Павел Молитвин

Город Желтой Черепахи

Широковым-Гуровым-Машинистовым с любовью и уважением

Автор

Белый потолок то приближался ко мне, то снова уходил вверх. Ровно жужжала лампа дневного света. Ветер дул сильными порывами через равные промежутки времени, и казалось, это не ветер шумит под окнами, а морской прибой. Но откуда здесь взяться прибою?

Я попытался вспомнить, как сюда попал, но не смог. Попробовал пошевелить головой — она не поворачивалась. Повел глазами — в поле зрения попал только побеленный потолок и верхняя часть стен. Интересно знать, где я, что я и зачем? Хорошо хоть я понял, что прибоя здесь быть не может, значит, нет и моря. А что есть?

Потолок приблизился к моим глазам, и вместе с ним приблизилась лампа дневного света. Но жужжать громче не стала. Я прищурился, а потом совсем закрыл глаза — лампа светила слишком сильно.

* * *

Небритый мужчина в голубой пижаме навис надо мной и спросил:

— Ну как, ожил?

Ожил я только после его вопроса. Разлепил губы, однако ответить не сумел. Надо было сказать «да», но язык не хотел шевелиться.

— Гляделки смотрят, значит, живой, — сказал мужчина в пижаме и уплыл от меня далеко-далеко, будто я смотрел на него в перевернутый бинокль. Я прикрыл и открыл левый глаз — подмигнул — пусть знает, что я ценю его юмор. Перевернутый бинокль — это как раз то, чего мне не хватало.

* * *

Ветер за окном шумел все так же порывисто. Я представил белое морозное небо, и мне стало холодно. Мне хотелось на юг, под теплое солнце, под синее небо, к зеленому морю, на берегу которого высятся скалы, похожие на застывших великанов, растут кипарисы и пирамидальные тополя. И чтобы не холодный ветер баюкал меня, а рокот белопенного прибоя.

* * *

— Открой глаза, друг! — позвал хриплый голос.

Глаза открывать не хотелось — берег зеленого моря искрился передо мной уже вполне отчетливо. Однако, привыкнув откликаться на призывы друзей, я сделал усилие и разлепил веки.

— Ну вот, видишь! А ты говорила, не глядит! — сказал все тот же хриплый голос. — Надо только слова найти правильные. Спросила бы его: «Хочешь выпить?» — он бы и заговорил. А если бы рюмку поднесла, так и руку бы протянул.

— Хватит тебе, Петрович. Человек, того и гляди, кончится, а ты все со своими прибаутками! — сердито произнес девичий голос откуда-то издалека.

— Эх, Верунчик! А как зачехляться-то, если не с прибаутками? — сказал весельчак грустно. И, помолчав, добавил: — Жаль, он тебя не видит, а то бы мигом вскочил.

— Да ну тебя!

— Правильно Петрович говорит. На хорошую девицу мужику глянуть — лучшее лекарство, — поддержал хрипатого гудящий бас. Словно в большой колокол над ухом ударили.

— Трепачи! Я вам покажу девицу!

— Это Виктор не о тебе — это он вообще, — захрипел, оправдываясь, Петрович.

— Хватит зубы-то скалить. И не говорите под руку — мне ему еще лекарство ввести надо.

И снова потолок закачался у меня перед глазами. Приблизился, а потом стал удаляться, раздаваться вширь, пока не превратился в белое холодное небо.

* * *

Проснулся я от шума прибоя. Ветер не может так шуметь: длинный, усиливающийся с каждым мгновением шорох, и тяжкий вздох — удар о берег. Снова нарастающий шорох, и снова вздох.

Некоторое время я неподвижно лежал, прислушиваясь и принюхиваясь. Шумело, безусловно, море. Пахло тоже море: рыбой, соленой водой, водорослями, гниющими под солнцем, дальними странами. Я открыл глаза.

В хижине было сумрачно. Свет проникал только через щели в тростниковых стенах и приоткрытую дверь. Я скинул дерюгу, служившую мне одеялом, и сел, подобрав под себя ноги. Лоскутья выцветшей материи на стенах, обрывки веревок на крестовине, привязанной к столбу посреди хижины, земляной пол. Справа от двери еще одна постель — такая же, как подо мной, грубого плетения циновка из тростника, прикрытая куском дерюги. Около циновки несколько кривобоких глиняных горшков и темный металлический кувшин с рельефным орнаментом вокруг горловины.

Я осмотрелся в поисках одежды и обнаружил лежащие рядом с постелью короткие — до колен — сильно застиранные холщовые штаны. Поднялся и натянул их на себя — великоваты. Снял с крестовины одну из веревок и опоясался ею — в самый раз: можно выходить в люди.

Едва я вышел за порог хижины, в глаза мне ударил яркий свет. Солнце стояло прямо над головой. Зажмурившись, я отступил назад, подождал, пока глаза привыкнут к слепящим лучам, и лишь тогда вышел из тени.

Я стоял на каменистом, поросшем чахлыми корявыми сосенками берегу, вдоль кромки которого тянулся гигантский песчаный пляж, усеянный черными камнями, а за ним до самого горизонта простиралось зеленое море. Я безотчетно сделал несколько шагов вперед и обнаружил, что пляж вовсе не безлюден, как мне сперва показалось. Метрах в трехстах слева от меня, около темного камня, одиноким зубом торчащего из песка, сидел человек и что-то готовил на костре. Ветер дул с моря, и голубоватый дымок от костра был почти не виден — стлался по песку и пропадал в нагромождениях валунов, за которыми песчаный пляж переходил в редкий лесок.

Заметив человека у костра, я понял, что хижина, в которой я очнулся, по-видимому, принадлежит ему, и элементарная вежливость требует от меня первым делом засвидетельствовать хозяину свое почтение, а заодно можно попытаться выяснить, каким образом я здесь очутился.

Пройдя полпути, я в знак приветствия помахал человеку рукой, предполагая, что если он хочет меня видеть и уже заметил, то сделает то же самое. Впрочем, не заметить меня на пустынном берегу было трудно, тем более что незнакомец — мне это было отчетливо видно — сидел спиной к морю. Однако он не только не подал мне ответного знака, но даже не шелохнулся. Я снова помахал ему рукой, но тот по-прежнему оставался недвижим. Предположив, что у него случилась какая-то неприятность, я направился к костру.

Вскоре я приблизился настолько, что мог отчетливо разглядеть хозяина хижины. Это был костлявый коричневокожий старик с длинной узкой головой, едва прикрытой клочьями белесых волос. Нас разделяло метров десять, и я, решив, что на таком расстоянии незнакомец должен не только видеть, но и отлично слышать меня, бодро крикнул:

— Э-ге-гей, человече! Добрый день!

Старик посмотрел на меня безучастным взглядом, покачал головой, словно отвечая собственным мыслям, и продолжал помешивать ложкой в медном котелке, стоящем на огне.

Видя, что старик не обращает на меня внимания, я стал молча его рассматривать. Он был совсем дряхл, кожа его напоминала крафт-бумагу, намочив которую аккуратно наложили на скелет: высохнув, она плотно облепила его, залоснилась на выступах и образовала складки-морщины над пустотами. Одеяние моего благодетеля состояло из короткого холщового плаща, скрепленного на правом плече позеленевшей медной пряжкой в виде черепахи, и штанов, формой и размером напоминавших найденные мной в хижине. Только стянуты на впалом животе старика они были не веревкой, а кожаным пояском. Щербатой деревянной ложкой старик помешивал густое темное варево. Оно пузырилось и булькало, распространяя вокруг запах рыбы и каких-то неизвестных мне специй. Ни запах, ни вид варившейся в котелке похлебки не внушали доверия, и все же я ощутил легкий голод.

— Добрый день, — еще раз поприветствовал я старика, подойдя к нему на расстояние вытянутой руки. — Я проснулся в хижине, а вокруг — никого. Тогда я отправился искать приютившего меня человека и увидел вас. Вы не возражаете, если я некоторое время попользуюсь вашими штанами?

Старик поднял на меня бесцветные глаза и кивнул:

— Садись.

Я опустился рядом с ним на песок, прислонившись спиной к теплому камню.

— Сейчас будет готово, — сказал старик и, казалось, тут же обо мне забыл. Он продолжал механически помешивать свое варево, но глаза его при этом были устремлены вдаль, на скалы, почти отвесно поднимающиеся за лесом и подернутые сейчас облачной дымкой. Глаза его смотрели на скалы, но видели ли они что-нибудь? Сомневаюсь.

Наконец старик вышел из оцепенения, зачерпнул ложкой похлебку и поднес к губам. Попробовал, поморщился, поддел дужку котелка и, сняв его с камней, поставил между нами. Не поднимая на меня глаз, он склонился над дымящимся варевом, неторопливо похлебал сам, постоянно морщась и вздыхая, и протянул ложку мне.

Обжигающая похлебка оказалась довольно приятной на вкус, хотя по виду больше напоминала кашу.

— Снизу не черпай, там кости, — прошамкал старик, заметив, что я тщетно скребу по дну котелка в поисках рыбы.

Голос у него был вялый, лишенный всякой выразительности, а десны голые и розовые, как у младенца, без единого зуба. Таким ртом много не нажуешь, подумал я, вспомнив стариковские вздохи.

Дохлебав варево, я вернул старику ложку, он вытер ее о песок, сунул за пояс и, захватив котелок, побрел к скале. Я чувствовал себя слегка отяжелевшим после еды, но все же поднялся и последовал за ним.

Ушел старик недалеко. Обогнув скалу, он остановился у обращенной к морю пологой ее части и вывалил на камень содержимое котелка. Бурая дымящаяся масса состояла из мелко порубленных корешков и листьев, среди которых белели рыбьи головы и позвоночники.

Старик протер котелок песком и направился к догорающему костру. Я двинулся за ним и почти тут же услышал за спиной пронзительные крики: над скалой кружили крупные серебристые птицы — привыкли, наверно, лакомиться остатками человеческой пищи.

Мне не терпелось поговорить со стариком, но тот как будто вовсе меня не замечал, — по крайней мере, к общению он явно не стремился. Опустившись на прежнее место, он молча уставился на остывающие угли — костер был сложен из тростника и сухих водорослей и прогорел довольно быстро.

«Видимо, разговор придется начинать мне», — подумал я и, поколебавшись, задал мучившие меня вопросы:

— Уважаемый хозяин, не объясните ли вы, как я оказался в вашей хижине? И что это за местность? Убей Бог, не представляю, как я сюда попал!

Придвинув босой ногой непрогоревший сор к углям, старик кашлянул и прошамкал, не отрывая глаз от костра:

— Ты находишься в окрестностях Города Желтой Черепахи.

— Ясно, — сказал я, хотя название города мне ничего не говорило. — Но как я сюда попал, как оказался в вашей хижине?

— Как попал? Как все Приходящие. Рыбаки из деревни Трех Лун подобрали тебя на острове Посещений.

— А как я попал на остров?

— Тебе лучше знать. — Старик склонил голову и прислушался к крикам птиц; они закончили трапезу и теперь, судя по всему, шумно обсуждали, куда лететь дальше.

— Город Желтой Черепахи… Первый раз о таком слышу. Почему он так странно назван и что это за остров Посещений? И кто такие Приходящие?

Старик качнул головой. Он устал и от разговора, и от моего общества.

— Иди в Город. Там ты все увидишь и узнаешь.

— Но я не знаю дороги.

— Иди на север вдоль берега, — старик вытянул узловатый, похожий на сучок палец, — до Западной бухты. Там Гавань. От нее ведет дорога в Город.

— Далеко это?

— Вечером ты подойдешь к Воротам Заката. — Старик закрыл глаза, показывая, что говорить со мной больше не желает.

— Скажите хотя бы, как вас зовут, чтобы я мог вернуть вам штаны.

— Лэй, — ответил старик, не открывая глаз.

— Лэй? Спасибо вам, Лэй, за приют и обед. Я не забуду вернуть вам штаны, — сказал я, поднявшись, и поклонился старику. Но тот, казалось, уже спал. Я повернулся и зашагал в указанном направлении.

* * *

— Открыла глазки наша мумия. Проснулся, друг? Не видит. Совсем гляделки мутные. Не жилец, верно.

— А что врачи говорят?

— Да разве они нашему брату что скажут? Все по-латыни норовят, по-латыни. Заморочить голову, задурить. А я так и без всякой латыни понимаю — кончится мужик.

— Молодой хоть, нет?

— Сквозь бинты не поймешь. По тому, что видно, лет сорок пять будет, а то и все пятьдесят.

Слова доносились до меня как из тумана. Я не мог уловить интонацию говорящего, не воспринимал пауз между словами и фразами, и даже общий смысл речи не доходил до меня. Однако я продолжал прислушиваться: мне было приятно, что рядом говорят люди.

— Странно. Ни имени, ни фамилии, ни кто такой. А шофер ничего нового не сказал?

— Шофер-то? Помер вчера шофер. Да и не помер бы — что он скажет? Этот «проголосовал», тот его подобрал. А после столкновения не до портфелей и документов было. Счастье, что этих вытащить успели, пока машина не загорелась.

— Да-а-а. История… Что-то Веру я сегодня не вижу. Вроде бы ее дежурство?

— А что, Виктор, нравится девка-то? Хороша… Зинаида хоть и ничего баба — фигуристая, а против нее крокодил. Ну да и годы у нее еще цветочные. Ты сам-то женатый?

— Был.

— И долго?

— Года полтора.

— А чего так мало?

— Характерами не сошлись.

— Характерами… Все характерные стали. Нет чтобы уступить, подстроиться, простить, не заметить чего — куда там. Каждый норовит свой характер выпятить. Да еще колючки растопырив, чтобы уколоть побольнее. А потом дети сиротами ходят, при живых-то отцах.

— Не заводись, Петрович, нету у меня детей.

— Тебе же хуже. Без детей человек — тьфу — пустоцвет. Эхе-хе. А у мумии-то нашей небось и семья, и жена, и дети есть. Беспокоятся, должно быть, где их папаня. А папаня вот он, вжухался в историю, — ни имени, ни фамилии.

— Может, установят еще.

— Может. Только он к тому времени скорее всего зажмурится и в землю ляжет.

* * *

Сначала я увидел только нагромождение черных камней, и лишь когда между ними мелькнул прямой белый парус, понял, что это и есть Гавань. Вход в нее обрамляли отвесно вздымавшиеся из воды утесы. Волны так бурлили и пенились у их подножия, что вода, казалось, кипит в узком проливе. Белая пена хлопьями оседала на черном базальте и, не задерживаясь, сползала вниз, чтобы через секунду снова вознестись к небу. Плыть сквозь такой ад было сущим безумием, однако именно туда и направлялся корабль.

При каждом порыве ветра парус надувался и тут же бессильно опадал — корабль продвигался медленно, несмотря на то что гребцы дружно работали веслами. Кроме того, он постоянно менял курс — лавировал между невидимыми с берега, но известными капитану подводными рифами. Наверно, поэтому я оказался в бухте намного раньше парусника и успел хорошо ее рассмотреть.

В плане бухта напоминала сапог: носом его был пролив, в котором кипел прибой, а голенищем — сама бухта, вытянутая с юга на север. Южный берег, на который я вышел, представлял собой галечный пляж. Восточный мало чем отличался от южного. Гавань располагалась в северной части бухты, лучше всего укрытой от ветра и волн. Издали мне были видны два приземистых серых здания с плоскими кровлями и массивными прямоугольными колоннами. Фасады их выходили на набережную, выложенную замшелым, грубо обтесанным камнем. Позади зданий высились развалины квадратной башни, едва различимые на фоне вздымающегося к небу темного утеса. Его пологие отроги отгораживали бухту от моря и прикрывали от западных ветров.

Вид передо мной открывался замечательный, но рассмотреть местность подробнее я не успел: внимание мое привлекли люди, стоявшие на восточном берегу бухты и ожидавшие появления паруса.

Мужчины были одеты так же, как Лэй, а женщины — в короткие холщовые платья в виде мешков с дырками для головы и рук. В толпе яркими пятнами выделялись несколько человек, на которых были однотонные цветные штаны и плащи. На головах их красовались приплюснутые шапочки, и, в отличие от остальных, они были обуты в сандалии.

В первый момент я не заметил ничего странного в поведении собравшихся на берегу людей — удивило меня разве что отсутствие детей. На такое зрелище, как вход корабля в бухту, они должны бы слететься, как мухи на банку варенья. Тем более что других кораблей видно не было, и, значит, событие это не такое уж привычное.

По мере моего приближения к ним кое-какие странности все же обнаружились. Мне бросилось в глаза, что люди на берегу не разговаривали, не смеялись, не ругались, не спорили — словно не замечали друг друга. И стояли не группами или парами, как это обычно бывает, а каждый сам по себе. Будто шахматные фигуры, аккуратно помещенные каждая в центр своей клетки. Общее дело — работа, развлечения, ожидание — обычно сплачивает малознакомых и даже совсем незнакомых людей. В толпе всегда найдется человек, знающий больше других, найдется болтун, скептик, весельчак, циник и спорщик. И каждый соберет вокруг себя одного, двух, трех, десять человек. И вот уже разобщенные люди объединяются в группки, каждая со своим лидером, шутом и оппозицией — пусть временные, но коллективы. А тут…

Они стояли одинокие, одинаково скверно подстриженные, непричесанные, в большинстве своем небритые, и на лицах их было одно и то же выражение скучно-терпеливого ожидания. Их было человек восемьдесят, а казалось, множество зеркал отражают одного и того же человека. И даже люди в цветных одеждах, лица которых были более подвижными и оживленными, не могли нарушить унылую монотонность этого сборища близнецов. Слишком мало их было. Присутствие этих людей не только не веселило глаз, но, наоборот, как бы подчеркивало всеобщую одинаковость.

Если бы они время от времени не шевелились, я принял бы их за манекены, но и движения их были странными: замедленными, ленивыми, будто люди делали их через силу, борясь со сном. Но какими бы странными они ни казались, это были люди, и, поколебавшись, я пошел к ним, оступаясь на обкатанных морем голышах. Я привык быть среди людей, и одинокая прогулка по пустынному берегу уже начала тяготить меня. Кроме того, надо же было наконец найти человека, который мог бы объяснить мне, как я сюда попал, что это за место и что мне теперь делать.

Нас разделяло метров двести, когда один из стоявших у самого берега мужчин приставил ладонь козырьком к глазам. Его примеру последовал другой, третий… «Наверно, они увидели корабль», — подумал я и обернулся. В устье пролива действительно появился корабль. Теперь он был отчетливо виден: красно-рыжие низкие борта, приподнятый нос, увенчанный изображением то ли дракона, то ли какого-то иного диковинного зверя с длинной клыкастой мордой и загнутыми назад рожками; мерно поднимающиеся и опускающиеся тяжелые весла, гордо парящий над палубой квадрат паруса. Я уже мог разглядеть, что парус не чисто белый, как мне показалось издали, а украшен эмблемой — черной стрелой, вонзающейся в рыжее солнце.

Корабль казался крошечным на фоне гигантских черных скал, окружавших вход в бухту. Зрелище было замечательное, неудивительно, что оно привлекло на берег столько народа. Я оглянулся, ожидая увидеть на лицах радость, но люди все так же безучастно и равнодушно наблюдали за движением корабля, словно самое интересное еще впереди. Может, так оно и было, но я испытал разочарование. Люди на берегу мне определенно не нравились.

Но вот что-то едва заметно изменилось в выражении их лиц: странная, даже, пожалуй, страшная полуулыбка-полуоскал мгновенно раздвинула множество губ, глаза же смотрели с прежним равнодушием. Я содрогнулся и перевел взгляд на корабль: что обрадовало этих людей-манекенов? Неужели они оценили красоту пейзажа?

Корабль, который должен был вот-вот пристать к берегу, вдруг застыл на месте, будто уперся в непреодолимое препятствие. Корма его опустилась, нос поднялся. Было видно, как суетятся человечки на палубе, как отчаянно гребцы пенят воду веслами, но все впустую. Волна за волной, вырываясь из узкого коридора между скалами и разбиваясь о корму корабля, толкали его вперед, а он лишь вздрагивал, все круче задирая в небо свой резной нос.

Так продолжалось несколько минут, потом команда бросила весла и начала готовиться к эвакуации. Матросы спустили парус и принялись вязать плот: на палубе появилось несколько бочонков, доски, движения людей стали менее хаотичными. А волны все бились и бились о корабль, все ниже опускалась его корма… Вот с нее в воду съехало неуклюжее сооружение, отдаленно напоминающее плот, и тут же на него начали прыгать матросы. Работая короткими досками вместо неуклюжих корабельных весел, они пытались вывести плот из-под ударов волн, подальше от корабля. Это им почти удалось, и тогда остальные члены команды тоже стали прыгать в воду. Но вдруг плот прямо на глазах начал разваливаться, будто кто-то гигантским ножом перерезал сразу все крепежные канаты.

Донесся приглушенный расстоянием и шумом волн крик отчаяния, и в тот же миг корабль, до этого момента словно размышлявший, стоит ли ему тонуть в преддверии гавани, стал стремительно уходить под воду. Несколько мгновений над волнами еще был виден его ростр: казалось, диковинное чудище хочет сделать последний глоток воздуха, последний раз взглянуть на солнце. Потом скрылся и ростр. Однако пять или шесть человек еще качались на воде и, судя по всему, надеялись доплыть до берега.

Потрясенный видом гибнущего корабля, я забыл о стоящих на берегу людях. Что они собираются предпринять для спасения пловцов? Как они отнеслись к разыгравшейся на их глазах трагедии? Почему я не слышу их голосов? Ведь сам я едва сдерживался, чтобы не закричать!

Люди на берегу стояли молча, спокойно. И на губах их блуждала все та же странная улыбка. Они улыбались! Я невольно шагнул к воде.

Они стояли молча и неподвижно, и я не мог понять, чем вызвана их пассивность. Если на корабле были их друзья или даже незнакомые люди, они должны были оплакивать их участь. Если это был вражеский корабль, то почему они безоружны и почему не радуются гибели врагов? Странные люди. Впрочем, я ничего о них не знаю и потому не должен делать поспешных выводов, не должен судить их и тем более бояться. Кроме того, я же видел, что несколько человек, одетых в цветные одежды, выказали явные признаки скорби. Но почему же тогда безучастны остальные?

Не в силах ответить ни на один из этих вопросов, я двинулся к людям. Мгновением позже один из них воздел руки к небу и сказал:

— Слава Желтой Черепахе.

И, словно очнувшись, остальные тоже стали поднимать руки к небу, к плывущему в голубом просторе солнцу.

— Слава Желтой Черепахе.

Они прославляли какую-то Черепаху, но ни один из них не думал о том, чтобы помочь пловцам! Я повернулся к морю — их осталось только четверо…

Только четверым удалось выбраться на спокойную воду, но даже издали было видно, что это сильные пловцы. Эх, будь поблизости лодка или хоть какой-нибудь плотик… Мысль об этих несчастных не давала мне покоя. Я уже сделал десяток шагов к морю, но у самой черты прибоя остановился. Что-то меня удержало. Может быть, молчание стоящих на берегу людей?

Все решил крик, долетевший с моря. И столько в нем было тоски и отчаяния, что у меня сжалось сердце. Один из пловцов исчез, а остальные, не оглядываясь, продолжали плыть дальше, причем, как мне показалось, в ускоренном темпе. Неужели их товарищ утонул?

