

Я словно очутилась посреди урагана. Всякая пылинка, всякая вещица, что не была прибита к полу, взмыла в воздух и завертелась вокруг меня. Даже кровать мистера Уэстерли поднялась и закачалась; в комнате раздался вопль — вой банши, будто разом вскричала тысяча потерянных душ. Я попятилась и покачнулась, стена у меня за спиною подалась, изрыгая камни в ночь, и спустя мгновение комната на вершине Годлин-холла совершенно открылась стихиям. Я глядела вниз, на двор, балансируя на краю, и тогда рука — ах, как хорошо я знала эту руку, все мое детство она сжимала мою ладонь, тысячи раз вела меня в школу и из школы — втащила меня назад, отволокла к другой стене, к двери, сквозь которую приходила и уходила миссис Ливермор, и я рванула эту дверь на себя и бросилась на лестницу.

Казалось, этой лестнице не будет конца. Я не постигала, как может там быть столько ступеней, и, однако, вдоволь по ней покружив, очутилась в темноте ночи у стены Годлин-холла. Я вновь стояла на земле, сама не веря, что еще жива. Я кинулась к конюшне Хеклинга, но Хеклинга, разумеется, не было; он уже, вероятно, прибыл к мистеру Рейзену, доставил мое письмо и возвращается, лошадь трусит по дороге, а кучер бубнит себе под нос, раздосадованный моей ночной корреспонденцией. Я распахнула дверь, но затем передумала. Какой смысл входить? Разве я хочу спрятаться? Прятки мне не помогут. Я здесь не спасусь.

Я снова ринулась на двор, и тут меня подняло с земли, я зависла в воздухе, а затем рухнула футов с десяти. Все тело прострелило болью, я закричала, но не успела вскочить, как призрак вновь подхватил меня, вздернул над землею и бросил. На сей раз я головой ударилась о камень. На лбу проступила влага — пощупав, в лунном свете я увидела кровь. Так я долго не протяну. Я задрала лицо и в потрясении узрела, что на четвертом этаже дома уже осыпаются стены. Крыша отчасти обрушилась, слева и справа от комнаты, где я стояла совсем недавно, вниз летели камни. Я увидела свою спальню с выдранным окном. Я разглядела постель мистера Уэстерли на краю бездны; камни падали все чаще, каждый увлекал за собою следующий — эффект домино, каковой, сообразила я, вскоре низвергнет все здание.

«Дети», — подумала я.

Меня снова вздернуло в воздух, и я уже приготовилась к неотвратимому падению, но на сей раз, не успела я высоко взлететь, призрак выпустил меня из хватки и уронил, не причинив особого вреда. Я услышала крик Сантины и папенькин рев. Шум их битвы переместился к дому, а я, с трудом поднявшись, различила цокот копыт, приближение коляски, и увидела, что по дорожке ко мне приближается Хеклинг, однако в коляске сидит не он один, как я ожидала, но четверо. Позади Хеклинга ехали мистер Рейзен, Мэдж и Алекс Токсли.

— Помогите! — закричала я и бросилась к ним, не обращая внимания на ужасную боль во всем теле. — Умоляю вас, помогите!

— Душенька! — вскричала Мэдж, первой выскочив из коляски и бегом устремившись мне навстречу; в ее гримасе я прочла, сколь окровавлено и избито мое лицо. Я и прежде не отличалась миловидностью, но это, надо полагать, было ничто в сравнении с нынешним моим обликом. — Элайза! — вскричала она. — Боже праведный, что с вами случилось?

Я заковыляла к ней, но упала в объятия мистера Рейзена — тот спрыгнул на гравий и помчался ко мне, раскинув руки.

— Элайза! — воскликнул он, прижимая мою голову к груди, и даже посреди боли и мучений меня обуял умопомрачительный восторг этого объятия. — Бедная моя девочка! Опять, опять! — внезапно возопил он, и я поняла, что ужасная картина, представшая его взору, напомнила ему ту страшную ночь, когда он прибыл в Годлин-холл и узрел труп мисс Томлин и изувеченное тело своего друга Джеймса Уэстерли.

— Глядите! — закричала Мэдж, указуя на дом, и мы увидели, как в граде камней целиком рушится стена, а под весом двух противоборствующих призраков бьются окна первого этажа. — Дом! — крикнула она. — Он сейчас рухнет!

Отчаянный вопль сорвался с моих губ, едва я вспомнила, что Изабелла и Юстас остались внутри. Я вырвалась из объятий мистера Рейзена и бросилась к двери; он окликал меня, умоляя вернуться. Все тело болело, я боялась вообразить, как оно изувечено, но собралась с духом, взбежала по лестнице на второй этаж и помчалась к детским спальням.

Комната Изабеллы располагалась ближе, но Изабеллы я не нашла и ринулась к Юстасу, надеясь найти там и его сестру. Однако Юстас был один — сидел на постели, и слезы ужаса катились у него по щекам.

— Что случилось? — спросил он. — Почему она не уходит?

Ответа у меня не было. Я подхватила его на руки, крепко прижала к себе, спустилась по лестнице и выбежала на двор. Алекс Токсли забрал у меня Юстаса и уложил на траву, дабы осмотреть, а его жена, Хеклинг и мистер Рейзен, задрав лица, наблюдали за битвой в вышине, за двумя незримыми телами, что сражались, ломая стены Годлин-холла, выбивая окна и вырывая камни.

— Что это? — вскричал мистер Рейзен. — Что это такое?

— Мне надо вернуться, — сказала я Мэдж. — Изабелла еще где-то внутри.

— Вон она, — сказал Хеклинг, указав наверх, и лица наши разом обратились к вершине дома, к открытой взорам спальне мистера Уэстерли. Я ахнула. Камни летели все гуще; комната соскальзывала вбок. Она вот-вот упадет. Изабелла стояла подле отцовской постели — она обернулась к нам, потом легла и тесно прижалась к отцу. Спустя мгновенье стены и полы надломились и левое крыло дома обрушилось совсем. Все, что мы в силах были разглядеть, — комната мистера Уэстерли, ниже моя разгромленная спальня, сам мистер Уэстерли и Изабелла — низверглось в туче камня, мебели и дыма, рухнуло на землю с ужасным содроганием, со страшной скоростью и грохотом, и я тотчас поняла, что мистеру Уэстерли наконец дозволено было умереть, однако моя воспитанница Изабелла, Изабелла, о коей мне доверили заботиться, тоже погибла.

Эта мысль мелькнула и пропала, ибо, едва дом обрушился, стены исторгли необычайно яркий свет, белый-белый, какого я в жизни не видела, и на долю секунды, в кою не успеешь и моргнуть, я узрела папеньку и Сантину Уэстерли, схлестнувшихся в смертельной битве, а потом тело Сантины разорвалось, разлетелось на миллион осколков света, и мы ахнули и отвели ослепшие на миг глаза. Когда мы взглянули вновь, все утихло. Полдома лежало в руинах, и фурии более не бушевали на первом этаже.

Сантина Уэстерли исчезла. Это я понимала. Страх оставил меня. Муж Сантины избавлен от мучений, и она тоже ушла; ответить, куда именно ушла она, не под силу ни единому человеку.

Я взглянула на Хеклинга и мистера Рейзена, на Токсли, на милого моего Юстаса, а они взирали на меня, лишившись дара речи, не постигая, что возможно сказать, как объяснить произошедшее. Невероятная боль нахлынула на меня, все мои раны, вся кровь обрели подлинность, и я отошла в сторонку, на лужайку, и легла, без слов, без слез, готовая оставить свою жизнь и перейти в мир иной.

Я лежала, голоса друзей звучали в ушах все глуше, веки мои уже опускались, и тогда чье-то тело обняло меня, большие сильные руки, что я знала всю жизнь и полтора месяца оплакивала. Я почувствовала, как они обняли меня со спины, вокруг витал аромат корицы, и папенькина голова прижалась к моей, его губы коснулись моей щеки, и он долго-долго прижимался к ней губами, баюкая меня, тем самым говоря мне, что любит меня, что я сильная, что я переживу и это, и многое другое, и я нежилась в любезном этом объятии, зная, что это в последний раз. Постепенно оно слабело, руки отпустили меня, губы отодвинулись от моего лица, а тепло его тела сменилось ночным холодом, и папенька оставил меня навеки, в конце концов отбыв в блаженный край, откуда никому нет возврата.

Глава двадцать четвертая

Похороны состоялись три дня спустя.