На пути первого из оставшихся пловцов по воде прошла рябь, и он тоже внезапно скрылся в волнах — словно поплавок, быстро и беззвучно скользнул в глубину. Двое последних разделились, стремясь обогнуть место исчезновения товарища. Видно было, что плывут они теперь изо всех сил. Может быть, здесь водятся акулы? Но где же тогда их знаменитые косые плавники? Почему они не бороздят воды бухты?

И снова с моря донесся крик. Кричал один из пловцов. Выскочив из воды чуть не по пояс, он призывно махнул рукой и тут же скрылся. Вслед за этим из волн показалась голова какого-то морского чудища. Показалась и пропала, будто растаяла на солнце видением из кошмарного сна.

Я застыл на месте, потом попятился от воды. Так вот почему никто не спешил на помощь утопающим, вот почему кричали пловцы и крик их леденил душу!

Четвертый пловец, казалось, смирился со своей участью. Он поплыл заметно медленнее, то и дело поворачивая голову и с ужасом озираясь по сторонам. Наверно, понял, что ему не спастись. Поняла это, очевидно, и тварь, обитавшая в водах бухты. Не прошло и пяти минут, как отвратительная пучеглазая морда с выпяченной нижней губой вынырнула слева от пловца. Потом она скрылась и вынырнула справа. И человек не выдержал. Сделав титаническое усилие, он попытался выброситься на берег, и это ему почти удалось. В толпе кто-то вскрикнул. Казалось, еще секунда — и пловец взмоет в небо… Но вот тело его скрылось, вода над ним сомкнулась. Сейчас, сейчас он вынырнет… Поверхность моря была чистой и спокойной, будто происшедшее мне всего лишь привиделось.

Я долго стоял не двигаясь, пребывая в каком-то оцепенении, а когда пришел в себя, люди начали расходиться. Какой-то человек в алом плаще мрачно смотрел в ту сторону, где совсем недавно трепетал на ветру расписной парус рыже-красного корабля. Все это было похоже на дурной сон, однако мне хотелось поскорее разобраться в происходящем, а для этого необходимо расспросить кого-нибудь из местных жителей. Может быть, достаточно будет двух слов, и все станет на свои места? Может быть, в том, что я здесь видел, нет ничего странного? Предположим, я попал на съемку историко-приключенческого фильма? Хотя нет, не подходит, нет здесь ни оператора, ни соответствующей техники…

Лицо одного из мужчин показалось мне несколько приятнее других, и я направился к нему.

— Объясните мне, Бога ради, что здесь происходит? Почему вы радуетесь гибели этого корабля? Что за тварь плавает в бухте и почему молчат люди? — обратился я к нему. У меня накопилось много вопросов, и я едва сдержался, чтобы не выпалить их все разом.

Мужчина посмотрел на меня пустым, бесцветным взглядом и произнес:

— Ты Пришедший?

Я вспомнил старика Лэя. Что-то он говорил о том, что рыбаки нашли меня на острове Посещений. Кажется, он тоже назвал меня Пришедшим.

— Да.

— Иди в Город Желтой Черепахи.

— Но, может, вы ответите на два-три вопроса? Что это за город, что это за море, чей это корабль?

— Зачем? — едва заметно пожал плечами мужчина и отвернулся.

Галечный пляж опустел, и я решил обратиться к мужчине в алом плаще. Почему-то я был уверен, что это именно он вскрикнул, когда четвертый пловец предпринял попытку выброситься на берег.

— Простите, любезнейший, — окликнул я его сзади.

— Э? — Он резко обернулся и смерил меня пронзительным взглядом.

Лицо у него оказалось живым и приятным. Чуть крупноватый нос и тяжелый подбородок придавали ему важности, а морщинки у глаз указывали на то, что он не прочь посмеяться. На вид ему было лет сорок с небольшим: на висках уже начала пробиваться седина, особенно заметная при его золотистом загаре.

— Видите ли, я здесь недавно, и многое меня удивляет и даже поражает, — начал я, но мужчина сделал останавливающий жест рукой:

— Как тебя зовут?

— Вас интересует мое имя?

— Да, твое имя.

Имя? Я задумался. Имя. Как меня зовут? Имя… Так как же меня зовут? Как меня звали раньше? Кто я такой? Я не знал.

— Ты Пришедший, — сказал мужчина. Я не понял, утверждает он это или спрашивает, и на всякий случай пояснил:

— Рыбаки нашли меня на острове Посещений, но я не совсем понимаю, что это значит.

— О, это значит многое. Но время объяснений еще не пришло. И может быть, никогда не придет. — Мужчина заметил мое недоумение и добавил: — Может быть, в них не будет нужды. Однако, — продолжал он, помолчав, — если они все же понадобятся, я их охотно дам. Когда вернешься из Города Желтой Черепахи, спроси дом Эрфу. Мне нужен толковый помощник, и, чтобы заполучить его, я готов ответить на любые вопросы.

— А что если вы дадите мне некоторые пояснения прямо сейчас? Тогда, возможно, у меня не будет необходимости идти в Город.

— Рано или поздно такая необходимость возникает у всех Пришедших. Так что лучше не тяни время. И постарайся достичь Ворот Заката до темноты.

— Но зачем мне идти в Город?

— Ты увидишь и поймешь там все, что захочешь увидеть и понять.

— Кое-что я здесь уже увидел, и мне это совсем не понравилось.

— Будем надеяться, что остальное понравится тебе больше. Многим, во всяком случае, нравится — это вопрос вкуса.

Ясно было, что ничего стоящего Эрфу мне больше не скажет: видимо, ему нравится говорить загадками. Ну что ж, в Город так в Город.

— А как пройти в Город?

— Дорога начинается от Гавани. Иди, никуда не сворачивая, и да поможет тебе Желтая Черепаха. И помни, до Ворот Заката тебе лучше добраться засветло.

Я кивнул и зашагал к Гавани. Все было по-прежнему непонятно, но утешало хотя бы то, что здесь есть нормальные люди. Они, правда, не хотят разговаривать, но, вероятно, у них есть на это причины. Да и о чем разговаривать с человеком, который не помнит собственного имени?

* * *

— Какая вы, Верочка, сегодня нарядная!

— Специально, чтобы вам понравиться, прическу изменила. А где Петрович?

— Наверно, по отделению бродит. Вам распущенные волосы больше идут, чем та прическа — с челкой на глаза.

— Ясное дело. Распущенные волосы всем женщинам идут. Но за ними следить надо, а где на это время взять?

— Уж у вас-то времени нету! Что это вас, кстати, вчера видно не было? Я уж соскучился.

— На свадьбе была.

— На своей?

— Ага.

— И сегодня уже дежурить вышли? Не любите вы мужа.

— Не люблю. Но другого выхода не было.

— Как это?

— Так. Он в положении, на третьем месяце. Ну, хорош трепаться, поворачивайтесь, укол делать буду.

— Ой, Верочка, не надо! Так на чьей же вы свадьбе гуляли?

— На подружкиной. Поворачивайтесь.

— А может, не надо? У меня ведь сегодня праздник.

— Это какой же?

— Я снова вас увидел.

— Ну как вам не стыдно? Это же совсем не больно!

— Кто говорит, что мне не стыдно? Мне стыдно. А вы хотите, чтобы мне еще и больно было! Вы жестокая, Вера. Я и так весь исколот, как подушечка для иголок. Пощадите!

— Нет вам пощады! Да не дергайся ты! Ну вот…

— Что, иголку сломала?

— Согнула.

— И правда. Ну ты даешь! Умираю.

— Виктор! Прекратите прикидываться! Как вам не совестно! Ну ведь не больно же было, а?

— Больно. Несите скорее тазик.

— Зачем?

— Кровь собирать будем. Не пропадать же добру.

— Да ну вас совсем!

— Вера!

— Ну что еще?

— Нет, ничего…

* * *

Дорога в Город была вымощена крупным грубо обработанным серым булыжником. Когда-то движение на ней было оживленным — на камнях остались выбоины от колес. Однако времена эти давно миновали — на обочинах выросли молодые деревца, и даже на самой дороге кое-где вылез мелкий кустарник.

Чем дальше я уходил от моря, тем гуще становилась растительность. Редкие чахлые сосенки сменились пышными широколистными кустами и высокими деревьями. У одних листья были длинные, саблеобразные, а у других — как у кленов, и по форме, и по окраске. Часть кроны была у них светло-зеленой, часть — желтой, попадались и ярко-красные, словно нарочно выкрашенные листья. Тут и там сквозь листву проглядывали всевозможные плоды, названия которых я не знал, но по ассоциациям назвал бы хурмой, грушами и даже бананами. Вот только «груши» здесь были почему-то сине-фиолетовые, как баклажаны, «бананы» — малиновые, а «хурма» — от зеленой и лимонно-желтой до красно-коричневой.

Я шел по дороге довольно долго, солнце повисло низко над лесом, а Города все не было. Памятуя наставления Эрфу, я прибавил шагу и начал уже беспокоиться, как вдруг заметил впереди себя человека.

Со спины он был как две капли воды похож на людей, которых я видел на берегу бухты. Мужчина шел медленно, неторопливым размеренным шагом, и это меня приободрило — по-видимому, он рассчитывал попасть в Город до темноты. В руках мужчина держал большой темно-зеленый лист, свернутый кульком, из которого выглядывали местные «груши» и «бананы». Оружия при нем не было, из чего я сделал вывод, что сухопутных монстров в этой местности не водится.

При виде человека первым моим желанием было заговорить с ним, но, вспомнив свои прежние неудачи по части знакомства с аборигенами, я сдержался и молча прошел мимо. И правильно сделал, потому что встреченный мужчина не обратил на меня никакого внимания. Равнодушное выражение его лица при виде меня ничуть не изменилось.

Как бы то ни было, встреча эта меня обрадовала, я умерил шаг и стал с интересом осматривать окрестности. Справа от дороги я заметил заросшую деревьями и кустарником каменную беседку. Минут через тридцать мне попалась вторая беседка, а потом и третья. Они стояли по обеим сторонам дороги и были сильно разрушены временем и наступающим лесом. Кровли провалились, стройные колонны, выточенные из ноздреватого желтого камня, кое-где еще сохранились, но большая часть их превратилась в развалины, едва возвышавшиеся над землей. Корни деревьев выворачивали плиты пола и фундаментов.

Угадать назначение беседок я не мог, но сделаны они были явно раньше, чем серые здания Гавани, и над их созданием работали более умелые мастера. Несмотря на естественное любопытство, я не позволил себе долго задерживаться у живописных развалин и вскоре догнал и перегнал еще несколько мужчин и женщин, направлявшихся к Городу. Каждый из них шел сам по себе, не обращая внимания на других, и каждый нес в кульке из листьев или в грубо сплетенной корзине местные фрукты.

Обгоняя путников, я снова поразился тому, что не вижу среди них детей. Отсутствие их на берегу бухты еще можно было как-то объяснить. Именно как-то, потому что трудно представить, чтобы какой угодно строгий приказ мог удержать мальчишек дома, когда в пустынную гавань входит корабль. Но почему взрослые не берут их с собой в лес на сбор плодов? Уж не говоря о том, что детям такой поход полезен и интересен, они могут оказать в этом деле неоценимую помощь. Разве вскарабкается взрослый туда, куда ловкий пацан взберется без всякого напряжения? Может быть, в Гавани нет детей, но в Городе-то они должны быть, иначе какой же это город?

Тут мысли мои смешались — я увидел Ворота Заката.

Называя так это сооружение, я лишь повторяю чужие слова. На самом деле это были не ворота и даже не врата, а настоящая триумфальная арка, сработанная из того же желтого камня, что и беседки на обочинах дороги. К высокой, в три человеческих роста, арке примыкали две арки поменьше. Все они были объединены высоким карнизом, на котором восседала гигантская каменная черепаха. Свесив голову в пролет центральной арки, она будто следила за тем, чтобы в ворота не вошел чужой. На массивных пьедесталах по обе стороны боковых арок сидели две черепахи поменьше. Размеры их, однако, тоже впечатляли. Мастерство резчиков по камню было столь велико, что и большая и маленькие черепахи казались живыми и внушали страх.

Перед Воротами Заката раскинулась широкая мощеная площадь с бассейном в центре. В лучшие времена он, очевидно, был наполнен водой, и в ней отражалась самая крупная черепаха. Ныне, однако, воды в бассейне не было, и весь он порос мелким кустарником. Ворота и маленьких черепах увивали лианы, а в одной из боковых арок выросло невысокое кряжистое деревце. Некогда город — теперь я уже не сомневался, что стою на пороге Города Желтой Черепахи, — был окружен высокой каменной стеной, но со временем она разрушилась или была разрушена и так поросла травами и кустами, что о ее существовании можно было теперь только догадываться.

Я стоял перед Воротами Заката, разглядывал сооружение неизвестных мастеров, наслаждаясь его красотой и пытаясь понять символику, а мимо, словно не замечая ни меня, ни ворот и не останавливаясь, шли в Город равнодушные люди с застывшими лицами и плодами в руках. Одни проходили сквозь арки, другие исчезали в переплетениях лиан, там, где имелись тропинки, ведущие через вал, в который превратилась теперь городская стена.

Они шли неторопливо, целеустремленно и вели себя вполне по-человечески: обходили препятствия, раздвигали кусты руками, — и все же, глядя на них, я испытывал смутное беспокойство: снаружи-то они люди, а внутри? Мне казалось, я присутствую на каком-то скверном маскараде и меня окружают не люди в диковинных масках, а неведомые существа, нацепившие на себя человеческие личины. Потому что каждый из них был сам по себе, потому что они не разговаривали и не смотрели друг на друга. Потому что каждый, казалось, интересовался только самим собой и жил только для себя самого.

Помедлив, я вошел в Ворота. Вошел с некоторым трепетом, втайне надеясь, что вот сейчас вокруг меня начнут твориться всевозможные чудеса, из которых я увижу и пойму лишь те, что захочу увидеть и понять. Я приготовился увидеть все и ничего не пропустить и был разочарован, когда, выйдя из Ворот, обнаружил перед собой мощеную площадь и заросший бассейн, почти неотличимые от оставшихся позади.

Городскую площадь окружали приземистые, словно распластанные по земле, здания с аркадами по периметру, сложенные из того же камня, что и Ворота Заката. По характеру это было нечто среднее между римскими виллами дохристианских времен и загородными резиденциями восточной знати. Когда-то, вероятно, эти здания принадлежали очень состоятельным горожанам, однако заботливые хозяева давно уже их покинули — дома были сильно разрушены, прямо-таки обглоданы временем.

Несколько мощеных, сильно заросших травой улочек разбегалось от площади, центральная же дорога поднималась на холм. Люди, пришедшие из леса, скрывались в полуразрушенных домах, уходили по улицам в глубь Города. Мне не хотелось без нужды заговаривать с ними, и я зашагал по центральной дороге, недоумевая, зачем Лэй и Эрфу послали меня в Город. Что должен был я здесь увидеть и понять?

По обеим сторонам дороги росла густая зелень, образуя полупрозрачные узорчатые шпалеры, сквозь которые проглядывали колонны, арки и лестницы жилых зданий. Разглядывая их, я не заметил, как одолел длинный подъем и оказался на вершине холма.

Передо мной открылась небольшая площадка, огороженная крупными каменными блоками, с которой был отлично виден весь Город. Я остановился, пораженный не только его красотой, но и размерами.

Город стоял на трех холмах, вернее, он гигантскими ступенями сбегал с двух холмов и огромной горы, возвышавшейся на севере, и полукругом охватывал ближний берег длинного сине-зеленого озера, так что ряды террас с теснящимися на них домами формировали своего рода амфитеатр с озером-сценой.

Дома очень плотно примыкали один к другому, и, если бы не система радиально-кольцевых улиц, идущих параллельно и перпендикулярно озеру, можно было бы подумать, что это вовсе не город, а огромный замок, очертания которого в точности повторяют рельеф местности. Кусты и деревья вторглись в него, нарушив четкую сетку улиц, облепили каждое здание. В нескольких местах они и вовсе скрыли дома от глаз, зелеными кляксами растеклись по городу и образовали живописные парки и сады.

Вечернее солнце освещало нижнюю часть восточного холма, побережье, крыши и башенки ближайших к озеру домов и большую площадь, переходящую в набережную. Вероятно, я бы долго еще любовался Городом Желтой Черепахи, если бы кто-то не дернул меня за руку. Я вздрогнул и обернулся.

— Шуан? Шапу? Нет? — Темноволосая женщина, казалось, сверлила меня горящими глазами. — Тогда беги за мной, если тебе дорога жизнь! — Она крепко ухватила меня за руку и потащила за собой.

— Зачем? Куда? — Я попытался вырвать руку.

— Беги за мной, иначе тебя схватят Слуги Черепахи! — хрипло прокаркала женщина, не выпуская моей руки.

Чудеса начались. Перестав сопротивляться, я последовал за незнакомкой, увлекавшей меня по дороге, ведущей к озеру.

* * *

Я открыл глаза. Надо мной по-прежнему плавал белый потолок — то приближался, то удалялся. По-прежнему гудела лампа дневного света, и я вдруг отчетливо понял: это же больница! Я попал в больницу. Но кто — я?..

Как меня зовут? У меня ведь должно быть имя! Не зря же Эрфу спрашивал об этом… Хотя… Черт с ним, с именем. Что стало с моим портфелем? Успел ли я доехать до Североградского биологического института? Успел ли передать папки?..

Когда я выходил из самолета, портфель был у меня в левой руке… А потом был автобус. Я сел в старенький душный львовский автобус, и где-то посреди дороги он вдруг остановился. И водитель объявил, что дальше не поедет. Что-то у него там полетело, то ли ось, то ли втулка, то ли сальник… И мы стали вылезать на мокрый асфальт, а толстая тетка никак не могла просунуть свой гигантский черный чемодан в узенькую переднюю дверь…

В следующий автобус я не влез. Не влез, потому что тетка перегородила своим громадным чемоданом заднюю дверь. А оставшийся просвет заткнула бюстом… Эту тетку давно на колбасу пора, а ее в автобус сажают…

Одна рука у меня была занята портфелем… Погодите-ка, а чего это я, собственно, лежу? Мне на конференцию надо, а я разлегся! Болеть надумал, нашел время! Встать!

— Встать! — скомандовал я себе и погрузился во тьму.

* * *

Люк захлопнулся, и сумасшедшая женщина наверху захихикала:

— Попался, голубчик! Свеженький, шустренький, пальчики оближешь! Мне бы такого, у-эх-х!

Потом она затихла. Я ощупал рукой подстилку — листья. Гора листьев. От них пахло чем-то сладко-горьким — то ли лекарством, то ли духами.

Вот подлая ведьма — заманила! Но куда? Что это за Слуги Черепахи, кто будет облизывать пальчики оттого, что я свеженький и шустренький? Я вспомнил тварь, сожравшую пловцов в бухте, и содрогнулся. Что за мерзость они тут выкармливают человечиной? И хоть бы оружие какое под рукой было!

Я пошарил вокруг и наткнулся на холодную каменную стену. Камни шершавые, но не мокрые, не мшистые. Сухо — и то слава Богу. Вот и подстилка мягкая — заботливые! Или, может, их выкормыш только живых жрать любит. Я поднялся, вытер со лба холодный пот и тут же почувствовал, что рядом кто-то есть. Затаился, ждет. Чего ждет? Жрал бы сразу! Я сжал кулаки.

Видит он меня или нет? Падая, я не успел ничего разглядеть — слишком быстро все произошло. Но меня-то это существо должно было рассмотреть. Не дышит. А может, дышит, но тихо, и это я сам от волнения, как паровоз, пыхчу. Но если чудовище дышит тихо, то что же это за чудовище? Я представил гигантскую змею, подползающую ко мне во мраке, и едва не закричал от ужаса. Закричать не закричал, но зубами скрипнул. И тут же рядом со мной кто-то вздохнул. Неуверенно, тревожно, испуганно. По-человечески вздохнул.

— Кто тут? — спросил я громко. Голос мой прозвучал отрывисто и хрипло.

Вздох повторился совсем близко. Что-то холодное коснулось моей руки, я вздрогнул и отшатнулся. И почти сразу понял, что это была ладонь человека. Ударить? Но… Я никогда не бил первым. Не могу, не умею бить первым…

И снова холодная ладонь коснулась моего плеча. Нежно и боязливо. Я протянул руку в темноту, опасаясь наткнуться на чешую, крокодилью шкуру или жесткий панцирь громадного насекомого… Но коснулся чего-то теплого. Я протянул вторую руку, и тут же ко мне прижалось гибкое трепещущее тело, тонкие руки обняли меня за шею, а грудь обожгло горячее прерывистое дыхание.

— Кто ты?

Женщина молчала и только крепче прижималась ко мне. Грудью, коленями, всем телом. Я обнял ее.

Она не произнесла ни слова, но дышать стала короче и чаще. Провела ладонями по моему лицу, по плечам — боязливо, словно ожидая, что я ее оттолкну.

Немая? Убогая? Увечная? Почему в темноте, почему молчит?

Кожа у нее была гладкая и упругая и пахла солнцем и травами.

Нет, она не была ни увечная, ни убогая. Все у нее было на месте, и все льнуло ко мне. Все горело, и хотело меня, и боялось… И губы, теплые и мягкие, искали мои губы и послушно раскрылись навстречу им.

Она была неловкая и боязливая и все же стремилась ко мне…

Ее груди яблоками легли мне в ладони. Она вскрикнула и отшатнулась. И тут же темнота вздрогнула, заклубилась, концентрируясь в невидимый, но ясно ощутимый силовой смерч, меня качнуло в сторону… Женщина снова оказалась рядом, я схватил ее за плечи, и черный вихрь бросил нас на подстилку из листьев.

* * *

Луч света ударил мне в глаза, и визгливый женский голос спросил:

— Ну как? Хорошо?

— Хорошо, — пропел девичий голосок рядом со мной и добавил: — Закрой люк.

— Ха! Закрой! Вы молодцы, время даром не теряете. Но и я молодец: какого петушка тебе сыскала, а?

В отверстии люка в потолке появилась голова склонившейся над ним женщины.

— Закрой, — вздохнула девушка и, чтобы укрыться от бьющего в глаза света, перевернулась на живот и, прижавшись щекой к моей груди, обняла меня левой рукой.

— Ха-ха! Мой цыпленочек нежится. Мой цыпленочек уже не хочет идти в лабиринт?

— Уйди! — пробормотала девушка, приподнявшись, и ее волосы ласково коснулись моего лица.

— Сгинь, ведьма! — вполголоса рявкнул я, делая попытку забросать нас лежащими вокруг листьями.

— О, петушку понравилась курочка! — гнусно мяукнула женщина и захлопнула люк.

* * *

— Так это и есть любовь? — Девушка нежно, едва ощутимо провела пальцами от бедра до плеча. Погладила меня по щеке.

— Да.

— Хорошо. Но ты ведь уйдешь?

— Да, — сказал я и почувствовал, что она кивнула, будто и не сомневалась в ответе. — Как тебя зовут?

— Се, — сказала девушка чуть слышно, словно вздохнула. — А тебя?

— У меня нет имени. Я Пришедший.

— Да, конечно. Я буду звать тебя Дигуан, ладно?

— А что это значит?

— На языке древних это значит… — Се тихо рассмеялась. — Это значит Приносящий радость. Хочешь есть? — Не дожидаясь ответа, она взяла меня за руку и повлекла за собой.

Мы сделали несколько шагов, Се пошарила рукой по стене, и темноту пронзил тонкий луч света.

— Ну-ка, поднажми.

Я нажал плечом на какой-то деревянный щит, и он отошел в сторону. В комнату хлынул розовый свет начинающегося дня.