Юстас погрузился в молчание, бродил за мною по пятам, однако ни слова не произносил. Если я выходила из комнаты, он под дверью ждал моего возвращения, точно верный щенок, а спать желал только вместе со мною. Мистер и миссис Рейзен предлагали забрать его к себе, а Токсли пригласили меня поселиться в комнате для гостей; на последнее я с благодарностью согласилась, но Юстас ясно дал понять, что отпускать меня от себя не намерен, и оба мы обосновались в доме Мэдж Токсли, а она изо всех сил старалась рассеять наш сердечный мрак.

Моя душа, в отличие от восьмилетнего моего подопечного, не слишком пострадала. Страхи мои рассеялись в последние часы пребывания в Годлин-холле. Вероятно, горячка победы над Сантиной Уэстерли придала мне храбрости, какой я прежде в себе и не подозревала. Я знала — я знала это с той ночи, когда погиб ее муж и Сантина исчезла вместе с ним, — что она ушла навсегда, что дух ее был неким манером переплетен с его душою. Она не зря оставила Джеймса в живых, она понимала: за то, что она сделала с мисс Томлин, закон покарает ее смертью. Я не боялась ее возвращения, спала крепко, а пробуждалась лишь оттого, что рядом ворочался Юстас, чьи сны, я боюсь, были не столь безмятежны.

Я заговаривала с ним об Изабелле, но он лишь тряс головою, и я решила, что давить на него не стоит. Я же оплакала Изабеллу в ночь после ее гибели, а затем снова на похоронах, когда она в белом гробу легла в сырую землю, в родительскую могилу; я отчасти утешалась тем, что они снова вместе и пребудут вместе до скончания времен. Изабелла так замечательно владела собой, так склонна была к самоанализу, однако, надо полагать, зверское преступление и смерть матери жестоко искалечили девочке психику, и она никак не могла оправиться. Трагедия, подлинная трагедия, но Изабелла умерла, а Юстас остался в живых, и мне надлежало думать о нем.

— Есть одна неплохая школа, — сообщил мистер Рейзен, назавтра после похорон навестив меня в гостиной Мэдж Токсли. С собой он привел щенка, игривого спаниеля короля Карла месяцев двух от роду, и мы уговорили Юстаса вывести собаку в сад и поиграть с нею в «принеси палку». В окно я внимательно приглядывала за мальчиком, но тот, похоже, слегка повеселел, а общество собаки доставляло ему радость; мне даже померещилось, что впервые с нашего знакомства он улыбнулся и рассмеялся. — Неподалеку от Ипсвича. Пансион Святого Кристофера. Вы о нем не слышали, мисс Кейн?

— Не слышала, — отвечала я, недоумевая, отчего он об этом рассказывает. Быть может, там открылась вакансия и он полагает, что она мне подойдет?

— Мне представляется, это то, что надо.

— Кому надо?

— Юстасу, разумеется, кому же еще? — сказал он, будто очевиднее ответа в целом свете не сыскать. — Я взял на себя смелость предварительно снестись с директором, и он согласился побеседовать с мальчиком; если Юстас произведет благоприятное впечатление — а я смею утверждать, что это неизбежно, — его примут в школу с нового учебного года.

— У меня была другая мысль, — сказала я, раздумывая, как лучше ее изложить; я прекрасно понимала, что не имею ни малейших прав на этого ребенка.

— Да? — переспросил он, дернув бровью. — Какая же?

— Я намереваюсь вернуться в Лондон, — сообщила я.

— В Лондон?

И примстилось ли мне, что тень разочарования пробежала по его лицу?

— Да, через несколько дней. Возможно, в прежней школе найдется место. Мы в добрых отношениях с директрисой — она примет меня снова, если удача мне улыбнется. Я хотела бы забрать Юстаса с собой.

Он удивленно воззрился на меня:

— Но ведь вы служили в школе для девочек?

— Да, — согласилась я. — Но школа для мальчиков расположена прямо через дорогу. Юстас может учиться там. А проживать со мною. Я в силах о нем позаботиться. Что я и делаю вот уже полтора месяца, — прибавила я.

Мистер Рейзен задумчиво погладил бороду.

— Это большая ответственность, — наконец промолвил он. — Вы уверены, что вправду этого хотите?

— Совершенно уверена, — отвечала я. — Говоря по чести, мистер Рейзен, я не представляю, как с ним расстаться. Мы вместе пережили нечто грандиозное. Я понимаю его, насколько возможно его понять. Мне думается, ему предстоят нелегкие времена, и я хочу оказаться рядом, дабы ему легче было пережить грядущий мрак. Я стану Юстасу матерью, если управляющие — если вы — мне дозволите.