Се зажмурилась, потом осторожно открыла глаза и с улыбкой взглянула на меня.

— Так вот ты какой… — Она прижалась головой к моей груди — совсем еще девчонка.

Я погладил ее черные шелковистые волосы.

— Может, ты поешь потом? — Она вжалась в меня так сильно, что я перестал понимать, где мое тело, а где ее. — Я хочу любить тебя при свете. Ведь это можно?

— Можно, — сказал я.

* * *

Плоды были сочные. Сок стекал по подбородку и капал на грудь.

— Их же так не едят, — смеялась Се и тоже обливалась соком, надкусив очищенную «грушу».

Мы сидели в маленькой комнатке, и окно было распахнуто. То есть деревянная ставня была снята, и можно было любоваться видом озера и части Города, находящейся на его восточном берегу.

— Значит, никаких Слуг Черепахи на самом деле не существует?

Се отрицательно помотала головой:

— Нет. Но они были много лет назад и управляли Городом.

— А кто управляет им теперь?

— Не знаю. Наверное, никто. Да и зачем, если людей в нем почти не осталось — одни шуаны и шапу.

— Шуаны? Шапу?

— Ну да. Прошедшие Лабиринт. Ты же сам говорил, что видел их в Гавани.

— Да-а-а… Но если Слуг Черепахи нет, зачем же Гу пугала меня ими?

— Разве бы ты сам пришел сюда иначе? Ну вот видишь! Хоть она и сумасшедшая, а иногда поступает очень разумно.

— Разумно? — Я с сомнением покачал головой. — Но зачем ей надо было приводить меня к тебе?

— Когда Гу охватывает безумие, она воображает, что я последняя Дочь Черепахи и несовершеннолетняя правительница Города. Она хочет, чтобы я обязательно родила наследника.

— А когда безумие покидает ее?

— Тогда она боится, что я уйду в Лабиринт. Она считает, что любовь может удержать меня от этого.

— Что такое Лабиринт и почему Гу выбрала именно меня?

— Шуаны и шапу не способны любить, а ты — Пришедший. Ты можешь не только любить, но и дать Городу наследника, — Се отложила фрукты и потянулась ко мне.

— Подожди, а что такое Лабиринт?

— Лабиринт? — Девушка задумалась, — Лабиринт… Это гора, которая делает человека счастливым.

— Как это?

— Это место, где человек забывает горе и одиночество, беды и печали.

— Не понимаю.

— Я тоже не понимаю, но это так. Можно я тебя поцелую?

— Ты же не умеешь.

— Я буду учиться.

* * *

— Откуда берутся Пришедшие?

— Я не знаю. Не знаю даже, куда они потом уходят. Куда ты собираешься идти?

— Куда? Не знаю. Я хочу прежде всего осмотреть Город и понять, что к чему.

— Не ходи, тут нечего понимать.

— Но я уйду ненадолго. Только осмотрюсь и попытаюсь понять.

— Нет. Не уходи. Что я буду делать без тебя?

— Ну хорошо. Расскажи, откуда прибыл корабль в Гавань и куда делись Слуги Черепахи?

— Корабль… Наверно, он приплыл из Западной страны…

— Зачем?

— Не знаю. Корабли приплывают все реже и реже, так говорит Гу. Раньше они привозили людей, а что привозят теперь…

— Хорошо, а куда делись Слуги Черепахи?

— Слуги Черепахи? Они ушли. Когда много-много лет назад, еще до моего рождения, открылся Лабиринт, все стали туда уходить. Потому что Желтая Черепаха сошла с неба на землю… Наверно, и Слуги Черепахи ушли… Я не знаю. — Се посмотрела на меня с отчаянием, и в глазах ее блеснули слезы. — Я ничего не знаю!

— Но может быть, ты слышала от родителей?..

— Нет. Я их никогда не видела и не знаю, кто они. Меня воспитывала Гу, а она ведь сумасшедшая.

— Может, и они ушли в Лабиринт?

— Может быть. Наверное. Мы все уходим в Лабиринт.

— А почему не ушла Гу?

— Она ходила. Но Лабиринт не принимает сумасшедших.

— Почему?

— Не знаю. Она прошла его и вышла такой же, как была. А теперь, говорит, больше туда не пойдет: там сыро, холодно и шевелящиеся мхи на стенах. И меня она не пускает.

— А что такое Лабиринт?

— Я же тебе говорила. Дигуан, ты совсем меня не любишь! Ну иди ко мне, обними меня… О, какой ты горячий! Я люблю тебя. Я люблю тебя…

— Тебе понравилось! Я знала, что тебе понравится! Это не может не понравиться, мой цыпленочек! — замяукала Гу откуда-то сверху.

Мы и не заметили, как она отодвинула плиту, закрывающую люк.

— Не обращайте на меня внимания. Занимайтесь своим делом. — Женщина свесила голову в люк. — Я вам не помешаю.

— Не обращай на нее внимания. — Се коснулась губами моей груди. — Она совсем потеряла разум.

— Занимайтесь своим делом, занимайтесь. А я принесу вам плодов. Я принесу вам родниковой воды и свежих листьев. Только бы вы подарили Городу наследника. Городу нужен наследник… — Свесившись в люк, Гу продолжала что-то неразборчиво бормотать.

— Пусть говорит, не слушай. Лучше поцелуй меня. Я стала сладкая от сока, тебе будет приятно. Поцелуй меня, всю… — Се чуть-чуть отодвинулась от меня. — Ну же!

* * *

— Привет! Как жизнь?

— Ничего.

— Как тут мумия наша, глазки открывала?

— Петрович говорит, открывала.

— Что-то у вас сегодня вид кислый? И борода трагически растрепана.

О чем ты тоскуешь, товарищ моряк?

Гармонь твоя стонет и плачет.

И ленты поникли, как траурный стяг,

Скажи мне, что все это значит?

— Вот-вот, что это значит?

— Не знаю, Вера. Жить не хочется.

— Ну, вы это бросьте. И уж во всяком случае Неле Михайловне не говорите. А то она вам вдвое больше уколов пропишет.

— Боитесь из-за меня больницу без иголок оставить?

— О, не так-то вы и печальны. А все прикидываетесь.

— Это вы, Вера, вселяете в меня бодрость. Давайте «тыкать» друг другу, а?

— Чего это ради?

— С Петровичем же ты давно «тыкаешь». А он, между прочим, в отцы тебе годится, если не в деды.

— Потому мы и «тыкаем», по-родственному.

— А я в мужья тебе гожусь — чем не причина?

— Может, я замужем уже.

— Нет, такого быть не может.

— Это почему же?

— Я такого удара судьбы точно не переживу.

— Переживете. Хотите, я вам дополнительный укол витаминов сделаю?

— Нет-нет, спасибо. Зачем тратить казенные витамины — все равно в бороду уйдут. Лучше просто посиди со мной. Минуточку.

— Разве что минуточку.

* * *

— Се, как я могу отсюда выйти?

— Никак. Гу тебя не выпустит. Видишь, люк закрыт.

— А без Гу? Ведь не прыгаете же вы сюда каждый раз через люк? Гу-то уж во всяком случае не прыгает.

— Нет. Она не прыгает.

— Значит, есть другой выход?

— Ты вернешься?

— Конечно. Я же тебе обещал. Может, пойдешь со мной?

— Нет, я не хочу видеть Город. Кроме того, Гу предупреждала, чтобы я не ходила одна.

— Ты ведь пойдешь не одна, а со мной.

— Лучше я буду ждать тебя здесь. Да у меня и одежды нет.

— Куда же она делась?

— Не знаю. Наверно, Гу забрала.

— Зачем?

— Чтобы я не сбежала в Лабиринт.

— Так где же другой выход?

— Ты правда вернешься? Ты любишь меня? Дигуан, возвращайся! — Се жалобно всхлипнула. — Возвращайся, пожалуйста, ладно?

— Ладно, я вернусь совсем скоро.

— Буду ждать тебя три солнца. Если ты не вернешься, я сбегу от Гу и уйду в Лабиринт.

— Я приду раньше.

— Хорошо… Иди. Встань вот сюда. — Она указала на каменный подоконник. — Я буду тебя ждать.

— Я скоро вернусь.

Встав на подоконник и не совсем еще понимая, что даст мне побег, я высунулся наружу. Здорово! К внешней стене дома была пристроена узенькая каменная лестница, которая начиналась от окна и вела на крышу. Не раздумывая, я взбежал по ней и оказался на плоской кровле, похожей на зеленую поляну.

Се высунулась из окна и помахала мне рукой. Я помахал ей в ответ. Девушка отошла в глубь комнаты, и сердце мое сжало тяжелое предчувствие — больше я ее не увижу. Мне захотелось вернуться, но… Незнакомый город манил меня своими тайнами. Быть может, узнав их, я сумею узнать что-нибудь и о себе? Но я вернусь сюда, обязательно вернусь, чтобы оправдать данное мне имя.

Оглянувшись, чтобы получше запомнить место, я нырнул под темно-зеленые занавеси кустов и оказался на широкой улице, ведущей к озеру. Какое счастье, что мне удалось избежать встречи с Гу. Объяснения с этой эксцентричной особой не входили в мои планы. Впрочем, особых планов у меня не было. Я шагал по длинному пологому спуску, и вечернее солнце светило мне в спину. Восточная часть озера казалась в его лучах золотой, а западная утопала в густой сиреневой тени. Именно в эту тень я и направлялся.

Вокруг было безлюдно. Время от времени я видел входящих в полуразрушенные дома шуанов, а может быть, шапу — не знаю, какая между ними разница, — но вскоре улица совсем опустела. Неужели в городе не осталось людей? Зачем же тогда Лэй и Эрфу послали меня сюда? Что я должен увидеть и понять? Много ли я понял из беседы с Се? А между тем она славная девчонка! Если я задумаю вернуться к Эрфу, надо будет взять ее с собой… Может быть, мне стоит прямо сейчас направиться к нему и заняться расспросами? Ему есть что сказать, а в Городе я уже побывал…

Задумавшись, я шел по улице, почти не глядя по сторонам, а посмотреть было на что. Город стоял не на пологом земляном холме, как мне показалось с обзорной площадки, а на каменном, чуть прикрытом почвой утесе. Часть зданий ласточкиными гнездами лепилась на выступающих из земли скалах, другие жилища были вырублены прямо в каменном массиве, входы в них, заросшие лианами и кустарником, напоминали лазы в подземелья со сказочными сокровищами. Каменные породы повсеместно имели здесь желтоватый оттенок, и потому в лучах заходящего солнца весь Город казался светящимся изнутри.

Чем ближе я подходил к озеру, тем яснее понимал, что выбрал не лучшее время для экскурсии по Городу. Солнце опускалось все ниже и ниже — вот-вот скроется за холмом. Сейчас самое время подумать о ночлеге. Но не возвращаться же к Се. После столь долгих прощаний это выглядело бы слишком комично.

Ничего удивительного в том, что я неправильно определил время выхода в Город, не было. Пока я был с Се, я не замечал его бега, оно как бы остановилось для меня, и трудно было сказать, провел ли я с девушкой сутки, три дня или целую неделю.

Дома вокруг становились все роскошнее: видимо, на берегу озера жили самые почтенные и зажиточные горожане. Однако здесь, как и повсюду, видны были следы разрушения. Шапу-шуаны перестали мне попадаться: вероятно, они предпочитали жить на окраинах, откуда ближе было добираться до леса, снабжающего их фруктами.

Один дом привлек мое внимание: колоннада и портал очень тонкой работы, с изображениями черепах, помещенными на постаментах перед широкой плоской лестницей, были целиком вырезаны из скального массива. Дом стоял на пересечении двух улиц, и я решил заглянуть внутрь.

Все здесь хранило следы роскоши. По углам гигантского, освещенного высокими арочными окнами зала, в который я попал с лестницы, стояли большие вазы из полированного розового камня. Широкий стол в виде буквы П, очевидно, был когда-то отделан ценными породами дерева, теперь потрескавшимися и потемневшими. Однако даже сквозь грязь и пыль видна была изящная инкрустация, запечатлевшая восход солнца-черепахи на фоне Города. Ракурс, взятый мастером, был необычен — мне еще не приходилось видеть Город с этой стороны, — и я невольно начал стирать пыль со стола, чтобы получше рассмотреть изображение.

— Ага, у нас гость! — громко сказал за моей спиной грубый низкий голос.

Я отдернул руку от стола и обернулся.

В одном из дверных проемов стояли двое мужчин в коротких синих плащах. Один из них держал в руках черно-алую шкатулку, другой — меч в изукрашенных драгоценными камнями ножнах.

— Любуешься? — спросил чернявый, с любопытством меня разглядывая.

— Это не шуан, — повернулся к нему высокий.

— Вижу. Ты Пришедший?

— Да.

Мужчины переглянулись и, словно забыв обо мне, негромко заговорили между собой.

— Чанси обрадуется.

— Госпожа тоже.

— Чанси — хозяин.

— Но он смотрит в Лабиринт.

— Госпожа тоже.

— Чанси вернет нас на родину. Что может сделать госпожа? Если он уйдет в Лабиринт, она будет никому не нужна.

— Делай как знаешь, — качнул головой черноволосый.

— Мы слуги купца Чанси из Восточных земель. Хочешь пойти с нами? — обратился ко мне высокий. — Наш хозяин любит разговаривать с Пришедшими и дает им хорошую работу.

Значит, здесь все-таки есть настоящие люди. И я наконец-то смогу узнать что-нибудь о Городе, в который меня занесла судьба. И может быть, даже о себе самом. Я секунду поколебался, вспомнив о Се, но потом решил, что, если вернусь к ней завтра, ничего страшного не произойдет, а беседа с толковым человеком — лучший способ разузнать все, что меня интересует.

— Я готов идти с вами.

— Вот и отлично. Прихвати с собой вот это, чтобы не идти к Чанси с пустыми руками. — Высокий протянул мне шкатулку. — Идите, я вас догоню.

Мы вышли из дома и начали спускаться по пологой лестнице — черноволосый впереди, я за ним.

Пройдя метров триста по улице, параллельной озеру, мы стали подниматься в гору, и тут нас догнал второй мужчина. Он шел, слегка сгорбившись под тяжестью семисвечного бронзового шандала. Чанси, очевидно, был большим любителем красивых вещей.

* * *

— Что, опять меланхолия?

— Да вроде того.

— К вам же друзья вчера приходили, неужели утешить не могли?

— Они утешат! Я тут валяюсь дохляком, а жизнь идет. Посиди со мной, а?

— Во! Личную сиделку ему подавай! Может, тебе почитать что-нибудь принести?

— Есть у меня книжка.

— Эта? Да от такой книги у любого нормального человека мозги вывихнутся: «Магнитная гидродинамика средних полей и теория динамо». Ты физик, да?

— Радиоэлектронщик.

— А у вас правда в цеху что-то взорвалось?

— Нет. Просто олух стажер по ошибке цепь коротнул, пока мы на обеде были. Прибежали — пришлось тушить. А у нас там трансформаторы высокого напряжения стоят.

— А вы действительно завод спасли?

— Мы? Завод? Ну уморила! Ой, не могу! О, черт, как больно-то! Даже рассмеяться по-человечески нельзя. Кто это тебе сморозил? Наш корпус вообще на отшибе стоит.

— Да вот ребята к тебе приходили…

— Ну молодцы! Ты их слушай больше, они тебе еще и не такого нарассказывают. Вот результаты нашей годовой работы мы действительно спасли. Но хвастаться тут нечем, стажера-то ведь тоже мы к приборам допустили.

— А что за стажер?

— Прислал родной институт подарочек! О-о-о!

— Что, опять болит?

— Не болит, а так, ноет. И голова с утра тяжелая. Простудился, что ли?

— Температуры вроде нет.

— Не убирай руку, так хорошо, холодит. Будто оттягивает тяжесть. Может, ты экстрасенс?

— Я могучий индийский маг Вера. Ну, полегчало? А то мне еще кучу уколов сделать надо, порошки разложить, таблетки…

— Полегчало. Если минутка свободная выдастся, заглядывай, ладно?

— Заглядывай! У меня таких, как ты, знаешь сколько? Ко всем заглянуть, каждому сопли утереть. Причем есть и вовсе больные, как наша мумия, а не притворялы вроде тебя.

— Ну тогда не заглядывай.

— Ладно-ладно, не надувайся, не порть себе кровь, а то придется с тобой лишний месяц возиться. Загляну.

* * *

— Человек может жить без одежды. Может жить без мяса и хлеба. Какое-то время даже без воды. Но без веры человек жить не может. И не важно, во что он верит: в Бога, в высшую справедливость, в деньги, в посмертную славу, в то, что за добро ему будет отплачено добром. Главное, чтобы хоть какая-то вера была. Вера — это любовь. Правда, это и ненависть… Но не равнодушие…

Бормотание затихло, и мой черноволосый спутник тихонько раздвинул тяжелые портьеры, закрывавшие вход в комнату.

— Господин Чанси, мы вернулись.

— Как, вы еще не удрали в Лабиринт?

— Нет, мы вернулись с добычей.

— Хорошо, оставьте вещи в зале, я потом посмотрю.

Черноволосый пошире раздвинул портьеры.

— Господин, мы встретили Пришедшего, и он здесь.

— А, это другое дело! Пусть войдет.

Второй сопровождающий кивком указал мне на вход в комнату, а черноволосый, положив меч на каменный пол, сдернул с себя плащ и накинул его мне на плечи.

— Скажи господину, что мы его верные слуги. Пусть не забывает нас, — прошептал он и легонько подтолкнул меня в спину.

Я вошел в большую квадратную комнату с затянутыми темно-бордовой тканью стенами и остановился, осматриваясь.

Высокое узкое окно почти не давало света.

— Скажи, Пришедший, может ли человек жить без веры?

За столом, подперев голову ладонью, сидел крупный мужчина с обрюзгшим, оплывшим лицом. Из-под тяжелых век поблескивали маленькие мутные глазки. Перед ним стоял большой пузатый бокал из цветного стекла и высокий металлический кувшин, украшенный изображениями крылатых драконов.

— Человек может жить без многих вещей. И без веры тоже, — возразил я, не задумываясь над смыслом вопроса: было очевидно, что Чанси хочется спорить. Истина в нашем споре вряд ли родится, но какой-нибудь информацией я разживусь.

— Без веры? — Чанси сокрушенно покачал головой. — Нет, без веры человек жить не может. Или это будет уже не человек. Ты видел, во что превратился Город после того, как ушла вера? Развалины.

— Вера — не хлеб, не вода, веру можно придумать.

— Э, нет. Вера должна родиться в сердце народа, как жемчужина во чреве океана, и долго-долго вызревать. Ее надо досыта напоить потом и кровью, ее надо выстрадать — только тогда она станет настоящей верой. Придумать можно сказку…

— Например, о Желтой Черепахе?

— Нет, Желтая Черепаха — это совсем другое дело. Это символ власти Лабиринта, символ безверия и равнодушия. Спокойная, всеядная, бессмертная тварь. Раньше ее кормили людьми, а теперь кормят отбросами. Впрочем, теперь ее совсем не кормят. Некому стало. — Чанси задумался и смежил веки.

Мне опять не повезло с собеседником — то ли мировая скорбь его мучит, то ли пьян смертельно. Что теперь делать: попытаться вежливо откланяться, сбежать или, набравшись терпения, предоставить событиям развиваться своим чередом?

— Да ты садись. Тебе ведь спешить некуда? — Чанси поднял на меня крохотные глазки, несколько мгновений смотрел невидящим взглядом, потом отвернулся и хлопнул в ладоши.

Я занял стул напротив Чанси, и тут же из-за моей спины вынырнул человек с подносом в руках. На подносе стояла ваза с фруктами, пузатый бокал и несколько серебряных розеток. В одной из них были орехи, в других — какие-то неизвестные мне лакомства. Поставив поднос на стол, человек плеснул в бокал густого темно-коричневого вина, подал мне и скрылся.

— Пей. Раньше это многим заменяло веру. Да не смотри на меня так. Это все же лучше, чем идти в Лабиринт.

— А зачем вам идти в Лабиринт?

— Вам?

— Тебе, — уточнил я.

— Незачем. Я и не пойду. Хотя… Кто знает, что каждый из нас сделает завтра? Многие мои друзья клялись, что не пойдут туда, а через день, два, через месяц… Мне жаль тебя.

— Меня? Почему?

— Он и тебя сожрет. То есть не сожрет, — Чанси усмехнулся, — а сделает самим собой. Ты ведь хочешь быть только самим собой и никем другим, правда? Ты не хочешь играть никаких ролей, не так ли?

— Естественно. Все хотят быть самими собой, — сказал я. Не сказал — подал ожидаемую реплику.

— Вот и попался. Сегодня ты один, вчера был другим, завтра будешь третьим. Где же ты истинный? Это и решит Лабиринт. Он выявит твою настоящую сущность и…

— Так что же тут плохого?

— Ничего. — Чанси сделал еще глоток и закрыл лицо руками, голос его стал глухим и невнятным. — Ничего плохого. Это даже хорошо. Ты станешь самим собой, и чужие заботы перестанут тебя волновать. Печали не будут печалить, горе покажется сладким, а обида испарится, как вода на огне.

Все это не просто хорошо, а прямо-таки замечательно. Ты забудешь о предательстве друзей, о смерти матери. Об идиотке жене, ждущей тебя за морем, о потаскухе дочери. Ты забудешь все, что хочешь забыть. Но что у тебя останется? — Чанси посмотрел на меня сквозь растопыренные пальцы тусклыми глазами. — И что есть сейчас? Почет? Деньги? Слава? Но все это так мелко на фоне Лабиринта.

Впрочем, ты же ничего не знаешь. Мы воевали за этот остров много лет и что получили? О, как смешно, как жестоко распорядилась судьба нашей победой! Как радовались мы, когда они вдруг перестали сопротивляться! Веришь ли? Легендарный остров Благоденствия, неприступный ни для западных, ни для восточных соседей, вдруг открыл свои гавани-крепости.

Мы ринулись сюда, как голодные волки, и… Здесь почти не осталось людей. Только шуаны и шапу. Сначала мы не поняли, что произошло, — мы ничего не знали о Лабиринте. А когда узнали, было уже поздно. Наши армии таяли на глазах. Мы даже не успели как следует подраться между собой за владение островом — люди Запада и люди Востока. Лабиринт победил нас. Естественно. Солдаты быстро о нем пронюхали и проделали то же, что и местные жители. Шапу, шуаны, бифэни, цилини… Мы везли и везли сюда людей — здоровых, сильных мужчин и женщин, мы надеялись возродить этот остров, а Лабиринт, словно гигантская мельница, перемалывал их и перемалывал. Они шли туда сами. Мы замуровывали один вход — люди шли в другой… Эта гора, эта проклятая гора словно смеялась над нами!

Ты понял, о чем я говорю? Прошедшие Лабиринт могут жить по пять-шесть человеческих жизней. Они не умеют плакать, не умеют смеяться. Они ничего не боятся! Они не люди. Их нельзя обложить налогом, заставить работать или воевать. Их можно только убить! Ты понимаешь, только убить! Но кому надо убивать этих бездушных скотов?

Чанси убрал руки от лица и посмотрел на меня неожиданно трезвым и умным взглядом.

— Я спрашиваю тебя, Пришедший, что делать?

— Почему разбился корабль в Западной Гавани? Что за чудовища живут в бухте?

Чанси кивнул.

— И это тоже. Бифэни. С каждым годом их становится все больше. Они закрывают путь на остров. А корабли все идут и идут. И знаешь, кого они теперь сюда везут? Разочарованных. Теперь этот остров называют Островом Успокоения. Лабиринт манит не только нас, живущих рядом. Слава о нем разнеслась далеко, и к нему едут из заокеанских стран. Едут, чтобы перестать быть людьми. Ты можешь это понять? Нет. Не можешь. Ты слишком мало здесь жил, но Лабиринт еще позовет тебя. Люди отдают последние деньги, чтобы попасть сюда и войти в Лабиринт. А ведь раньше это слово числилось тут едва ли не ругательством, говорить о Лабиринте считалось зазорным. За распространение сведений о нем грозила ужасная казнь. Их не смущает даже то, что большинство кораблей гибнут в бухтах, а пытающихся спастись пожирают бифэни.

— Так что же, это самоубийцы?

— Пей, у тебя плохо смазаны мозги. Лабиринт — это самый легкий путь избавления от земных страданий. Это новое рождение. Человек все помнит, но ни о чем не жалеет. Самоубийц мало — смерть страшна. Лабиринт дает чуть ли не бессмертие… Он зовет меня… Он давно зовет меня, и я устал сопротивляться. Зачем?

Чанси надолго затих, глядя куда-то поверх меня. Я пригубил вино, пытаясь осознать услышанное. Чанси говорил бессвязно, и все же…

— Ты видел, сколько добра собрали мои мародеры? Они хотят вернуться на родину и стать богатыми, уважаемыми людьми. О! Этот Город можно грабить долго, его сокровища не вывезти и на сотне кораблей. Но зачем их везти? Многие, сделав состояние, уехали отсюда, когда кораблям еще ничего не угрожало. А теперь… Разве куплю я на все собранные здесь богатства новую жизнь? А Лабиринт продлит ее в пять раз бесплатно!.. Это будет не человеческая жизнь… К тому же они счастливы… Все забыть… — Чанси обнял ладонями бокал и замолчал, уставившись в стол.

В комнате стало совсем темно, и я не заметил, как из-за одной из портьер появилась высокая стройная женщина в длинном темном платье. Она прошла за спиной Чанси, и тут же одна из занавесей, укрепленных, как мне казалось, на стене, ушла в сторону, превратив узкое окно в широкий проем, ведущий на балкон. В комнату хлынул лунный свет.

Чанси поднял голову, посмотрел в звездный простор и сдавленным голосом продекламировал:

Как рано темнеет,

Как быстро кончается жизнь…

— Отец, ты опять… — начала женщина и замолкла.

Не ответив, Чанси наклонил над своим бокалом украшенный драконами кувшин.

— Принести свечи? — Женщина смотрела на меня, и глаза ее загадочно мерцали в лунном свете. Узкое белое лицо, удлиненное высокой прической, казалось таинственным и прекрасным.

— Это госпожа Сихэ, моя дочь. — Чанси сделал ударение на слове «госпожа» и едва заметно улыбнулся. — Спасибо, нам не нужны свечи. Темнота беседе не помеха.

Женщина поклонилась и исчезла — словно растворилась во мраке.

— Госпожа Сихэ… — Чанси отхлебнул из бокала еще глоток. — Она тоже бредит Лабиринтом, но не смеет говорить об этом при мне… Зачем ты пришел сюда, человек?

— Меня послали в Город люди с побережья.

— Какие люди?

— Купец Эрфу и какой-то старик, его зовут Лэй.

— Эрфу? Жив еще, значит. Мои слуги надеются вернуться на родину, а у него давно уже все разбежались. Небось приглашал к себе в помощники?

— Приглашал. После того, как побываю в Городе.

— Смотри-ка ты, осторожничать стал. И еще на что-то надеется. Будто кто-то может избежать чар Лабиринта. Чудак! Все его работники, нанятые из Пришедших, сбежали, а он продолжает вербовать новых.

— Почему же он сам не ушел в Лабиринт?

— Уйдет, куда ему деться.

— А почему эти, шуаны и шапу, радовались гибели корабля?

Чанси пожал плечами.

— Они не радовались. Они не умеют радоваться. После гибели очередного корабля они собирают выброшенные морем вещи и меняют их у рыбаков на рыбу и одежду.

— А кто такие рыбаки?

— Это люди, живущие в поселке на юге острова. Только они еще могут сопротивляться Лабиринту. Потому что не утратили веру.

— Во что?

— А, — Чанси слабо махнул рукой, — они по старинке поклоняются Солнцу, веруют в Огненную Черепаху. — И с тоской в голосе добавил: — Но они хоть во что-то верят…

— Почему же они сами не берут необходимые вещи в Городе?

— Город для них табу. Их старейшины боятся отпускать сюда рыбаков, иначе те уйдут в Лабиринт.

— И вера не поможет?

— У них вера не в сердце — у них вера является законом.

— А шуаны и шапу? Зачем им ждать гибели корабля? Ведь они тоже могут взять в Городе все, что нужно для мены?

— Они и берут. Каждый берет где ему ближе: горожане — в Городе, жители Гавани — на побережье. Да им ведь много и не надо. Гибель корабля для них скорее развлечение, чем статья дохода. Они ведь могут обходиться и без одежды, и без рыбы. Фруктов в лесах хватит на всех.

Чанси допил содержимое бокала и поднялся со стула. Покачнулся, но на ногах устоял. Лицо его искривила гримаса.

— Который уже день борюсь с собой. Который день… Вино уже не помогает. Лабиринт зовет меня… Мне хочется стать совсем другим и жить долго-долго. — Опираясь о стол, он двинулся к балкону. — Во мне словно два человека сидят. Одному хочется в Лабиринт, хочется измениться, забыть обо всем и жить долго, беззаботно, беспечально. Жить так, как растет трава, как растут деревья. О, Лабиринт — это искушение! А другой — другой ненавидит эту проклятую гору, отнимающую у человека все человеческое и дающую взамен долголетие и равнодушие черепахи… Эта гора убила Город, она убивает остров… Поверь, если так пойдет дальше, она убьет все человечество. Ведь люди плывут сюда… Пойдем, подышим воздухом.

Мы вышли на балкон, Чанси — пошатываясь и опираясь о стены, я — следом за ним.

— Смотри, ни одного огонька. — Он махнул рукой.

Под нами чернела тьма. Луна скрылась за тучу, и только редкие звезды сияли на небе. Чанси облокотился на невысокую балюстраду и продолжал бормотать себе под нос, не обращая ни малейшего внимания на мое присутствие:

— Лабиринт… Это сильный магнит. Человеку не устоять… Бифэни, цилини… Чем плоха их жизнь? Даже они… Страх смерти… Стоит ли жизнь того, чтобы… Нет, человеку не устоять…

Он закрыл глаза и затих. Подождав минуту-две, я тронул его за плечо, опасаясь, что ему стало совсем плохо. Чанси вскинул голову, лицо его приняло осмысленное и даже надменное выражение.

— Это трудно. Трудно остаться человеком, когда рядом Лабиринт. Но мы должны оставаться людьми. Ты Пришедший, и тебе не понять, что значит двадцать лет жить на грани предательства самого себя. И главное, непонятно, что же я боюсь предать? Что значит быть человеком? И надо ли им быть? Но оставаться им надо. Двадцать лет! Ты не поймешь и, конечно, осудишь. Но главный-то судья себе я сам! — Чанси замолчал и выпрямился. Теперь он совсем не походил на человека пьяного или замученного мировой скорбью. — А вот и луна. Ты мой гость, но, может, не сочтешь за труд принести бокалы и кувшин с вином?

Я посмотрел на него с удивлением: только что этот человек еле языком ворочал и вдруг ожил, — кивнул и направился в комнату. Поставил на поднос кувшин и бокалы и вернулся на балкон, однако Чанси там уже не было. Я внимательно осмотрелся — деться ему было некуда: луна вновь ярко освещала и сам балкон, и гладкие поверхности примыкавших к нему стен. И тут меня поразила догадка: кажется, Чанси видел только один путь оставаться человеком и не поддаться Лабиринту… Поставив поднос на пол, я перегнулся через балконный парапет. Вгляделся в темноту. Так и есть.

Вбежав в комнату, я несколько раз громко хлопнул в ладоши, созывая людей.

* * *

— Сколько можно спать, друг? — Петрович склонился надо мной, и мне были хорошо видны его глаза — серо-зеленые с рыжими разводами вокруг зрачков.

— Ну вот, так-то лучше. Как тебя зовут, скажи. Чтоб жене, детишкам сообщить. Фамилия-то какая?

— Смотрит? Может, позвать кого?

— Чего звать-то? Вот если бы заговорил. Ну, друг, губы-то разлепи, молви словечко.

Он просил так настойчиво, будто от того, скажу я что-нибудь или нет, зависит его судьба. Но что я могу ему сказать? Я не помню ни имени своего, ни фамилии. Се назвала меня Дигуан, но ведь это не настоящее имя. Не помню, чтобы я приносил кому-либо особую радость.

Петрович выспрашивал меня на разные лады, будто надеялся найти волшебное слово, которое разомкнет мне уста. Но я его не слушал. Я думал о том, что имя — это не главное. Главным было что-то другое. Но что именно, я вспомнить не мог. Что-то, о чем я уже думал, будучи здесь, в больнице…

— Не понимает, — сокрушенно покачал головой Петрович. — Эх, бедолага. Был бы хоть в своем городе, а то прилетел черт знает откуда — и вот нате вам.

«Прилетел черт знает откуда» — в мозгу у меня будто что-то щелкнуло и включилось: прилетел. И тут же я вспомнил, как приземлился в Северограде, вспомнил автобус и подобравшую меня попутку. Вспомнил, ради чего я принял приглашение и прилетел на конференцию.

Разлепить губы было трудно. Словно не было у меня рта — так плотно они сомкнулись, спаялись друг с другом. Мышцы лица не слушались, язык распух, пошевелить им не было никакой возможности. Главное, не торопиться, тихо, тихонечко, спокойненько подготовиться, а то унесет меня опять в далекие дали. То есть я не против унестись, но сначала надо закончить дела здешние, то, ради чего я жил и что считал главным в этой жизни.

Мне все-таки удалось разлепить губы. Глядя на плавающий над головой потолок, я дождался, когда Петрович снова склонится ко мне, и, стараясь говорить отчетливо, выдавил из себя:

— Портфель, мой портфель.

Петрович улыбнулся, потом уголки рта его опустились и он виновато заморгал глазами:

— О чем ты, милый? Что тебе, не слышу? Говори внятно. — Он приблизил ухо к моим губам.

Превозмогая слабость, я повторил:

— Портфель. Где портфель? — Я старался говорить громко и внятно, но сам не услышал своего голоса. Глупо было надеяться, что кто-то другой услышит и поймет. Но Петрович услышал и понял.

— Портфель? — Лицо у него приняло удивленное, обиженное и растерянное выражение одновременно. — Слышь, он о портфеле спрашивает! Где мой портфель, говорит! Так что портфель-то? Ты фамилию свою скажи, фамилия нужна. А вещички твои в машине сгорели. Не до них было. Хорошо хоть самого вытащили… — Голос Петровича становился все тише и невнятнее. Да и что его слушать, если портфель сгорел. Сгорело то, над чем я так долго работал, над чем, сами того не подозревая, работали почти все сотрудники нашего сектора. Проклятие! Может ли быть что-нибудь глупее…

* * *

— Сбежал! — сказала госпожа Сихэ, и полные губы ее презрительно дрогнули. — Трус!

— Ушел… — растерянно сказал черноволосый, сгорбился и закрыл лицо руками.

— Хозяин умер. Что же теперь будет? Куда мы денемся? — Высокий безвольно опустил руки. — Теперь нам одна дорога — в Лабиринт.

— Ерунда! Глупости! — В голосе госпожи Сихэ зазвенел металл. — Завтра же я пойду к Гуанли. Он устроит наши судьбы.

— Ты выйдешь за него замуж, госпожа?

— Да. Я не собираюсь подыхать на этом проклятом острове. Не собираюсь превращаться в бесчувственную скотину.

— Но захочет ли господин Гуанли?..

— Меня — нет. Он слишком дряхл для этого. Как, впрочем, и большинство мужчин в этом проклятом городе. Но вас и все, что здесь осталось, он, безусловно, пожелает прибрать к рукам. А брак — самый простой для этого способ.

— Мы снова увидим родину! Госпожа, ты возвращаешь нам надежду, а вместе с ней и жизнь… — начал черноволосый, но Сихэ прервала его:

— Довольно болтать! Завтра на восходе солнца предайте тело моего отца земле. Да смотрите, чтобы все было сделано как следует! — Она повернулась и поманила меня пальцем: — Пойдем, нам надо поговорить.

Я бросил последний взгляд на укрытые пурпурным полотнищем останки Чанси и последовал за госпожой Сихэ.

Взяв в нижнем зале толстую свечу, она неторопливо поднялась на второй этаж, где располагались личные апартаменты хозяев дома, и, пройдя анфиладу роскошно обставленных комнат, остановилась в небольшом квадратном зале, задрапированном темной бархатистой материей. Поставила свечу на крохотный столик и безучастным голосом предложила:

— Усаживайся и расскажи, о чем говорил тебе мой отец в свои последние минуты.

Я примостился на низенькой, обтянутой темной материей скамеечке и начал довольно бессвязно пересказывать предсмертный монолог Чанси.

Госпожа Сихэ слушала молча, не прерывая меня и не поторапливая, когда я делал паузы, чтобы собраться с мыслями. Несмотря на то что я старался слово в слово передать речь покойного, очень скоро рассказ мой был завершен, и я вздохнул с облегчением. Мне не терпелось поскорее покинуть этот мрачный дом и его странную хозяйку, смотревшую на меня неподвижным взглядом мерцающих глаз. Я готов был поклясться, что она не слышала ни единого моего слова, занятая какими-то своими думами.

— Ну что ж, благодарю за рассказ, — прервала наконец госпожа Сихэ затянувшееся молчание. Грациозно поднялась, отошла в дальний угол комнаты, терявшийся в темноте, и, вернувшись, поставила на стол две крохотные чашечки из тончайшего фарфора, наполненные темной, остро пахнущей жидкостью.

— Этот напиток не опьянит, но придаст тебе силы и поможет забыть о минувших неприятностях, — проговорила она и придвинула мне чашечку. — Выпей, я сейчас приду, и мы продолжим разговор. Мне хочется задать тебе несколько вопросов.

Госпожа Сихэ внимательно проследила за тем, как я выпил психостимулятор, ободряюще улыбнулась и покинула комнату.

Странная женщина. Она нисколько не удивилась, узнав, что ее отец покончил с собой, словно ожидала этого. Не зарыдала, не заплакала, не проронила ни единой слезинки. Слуги, кажется, были больше потрясены смертью Чанси, чем она. Но зачем тогда ей понадобилось слушать мой лепет? И какие еще вопросы она собирается мне задать?

Я поднялся, решив, что лучше поскорее покинуть этот дом и вернуться к Се. Завтра утром я могу снова прийти сюда и продолжить свои изыскания. А пока лучше вернуться к Се — для начала впечатлений хватит. Я представил, как обрадуется моему возвращению девушка, и сделал несколько шагов к выходу, но в эту секунду в комнату вошла госпожа Сихэ.

В первый момент я ее не узнал. Будто еще тоньше стала, еще выше. Припухшие губы ее маленького рта багровой раной выделялись на матово-белом лице, изгиб тонких бровей из надменного превратился в волнующе-капризный, узкий высокий лоб и длинный с горбинкой нос напоминали что-то врубелевско-демоническое, глаза засияли еще таинственней.

— Ночь катится под гору. — Бархатно-черный голос госпожи Сихэ, казалось, утонул в темных углах комнаты.

Не обращая на меня внимания, она взяла свечу и перенесла на высокий столик, стоящий в нише стены. Поднесла к ней какой-то прутик, и тут же по комнате поплыл легкий голубоватый дымок, наполняя ее густым терпким ароматом.

Госпожа Сихэ обернулась ко мне, и полы ее темного платья разлетелись от резкого движения, обнажив стройные длинные ноги, оплетенные до колен тонкими ремешками сандалий.

— Ну! — В глазах ее металось зеленое пламя, губы влажно блестели. Я почувствовал, как что-то подкатило к горлу, и шагнул навстречу женщине, которая вдруг перестала быть госпожой Сихэ из Города Желтой Черепахи, превратившись в девушку, некогда безнадежно и бесконечно долго любимую мною. Я протянул руки, чтобы обнять ее, но она быстро отстранилась, снова став прежней госпожой Сихэ. Лицо ее выражало презрение, поднятые брови, казалось, спрашивали: «Это что еще за новости?»

Богиня. Это, конечно же, богиня, божество, которое я желал, которым я должен был обладать. Немедленно.

Она смотрела на меня презрительно, вожделенно, смотрела, как удав на кролика, она ненавидела и хотела меня, хотела моего унижения и моей власти… Впрочем, черт знает, чего она хотела!

Я опустился на колени и уткнулся лицом в ее платье. Легкая рука легла мне на голову, пробежала по плечам, мой плащ упал на пол.

Я целовал ее ноги, ее сандалии, маленькие пальчики и длинные голени, поджарые мальчишеские бедра… А она, запустив пальцы в мои волосы, расчесывала их и гладила меня, как ручного пса. Мне хотелось проклинать ее, молиться на нее, кусать ее и целовать, рычать и выть от восторга. Голова шла кругом, терпкий медовый аромат становился все гуще и гуще…

* * *

— Проснись, уже утро! — произнес над моим ухом глуховатый женский голос. Я открыл глаза. На широкой низкой тахте возле моих ног сидела госпожа Сихэ.

В помещении царил сумрак, свет наступившего дня едва пробивался откуда-то из-за ширм, затянутых темной материей.

У госпожи Сихэ было лицо постаревшей девочки, и мне не верилось, что всего несколько часов назад я любил ее, а она змеей извивалась в моих объятиях, оглашая анфиладу комнат протяжными звериными стонами. Интересно, она тоже пила эту возбуждающую дрянь или у нее все это от страсти?

— Привет, — сказал я, закинув руки за голову и бесцеремонно разглядывая женщину, сидящую на тахте.

Длинное желтоватое лицо ее имело нездоровый вид: нижние веки опухли, от глаз разбежались морщины, резкие складки легли по углам неестественно ярких губ. Белая полупрозрачная накидка не могла скрыть худобу тела, ее выпирающих ключиц.

— Ах ты мой… ягненочек! — Госпожа Сихэ приникла ко мне, губы ее раздвинулись, приоткрыв мелкие белые зубы. — Ну обними же меня, не стесняйся! Не лежи, как чурбан!

Я невольно потянул простыню на себя, и тогда госпожа Сихэ, улыбнувшись еще «ослепительнее», перехватила мою руку и положила себе на грудь. «Вот уж истинно — бодливой корове…» — подумал я, пытаясь подавить отвращение, которое вызывала во мне эта женщина. Ее жадный взгляд, плотоядно приоткрытый рот и обвисшие бледные груди.

Я рывком соскочил с кровати и принялся натягивать штаны, судорожно соображая, как бы поделикатнее избавиться от этой похотливой самки.

— Извини, но я не привык заниматься любовью по утрам, — наконец выдавил я первое, что пришло в голову. Лишь бы она сейчас отстала, а там выкручусь.

— Да? Любовью хорошо заниматься в любое время суток, — помедлив, сообщила госпожа Сихэ, чуть растягивая слова. — Но раз у тебя на этот счет есть свои правила, будем ждать вечера. — Она выскользнула из комнаты, бросив напоследок: — Завтрак будет внизу, в зале приемов.

Когда я спустился вниз, там, как я понял, собрались все обитатели этого дома: госпожа Сихэ, трое уже знакомых мне мужчин и толстая неопрятная женщина, совмещающая, по-видимому, должность повара и горничной. При моем появлении оживленный разговор стих, и я понял, что говорили обо мне. Уловив насмешливый взгляд человека с бородкой и сочувственную улыбку черноволосого, я окончательно уверился в этом, и настроение у меня стало портиться — не люблю, когда шушукаются за моей спиной.

За завтраком, состоявшим преимущественно из местных фруктов, царило напряженное молчание. Но связано оно было, как мне показалось, не со смертью Чанси, что было бы вполне естественно, а с моим присутствием. Черноволосый попытался разрядить атмосферу, сравнив наше сосредоточенно жующее общество с компанией шуанов, но это никого не развеселило.

Покончив с завтраком, госпожа Сихэ поднялась с изящного кресла и сказала:

— Итак, мы с Шерфу отправляемся сейчас к Гуанли, а вы начинайте собирать и упаковывать имущество. В ваших интересах работать быстро и старательно. — Она окинула нас строгим взглядом и, гордо закинув голову, вышла из зала; следом за ней выскочил мужчина с бородой.

Я было уже раскрыл рот, чтобы, пользуясь отсутствием Сихэ, втянуть оставшихся в разговор, как мужчины переглянулись и встали из-за стола. Следом за ними поднялась и женщина. Дожевывая на ходу ломтики местной хурмы, она принялась собирать посуду. Обо мне, кажется, забыли, и я увидел в этом доброе предзнаменование. Подождав, пока кухарка вынесет блюда с фруктами и объедками в одну из комнат, примыкающих к залу, я тоже покинул свое место.

Внимание мое давно уже привлекли предметы, выставленные у стен. Судя по высоким полукруглым окнам и искусной отделке стен, помещение это действительно было когда-то залом приемов, однако сейчас оно больше напоминало склад или кладовую. Вероятно, за неимением более подходящего места слуги Чанси притаскивали сюда все ценное, что им удавалось обнаружить в Городе.

Здесь была мебель розового дерева, бронзовые и мраморные скульптуры и статуэтки, шкатулки, ларцы, всевозможная металлическая посуда, мечи и щиты, украшенные сценами войны и охоты. В зале были собраны не только произведения искусства и предметы роскоши, но и просто вещи, обладающие в глазах местных жителей известной ценностью: слиток меди, крупные куски яшмы и нефрита, диковинного вида орехи размером с человеческую голову, высокие кувшины из звонкой обожженной глины.

Побродив по залу и удовлетворив свое любопытство, я решил, что пора отсюда выбираться. В этом доме хорошо меня приняли, но лучше визит не затягивать. Если я хочу избежать сцен и объяснений, не стоит дожидаться возвращения госпожи Сихэ.

Размышляя таким образом, я двинулся к главной лестнице. Я не ожидал, что кто-то заинтересуется мной, и потому был неприятно удивлен, когда, миновав несколько комнат, уже у самой лестницы натолкнулся на высокого мужчину, которого черноволосый, помнится, называл Еань. Он упаковывал в большой, разрисованный фигурами фантастических птиц и зверей сундук металлические безделушки: гребни для волос, браслеты, цепочки, бронзовые зеркала и прочую мелочь, перекладывая ее лоскутами белой материи.

Услышав мои шаги, Еань поднял голову, но не посторонился, а остался стоять, закрывая своим телом узкий проход к лестнице между стеной и сундуком. И тут у меня впервые возникло подозрение, что выйти отсюда будет не так-то просто и фраза о том, что придется ждать вечера, была брошена госпожой Сихэ не случайно.

— Готовитесь к отъезду на родину? — как можно непринужденнее поинтересовался я.

— Укладываемся. День такой вышел. Сначала хозяина в землю уложили, а теперь вот вещички его в сундуки укладываем, — усмехнулся Еань.

— Уже похоронили? Жаль, я хотел с ним проститься. А где его могила?

— Там. — Еань неопределенно махнул рукой.

— Можешь свести меня к ней?

— Не, не могу. Не велено.

— Почему же?

— Не велено тебя из дома выпускать.