Он кивнул, и я с удовольствием отметила, что он не склонен вовсе отвергнуть эту идею.

— Возникнут финансовые вопросы, — после паузы сказал он, сощурившись. — Дом обрушился, однако земля по-прежнему стоит дорого. Мистер Уэстерли вкладывал деньги, и инвестиции его весьма обширны. Средства эти находятся в ведении управляющих и однажды перейдут Юстасу.

— Мне деньги не нужны, — поспешила успокоить его я. — И Юстасу тоже. Заботьтесь о его наследстве, пока ему не исполнится восемнадцати лет, или двадцати одного года, или двадцати пяти, что бы ни было указано в отцовском завещании, управляйте ими тщательно и благоразумно, как вы всегда и поступали. А мы между тем вполне проживем на мое жалованье. Я женщина бережливая, мистер Рейзен. Мне роскошь не нужна.

— Помимо того, есть ваше жалованье, — прибавил он. — Мы можем и далее…

— Нет, — перебила его я. — Это очень щедро с вашей стороны, однако, получая жалованье, я вновь превращусь в гувернантку Юстаса, в платную работницу. А я бы хотела быть его попечительницей. Возможно, если вашей душе так спокойнее, мы можем попечительствовать совместно. Я с радостью стану советоваться с вами по важным вопросам касательно его воспитания. Более того, ваши рекомендации будут весьма благотворны. Однако жалованья я не хочу. Если управляющие сочтут возможным поспособствовать в покупке учебников для Юстаса или подобных материях, мы вполне можем уговориться. Но в остальном, представляется мне, финансовые вопросы не должны нас тревожить.

Он кивнул, по видимости удовлетворенный моим ответом, и протянул мне руку. Мы поднялись и оба улыбнулись.

— Что ж, так тому и быть, — сказал он. — Очевидно, мы прекрасно друг друга поняли. И если позволите, мисс Кейн, должен сказать, что мальчику повезло. Очень крупно повезло. Вы чудесная женщина.

С непривычки к подобным комплиментам я вспыхнула.

— Благодарю вас, — сказала я, провожая его до двери. Он позвал щенка, и тот, услыхав голос хозяина, с сожалением глянул на Юстаса.

— Похоже, он тебя полюбил, Юстас, — заметил мистер Рейзен. — Что ж, прощайте, — сказал он мне. — Я буду скучать по вашим негаданным визитам в мою контору, мисс Кейн.

Я рассмеялась.

— Наверняка мистер Крэтчетт счастливо вздохнет, едва я уеду, — отвечала я, и он слегка улыбнулся. Глаза наши встретились, и мы замерли. У нас обоих нашлись бы невысказанные слова, я ничуть в этом не сомневалась, однако нам не суждено было промолвить ни звука. Все невысказанное пребудет в Годлине.

— Несомненно, мы вскорости вновь побеседуем, — наконец произнес он, со вздохом отвернулся и на прощанье взмахнул тростью. — Когда устроитесь, сообщите мне ваш лондонский адрес. В ближайшие годы нам предстоит тесно общаться. До свидания, Юстас! Удачи тебе, парень.

Я смотрела, как он удаляется по дорожке; щенок последовал было за ним, но вскоре остановился, развернулся и уставился на Юстаса. Потом сел, поглядел на хозяина, затем вновь на мальчика, и тогда мистер Рейзен обернулся и увидел, что происходит.

— Вот оно, значит, как, — улыбнулся он.

В понедельник я вновь явилась в школу Святой Елизаветы и постучалась в кабинет к миссис Фарнсуорт.

— Элайза Кейн, — промолвила директриса, и от того, что она назвала меня полным именем, я слегка перепугалась, припомнив схожую привычку Изабеллы. — Какой сюрприз.

— Простите, что потревожила, — сказала я. — Не уделите ли вы мне несколько минут?

Она кивнула, указала на кресло, и я поведала ей, что со службой в Норфолке дела повернулись не так, как я ожидала, и я надумала возвратиться в Лондон.

— Если не ошибаюсь, я говорила вам, что вы приняли решение впопыхах, — самодовольно заметила она, гордая своей правотою. — Мне представляется, нынче молодые женщины торопятся чрезмерно. Лучше бы внимательнее прислушивались к советам старших.

— Кроме того, я горевала, — напомнила я, мечтая очутиться как можно дальше от ее кабинета. — Вы наверняка помните. Мой папенька только что скончался.

— Ну конечно, — согласилась она, несколько смутившись. — Бесспорно, вы были не в состоянии судить здраво. Я сказала вам тогда, что мне жаль вас терять, и я не солгала. Вы превосходный педагог. Однако место ваше, разумеется, уже занято. Я не могла оставить маленьких девочек без наставницы.

— Несомненно, — отвечала я. — Но не откроется ли у вас другая вакансия в ближайшее время? Помнится, мисс Паркин говорила, что по истечении этого семестра уходит на покой. Быть может, вы еще не нашли замену?

Она кивнула:

— Это правда. И замены я пока не искала. Но ведь вы понимаете, в какое положение ставите меня, — с улыбкой прибавила она. — Вы оказались ненадежны. Найми я вас теперь, кто поручится, что вы не уйдете от меня снова, едва предупредив, как однажды уже поступили? У меня тут, мисс Кейн, школа, а не… — Она мучительно раздумывала, как завершить эту фразу. — А не постоялый двор, — наконец договорила она.

— Обстоятельства мои отчасти изменились, — пояснила я. — Уверяю вас, вновь пустив корни в Лондоне, я отсюда больше ни ногой. Что бы ни случилось.

— Это вы сейчас так говорите.

— На мне теперь новая ответственность, — сообщила я. — Какой не было прежде.

Она задрала бровь, заинтригованная:

— В самом деле? И какова же она, разрешите полюбопытствовать?

Я вздохнула. Я надеялась уклониться от подобной беседы, но если на ней зиждется мое возвращение в Святую Елизавету, выбора нет.

— Я забочусь о маленьком мальчике, — сказала я. — Его зовут Юстас Уэстерли.

— О мальчике? — потрясенно переспросила она. Затем сняла очки и отложила их на стол. — Мисс Кейн, что вы такое говорите? Вы родили ребенка? Вне брака, не побывав под венцом?

Полтора месяца назад я бы вспыхнула алым цветом, но после всего пережитого только рассмеялась.

— Полноте, миссис Фарнсуорт, — сказала я. — Я помню, что в Святой Елизавете не учат естествознанию, но едва ли я могла уехать, забеременеть, родить и вернуться в столь краткий срок.

— Конечно, конечно, — запинаясь, отвечала она; настал ее черед краснеть. — В таком случае, я не понимаю.

— Это долгая история, — отвечала я. — Он отпрыск семейства, у которого я служила. К несчастью, родители его погибли при весьма трагических обстоятельствах. У него никого больше нет. Он совершенно один. Не считая меня. Я стала его попечительницей.

— Ясно, — задумчиво протянула она. — Какая чуткость. И вы думаете, это не воспрепятствует вашей службе у нас?

— Если вы будете так добры и примете меня назад, я надеюсь записать Юстаса в Святого Матфея через дорогу. Никаких препон я не предвижу.

— Ну хорошо, мисс Кейн, — промолвила она, поднявшись и пожав мне руку. — Через несколько недель мисс Паркин нас покинет, и вы можете занять ее место. Но вы даете мне слово, что на вас можно положиться и вы не подведете меня.

Я согласилась и ушла, облегченно вздыхая; вся моя прошлая жизнь как будто возвращалась ко мне. Папеньки в ней больше не было, зато появился Юстас.

Глава двадцать пятая

Миновало несколько месяцев, и мы с Юстасом поселились в домике в Кэмберуэлл-гарденз; на задах у нас был садик, где гулял щенок. Дни наши проходили весьма однообразно. Мы вместе завтракали по утрам и десять минут шли на занятия — я ждала у ворот, пока Юстас переступит порог своей школы, и направлялась к себе на службу. После уроков мы снова встречались и вместе шли домой, ужинали, а затем читали или играли, пока не наступала пора ложиться спать. Мы были довольны своим жребием.

В новой школе Юстас расцвел. События, случившиеся несколько месяцев назад, он как будто совершенно оставил в прошлом, и со временем я поняла, что он вовсе не желает о них говорить. Подчас я заговаривала о его отце, матери и сестре, но толку из этого не выходило. Он тряс головой, переводил беседу на что-нибудь другое, зажмуривался, удалялся прочь. Что угодно, лишь бы не говорить об этом. И я научилась уважать его желания. Со временем, полагала я, став постарше, быть может, он захочет обсудить со мною эту историю. И когда он будет готов, я тоже буду готова.