— Ничего себе приказ! Да впрочем, я и не собираюсь уходить. Только взгляну — и назад.

— Знаем, как ты взглянешь. Лишил красавицу невинности и тикать? — Еань распрямился, упер руки в бока и рассмеялся дребезжащим смехом. — Ты удерешь, а кто ее утешать будет?

— Ты и будешь! — тоже рассмеялся я, стараясь попасть ему в тон.

Еань прекратил смеяться и так стремительно захлопнул рот, что лязгнули зубы.

— Нет, с меня хватит. Меня уж от одного ее вида воротит. Да и прискучили мы ей. Она прихотливая, ей каждый раз новенькое подавай.

Ну ясно. Чанси выбрал свой путь спасения от Лабиринта, она — свой. А этот молодец, интересно, чем дышит?

— Значит, не выпустишь? — Я оценивающе осмотрел его мускулистую фигуру.

— Не-а! — Еань поймал мой взгляд и демонстративно напряг бицепсы.

Мы помолчали.

— Если хочешь, могу пропустить на второй этаж — отдохнешь, пока наша потаскуха не пришла. Ночь-то небось не спал? И в эту не придется — с ней не поспишь! — сказал Еань дружелюбно и расхохотался, показывая крупные лошадиные зубы.

— Пожалуй, — согласился я, дав ему отсмеяться.

Еань посторонился. Под его бдительным взглядом я прошел к лестнице и начал подниматься в апартаменты госпожи Сихэ.

* * *

Я сидел на краешке широкой тахты и перебирал баночки и флакончики, стоявшие на туалетном столике хозяйки.

Первым моим побуждением после разговора с Еанем было немедленно найти выход и, несмотря на запрет, удрать отсюда. Однако после того как я обошел комнаты и залы и убедился в том, что при желании покинуть этот дом не составит большого труда, мысль о побеге перестала меня занимать. Не для того я пришел в Город и искал встречи с нормальными людьми, чтобы при первых шероховатостях в отношениях с ними удариться в бега.

Да и куда бежать? Зачем? Я слишком мало знаю, чтобы действовать разумно. Более того, после недолгих размышлений у меня возникло чувство, что все происходящее со мной как бы укладывается в некий неизвестный мне сценарий, который по ходу развития должен привести или даже вынудить меня к действиям естественным, необходимым и единственно возможным.

Если говорить по совести, то и особых поводов для побега не было. В конце концов худшее, что меня ждет, — это объяснение с госпожой Сихэ, но объяснение это должно быть неприятно ей гораздо в большей степени, чем мне, и, надо надеяться, она сумеет его избежать. А то, что она прониклась ко мне симпатией, скажем так, должно тешить мое самолюбие, а вовсе не пугать.

Я развалился на тахте, прикрыл глаза и подумал, что, не встреться мне Се, еще неизвестно, как бы сложились мои отношения с госпожой Сихэ. Человек, попавший в чуждый ему мир, не должен привередничать и пренебрегать добрым к себе отношением. Я рассмеялся собственной зауми, но тревожные мысли о ждущей меня девушке прогнать не смог.

Собственно, о любви здесь не могло быть и речи. Но звук голоса, соприкосновение тел, запах — это ведь тоже что-то значит. И пусть ханжи рассуждают о плотском как о чем-то второстепенном, много ли без него будет стоить единство душ? На земле соединились две половины человека, созданные на небе… А не встретились бы, не произошло бы дивной случайности, в которой кто-то усматривает закономерность, неужели они так бы и остались одинокими в мире? Вовсе нет. Нашлась бы другая половина для каждого, потекла бы жизнь по другому руслу. Значит, много наших половин бродит по земле. А уж с какой повезет соединиться и что этому поможет — взгляд, слово, пожатие рук — не все ли равно?

Мысли мои все больше теряли определенность, все дальше уходили от дома Чанси, от госпожи Сихэ, от ждущей моего возвращения девушки, к которой я испытывал нечто большее, чем простую симпатию. Но и на них, еще не названная, почти никак не ощутимая, лежала тень, накрывшая и уничтожившая Город Желтой Черепахи, — тень Лабиринта.

* * *

— Я считаю, что вечерняя трапеза — дело интимное и присутствие посторонних может только все испортить.

Я кивнул. Госпожа Сихэ разлила бульон по чашам, поставила между нами блюдо с жареным мясом.

— Как тебя принял господин Гуанли?

— Как нельзя лучше. Мы обменялись кольцами. — Она слегка повернула ладонь, чтобы я мог видеть символ помолвки. — С сегодняшнего дня я его невеста, а свадебные формальности мы завершим по возвращении на родину.

— И когда вы собираетесь отбыть?

— Как можно скорее. Последний корабль Гуанли должен прийти через один-два месяца. Большую часть товаров мой жених уже отправил, и по крайней мере три корабля прибыли благополучно.

— А много ли еще восточных купцов осталось в Городе?

— Пятеро, и с ними около сотни слуг.

— Им удается противостоять влечению Лабиринта?

— Влечению Лабиринта? — Госпожа Сихэ удивленно вскинула брови. — Ах да, мой отец… Никакого влечения нет. Кто хочет, идет, кто не хочет — нет. Но идут в основном люди, не имеющие цели в жизни или отчаявшиеся этой цели достичь. Трусы, боящиеся смерти, глубокие старики, неудачники или уроды.

— Уроды?

— Ну да. Для того чтобы Лабиринт изменил их внешность. А нормальному человеку что делать в Лабиринте? — Госпожа Сихэ поднесла к губам бокал, из которого еще вчера пил Чанси.

— Значит, твой отец?..

— Да, он всегда грезил, не мог остановиться на достигнутом и насладиться прелестью доступного. Философия — для купца штука вредная. На родине он мог бы достигнуть очень высокого положения. Мог иметь все, чего душа ни пожелает, но душа его жаждала самопознания, и ясно, что он был обречен.

— Значит, твоя цель занять высокое положение?

— Все мы, кто остался и не ушел в Лабиринт, хотим этого. Тщеславие, жажда власти, стремление возвеличиться, наверно, самый прочный канат, привязывающий человека к жизни. Нет его — и появляется «влечение Лабиринта». — Госпожа Сихэ улыбнулась. — А я хочу власти! Хочу видеть толпы людей у моих ног! И я их увижу! — Глаза ее сверкнули, и она на миг прикрыла их ресницами.

— Но почему же тогда не бегут слуги?

— Большинство ушли. Нормальных людей так мало. — Она потянулась к плодам. — Остались только те, кто хочет возвыситься. Это здесь они слуги, хотя ты мог заметить, что отношения у нас почти семейные. — Она вновь улыбнулась. — Иначе тут нельзя. Однако, вернувшись на родину, они сразу станут значительными господами. Пятая часть всего, что есть в доме, по уговору принадлежит им, а это, поверь, совсем не мало.

— Вероятно, — согласился я, вспомнив сваленные в зале приемов вещи. — Значит, остались только властолюбцы? А правда, что Лабиринт может изменять внешность людей?

— Может. Он даже может сделать женщину мужчиной, а мужчину — женщиной. Он даже способен женщину сделать девушкой. — Госпожа Сихэ захихикала. — Да только никому в этом проку не бывает.

— Почему? — У меня уже мелькнула догадка, и я поспешил ее проверить. — Прошедшие Лабиринт не могут иметь детей?

— Ха! Они не только не способны делать детей, они не могут любить. Им это не надо, они этого не хотят. Ну правильно, должен же Лабиринт брать что-то взамен. Ведь это только в сказках чудеса творят бесплатно. — Госпожа Сихэ пригубила бокал. Я и не заметил, что она успела изрядно подзаправиться.

— А какая разница между шуанами и шапу?

— Ну… Шуаны — это те, кто входил в Лабиринт раз или два и еще что-то чувствует, соображает. А шапу — это уже готовые. Те, кого Лабиринт слопал. Их уже ничто не интересует, они даже есть не хотят, потому и мрут. Если бы не это, на острове давно уже было бы нечем дышать. А впрочем, это все ерунда. Это нас не должно волновать. — Госпожа Сихэ отодвинула недопитый бокал. — Мы-то не шуаны и не шапу. Мы в состоянии получить от жизни массу приятного и, главное, способны хотеть это получать. — Она поднялась и подошла ко мне. — Ты ведь еще способен хотеть, не так ли?

Она нагнулась и попыталась поцеловать меня, но я отстранился.

— Погоди, сядь. Я способен хотеть, но тебя не хочу.

— Ну, яг-не-но-чек! — укоризненно и слегка насмешливо протянула госпожа Сихэ. — Не огорчай меня. Ты вел себя вчера просто прекрасно. Не порть впечатление, не набивай цену. Или ты хочешь что-нибудь получить за услуги? — Она направилась к туалетному столику и вернулась с двумя уже знакомыми мне фарфоровыми чашечками. — Пей, а потом проси чего хочешь. Возьмешь в доме любое барахло. Все, что приглянется. Человеческие отношения дороже.

— Не буду пить, — твердо сказал я. — У тебя мужиков, кажется, и так хватает.

— Ревнуешь? Да ведь это не мужчины — рухлядь безмозглая! Для них что женщина, что корова. Надоело! Ну, пьешь?

— Нет, — сказал я и поднялся из-за стола. В одном из соседних залов есть выход в коридор, ведущий на крышу дома, с которой можно перебраться на крыши соседних зданий. Кажется, пришла пора им воспользоваться.

— Ладно, — неожиданно согласилась госпожа Сихэ. — Не хочешь — не надо. Раз договорились ждать до вечера, будем ждать. Может, тогда ты смилостивишься. — Она несколько раз хлопнула в ладоши. — Орехов, сладостей, вина?

— Лучше продолжим нашу беседу.

— Ну-ну, — подбодрила она меня.

— Расскажи мне, что такое Лабиринт, как он возник и кто такие рыбаки?

— Про Лабиринт я и сама ничего толком не знаю, да, пожалуй, и никто не знает, а рыбаки… — Госпожа Сихэ задумалась.

В этот момент на пороге комнаты появились Еань и черноволосый.

— Ты звала нас, госпожа?

— Да. Этот мальчик не хочет пить мой бальзам. Помогите ему. — И, повернувшись ко мне, добавила: — А о рыбаках мы поговорим в другой раз, хорошо?

Я рванулся из-за стола, опрокинул его и схватил скамеечку, на которой сидел, — единственное оружие, оказавшееся под рукой. Швырнул ее в Еаня, но промахнулся. И тут же слуги повисли у меня на плечах. После непродолжительной борьбы я был принужден к смирению.

— Любопытно, что из этого выйдет? — задумчиво спросила госпожа Сихэ, подступая ко мне с бокалом, до краев наполненным любовным зельем. — Держите его крепче.

Я шарахнулся в сторону, но держали меня крепко.

— Открой ротик, птичка! — прощебетала Сихэ, поднося бокал к моему лицу.

— Открой, не все же нам страдать! — хихикнул Еань и легонько ткнул меня под дых, так что я согнулся и повис на руках слуг. Драчун я никудышный, и даже последнее средство — лягание ногами не вернуло мне свободы.

Я кашлял, захлебывался и задыхался, но совместными усилиями мучители все же влили мне в глотку содержимое бокала.

— Подержите его еще минуточку, а то опять начнет спрашивать о Лабиринте и рыбаках, — сказала госпожа Сихэ, приближаясь, и принялась вглядываться мне в глаза.

Гадина, подумал я, решив, что уж этого издевательства ей точно не прощу. Пусть только эти вышибалы меня отпустят — удушу!

Госпожа Сихэ придвинулась вплотную и положила руки мне на бедра. Видимо, она что-то высмотрела в моих глазах.

— Ну хорошо. Довольно. Отпустите его и уходите.

Как только руки мои оказались свободны, я сжал их на горле госпожи Сихэ… У нее была очень нежная кожа, она имела такой чудесный желтоватый оттенок. И плечи… Ее плечи не были безвольно-покатыми — прямые и узкие, они, казалось, созданы для поцелуев… А эти трогательные ключицы… Нет, надо быть варваром, чтобы думать об убийстве, хотя мести эта женщина, конечно, заслуживает. Но пусть эта месть будет сладка и доставит нам обоим удовольствие…

* * *

— Скажи, а почему ты в медсестры пошла?

— Случайно. На биофак провалилась, в медицинский по конкурсу не прошла. Куда, думаю, деваться? А тут школьную подругу встретила, она и сманила в медучилище. А мне было все равно куда. Тем более меня туда без экзамена взяли — я им только бумажку из института принесла о том, что там сдавала, они и зачислили.

— А теперь как же?

— В этом году опять поступала. Снова баллов не набрала.

— Еще поступать будешь?

— Наверно. Не колоть же всю жизнь таким, как ты, задницы.

— А что, тоже работа.

— Работа. Если бы задницы были мягкие, а иголки твердые. А если все наоборот, то какая же это работа? Одно мучение. Кстати, я тебе книжку принесла.

— Да у меня есть. Вон ребята целую кучу натащили.

— Такой нету. Это мне подруга на неделю дала. Агата Кристи. Самое чтиво для больных, чтобы о своих ранах поменьше размышляли и унынию не предавались.

— Ну, спасибо, ну, благодетель! Я же теперь ночь спать не буду. Вот уж истинная сестра милосердия!

— Ручки целуй. Не каждому так с сестрой везет.

— С удовольствием. И ручки, и ножки, и губки!

— Ну-ну, я же пошутила!

— А я шуток не понимаю. И вообще, такымы вэщамы нэ шутат, как говорят грузины.

— Ну отпусти, с ума сошел! У тебя щеки, как наждак! Что с моими бедными ручками будет! Ой, ну не надо, ну пожалуйста!

— А лекарствами от тебя пахнет! Как на фармацевтической фабрике.

— Ты разве там когда-нибудь бывал?

— Бывал. Нас в школе на экскурсию водили. В целях профориентации.

— А я вот не бывала.

— Ничего, побываешь еще. Какие твои годы.

— А твои-то! Старик! Молчал бы уж.

— Без пяти минут тридцать. Все-таки.

— Ха! Все-таки! Ладно, лежи тут, читай.

— Верочка, вы не заболтались? Больные ждут!

— Иду-иду! Ну вот, теперь мне из-за тебя старшая нагоняй устроит.

— Ты ее сюда посылай. Я ей мозги запудрю, она тебя сиделкой ко мне определит.

— Была нужда. Тоже, счастье несказанное.

— Иди-иди, тебя больные ждут.

* * *

Я сидел на холодных камнях и смотрел на тускло светящееся озеро с поэтическим названием Озеро Звездного Блеска. Что делать дальше, я не знал.

Со времени побега от госпожи Сихэ прошло трое суток, но дома, где ждала меня Се, я так и не смог найти. Временами мне начинало казаться, что его никогда и не было в Городе Желтой Черепахи, да и сама Се лишь плод моей фантазии.

Улица за улицей обошел я всю западную часть города, облазил каждый мало-мальски похожий дом, но все тщетно. Ноги у меня гудели, а в голове крутилось утешительное изречение Гераклита, гласящее, что в один и тот же ручей нельзя войти дважды.

Мысль эта относилась и к таинственно исчезнувшему дому Се, который я уже отчаялся найти, и ко всему Городу. Теперь, когда я основательно с ним познакомился, он уже не напоминал мне декоративные руины, словно специально созданные для того, чтобы радовать глаз. Это был действительно заброшенный, мертвый город с заросшими улицами, разрушенными и неумолимо разрушающимися домами. Одни сохранились лучше, в другие заходить было опасно. Трухлявые полы, готовые обвалиться кровли, затопленные плесневелой водой подвалы, снующие по безлюдным комнатам крысы, одичавшие кошки и какие-то мелкие неизвестные мне зверьки — все это производило тягостное впечатление. Особенно гнетущим было зрелище шапу, живших в некоторых домах среди гниющих фруктовых объедков и там же безмолвно и равнодушно умиравших, когда пропадала охота есть и пить.

Несколько раз я взбирался на смотровую площадку, надеясь встретить там Гу, но безумная женщина не появлялась. Часто среди развалин мне встречались люди, рыщущие в поисках ценных вещей. Мы обменивались короткими фразами, после чего меня приглашали посетить того или иного купца и устроиться к нему на службу, я отказывался, и тем разговоры обычно заканчивались. Один раз какой-то мужчина даже попытался силой затащить меня к своему хозяину, но мне удалось вырваться и скрыться.

Я избегал людей, опасаясь, что они могут помешать розыскам Се, но сейчас, когда тщетность моих усилий стала очевидной, меня снова потянуло к общению. Я сделал все возможное, чтобы найти девушку, и единственное, что мне оставалось, — это попытаться расспросить о ней купцов и их слуг. Вряд ли они что-нибудь знают, но вдруг… Так уговаривал я себя, отчетливо сознавая, что на самом деле потерял всякую надежду, устал от бесплодных поисков и, главное, соскучился по людям. Мне хотелось услышать их речь, ощутить тепло их рук, удостовериться, что я не один в этом угасающем городе.

Поднявшись с прибрежных камней, я еще раз окинул взглядом озеро, поверхность которого начала металлически поблескивать в первых лучах восходящего солнца, и побрел вверх по дороге, к смотровой площадке.

* * *

— Не бойтесь, не бойтесь меня! Я не сделаю вам ничего плохого!

Мужчина, бежавший последним, остановился, угрожающе подняв копье:

— Что тебе надо?

— Я Пришедший и ищу людей!

— Мы не те, кто тебе нужен, иди своей дорогой. — Мужчина махнул рукой в противоположную сторону.

— Погоди! — Женщина и второй мужчина, остановившиеся поодаль от моего собеседника, подбежали к нему и принялись горячо спорить. До меня долетали только отдельные слова: «Чужой… может указать дорогу… если возьмем с собой… трудно…»

— Хорошо, беги за нами! — наконец крикнул один из мужчин, тревожно озираясь по сторонам.

Я перебежал дорогу и присоединился к незнакомцам. Мельком взглянув на меня, они продолжали путь.

Мы свернули на одну улочку, потом на другую, перелезли через разрушенную каменную ограду, продрались сквозь колючий кустарник, вскарабкались по крутой узкой лестнице, вырубленной прямо в скале, и оказались в каком-то круглом помещении без крыши, похожем на колодец.

— Здесь мы сможем переждать погоню. Устраивайся, Шун. — Один из мужчин начал расстегивать плащ, собираясь передать его женщине.

— Погоди, успеем еще отдохнуть, — остановила она его движением руки и выжидающе посмотрела на меня. Мужчины последовали ее примеру.

Несколько минут мы молча разглядывали друг друга. Знакомство наше произошло так быстро, что только сейчас я смог как следует рассмотреть моих новых товарищей.

Все они были темноволосы, одеты в традиционные для горожан синие одежды и удивительно молоды. Юноши, которых первоначально я принял за взрослых мужчин, сжимали в руках длинные копья с плоскими стальными наконечниками; на широком поясе девушки висел короткий, похожий на кинжал меч в кожаных ножнах. Юноши были хорошо сложены, но ничего примечательного в их внешности я не заметил. Девушка же показалась мне настоящей красавицей — судя по всему, она-то и была вождем и душой компании. Чуть раскосые глаза, придававшие ее смуглому круглому лицу особое очарование, смотрели на меня с нескрываемым любопытством и симпатией, однако я почему-то не сомневался, что при всей ее женственности Шун в случае необходимости не замедлит пустить в дело меч.

— Значит, ты Пришедший? — помедлив, спросила она. — И зачем же ты ищешь людей?

— Плохо быть одиноким в чужом мире.

Она кивнула:

— Одиноким плохо быть в любом мире. Но ты, как я вижу, не первый день в Городе и уже встречался с людьми? — Вероятно, она имела в виду мою одежду: штаны Лэя, плащ и сандалии, полученные мною в доме Чанси. — Почему же ты не ужился с ними?

— Ну, тому были особые причины…

— Какие? — тут же спросил один из юношей, тот самый, что предлагал мне идти своей дорогой.

— У нас нет оснований доверять каждому встречному. Мы и так проявили легкомыслие, позволив тебе присоединиться к нам, — добавил второй.

— Что ж, у меня нет причин что-либо скрывать.

— Вот и отлично. За беседой время пройдет быстрее. Эхуань, где твои запасы? Итсу, выгляни, посмотри, что происходит снаружи, — распорядилась Шун и, выйдя в центр окруженного стенами пространства, опустилась на земляной, поросший желтоватой травой пол.

Эхуань, передав девушке свой плащ, отошел к глухой стене, сложенной из плотно пригнанных каменных глыб, и принялся копьем раскидывать кучу булыжников у ее основания. Второй юноша исчез в низком полукруглом лазе, ведущем на лестницу.

Едва Шун успела устроиться на плаще, а я как следует осмотреться, вернулся Итсу и сообщил, что погони не видно. Вслед за ним подошел Эхуань, держа в руках небольшой сверток. Усевшись рядом с нами, он распаковал выпачканную в земле холстину и достал несколько кусков вяленого мяса и пригоршни три сморщенных сушеных плодов.

— Итак, ты собирался рассказать нам о себе, — напомнил он, сопровождая свои слова приглашающим жестом.

Рассказ мой занял совсем немного времени. Из восклицаний слушателей я уяснил, что о Се они слыхом не слыхивали, хотя и сами изредка встречали коренных жителей Города, которых осталось, на их взгляд, считанные единицы. О Чанси они не только слышали, но и неоднократно видели как его самого, так и Эрфу, и госпожу Сихэ. Известие о смерти Чанси не произвело на них никакого впечатления, упоминание же о Сихэ изрядно развеселило юношей, из чего я заключил, что имя этой дамы давно стало нарицательным в колонии восточных купцов. В общем, незатейливая история моих злоключений снискала мне полное доверие Шун и ее друзей.

— И что же ты теперь собираешься делать? — поинтересовался Эхуань, когда я закончил свое повествование.

— Не знаю, — откровенно признался я. Действительно, я как-то не задумывался о том, что буду делать, встретившись с людьми: устроюсь на службу к восточному купцу, вернусь ли к Эрфу или отправлюсь посмотреть, что же представляет собой Лабиринт. — Мне все здесь одинаково чуждо.

— Угу, — удовлетворенно кивнул Эхуань и, переглянувшись с остальными и, видимо, получив их согласие, продолжал: — В таком случае нам по пути. Мы идем к рыбакам и остаемся у них жить. Если хочешь, присоединяйся к нам.

— К рыбакам? Честно говоря, после разговора с Чанси у меня сложилось на их счет не слишком лестное впечатление, — с сомнением сказал я.

— Конечно, а с чего бы вдруг Чанси стал говорить о них что-то хорошее! Эти люди не чета купцам — они не мародерствуют в развалинах Города, не алчут богатства умерших, не бегут в Лабиринт и не развлекаются самоубийствами. Они просто живут, — неожиданно горячо заговорила Шун. — Быть может, их жизнь слишком проста, быть может, она даже сурова, но это жизнь людей, а не крыс-трупоедов. Это нормальная человеческая жизнь, и купцам, развращенным богатством мертвецов, страхом перед Лабиринтом и ожиданием грядущих почестей на родине, она не может нравиться. А нам такая жизнь кажется единственно достойной. Или ты не согласен?

— Я почти ничего не знаю о рыбаках. Слышал только, что они поклоняются солнцу.

— Чего же тут плохого? Лучше молиться Огненной Черепахе, чем Желтой, лучше поклоняться солнцу, власти и богатству, лучше хоть во что-нибудь верить, чем идти в Лабиринт.

— Я гляжу, Лабиринт вам прямо-таки омерзителен!