У него завелись друзья, особенно он сдружился с двоими, Стивеном и Томасом, — они жили по соседству на нашей улице и ходили в ту же школу. Мне нравилось, когда они приходили к нам в гости; они, конечно, озорничали, но не хотели дурного, были добросердечны, а их проказы немало забавляли меня. Конечно, мне исполнилось всего двадцать два года; я все еще была молода. Мне нравилось общество других детей, и я была в восторге от того, сколько радости они доставляют Юстасу. Прежде у него не бывало друзей; прежде была одна лишь Изабелла.

Словом, мы жили счастливо. И я верила, будто ничто на свете нашего счастья не омрачит. Никто не тронет нас.

Глава двадцать шестая

Эти последние строки я пишу поздно ночью. Наступил декабрь. Ночь за окном темна, а улицы вновь заполонил ужасный лондонский туман. В доме холоднее обычного, и так обстоят дела уже не первую ночь, хотя я подбрасываю в камин лишнего угля и весь вечер исправно поддерживаю огонь.

В последние дни Юстас стал молчаливее, и причины тому я не ведаю. Я спрашивала, все ли у него благополучно, а он лишь пожимал плечами и заявлял, будто не понимает, о чем я говорю. Я предпочла не настаивать. Если что-то случилось, он расскажет мне, если пожелает.

Однако сегодня, когда я пыталась заснуть, что-то меня пробудило. Некий шум за окном. Я поднялась и выглянула наружу, но в мареве ничего не различила. Я замерла и прислушалась; шум долетал не с улицы — шум раздавался в доме.

Я вышла в темный коридор, прихватив с собою свечу, и подкралась к спальне Юстаса; ночью он затворил дверь, хотя я неизменно велю ему оставлять ее приоткрытой. Я потянулась к ручке, но не успела я открыть, как, к моему удивлению, шум донесся из-за двери. Я прижалась к ней ухом и расслышала голоса — два голоса тихо, серьезно вели разговор. Сердце у меня екнуло. Быть может, это у Юстаса такая игра? Изображает фальшивый голос, каким-то превратным манером ведет беседы сам с собой? Я прижалась к двери крепче, попыталась разобрать слова и со всей недвусмысленностью поняла, что один из собеседников — безусловно Юстас, однако второй голос — девичий. Как такое возможно? В нашем доме девочки не живут; помимо меня, ни единое существо женского пола не переступало этот порог с самого нашего приезда.

Я вслушалась внимательнее, не желая входить, пока не пойму, о чем они ведут речь, но дубовая дверь заглушала разговор. А затем яснее ясного до меня донеслось одно слово. Всего одно слово, кучка слогов, четко произнесенных Юстасом, — они сорвались с его губ, пронеслись по воздуху, нырнули под дверь и просквозили мне в ухо. Я застыла, и кровь мою сковала стужа, лицо заледенело, оторопь и ужас овладели мною, едва я постигла, что же такое промолвил он.

Одно лишь имя.

— Изабелла.

Примечания

1

«Иллюстрированные лондонские вести» ( The Illustrated London News,1842–2003) — первая в мире газета с иллюстрациями (до 1971 г. еженедельная); в описываемый период ее тираж составлял около 300 тысяч экземпляров. — Здесь и далее примеч. перев. Переводчик благодарит за поддержку Евгения Левина.

2

В начале американской Войны за независимость, 18 октября 1775 г., корабли британского королевского флота сожгли колониальный порт Фалмут, штат Мэн, в назидание всем, кто поддерживал американских патриотов, желавших отделиться от Британии; событие это, разумеется, только укрепило патриотические настроения среди населения города. В 1786 г. жители Фалмута основали Портленд на месте городского портового района. В 1866 г., за год до описываемых в романе событий, во время празднования Дня независимости в Портленде случился пожар, после чего город пришлось по большей части отстраивать заново.

3

«Сверчок за очагом. Семейная сказка» ( The Cricket on the Hearth. A Fairy Tale of Home,1845) — рождественская повесть Чарльза Диккенса, в которой сверчок выступает ангелом-хранителем семейства главных героев.

4

Мисс Хэвишем — персонаж романа Диккенса «Большие надежды» ( Great Expectations,1861), старая дева, которую ограбил и бросил у алтаря жених.

5

Пер. В. Топер.

6

Фонарик (Bull’s-Eye) — собака персонажа второго романа Диккенса, «Приключения Оливера Твиста» ( Oliver Twist; or, The Parish Boy’s Progress,1837–1839), пер. А. Кривцовой.