— А тебе, когда ты на шапу смотришь, тошно не становится? — вопросом на вопрос ответила Шун.

— По-моему, шуаны довольны своим существованием.

— Скотским существованием, во-первых, а во-вторых, шуаны — это лишь переходная ступень к шапу. Не многим удается на ней удержаться. Однажды побывавший в Лабиринте непременно туда вернется. Впрочем, если ты не хочешь идти к рыбакам, уговаривать не будем.

— Нет, отчего же, я с удовольствием, тем более что и на шапу с шуанами, и на купцов я уже насмотрелся. А кстати, отчего это за вами погоня?

Шун на мгновение опустила глаза, потом, гордо вскинув голову, ответила:

— Ты вправе задать этот вопрос. Мы бежали от господина Анью. Он хотел сделать меня своей наложницей, но мои друзья, — она благодарно взглянула на Эхуаня и Итсу, — не допустили этого. Теперь он мертв, и купеческая община выслала погоню, чтобы отомстить нам. По их расчетам, слуги, убивая нас, должны вспомнить, что Закон еще существует и каждого, кто нарушит его, ждет возмездие.

— Это так, — почти в один голос подтвердили юноши, не сводя с Шун влюбленных глаз.

— Так ты идешь с нами?

— Иду.

* * *

— Устали, — сказал Эхуань, прислушиваясь к мерному дыханию уснувших товарищей.

— Давно в бегах?

— Сутки. Несколько часов удалось подремать вполглаза, но разве это отдых? Зато теперь до леса рукой подать, а там уж не найдут.

— Думаешь, рыбаки вас примут? У них ведь торговля с купцами, могут не захотеть отношения портить.

— Примут. У них, я слышал, много людей в океане гибнет. Да и в торговле больше купцы заинтересованы: рыбаки им и мясо, и рыбу поставляют. А ведь если захотят, могут и оружие, и посуду, и прочее, что необходимо, сами в Городе взять. Это раньше у купцов охрана была, а теперь по десятку слуг осталось: кто хочешь в Город входи — не остановят.

— А табу?

— Табу? Хм… Сегодня табу есть, а завтра и отменить могут. У нас вот тоже раньше запрет на черепах был, а теперь едим и нахваливаем. — Эхуань громко зевнул.

Я уже предлагал свои услуги в качестве караульщика, но по недоверчивым взглядам понял, что еще не заслужил этой чести, и потому напрашиваться не стал.

— Хорошо бы нам пересидеть здесь этот день, потом ночку, а там с утра пораньше и в лес двинуть. Вот только воды у нас нет. Нету воды… А без воды плохо ждать… — Эхуань говорил медленно, с трудом ворочая языком. Видно было, что его одолевает сон и только разговором он и спасается. — Плохо без воды. А до озера идти — как раз заметят. Уж около озера-то они наверняка двух-трех человек поставили. К вечеру хоть тени появятся, а сейчас в этом каменном капкане, как в печи… Жарко… — Голова юноши стала бессильно клониться на грудь.

— А что, купец ваш и правда дрянь был? — спросил я, чтобы вывести его из оцепенения.

— Анью-то? Да нет, купец как купец. То есть дрянь, конечно, но в общем не хуже других. Пока сюда не приплыли, вовсе нормальным был, иначе я бы к нему и наниматься не стал, — продолжал бормотать Эхуань, не открывая глаз. — А тут силу почувствовал. Мол, кто слово поперек, тому места на корабле не будет. Мол, плакала тогда твоя добыча, сиди в Городе всю жизнь, а о доме и не мечтай. Но он чудак был. Может, у меня и дома-то нету… Некуда, может, мне возвращаться-то…

Несколько минут Эхуань сидел молча, потом дернулся, открыл глаза, тряхнул головой:

— О, Красный дракон и Белый паук! Никак заснул?! — Он рывком вскочил на ноги. — Пойду погляжу, что там за стенами.

Я кивнул, любуясь его загорелым мускулистым телом. Посмотрел, как он ловко, бесшумно скользнул в лаз, и перевел взгляд на спящих.

Шун спала на плаще Эхуаня, закрывшись руками от палящих лучей солнца. Она лежала, свернувшись, как еж, так что видна была только грива волос и маленькие ступни — ступни человека, всю жизнь привыкшего ходить босиком. Итсу спал лежа ничком, широко раскинув руки и ноги, — в позе упавшего с большой высоты. Красивые ребята, подумал я с завистью и попытался вспомнить, сколько же мне лет. Тридцать, сорок, пятьдесят? Я чувствовал себя молодым и все же сам себе казался значительно старше моих случайных товарищей.

Кто я? Как меня зовут? Почему я здесь оказался? Огненная черепаха — солнце — застыло прямо надо мной, каменные стены сияли, словно золотые. Странное, наверно, зрелище: сидит человек в золотом кольце и не знает, кто он, откуда, зачем?

— Дигуан, внимание! Шун, Итсу, проснитесь! — внезапно услышал я громкий шепот появившегося Эхуаня. — Погоня близко, они уже обшаривают ближайшие здания. Если поторопимся, успеем улизнуть. Дигуан, с мечом обращаться умеешь? Не знаешь? Значит, не умеешь. Бери сверток и мой плащ, пойдешь вторым. Не медли, за мной.

Прогоняя дремоту, я успел заметить, как стремительно вскочил на ноги Итсу, как ловко Шун вырвала из ножен прямой блестящий меч, и, подхватив плащ, на котором она спала, и холщовый сверток с едой, бросился вслед за Эхуанем, исчезавшим в проеме лаза.

Он показал себя отличным бойцом, этот юноша с девичьим именем! Впрочем, он дрался за свою возлюбленную, а это, как известно исстари, удесятеряет силы бойца.

Я едва добрался до первых ступеней лестницы, когда он был уже внизу, поэтому мне не удалось рассмотреть драку во всех подробностях. Да, собственно, драки как таковой и не было. Мускулистое тело Эхуаня на моих глазах превратилось в некое подобие громадного пушечного ядра, которое, подскочив на последних ступенях лестницы, ударило в грудь мужчину, собравшегося подняться наверх. Потом «ядро» мгновенно распрямилось, и у него появились руки, сжимавшие копье. Второй мужчина, не успев понять, что случилось с первым, был оглушен ударом древка. Багровый рубец перечеркнул его лицо по диагонали от виска до скулы, и он безвольно осел на каменную площадку у основания лестницы.

Слыша за спиной недовольное ворчание Итсу, я кубарем скатился вниз и обнаружил, что путь свободен. Подхватив копье одного из поверженных противников, я припустил за Эхуанем, который, не оглядываясь, бежал к какому-то приземистому зданию с многогранной башенкой. За мной следовала Шун, а чуть левее, рыча и поминая двухвостую гадюку, продирался сквозь колючий кустарник Итсу.

Отчетливо помню, что, обогнув дом с башенкой, мы пробежали сквозь узкие увитые лианами ворота, затем, помогая друг другу, перелезли высокую ограду, на мощных столбах которой были установлены вазоны в виде чуть приплюснутых черепов, взобрались по лестнице с обколотыми ступенями и наконец увидели в просветах между зданиями спасительную зелень леса. Правда, как мы скоро убедились, это был еще не настоящий лес: тут и там сквозь наплывы папоротника, кустарника и молодых деревьев можно было разглядеть остатки зданий и заборов, угадать направление улиц.

Несколько раз я слышал, как громко перекликались между собой наши преследователи. По счастью, они нас не заметили, но количество поисковых групп не на шутку меня встревожило. Я почти не сомневался, что у самого леса мы наткнемся на хорошо замаскированную засаду, и отчаянно сжимал древко копья, — присоединившись к беглецам, я как бы принял на себя часть их вины, связав тем самым свою судьбу с судьбой этих людей.

Опасения мои оказались, однако, напрасными — никто не караулил нас в заросших деревьями, увитых лианами домах. Мы благополучно миновали захваченную лесом часть города и, не сбавляя шага, устремились под сень высоких желто-коричневых деревьев с серебристой листвой.

Шагая след в след за Эхуанем, я, казалось бы, должен был радоваться, что нам удалось так легко отделаться от погони, но на душе у меня было смутно. Я покинул Город, и значит, исчезла последняя надежда встретиться с Се; кроме того, было в нашем чересчур удачном бегстве что-то неестественное. Странно, что, определив направление побега, преследователи не попытались преградить нам путь, как сделал бы я на их месте, а продолжали обшаривать дома. Они вели себя так, словно не могли и мысли допустить, что кто-то может уйти из Города в лес. Но почему?

На привале я поделился своими сомнениями с остальными. Они выслушали меня молча, и по их помрачневшим лицам я понял, что затронул неприятную тему.

— Вот видите, даже Дигуан сообразил, что тут что-то нечисто, — после длительного молчания сказал Итсу. — Я предупреждал, что кратчайший путь будет не самым безопасным.

— Зато нам удалось уйти от погони, — легкомысленно пожал плечами Эхуань.

— Но от цилиней нам так легко уйти не удастся.

Видя, что я ничего не понимаю, Шун отложила сушеные фрукты и повернулась ко мне:

— Дело в том, что до становища Трех Лун, как называют свою деревню рыбаки, можно добраться двумя путями: через лес, как мы и идем, и вдоль берега океана. Идти через лес надо двое-трое суток, по берегу — в два раза дольше. Однако считается, что дорога по побережью безопаснее, в то время как в лесу, особенно ночами, хозяйничают цилини. Ты, наверно, слышал об этих жутких тварях, порожденных Лабиринтом, — именно из-за них жители Города перестали пользоваться лесной дорогой. Мы решили идти кратчайшим путем — лес велик, отыскать в нем наши следы будет трудно, да и вряд ли кто рискнет углубиться в эту его часть — она пользуется особенно дурной славой. Этот путь опасен, но лучше быть растерзанными цилинем, чем попасть в руки жаждущих мести купцов. А схватить нас на побережье значительно проще, я уверена, что туда уже послан отряд для нашей поимки.

— Значит, преследователи уверены, что вы не пойдете этой дорогой?

— Да, скорее всего они думали, что мы попытаемся отсидеться в городе, а потом, когда поиски прекратятся, пойдем на службу к западным купцам, в надежде вернуться на родину кружным путем.

— Они даже не пытались преградить нам дорогу в лес, считая, что это верная гибель. И думаю, они были правы, — пробормотал Итсу.

Шун улыбнулась:

— Почему из твоего сердца ушла смелость? Или нет у тебя в руках оружия, а рядом верных друзей?

Не поднимая глаз на девушку, Итсу продолжал скрести плоским камнем по наконечнику копья. Потом положил камень в мешочек, висящий у пояса, и сумрачно произнес:

— Робость поселилась в моем сердце с тех пор, как мои глаза увидели тебя. И все же я ничего не боюсь. Просто помню мудрость, гласящую, что если враг не препятствует твоему бегству — можешь быть уверен: ты бежишь в огонь. Это знают даже дети, а ты забыла. Даже Дигуан это почувствовал, хотя он плохо знает наши нравы и обычаи.

Шун кивнула и, задумавшись, принялась чертить невидимые узоры на мшистой земле.

— Довольно спорить, все равно выхода у нас нет, — сказал Эхуань, поднимаясь. — Мы уже выбрали путь и сделали по нему первые шаги. Теперь остается пройти его до конца.

— Ты прав. — Итсу мельком посмотрел на меня, задержал взгляд на Шун и тоже поднялся с земли. — Я пойду впереди. Теперь моя очередь.

* * *

— Виктор, слышь, Виктор! Вычислили нашу мумию! Работники Аэрофлота вычислили. Луцкий его зовут, Тимофей Иванович Луцкий. Из Хачинска он прибыл. Уже и запрос туда послали, глядь, и приедут родственники — болезного своего навестить.

— Здорово!

— А то как же! Я и то думаю, что за оказия: самолетом человек прилетел — там же и с паспортов все списывают, с фотографиями сверяют — и вдруг личность установить не могут. Ан нет, установили-таки.

— Сколько же ему лет-то? Кто по профессии?

— Да разве я знаю? Вот погоди, родственнички приедут, все расскажут.

— Родственники приедут… Наверно, не ожидали такого поворота, когда провожали…

— Это точно. Кто ж такое ожидать может? Узнают — убиваться будут.

— Думаешь, не жилец?

— Что с того, что я думаю? Видел, как врачи на него смотрят? Да и Вера твоя тоже.

— Почему это моя?

— Ну уж это-то ты уж брось, что я, слепой, что ли?

— А мне скоро ходить можно будет. Ирина Петровна вчера говорила.

— Это дело. Надоело небось в палате-то тухнуть?

— Надоело.

— Ничего, мумии нашей хуже. Не видит ничего, не слышит, словно живого в гроб положили.

— Может, он вообще в сознание не приходит, зря, что ли, его всякой дрянью колют?

— Да нет, что-то он чувствует. Иногда и смотрит осмысленно. Помнишь, про портфель свой спрашивал? Беспокоит его, видать, что-то.

— Да. Да разве может такое быть, чтобы человека ничего не беспокоило? Это уж тогда и не человек вовсе будет.

— Точно. Ну ладно, отдыхай. Пойду ребят из третьего отделения в козла сделаю, появился там один мастак.

* * *

— Берегись! — крикнул Эхуань, бронзовым изваянием застыв посреди тропы. Я отшатнулся, выставив перед собой копье и отчаянно вертя головой в разные стороны в поисках опасности.

— Что случилось? — выглянула из-за моей спины Шун. В руках ее блеснул обнаженный клинок.

— Не знаю, — сказал я, постепенно успокаиваясь. Эхуань стоял по-прежнему неподвижно, и, значит, тревога оказалась ложной.

Итсу тенью скользнул мимо нас. Копье его мелькнуло в воздухе и исчезло. Секундой позже Эхуань ничком рухнул на тропинку.

Мы с Шун бросились к упавшему, но меня остановил крик Итсу:

— Дигуан, копье!

Я протянул ему оружие, он принял его левой рукой и тут же отпустил:

— Не надо, я уже его прикончил!

Шун склонилась над Эхуанем, а я последовал за Итсу, выскочившим на тропинку и разглядывавшим что-то у своих ног.

— Что это было?

— Цилинь Гуая — Убивающий крылом. — Итсу указал на толстую двухметровую змею, из спины которой торчало копье. Тварь была еще жива — желтовато-серое чешуйчатое тело вяло извивалось, челюсти с мелкими треугольными зубами судорожно щелкали, но глаза уже прикрыли кожаные щитки.

— Убивающий крылом? Где же у него крыло?

Итсу рванул копье, гадина дернулась и затихла.

Юноша склонился над ней, что-то подцепил копьем, и тотчас веером за головой чудища раскрылись два небольших крылышка, внутренняя сторона которых была покрыта ярким черно-белым узором.

— Да…

— Пойдем посмотрим, что там с Эхуанем, — предложил Итсу, равнодушно взглянув на отвратительную тварь у своих ног.

Перевернув Эхуаня на спину, Шун массировала ему виски. Итсу опустился рядом и начал помогать ей, выискивая на голове пострадавшего какие-то лишь ему известные точки.

— Все в порядке, — наконец произнес он, поднимаясь с колен, и действительно — через несколько мгновений Эхуань открыл глаза.

— Цилинь Гуая? — спросил он слабым голосом.

Итсу кивнул.

— Я не успел бросить копье.

— Да, но ты успел предупредить нас, прежде чем он заворожил тебя.

— А как он завораживает? — не утерпел я.

— Быстро-быстро машет своими крыльями, — а человек, глядя на них, забывает себя, и тогда змей пожирает его, — объяснил Итсу.

— Гипнотизирует крыльями… Так вот почему на них такой странный рисунок… А летать он не может?

Шун хихикнула.

Итсу покачал головой.

— К счастью, ни один цилинь не умеет летать.

— Да откуда вообще эта дрянь здесь взялась, неужели тоже из Лабиринта?

— Говорят, Лабиринт не только меняет облик людей, но некоторых из них превращает в цилиней и бифэней, — сказала Шун, помогая Эхуаню подняться на ноги.

— Людей — в таких чудовищ?! Не может быть!

— Так говорят. Кто проверит, правда ли это? Раньше, до того как гора Черепахи стала Лабиринтом, этих тварей здесь не водилось.

— И зная это, люди идут в Лабиринт? И не боятся превратиться в губителей кораблей и лесных чудовищ?

— Чего же бояться? Наверно, многие даже мечтают о таком превращении. Из жалкого человечка стать Льюно-сие — Сжигающим взглядом, или Зрящей Плотью — Ночным Ужасом. Это ли не исполнение мечты о всепобеждающем бессмертии?

— Тс-с! Не называй имен! — шепотом попросил Итсу.

— Зло притягательно, а торжествующее, безнаказанное зло привлекательно вдвойне.

Я прикрыл глаза. Неужели это возможно? Неужели Лабиринт, Утешитель печальных, Исцелитель горюющих — это одновременно Истребитель людей и Прародитель чудовищ? Горе мне, горе! Прав был Александр Виллер — горе и радость неразделимы, грусть и печаль — родные сестры, сиамские близнецы и друг без друга не живут!

Разве мог я предположить, что среди десяти молящих о спасении их разрывающихся от горя сердец, среди сотни пришедших с тем, чтобы я отер слезы их печали, найдется один, который потребует убить в себе жалость, и другой, которому не нужен стыд, и третий, для которого совесть стала непосильным грузом. А они найдутся. Мы не можем радоваться жизни, скажут они, помоги нам! И я не смогу отказать, потому что если можно лечить одних от памяти, от печали по родным и близким, от горя, то почему бы не освободить других от осложняющего жизнь стыда, милосердия, от совести?

«Убить человека можно разными способами, но ты придумал самый изуверский. Отрава у тебя упакована в столь красивую обертку, что отказаться от нее будет трудно даже знающим, как она ядовита» — так сказал Сашка Виллер, и ни наша старинная, еще со студенческой скамьи, дружба, ни перспективы получения высокого оклада и ведомственной жилплощади не заставили его дать согласие на разработку моей темы. Ведь я не предлагал ему заниматься сигма-блоками, а просил только разобраться в проблеме П-волновой модуляции. Как же мог он предвидеть, что из всего этого вырастет Лабиринт?..

— Дигуан! Дигуан, очнись, пора в путь!

Я открыл глаза. Сумрачный лес шумел над моей головой. Еле различимая тропинка терялась среди мшистых холмов, ее перегораживал отвратительный труп цилиня Гуая, бывшего некогда человеком. Веерообразные крылышки за его спиной были раскрыты и напоминали листы бумаги, испещренные диковинными формулами. Теми самыми формулами, которые я, мучаясь от бессонницы и одиночества, выводил в глухой тишине своей холостяцкой квартиры.

* * *

Несмотря на мрачные пророчества Итсу, ночь прошла спокойно. Мне, правда, еще не доводилось спать на деревьях, и выспался я скверно, однако был благодарен судьбе за то, что избежал встречи с ночными цилинями, которые, по уверениям моих спутников, были наиболее опасными и практически неуязвимыми для нашего оружия.

Лес изменился: вместо мшистых прогалин нам все чаще попадались светлые поляны, поросшие густой темно-зеленой травой. К середине дня стали встречаться и фруктовые деревья, казавшиеся кустиками рядом с гигантскими давадарами, покрытыми мягкими длинными иголками. По сравнению с неохватными стволами этих никогда не виданных мною исполинов, напоминавших колонны циклопического храма, даже самые крупные фруктовые деревья выглядели карликами. Мы приветствовали их радостными возгласами — ведь остатки съестных припасов, предусмотрительно заготовленных Эхуанем на случай побега, были доедены нами вчера на дневном привале.

Утоляя голод малиновыми бананами, я чувствовал себя почти счастливым. У меня были товарищи, я видел пути достижения ближайшей цели, и если бы не воспоминания о Се… Боже мой, конечно же, она меня не любила, и все же… Ведь если разобраться, из-за бдительной опеки полоумной женщины эта девушка видела в своей жизни разве что шуанов и шапу, нормальных людей до меня она, может, и не встречала… И потом, не столь уж важно, как назвать ее чувство, — главное, что она была мне нужна… Впрочем, думать о ней было бесполезно, скорее всего она сдержала обещание и отправилась в Лабиринт, что сделало бесполезными мои дальнейшие поиски.

Я постарался прогнать печальные мысли, однако стоило мне запретить себе думать о Се, как из глубины моей памяти всплыло имя: Александр Виллер. Кто он такой и какое отношение имеет ко мне, я вспомнить не мог, и это особенно мучило. Казалось, вчера, при виде цилиня Гуая, что-то в моем мозгу сдвинулось, шторка забвения, прикрывающая прошлую жизнь, на мгновение отдернулась, и я увидел все, что мне было нужно, чтобы ответить на вопросы, кто я, как мое настоящее имя, кем я был раньше и как здесь очутился, — но только казалось. Так бывает во сне: борьба, погоня позади, и ты уже зажал в руках вожделенный предмет, он твой, но стоит открыть глаза — и вместе с забытьем исчезает добыча, и опустевшую душу щемит от тоски по несбывшемуся. На миг я действительно вспомнил все, что было со мной в настоящей, той жизни, осознал себя прежним, и тут же все пропало — осталось лишь странно знакомое имя, занозой засевшее в мозгу.

Задумавшись, я очищал очередной банан, как вдруг внимание мое привлек уродливый нарост на стволе фруктового дерева. Было в его форме что-то несуразное, и я почти не удивился, когда он стал медленно отделяться от ствола. Движения его были настолько плавными и неспешными, что я опомнился, только когда вслед за красно-коричневой суставчатой лапой, по всей длине покрытой загнутыми шипами, из-за листвы на уровне моего лица высунулась безобразная костистая морда с прозрачными, похожими на теннисные шарики глазами, в глубине которых тлели красные угольки.

От ужаса волосы у меня на голове встали дыбом, я издал душераздирающий вопль и отпрянул от дерева. Чудовище тотчас выбросило лапу вперед, и она, со свистом рассекая воздух, едва не полоснула меня по лицу. Я издал повторный вопль, попятился, зацепился за что-то ногой и, упав, на четвереньках засеменил прочь от жуткого монстра.

Несколько мгновений было тихо, я оглянулся в надежде, что весь этот кошмар мне только привиделся, но тут листва затрепетала, раздалась, и на полянку выпрыгнуло странное существо, напоминающее огромного богомола. Передвигалось оно на согнутых в коленях ногах, опираясь на закрученный в спираль хвост и прижав к груди, словно сложенные в несколько раз, лапы, которые оканчивались торчащими вперед изогнутыми зазубренными косами.

Чудовищное насекомое сделало несколько коротких скачков по направлению ко мне, и я, чувствуя, что вот-вот лишусь сознания, вскочил и, не разбирая дороги, ринулся прочь, но сразу же споткнулся и снова упал.

Из оцепенения меня вывел воинственный клич, раздавшийся за моей спиной. Невольно повернув голову, я увидел, что путь чудовищу преградили Итсу и Эхуань. Нацелив на него свои копья, они готовились к драке.

Богомола, казалось, обескуражило такое обилие противников. Несколько секунд он медлил, прислушиваясь и присматриваясь, словно оценивая свои шансы в предстоящей схватке, а потом двинулся вперед. Я знал, что должен немедленно присоединиться к товарищам, но не мог заставить себя подняться. Хватило меня лишь на то, чтобы сесть, поджав ноги, и, не отрывая глаз, следить за происходящим.

Шевеля пупырчатыми, покрытыми зеленой пузырящейся слюной жвалами и выкатив шарообразные глаза, богомол все ближе и ближе подступал к прикрывавшим меня юношам. Теперь, рассмотрев его подробнее, я понял, какой это грозный противник. Кроме лап со страшными косами на концах и мощных челюстей, служивших ему орудием нападения, он имел прочный, как броня, хитиновый покров, надежно защищавший его голову, туловище и конечности, — и я вовсе не был уверен, что такой панцирь можно пробить копьем. Вероятно, этого опасались и юноши.

Видя, как мужественно ведут себя мои товарищи, я ощутил одновременно прилив нежности к ним и стыд за себя. Пытаясь сообразить, где могло остаться мое копье, я уже стал подниматься, когда богомол начал атаку. Совершив большой прыжок, он на лету выкинул вперед лапы, которые, описав полукруг, будто две половинки колоссальных ножниц, соединились на том месте, где только что стояли юноши. Страшный удар отбросил Итсу в сторону, и плащ его сразу окрасился кровью. Эхуань успел упасть на землю, и смертоносная коса пронеслась над его головой, не причинив вреда. Богомол подтянул лапы для следующего броска, и в этот момент Эхуань, поняв, что до ближнего боя дело не дойдет, привстал и метнул свое копье. Позиция у него была неважная, и оружие, скользнув по треугольному туловищу, упало.

Кажется, нам конец, подумал я и тут же вспомнил о копье Итсу. Наверно, отчаяние было той неведомой силой, которая внезапно подняла и бросила меня вперед. Уже падая рядом с копьем Итсу, я почувствовал, как воздушной волной приподняло волосы на моей голове. Справа раздался стон, а богомол снова подтягивал к груди свои лапы.

Сейчас добьет, с тоской подумал я, сжимая в руках бесполезное копье, ставшее вдруг тяжелым и неуклюжим. Если уж удар Эхуаня, с детства обученного владеть оружием, не причинил богомолу никакого вреда, то мои шансы и вовсе невелики.

Зажмурив глаза, я приготовился к смерти, как вдруг послышался громкий хруст. Богомол вздрогнул и мгновенно развернул туловище чуть не на все сто восемьдесят градусов.

— Вперед! — рявкнул справа от меня Эхуань, приподнимаясь на локте, и я, не сознавая, что делаю, бросился вперед, видя перед собой только сужающуюся книзу хитиновую спину противника.

Я вложил в удар всю свою силу, смутно понимая, что от того, сумею ли пробить панцирь этого гада, зависит моя жизнь. И панцирь треснул, острие копья глубоко ушло под крапчато-бурую скорлупу. С разбегу я не смог остановиться и ткнулся головой в спину богомола, в лицо мне брызнула смрадная зеленовато-коричневая кровь. Я содрогнулся от отвращения и почувствовал, что куда-то лечу.

* * *

— Дешево отделались, — сказал Итсу, помогая мне сесть. Я помотал головой, отгоняя прыгающие перед глазами пятна.

Постепенно мелькание в глазах прекратилось, и я смог осмотреться. Товарищи, которых я считал безвозвратно погибшими, стояли рядом, однако, глядя на них, нельзя было сказать, что отделались они дешево. Эхуань с бледным от боли лицом баюкал перебинтованную руку, склонившийся надо мной Итсу был, словно мумия, перепеленут в обрывки плаща, измазанные черной запекшейся кровью. И только Шун, стоящая чуть поодаль, была цела и невредима.

— Очухался? Здорово тебе удалось пропороть Длиннорукого. Если бы не ты, мы бы все еще до ночи ушли во владения Желтой Черепахи, — ухмыльнулся Эхуань и подмигнул мне.

— Он сам подставил спину, а ты бы своим криком и мертвого поднял.

Лицо Эхуаня расплылось в довольной улыбке.

— Хвалите, хвалите друг друга! Не будь с нами Шун, много стоили бы ваши крики и беготня, — хмуро усмехнулся Итсу. — Ну-ка, крикун, помоги поставить героя на ноги.

— А что Шун? — спросил я, пытаясь утвердиться на непослушных ногах.

— Так это же она кинула меч в Длиннорукого. Только потому он и повернулся к тебе спиной.

— Ну?! — Я с удивлением взглянул на девушку.

— Мой меч только отвлек его. — Она слегка повела плечами, будто отказываясь от незаслуженной похвалы. — Тебе лучше? Можешь продолжать путь?

— Могу, — кивнул я, хотя был уверен в обратном.

— Вот твое копье. — Шун протянула мне оружие, я тут же оперся на него и почувствовал себя увереннее.

— А от моего только половина осталась. — Здоровой рукой Эхуань поднял с земли обломок своего копья и критически покачал головой. — Едва ли его можно использовать даже как меч. Впрочем, каков боец, таково и оружие.

— Сильно рука болит?

— Терпимо. Итсу хуже пришлось.

Шун завязала холстину, в которую успела собрать множество малиновых бананов.

— Тронемся в дорогу или мужчины хотят посмотреть на дело своих рук? — Она указала на рощицу фруктовых деревьев, где остался лежать труп поверженного богомола.

— Это не то дело, на которое приятно смотреть, — ответил за всех Итсу. — В путь.

* * *

Сумерки опустились на лес. Редкие здесь птицы затихли в гнездах, и тревожная тишина, не нарушаемая даже слабым шелестом ветерка в кронах деревьев, обступила нашу поляну. Тишина и полумрак — костер мы решили не разводить, чтобы свет его не привлек ночных цилиней, — не располагали к беседе. Поужинав фруктами, мы некоторое время пытались поддерживать общий разговор, но получалось это явно через силу, и даже Шун, высчитав, что завтра к середине дня мы доберемся до деревни Трех Лун, и начав расписывать, как хорошо нам будет там жить, внезапно остановилась на полуслове и замолкла.

У меня слегка кружилась голова, и все тело ныло, будто сплошной синяк. Длиннорукий в предсмертной агонии успел отшвырнуть меня метров на десять, и от удара о землю что-то во мне, видимо, разладилось. Судя по гримасам боли, застывшим на лицах юношей, полученные ими в схватке раны тоже отчаянно болели.

— Ложитесь спать, я покараулю, — предложила Шун.

Весь день она изображала счастливого, жизнерадостного человека, но я замечал, что тень страдания ложилась на ее лицо всякий раз, когда взгляд ее падал на кое-как перевязанные раны друзей. Мне еще вчера стало ясно, что оба юноши влюблены в Шун, однако до сих пор я не мог понять, кто из них больше ей по душе. Скорее всего она к обоим относилась как к хорошим друзьям, и мысль о том, сколько они для нее сделали и продолжают делать, не могла не смущать ее. Потому что чем, кроме любви, могла она вознаградить их и что могла поделать, если ни к одному не испытывала любви?

— Разбуди меня, я отстою вторую половину ночи.

— Хорошо.

Никто не стал возражать, за мной признали право охранять сон товарищей и, значит, окончательно приняли в свою компанию.

Поблизости не было подходящих для ночлега деревьев, и, выбирая это место для привала, мы решили, что ночь проведем на земле. В лесу было душно, и все же я чувствовал, что зябну, и поплотнее заворачивался в плащ, устраиваясь между корней могучего давадара.

Было, наверно, уже за полночь, когда я ощутил, что кто-то трясет меня за плечо, и услышал шепот Шун:

— Дигуан, проснись. По-моему, кто-то бродит вокруг нашей поляны.

Каждая мышца избитого тела молила о пощаде, меня качало от слабости, и все же я мгновенно оказался на ногах — страх перед нападением ночных цилиней был сильнее усталости.

— Где?

— Прислушайся. — Шун прижала палец к губам.

Сначала я услышал только легкий шелест в высоте — над лесом поднялся ветер, потом где-то в отдалении пронзительно зацокала ночная птица и тут же умолкла. И лишь когда я собирался было успокоить Шун, сказав, что таинственный враг, наверно, ей померещился, до меня донесся негромкий шорох.

— Вот он. Мне кажется, он громадный, но нас пока не чует.

Я изо всех сил таращился в темноту, но под деревьями, обступившими поляну, царил непроницаемый мрак. Впрочем, и не видя зверя, было ясно, что он большой, и я покрепче сжал копье.

— Буди остальных. Если он пройдет мимо — наше счастье, но надо быть готовыми ко всему.

Поколебавшись, Шун кивнула. Ей жалко было прерывать сон намаявшихся за день товарищей, но она не хуже меня понимала, что выбора у нас нет.

Шорох между тем приближался. Похоже, невидимый во мраке цилинь брел по спирали вокруг нашей поляны, и раз за разом круги его становились все уже и уже. Иногда он замирал, то ли прислушиваясь, то ли принюхиваясь, и снова продолжал свое неспешное шествие.

У меня, в отличие от Шун, не было сомнений в том, что враг знает о нашем присутствии, и присоединившийся ко мне Итсу тут же с этим согласился:

— Да. Он идет к нам.

Лицо его, голубоватое в лунном свете, оставалось спокойным, но было в этом спокойствии что-то жуткое, от чего я внутренне содрогнулся. Юноша стоял неподвижно, опершись на копье, и казался воплощением мужества обреченного. Он словно оцепенел от безысходности, лишенный силы и веры магическими кругами, описываемыми вокруг нас цилинем.

— Чего же мы ждем?! Надо что-то делать! — воззвал я, надеясь вывести его из транса.

— Что с тобой? — тревожно спросила Шун.

— Попытаемся залезть на дерево или будем прорываться? — спросил Эхуань, одинаково готовый и к немедленной битве, и к поспешному отступлению.

— Бесполезно. Зрящая Плоть пришла за своей жертвой.

— О чем ты говоришь?!

— Драться с ней бесполезно. А без жертвы она не уйдет.

— Тогда бежим!

— Догонит. Я знаю. Я чувствую. Мы убили детей Желтой Черепахи, ее самых уродливых и потому самых любимых детей, и должны теперь расплатиться за это.

На Итсу было страшно смотреть, и мы с Эхуанем, не сговариваясь, подхватили его под руки и повлекли к лесу, в сторону, противоположную той, откуда слышался шорох. Шун, обнажив меч, следовала за нами.

К нашему удивлению, юноша не сопротивлялся. Сделав несколько шагов, он стряхнул наши руки:

— Не надо меня вести. Я пойду сам. Лучше берегите Шун.

Шорох сзади усилился — цилинь торопился поскорее завершить круг и встретиться с нами. Мы ускорили шаг, потом перешли на бег и, обгоняя невидимое чудовище, бросились в лес.

Почва под ногами была ровная, деревья росли довольно редко и не имели нижних ветвей, так что бежать было легко, и в первые минуты мне показалось, что мы без труда сумеем скрыться от ночного цилиня. Мы мчались, не чуя под собой ног, и вскоре я перестал слышать преследователя. Я успел еще удивиться, что неведомая и, судя по всему, неуклюжая тварь сумела до такой степени напугать Итсу. Разумеется, он лучше всех нас знал предания и легенды, которые местные жители слагали о лесных цилинях, но он же первым и показал, как надо их убивать.

— Осторожно! — услышал я задыхающийся крик Шун, бежавшей чуть позади справа, и тут же прямо передо мной из-за деревьев вынырнула плотная темная масса. Я едва успел притормозить и свернуть влево, но неразличимое существо — ком черноты — снова оказалось на моем пути. Я кинулся вправо, услышал где-то сзади вскрик Эхуаня и выскочил на залитую лунным светом дорогу.

Несколько минут я стоял, тяжело переводя дыхание и вглядываясь в темноту, но цилинь, внезапно возникший из мрака и так же внезапно исчезнувший, больше не появился. Лес, совсем недавно наполненный шорохами, вскриками и топотом ног, стих словно по волшебству. Я стоял один на пустынной заброшенной дороге, и на миг мне показалось, что не было никогда в моей жизни ни Шун, ни Итсу с Эхуанем, да и сам Город Желтой Черепахи не более чем плод моего воображения. Мне представилось, что стою я не в диковинном, а в самом обыкновенном лесу, под Хачинском, около вымирающей деревни Шишовичи, куда не раз выбирался с друзьями за грибами, и окружают меня не исполинские давадары — и название-то какое идиотское, — а обычные сосны. И вот-вот на дорогу выйдет Сашка Виллер с пустой корзинкой в руках и начнет гундеть, что зря он с нами связался: и грибов тут нет, и место это слишком близко от города, да и год нынче неурожайный. И я, чтобы поскорее увидеть этого разгильдяя, прижал копье к груди и, приложив рупором ладони ко рту, крикнул:

— Ау-у-у!

Из леса, словно дожидавшаяся моего крика, выскочила Шун, за ней Эхуань, а затем Итсу.

— Дорога! Я не надеялась, что мы к ней выйдем. Теперь до рыбаков путь прямой.

— Да, от цилиней мы ушли…

— От этого не уйдешь.

Голос Итсу зловеще прозвучал в ночной тишине. И, словно в ответ на его слова, позади нас послышался шорох, на дорогу выкатилось нечто бесформенное и двинулось по направлению к нам.

— Бежим! — крикнул Эхуань.

— Бежим, — эхом отозвался Итсу, и мы побежали по дороге.

Существо, прозванное Ночным Ужасом или Зрящей Плотью, скорее удивило, чем испугало меня. Больше всего оно напоминало раздувшуюся трехметровую говяжью почку. Слепленное из нескольких матово поблескивающих кожаных мешков, оно казалось крайне нелепым, может быть противным, но совсем не страшным. Не было у него ни рогов, ни шипов, ни зубастых челюстей, ни клешней или когтистых лап — словом, никаких внушающих ужас атрибутов.

Долго бежали мы по лесной дороге, но каждый раз, когда мне казалось, что уж теперь-то нелепое создание наверняка отстало, и я оборачивался, чтобы удостовериться в этом, оказывалось, что оно следует за нами на прежней дистанции. Я не мог понять, как оно передвигается — катится или переливается, однако постепенно у меня создалось впечатление, что это неуклюжее на первый взгляд существо может развить и большую скорость и сейчас, как и тогда на поляне, вовсе не стремится поскорее нас схватить, а выполняет некий ритуал.

Невольно мне вспомнилось, что когда-то одним из любимых блюд корейцев была собачатина, причем убивать собак полагалось палками и обязательно долго, чтобы те перед смертью помучились. Якобы тогда кровь их насыщается адреналином и мясо становится особенно нежным. Не этим ли объясняется поведение Зрящей Плоти? Может быть, она тоже гурман и все еще не слопала нас исключительно из гастрономических соображений? От подобных предположений ноги мои сами собой стали двигаться быстрее, хотя прежней уверенности, что нам удастся избежать стычки со Зрящей Плотью, у меня уже не было.

Первым начал замедлять бег Итсу — ноги его заплетались, несколько раз он запинался на ровном месте и, если бы мы не поддержали его, наверняка бы упал. С бледного лица юноши струился пот, сквозь повязки на теле проступили кровяные пятна. Он бежал все тише и тише и наконец остановился и прохрипел:

— Бегите, я попытаюсь задержать цилиня.

— Нет уж. Дигуан, дай мне твое копье. — Эхуань протянул мне свой обломок и принял мое копье в здоровую руку. — Вы с Шун держитесь сзади — вашим оружием много не навоюешь. А еще лучше — бегите вперед. Мы вас догоним.

— Зрящей Плоти не нужны все. Ей хватит одного, — словно в забытьи пробормотал Итсу. — Отходите. Дигуан, береги Шун.

Цилинь ни на секунду не замедлил своего движения, он катился прямо на нас: безглазый, безрукий, молчаливый и, казалось, ко всему равнодушный. Мы с Шун невольно попятились.

Когда до Зрящей Плоти оставалось всего десятка полтора шагов, Эхуань откинулся назад и изо всех сил метнул копье. Оно врезалось прямо в складки между кожаными мешками и исчезло, словно растворилось. Цилинь как ни в чем не бывало продолжал приближаться. Я растерянно вскрикнул. Эхуань, оставшийся безоружным, сделал шаг назад, а Итсу, выставив копье, ринулся на противника.

Все произошло мгновенно. Кожаные мешки раздвинулись, словно принимая Итсу в свои объятия, и тотчас снова сдвинулись, поглотив юношу. Словно ничего не заметив, цилинь прокатился еще несколько метров и замер.

Мы, не двигаясь, смотрели на безмолвную безликую коричневую массу, в которой только что исчез наш товарищ, и даже крик ужаса не мог разомкнуть наших уст. Лицо Шун исказилось: казалось, еще минута — и она в голос разрыдается, но девушка не издала ни звука, и в глазах ее не было слез.

* * *

Солнце было уже низко, когда мы подошли к деревне Трех Лун и остановились, разглядывая крытые тростником хижины и суетящихся возле них людей.

— Жареной рыбой пахнет, — сказал я, чувствуя, что рот наполняется слюной.

— Дошли, — вздохнула Шун и попыталась привести в порядок свое сильно изодранное платье. После гибели Итсу она едва ли произнесла больше десятка фраз.

— Не будем задерживаться. Как бы нас не заметили здесь и не приняли за соглядатаев, — хмуро бросил Эхуань и двинулся к деревне. Чем ближе подходили мы к цели нашего путешествия, тем мрачнее он становился, а на мои вопросы лишь отмалчивался.

Опираясь на обломок копья, как на трость, я медленно похромал за товарищами. Несколько часов назад при переходе через овраг я подвернул ногу, и теперь она вспухла и отчаянно болела. Остаток пути показался мне бесконечно затянувшимся кошмаром, однако я хромал из последних сил, не желая подводить товарищей, надеявшихся еще засветло попасть к рыбакам. Теперь можно было не спешить, я значительно отстал от них и вошел в деревню, когда вокруг Шун и Эхуаня уже начала собираться толпа.

Рыбаки даже внешне сильно отличались от жителей Города Желтой Черепахи. Все они, даже высокие, производили впечатление приземистых крепышей, были ширококостными и загорелыми почти до черноты. Темные, наполовину прикрытые тяжелыми веками глаза их казались маленькими на круглых, скуластых, обожженных солнцем и задубевших от ветра лицах. Они смотрели на нас с любопытством, которое у одних смешивалось с симпатией, у других — с удивлением, у третьих — с явной неприязнью. Обрывки грубого холста едва прикрывали их коричневые тела, дети же, составлявшие чуть не треть народа, собравшегося на круглой деревенской площади, бегали вовсе нагишом.

— И это весь поселок? — тихонько спросил я Эхуаня, с каменным выражением лица стоявшего рядом с Шун. — Я думал…

— Нет, это только одна из трех деревень. Так называемая Северная Луна, — едва шевеля губами, ответил Эхуань, и я почему-то подумал, что от общения с рыбаками он не ждет ничего хорошего.

Толпа молча разглядывала нас, видимо, не зная, как отнестись к нашему появлению, и только дети носились и верещали вокруг, радуясь событию, нарушившему монотонную жизнь деревни. Мальчик лет пяти, тощий и чумазый, осмелился даже, подкравшись сзади, дернуть меня за обломок копья, за что, правда, тут же получил затрещину от своей мамаши.

Неожиданно откуда-то из-за наших спин раздалась барабанная дробь, и, обернувшись, мы увидели движущуюся к нам процессию: шестерых мужчин с копьями, двоих с барабанами и какого-то широкоплечего в длинном рыжем плаще — то ли местного вождя, то ли жреца. Толпа расступилась перед представителями власти, и они, приблизившись к нам, образовали полукруг, в середине которого оказался предводитель. Он имел чрезвычайно кривые ноги, короткую шею, украшенную ожерельем из длинных клыков, крохотные глазки под жирным складчатым лбом, волосы с которого были зачесаны назад и убраны в прическу «конский хвост». Внимательно осмотрев нас, он поднял правую руку в знак того, что хочет говорить. Шепот в толпе рыбаков стих.

— Кто вы, гости из леса, и с какой целью пришли в деревню Трех Лун? — глухим голосом спросил предводитель. Слова он произносил правильно, но с каким-то едва уловимым неприятным акцентом.

Чем больше рассматривал я убогие хижины и куцые наряды рыбаков, их большей частью угрюмые лица, грязные свалявшиеся волосы и покрытые шрамами и рубцами тела, тем меньше нравилось мне место, в котором мы оказались. Незаметно было, чтобы свободный труд сделал этих людей счастливыми. Рассказы Шун о рыбаках оказались наивными сказками о жителях земли обетованной, никакого отношения к действительности не имевшими. То же самое, вероятно, подумала и она сама, потому что отвечать на вопрос вождя не торопилась, предоставив эту честь Эхуаню.

— Мы пришли из Города Желтой Черепахи, чтобы просить у вас позволения остаться здесь жить, — медленно и очень внятно произнес юноша, не спуская глаз с лица вождя.

— Пришли к нам, чтобы здесь жить? Разве мы звали вас? — Вождь недоуменно повел плечами. — И вы шли через лес?

— Да. Мы убили цилиней Гуая и Длиннорукого, но Зрящая Плоть пожрала нашего товарища.

При упоминании имени ночного чудовища по толпе пробежал ропот, тут же, впрочем, и смолкший под взглядом вождя.

— Вы мужественные люди. Мы не любим жителей Города, но на определенных условиях можем разрешить вам остаться, — раздумчиво произнес вождь. — Нам нужны сильные люди. Кроме того, роду Огненной Черепахи, последними представителями которого мы являемся, нужна новая кровь.

— Какие же будут условия?

— Все мы поклоняемся Огненной Черепахе, чтим ее и приносим ей жертвы…

— Пусть Огненная Черепаха станет нашей матерью. — Эхуань приложил здоровую руку к сердцу.

— Пусть, — согласился вождь. — Мы посвятим вас в таинства обрядов и научим исполнять ваш сыновний долг. Но вы обязаны помнить, что все мы живем единой семьей, и если Огненная Черепаха станет вашей матерью, то отцом будет Мугао. — Он ударил себя кулаком в грудь.

Эхуань наклонил голову в знак согласия.

— Что ж, тогда живите с нами. Торжественное посвящение мы устроим через три дня. — Мугао обернулся к своим соплеменникам и поднял руку. — Правильно ли я сказал, жители Северной Луны? На ваш огонь вышли чужаки, вам и решать их судьбу!

— Правильно! Верно! Пусть становятся детьми Огненной Черепахи! Парни крепкие, подойдут! — недружно, но решительно ответили рыбаки.

— Хорошо, быть посему. Пусть вдовы выберут себе мужчин и назначат свою цену. Женщина пойдет в мою хижину. — Мугао сделал Шун жест следовать за собой, но она не шелохнулась. Вождь удивленно поднял брови, и морщины на его лбу сложились гармошкой.

Из толпы между тем выскочили четыре или пять женщин и принялись с видом покупателей разглядывать меня и Эхуаня.

— Три циновки за безрукого! — громко воскликнула одна, указывая на Эхуаня и поднимая над головой три пальца.

— Четыре! — тут же завопила визгливым голосом другая.

— Пять!

— Семь!

— Четыре за хромого! — подошла ко мне старообразная дама с отвисшими щеками.

Мы с Эхуанем переглянулись.

Мугао снова поднял руку, и окружившие нас вдовы затихли.

— Женщина, я жду тебя в моей хижине!

— Нет! Я не могу пойти к тебе, потому что это мой муж. — Шун повернулась и положила ладонь на грудь Эхуаня.

— Ты отказываешься? — Мугао прищурился, и мясистые губы его сжались в тонкую полоску.

— Но он мой муж!

— Сменив веру, женщина должна сменить и мужа. Таков обычай.

— Но я не хочу!

— Ты пришла к нам по своей воле, — пожал плечами Мугао и махнул рукой копьеносцам. Они двинулись к Шун, но мы преградили им дорогу. Я выставил вперед обломок копья, Шун обнажила меч, а Эхуань затравленно оглянулся в поисках оружия и угрожающе поднял над головой сжатый кулак.