7

Принцесса Елена Августа Виктория, в браке принцесса Шлезвиг-Гольштейнская (1846–1923) — пятый ребенок королевы Виктории и принца Альберта; как и ее мать, принцесса очень тяжело переживала смерть принца Альберта в 1861 г., из-за чего первые годы после его смерти ее не удавалось привлечь к королевским делам — она в любой момент могла разрыдаться.

8

Замок Бэлморал построен в 1390 г. сэром Уильямом Драммондом в Абердиншире, Шотландия, приобретен королевой Викторией и принцем Альбертом в 1848 г. и существенно перестроен; после смерти принца Альберта королева уезжала туда все чаще и проводила в замке по нескольку месяцев в год.

9

Знатоки литературы (лат.).

10

Сэм Уэллер — персонаж первого романа Чарльза Диккенса, «Посмертные записки Пиквикского клуба» ( The Posthumous Papers of the Pickwick Club,1836–1837), слуга и компаньон мистера Пиквика, ловкач и остроумец. Дэвид Копперфильд — главный герой романа «Жизнь Дэвида Копперфильда, рассказанная им самим» ( The Personal History, Adventures, Experience and Observation of David Copper field the Younger of Blunderstone Rookery( Which He Never Meant to Publish on Any Account), 1849–1850). Нелл Трент — главная героиня романа «Лавка древностей» ( The Old Curiosity Shop,1840–1841).

11

«Круглый год» ( All the Year Round,1859–1895) — британский еженедельник, основанный Чарльзом Диккенсом; помимо самого Диккенса, который до конца жизни его редактировал, в нем публиковались Уилки Коллинз, Энтони Троллоп, Элизабет Гаскелл, Шеридан Ле Фаню и др.

12

Рассказ Чарльза Диккенса «Сигнальщик» (The Signal-Man)входил в состав сборника «Узловая Магби» (Mugby Junction),в котором были также рассказы Чарльза Коллинза, Амелии Б. Эдвардс, Эндрю Холлидея и Хесбы Стреттон; однако в описываемый момент публикация в рождественском номере «Круглого года» уже состоялась — рассказ вышел в декабре 1866 г. Первая фраза цитируется в пер. С. Сухарева.

13

Николас Никльби — главный герой третьего романа Диккенса, «Жизнь и приключения Николаса Никльби» ( The Life and Adventures of Nicholas Nickleby,1838–1839).

14

Фразы, открывающие повесть Диккенса «Рождественская песнь в прозе: святочный рассказ с привидениями» ( A Christmas Carol in Prose, Being a Ghost Story of Christmas,1843), пер. Т. Озерской; Джейкоб Марли — бывший компаньон главного героя, скряги Эбинейзера Скруджа, он является Скруджу в сочельник и предупреждает его о грядущем появлении трех Святочных Духов.

15

Баркис — персонаж «Жизни Дэвида Копперфильда, рассказанной им самим», возчик, который через Дэвида передает служанке семейства Копперфильдов Кларе Пегготи свое крайне лаконичное предложение выйти за него замуж, облеченное в слова «Баркис не прочь»; пер. А. Кривцовой и Е. Ланна.

16

Изабелла I Кастильская, Изабелла Католичка (1451–1504) — королева Кастилии и Леона, жена Фердинанда II Арагонского; их брак, заключенный в 1469 г., способствовал объединению Испании; помимо прочего, при королеве Изабелле в 1492 г. снарядили экспедицию Христофора Колумба, а также изгнали евреев из Испании.

17

Исх., 3–4.

18

«Джеймс Пауэлл и сыновья» — английская стекольная фабрика, производитель витражей, ставших популярными в середине XIX в.; была основана ок. 1680 г. под названием «Стекло Белых братьев» (Whitefriars Glass)в районе Уайтфрайарз, где прежде располагалось кармелитское братство, Джеймсу Пауэллу принадлежала с 1834 г., а самостоятельное существование прекратила в 1981 г.

19

Иез., 9:5–6.

20

Боб Крэтчетт (или Крэтчит) — подчиненный Эбинейзера Скруджа; Дух Нынешних Святок показывает Скруджу его семейный рождественский ужин.

21

Мистер Брокльхёрст — персонаж романа Шарлотты Бронте «Джен Эйр» ( Jane Eyre,1847), священник, директор приюта для девочек Ловуд, жестокий ханжа, устроивший главной героине публичное порицание за ее якобы склонность ко лжи.

22

Вильгельмина Шарлотта Каролина Бранденбург-Ансбахская (1683–1737) — жена Георга II, королева Великобритании и Ирландии с 1727 г.; болезнь ее была вызвана осложнениями после родов, пуповинной грыжей, которая в итоге привела к разрыву матки, а затем кишечника. Перед смертью она просила Георга II жениться вновь, однако он отказался, пояснив, что ему довольно его любовниц.

23

Эдмунд Тюдор, 1-й граф Ричмонд (ок. 1430–1456) — незаконнорожденный сын Оуэна Тюдора и французской принцессы Екатерины Валуа. Участвовал в Войне Алой и Белой розы на стороне Ланкастеров, был захвачен в плен Уильямом Гербертом, сторонником Йорков, и умер от бубонной чумы; спустя три месяца после его смерти родился его сын Генрих VII, будущий король Англии, основатель династии Тюдоров.

24

«Наш общий друг» ( Our Mutual Friend,1864–1865) — последний оконченный роман Чарльза Диккенса; следующий, «Тайну Эдвина Друда» ( The Mystery of Edwin Drood,1870), Диккенс успел написать лишь наполовину, и центральная загадка романа так и не была разрешена.

25

«Домашнее чтение» ( Household Words,1850–1859) — еженедельное издание под редакцией Чарльза Диккенса; название его — цитата из речи Генриха V на День святого Криспиана, в которой ни о каком чтении речи, разумеется, не идет (Уильям Шекспир, «Генрих V», акт IV, сцена 3, в рус. пер. Е. Бируковой: «И будут наши имена / На языке его средь слов привычных»).

26

«Иллюстрированная „Таймс“» ( Illustrated Times,1855–1859) — газета, выпускавшаяся Генри Ричардом Визетелли и Дэвидом Богом; в 1859 г. была объединена с Penny Illustrated Paper.

27

Бенджамин Дизраэли (1804–1881) — британский государственный деятель, политик-консерватор; стал премьер-министром спустя несколько месяцев после описываемых событий и пробыл на посту с 27 февраля по 1 декабря 1868 г., а впоследствии вновь возглавлял кабинет в 1874–1880 гг.

28

Осенью 1867 г. премьер-министром Великобритании уже в третий раз был консерватор Эдвард Джордж Джефри Смит-Стэнли, 14-й граф Дерби (1799–1869), а министром внутренних дел — консерватор Гаторн Харди, 1-й граф Крэнбрукский (1814–1906).

29

Имеется в виду одна из войн за объединение Германии — Австро-прусско-датская война 1864 г. за отделение герцогств Шлезвиг и Гольштейн от Дании или Австро-прусско-итальянская война 1866 г. за контроль над Венецианской областью и гегемонию в Германии.

30

По всей видимости, героиня имеет в виду неудачное покушение на убийство российского императора Александра II, совершенное революционером-террористом Дмитрием Каракозовым 4 апреля 1866 г.; Каракозов, однако, стрелял в Александра II у ворот Летнего сада в Санкт-Петербурге.

31

Цитата из стихотворения английского поэта-романтика Сэмюэла Тейлора Кольриджа (1772–1834) «Мучительные сны» ( The Pains of Sleep,1803), пер. E. Витковского.

32

«Путешествие Пилигрима в Небесную Страну» ( The Pilgrim’s Progress from This World to That Which Is to Come,1678, 1684) — аллегорическое религиозное произведение Джона Баньяна (1628–1688), английского баптистского проповедника и писателя, о странствиях Христианина в поисках рая и многочисленных опасностях, которые подстерегают его в пути.

33

Битва при Гастингсе 14 октября 1066 г. — сражение англосаксонской армии короля Гарольда Годвинсона и армии нормандского герцога Вильгельма, будущего Вильгельма I Завоевателя, ставшее поворотным моментом в нормандском завоевании Англии. Королева Виктория (1819–1901) царствовала в Великобритании в 1837–1901 гг.

34

Уильям Шекспир, «Гамлет», акт I, сцена 5, пер. М. Лозинского.

35

«Силас Марнер» ( Silas Mamer: The Weaver of Raveloe,1861) — третий роман английской писательницы Джордж Элиот, история ткачихи Силас Марнер.

Content

Джон Бойн
ЗДЕСЬ ОБИТАЮТ ПРИЗРАКИ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Примечания