Мугао улыбнулся, оскалив крупные, как клыки, зубы:

— Так вот как они чтят сыновний долг! Народ мой! — Он вскинул вверх обе руки, и плащ его полыхнул огнем в лучах закатного солнца. Ударили барабаны.

И тут же вся толпа: копьеносцы, мужчины, женщины, дети — бросилась на нас. Успев ткнуть обломком копья в пустоту, я был сбит наземь. Несколько минут меня старательно топтали босыми ногами, поднявшаяся пыль запорошила мне глаза и ноздри, набилась в глотку. Прикрывая голову и живот руками, я подумал, что цилини не самое страшное из того, с чем мне довелось столкнуться на острове, и возблагодарил Бога за то, что рыбаки еще не изобрели кирзовые сапоги.

Если бы не грозный окрик Мугао, меня, вероятно, затоптали бы насмерть — толпа вошла во вкус, — но вождь по каким-то причинам испортил ей удовольствие. Дюжие парни подняли меня, похлопав для бодрости мозолистыми ладонями по лицу.

Первое, что я увидел, открыв глаза, был Эхуань, висящий на чьих-то руках в нескольких метрах от меня. Голова его была запрокинута, и закатившиеся глаза смотрели прямо в зенит. Кажется, он был без сознания. Я снова зажмурился. В ушах беспрерывно шумело и стрекотало, и, если бы меня не трясли, я, вероятно, сумел бы провалиться в спасительное небытие. Однако толчки и тычки не прекращались, я приоткрыл правый глаз — левый начал заплывать — и увидел Шун.

Прислонившись спиной к тотемному столбу, врытому около одной из хижин, она яростно отбивалась от наседавших на нее копьеносцев. Каким-то чудом ей удалось вырваться из толпы рыбаков, и теперь, на открытом месте, она могла показать, на что способна.

Шун владела мечом виртуозно, и уже не один телохранитель вождя с визгом отскакивал прочь, зажимая рану, из которой хлестала кровь. Разумеется, если бы ее хотели убить, сделать это было бы нетрудно, но свита Мугао, очевидно получив приказ взять девушку живьем, не пускала в ход оружие.

Жители деревни, замерев, смотрели на этот неравный безнадежный бой: женщины, дети, мужчины, державшие меня и Эхуаня, и даже Мугао, присев на барабан, следил за происходящим с застывшей на губах усталой усмешкой.

Шун сражалась великолепно, хотя ясно было, что она обречена. Исход боя был предрешен, и развязку ускорил парнишка, все время вертевшийся за спинами нападавших. Выбрав удобный момент, он бросил на Шун свернутую в комок рыболовную сеть. Девушка не успела увернуться и, тут же запутавшись в крепких веревках, потеряла маневренность. Отчаянным усилием она попыталась высвободиться, чтобы вонзить меч себе в грудь, но какой-то особенно ловкий и бесстрашный телохранитель вождя повис у нее на руке.

В считанные секунды все было кончено: кто-то вырвал из рук Шун меч, кто-то дернул ее за ноги и повалил в пыль. Исчерпав последние силы, девушка не сопротивлялась, когда копьеносцы, сняв с нее сеть, скрутили ей веревками руки, накинули на шею аркан и потащили с площади. Один раз она, правда, попыталась остановиться, обернулась, но затянувшаяся на горле веревка не позволила ей разглядеть Эхуаня в толпе рыбаков.

* * *

— Виктор, не надо…

— Вера…

— Ну не надо, ну я прошу!

— Вера… У тебя кожа яблоками пахнет…

— Дурачок, это яблочный шампунь. Ну не надо. Вдруг кто-нибудь войдет… Ну не расстегивай…

— Кто может войти?

— Петрович. Ну не надо. Фу, какой колючий!

— Петрович на третьем отделении «козла» забивает.

— На третьем отделении нет козлов. Ну Виктор! Виктор… Витя… Ну пожалуйста… А вдруг войдет старшая сестра?

— Да ну тебя, ей-Богу! При чем тут старшая сестра? Что ей, больше делать нечего, как по палатам ходить?

— А врачи?

— Так утренний обход ведь уже был.

— Витя, а этот… мумия?..

— А мумия сны видит, вскрикивает. Не прибыли еще его родные?

— Нет. Витя… Ну не надо, ну хватит… Ты бы хоть бороду сбрил!

— Не могу, у меня, как у Черномора, вся сила в бороде.

— Ну если ты как Черномор, тогда бояться нечего.

— Это почему?

— Классику знать надо. Пушкина читать, а не Агату Кристи. Ну отстань, Витя, ну я пошутила… Витя… Ну пожалуйста…

* * *

Странные сны снились мне в тростниковой хижине.

Снился мне Североград и североградский аэропорт. Снился черный мокрый асфальт и серый «Москвич», на крутом повороте вылетающий с шоссе на обочину. Снился Хачинск, хапы, расчищающие засыпанные снегом улицы, и бетонное здание института, мрачным великаном нависшее над одноэтажными деревенскими домиками с трогательными резными наличниками и допотопными крылечками, на которых так славно сидеть теплым летним вечером. Снился Сашка Виллер, возвращавший мне желтую папку со словами: «Я бы на твоем месте этот труд уничтожил». Чудак! Уничтожить то, во что вложена жизнь! Да лучше самому умереть!

И снова я видел черный мокрый асфальт североградского шоссе и мчащийся по нему серый «Москвич». Но теперь я уже не смотрел на него со стороны, а сам сидел в нем. И водитель — элегантно одетый мужчина с широкими, словно налепленными черными усами — смеялся: «Разве это скорость? Не было бы дождя, я бы показал настоящий класс!» Я пытался его остановить и образумить, но он не слушал меня: «Подумаешь, разобьемся! Подумаешь, больница! А что ваши папки, кому они нужны? Может, и лучше, если они сгорят в машине? Разработки-то ваши — это же, согласитесь, отменная мерзость! Или еще не насмотрелись на Лабиринт?» И голос его был удивительно похож на голос Сашки, единственного человека, знающего, что теоретическая часть моей работы закончена, а монтаж установки может быть завершен через месяц-два…

Где-то рядом мерно гудело море, и я никак не мог взять в толк, откуда оно взялось в Северограде? И почему никак не наступит утро, когда я смогу наконец сделать на конференции доклад и обнародовать мои исследования. Я шарил рукой в поисках портфеля, где лежали два экземпляра моего труда, но каждый раз натыкался на кувшин. Тяжелый, глиняный вероятно, кувшин с грубыми, шероховатыми, как наждак, стенками. Открывал глаза и видел тростниковые стены хижины, конусом сходящиеся надо мной.

* * *

— Меня зовут Тайши, — сказала женщина, сидящая у меня в изголовье. — Я купила тебя за девять циновок, и теперь ты мой муж.

Круглое скуластое лицо ее было бронзового цвета. Густые черные брови и черные глаза придавали ему выразительность, и только толстые потрескавшиеся губы нарушали гармонию, казались взятыми от другого человека. От женщины душно пахло дымом.

— Ты понимаешь меня? — Она склонилась ко мне, и я увидел ее ухо, украшенное вместо сережки маленькой ракушкой.

— Да.

— Скоро ты сможешь встать. У тебя где-нибудь болит? Ты чего-нибудь хочешь?

— Что с Эхуанем, где Шун?

— Девушка стала женой Мугао, а твой друг умер.

— Эхуань умер?

— В драке он получил удар копьем в живот. Он все равно скончался бы через несколько дней, и Мугао, вместе с Советом старейших, чтобы сократить мучения раненого, решил принести его в жертву Огненной Черепахе.

— Давно я здесь?

— Ночной серп успел превратиться в Серебряную Черепаху.

— А как Шун?

— Я не встречала ее в деревне, но другие жены Мугао говорят, что ей поручено чинить сети и она справляется с работой.

— Ты знаешь, что я Пришедший?

— Да. Во сне ты говорил, что тебя зовут Дигуан. Это так?

Я кивнул и попробовал сесть. Тайши поддержала меня. Я окинул взглядом скудное убранство хижины, напомнившее мне жилище старика Лэя.

— Ты здесь живешь?

— Я и двое моих сыновей. Сейчас они помогают выгружать улов, но скоро придут сюда. Они не мешают тебе?

— Нет. А где твой прежний муж?

— Три года назад он погиб на осеннем промысле. Бифэнь Цуй-Цао тогда только появился в наших водах.

— Дай мне пить, Тайши. Ты любила его?

— Он подарил мне сыновей.

Женщина поднесла к моим губам глиняную миску, помогла напиться и улыбнулась:

— Я могу родить еще много сыновей, а этим нужен отец. Да и что за дом без мужчины? Замужние женщины смеются надо мной.

— Понятно.

* * *

— Пошли с нами, Дигуан. Мы покажем тебе Рыбачью гавань. — Дэй почесал одну шелушащуюся от загара ногу о другую.

— Пойдем, ты ведь там еще не был? — Няо тянул меня из хижины, ухватив за палец.

— Не был, — согласился я и взглянул на Тайши. Она кивнула.

— Сходи. Пора тебе здесь обживаться. Через день-два Мугао все равно пошлет тебя на промысел.

Я поднялся с циновки и пошел вслед за ребятами. Хромать я перестал, но все же старался двигаться как можно меньше. В груди что-то нет-нет да и екало, и после малейшего усилия мне приходилось замирать на несколько мгновений, чтобы переждать вспышку боли.

До вечера было далеко, и огонь в очагах перед хижинами женщины еще не разводили. Взрослое население поселка словно вымерло: здоровые мужчины на промысле, остальные отправились в лес за фруктами и съедобными кореньями или занимаются хозяйством в хижинах — только трое чумазых малышей возились в центре пыльной площади.

— Не отставай! — позвал меня Дэй. — А то как раз к возвращению кораблей придем.

Чтобы попасть в Рыбачью гавань, нам пришлось пересечь всю деревню, состоящую, как и говорил Эхуань, из трех поселков, протянувшихся вдоль побережья и укрытых от океанских ветров узкой грядой невысоких скал. Из рассказов ребят я знал, что в хорошую погоду мальчишки, не достигшие совершеннолетия и не имеющие права выходить на промысел, ловили рыбу прямо с них. Дэй не раз приносил оттуда съедобные ракушки и водоросли, хотя Тайши, опасаясь бифэней, запрещала ему ходить к океану без взрослых.

Безопасной для купания и ловли рыбы с берега считалась только Рыбачья гавань, устье которой было перегорожено вбитыми в дно сваями. Впрочем, небольшим бифэням удавалось проникать и туда, а осенние штормы, случалось, заносили в бухту и смертельно опасную нечисть. Кроме того, морские гады время от времени проламывали заграждения, так что полной безопасности Рыбачья гавань не гарантировала, и одного-двух детей океан ежегодно отнимал у деревни. Объяснялось это, разумеется, как и все происходящее, волей Огненной Черепахи. Потому-то двенадцатилетний Дэй и его сверстники не слишком слушались матерей — если Огненная Черепаха захочет призвать кого-нибудь из них к себе, то сделает это в любом месте, в любой час дня и ночи. Улов же со скал всегда богаче, чем в гавани, да и какой интерес рыбачить там, где разрешено?

На площади поселка Средней Луны Дэй остановился, чтобы показать мне дом Мугао и хижину Совета, в которой собирались старейшины деревни, чтобы решить свои вопросы. Поселки Средней и Южной Лун были устроены так же, как и наш, — полтора десятка хижин окружали площадь, на которой от рассвета до заката играли малыши, ровесники Няо, а в торжественные дни взрослые устраивали ритуальные танцы и жертвоприношения. На первый взгляд дом Мугао и дом Совета мало чем отличались от остальных хижин, однако, присмотревшись, легко было обнаружить, что они раза в три больше любой из них. Это были уже как бы не хижины, а длинные сараи, выходящие за границу круга, образованного обычными домами. Перед жилищем Мугао в землю было воткнуто несколько копий с пестрыми тряпками около наконечников, по всей видимости изображавшими флаги. Около входа в дом Совета стояло пять тотемных столбов, покрытых грубыми изображениями Солнца-Черепахи, людей и диковинных монстров — цилиней и бифэней, ставших с недавнего времени объектами поклонения рыбаков.

— Вот здесь твой друг был принесен в жертву Огненной Черепахе, — понизив голос, сказал Дэй. — Но ведь это лучше, чем просто умереть от ран, правда? Принесенного в жертву Огненная Черепаха наверняка возьмет к себе и станет его матерью на небе.

— А как… Как его отправили к Огненной Черепахе?

— На рассвете его привязали к столбу Предков, и, когда на небе появилась Огненная Черепаха, Мугао обнажил сердце твоего друга. Оно билось совсем недолго — наверное, он был хороший человек, если сразу понравился Матери-Черепахе.

Я кивнул. Как странно: ради Шун оба моих товарища отказались от сытой жизни и от надежды вернуться на родину. Они не питали иллюзий относительно того, что их здесь ждет, и все же вызвались идти за ней. И вот оба погибли, а девушка досталась Мугао. Как-то живется ей у этой кривоногой обезьяны? Неужели она действительно стала одной из его жен?

— Дэй, а нельзя ли мне повидать Шун? Тайши говорила, она живет в доме Мугао. Что если я туда зайду?

— Нет-нет, что ты! В дом Мугао входить нельзя! Туда никто не может входить без зова, а ты тем более.

— Но тогда, может быть, удастся вызвать сюда Шун?

— Нет, лучше этого не делать. Во всяком случае не сейчас. — Мальчик оглянулся по сторонам — не подслушивает ли нас кто-нибудь. — Если ты хочешь, я узнаю, как она живет, и помогу вам увидеться.

— Хорошо, сделай это. — Я еще раз посмотрел на дом Мугао, в котором можно было при желании разместить человек двадцать, и прибавил шагу, чтобы догнать умчавшегося вперед Няо.

С тех пор как я пришел в сознание, сыновья Тайши почти не отходили от меня. Поначалу они немного дичились, но постепенно любопытство пересилило их недоверие к незнакомому мужчине. Они замучили меня расспросами о Западной гавани и Городе Желтой Черепахи. Раз десять пришлось мне рассказывать им о том, как мы ушли от погони, как пробирались через лес и сражались с цилинями. Няо, которому недавно исполнилось шесть лет, уцепившись за мой палец и жмурясь от ужаса, требовал все новых и новых подробностей. Дэй держался более сдержанно, но в глазах его я, без сомнения, выглядел героем. Судя по репликам, он жалел, что его не было с нами в лесу, где он мог в полной мере проявить свою удаль и сноровку.

Словом, у нас установился полный контакт, и ребята не только охотно слушали меня, но и сами кое-что рассказывали о нравах и обычаях рыбаков. Наверно, их привязанность ко мне объяснялась отсутствием мужчины в доме, я же за несколько дней успел полюбить их вовсе без всякой причины. Сложись моя жизнь иначе, у меня могли бы быть такие же сыновья…

— Гляди, отсюда уже видна Рыбачья гавань, — прервал мои размышления Дэй, а Няо восторженно засвистел.

Этот свисток я сделал ему, когда еще не мог вставать, и игрушка пришлась по вкусу не только Няо, но и его товарищам. Я сделал их еще с десяток, прежде чем сообразил обучить этой премудрости Дэя, что сильно повысило его авторитет среди сверстников и расположило ко мне детвору поселка. Впрочем, это была не единственная польза от моей поделки: вырезая свисток, я вспомнил, как в далеком детстве отец делал мне такие же свистки из ивовых прутьев. Вспомнил его большие, покрытые темным пушком руки, ловко орудующие складным ножом. Вспомнил его лицо и лицо матери… И, словно пружина, начала раскручиваться передо мной моя жизнь, год за годом, за годом год… И уже без всякого усилия я вспомнил, кто я, что я, и лишь одно осталось скрытым — каким образом попал я на этот остров.

Воспоминания, правда, не доставили мне особого удовольствия. Ранний уход отца из семьи, второе, столь же неудачное, как и первое, замужество матери, школа с ее зубрежкой, серым однообразием, скучными вопросами и скучными ответами. Служба в армии, со всеми ее унижениями и издевательствами, неожиданное для меня самого поступление в институт, вечное безденежье, встреча с Настей… Наверное, было в жизни и счастье, и радость, неудержимая, как хлещущее из бутылки шампанское, и светлое состояние покоя, и удовлетворение от хорошо сделанной работы… Конечно, все это было, но вспоминались почему-то именно разочарования и огорчения. Отец, мать, Настя, друзья, которые слишком часто обо мне забывали. Была, конечно, работа… Я любил ее и верил, что она сможет вылечить мою изъязвленную обидами душу неудачника. Вылечить в прямом и переносном смысле. О, я не был эгоистом, лекарство изготовлялось мною не только для себя самого. Ведь если вдуматься, посмотреть по сторонам — много ли на свете счастливых людей? Людей, которым нечего забывать, которым не надо блокировать свою память приказом: «Об этом думать нельзя!»? Я мечтал помочь себе, помочь им — разочарованным, обиженным, наконец, просто больным. Не только мечтал, но и трудился ради этой мечты не покладая рук. И какой же результат? Установка, делающая из людей шуанов и шапу?..

— Дигуан, о чем ты задумался? Тебе разве не интересно? Ведь мы уже в гавани! — Няо уцепился за полу моего плаща и старательно дергал ее.

— Конечно, интересно.

— Смотри, вот навесы для кораблей — их затаскивают туда во время затяжных штормов, а здесь мы сгружаем улов. А во-он, на камнях, видишь, мальчики ловят рыбу? Это ребята из Южной Луны. Они ловят синежаберников. У этих синежаберников на спинном гребне ядовитые колючки, но если их срезать и варить синежаберников вместе с брюханами, уха получается, как из креветочника, — захлебываясь, давал пояснения Дэй. — А вон там, в самом узком месте бухты, из воды торчат бревна, видишь? Это заграждения против бифэней — я тебе о них рассказывал. Сейчас во время отлива их хорошо видно, и даже калитку. А там, за большим камнем — старики говорят, что по форме он похож на Зрящую Плоть, — Дэй сделал пальцами охранительный знак, — стоит старый корабль. Он почти развалился, но по нему здорово лазать. Тебе, наверно, интересно на него посмотреть — ты ведь еще не видел наших кораблей?

— Не доводилось.

— Нет, давай сначала крабьи ловушки проверим! — запищал Няо.

— Цыц! Пусть Дигуан взглянет на корабль, потом мы посмотрим ловушки, а к тому времени наши начнут возвращаться с промысла, и мы поможем разгружать улов. Так я говорю? — обратился ко мне Дэй.

— Так. Веди к кораблю.

Обходя крупные камни, мы, шагая по плоской, изъеденной морской водой белой известняковой террасе, двинулись к тростниковым навесам, служившим укрытием для кораблей.

Я понимал гордость Дэя и его стремление показать мне старый корабль и Рыбачью гавань. Его жизнь, так же как и жизнь других обитателей деревни, была неразрывно связана с океаном. Разумеется, не только рыба, водоросли и моллюски были их пищей, женщины приносили из леса съедобные коренья и фрукты, но и то и другое было лишь украшением стола, поскольку сами рыбаки выращивать злаки не умели, земледелие, как я понял, вообще было на острове не в почете, а фруктовых деревьев здесь росло мало. Океан был главным кормильцем жителей деревни, причем кормильцем щедрым. Рыбы с избытком хватало рыбакам и их семьям, а остаток улова позволял не голодать тем, кто остался без добытчика в доме. Им доставалась сорная рыба и рыбья мелочь, и все же без этого Тайши и другим вдовам постоянно грозил бы голод. Первое время я удивлялся, что рыбачий поселок возник так далеко от богато плодоносящих участков леса, но со временем понял, что на это были свои причины…

— Вот он, гляди. Сейчас у нас на плаву четыре таких корабля. — Дэй указал на почерневший, растрескавшийся остов большой лодки.

Пока мы шли мимо эллингов, я уже понял по их размерам, что называть посудины здешних рыбаков кораблями было несколько нескромно, и все же представшие моим глазам останки сильно меня разочаровали. Я ожидал увидеть хоть маленький, но корабль, и, гладя на остов лодки, невольно вспомнил судно, затонувшее в Западной гавани. Оно было раза в три больше этого и все же погибло почти мгновенно. Как же решаются рыбаки выходить в океан на таких скорлупках? Малейший ветерок в состоянии перевернуть эту почти плоскодонную посудину, не говоря уже о бифэнях, которым хватит одного — много двух — ударов, чтобы пустить ее ко дну.

— И на такой лодке ваши мужчины выходят в океан? — Я с недоверием взглянул на Дэя и снова повернулся к так называемому кораблю.

Длиной он был метров десять-двенадцать и, судя по оставленным в бортах отверстиям для весел, вмещал человек двадцать. Судно лежало кверху днищем, однако и так можно было сообразить, что никаких надстроек на палубе не было, да и самой палубы как таковой не существовало. В центре, вероятно, крепилась съемная мачта, на носу и на корме были устроены площадки для работы с сетью и установлены ящики для рыбы, сами рыбаки размещались на поперечных скамьях у весел, по двое на каждой. Осадка у лодки была маленькая, и при малейшем волнении она, вероятно, раскачивалась на волнах, как пустой гамак на ветру.

— Тебе этот корабль кажется недостаточно прочным? — удивился Дэй, он, видимо, ожидал восторженных отзывов и слегка обиделся. — Я слышал, у заморских купцов корабли значительно больше, но они ведь и плывут через океан, а не рыбачат у берега, как мы.

— Н-да… — Я потер заросший подбородок. — Это верно…

— Ты же понимаешь, этот совсем сгнил, а на самом деле у нас такие корабли… Да ты сам скоро увидишь. Быстрые, верткие, и на берег их легко затаскивать.

— Это верно, но я видел, как в Западной гавани потерпел крушение корабль значительно больший, чем этот. Бифэню, который пожирал спасавшихся матросов, ничего не стоит разнести в щепки такое хрупкое суденышко.

— Ха! Если бы заморские купцы были настоящими моряками, они бы на своих парусниках никаких бифэней не боялись. А посадить на рифы можно любой корабль, тут размеры ни при чем. — Дэй снисходительно улыбнулся. — Видел ты такие штуки на их кораблях? Думаешь, это просто дыры в днище? — Он указал на небольшие круглые отверстия, расположенные ровными рядами вдоль всего корпуса на расстоянии примерно семидесяти сантиметров друг от друга.

— А что же это?

— Отверстия для металлических игл, которые предохраняют корабль от бифэней. Вооруженный корабль напоминает ежа, выставившего колючки. Не каждый бифэнь, отведав их, рискнет повторить нападение. С этого корабля они сняты — ты знаешь, как мы бережем металл.

— Но ведь такие шипы, наверно, мешают кораблю?

— Не сильно. Если тебе интересно, как их делают, мы можем зайти к Жушу.

Из рассказов Дэя я понял, что он помогает кузнецу и очень этим гордится.

Я кивнул:

— Обязательно зайду посмотреть, когда Жушу будет работать. Но неужели игл, приделанных к днищу корабля, достаточно, чтобы предотвратить нападение бифэней?

— Нет, конечно. Бывает, что и шипы не помогают. Хотя туда, где мы рыбачим, бифэни заплывают не так уж часто. Рыбаки разбрасывают там гуди-гуди.

— Гуди-гуди?

— Ну да. Ты разве не слышал? Это такая штука… — И Дэй начал рассказывать об очередной придумке здешних изобретателей.

Принцип гуди-гуди идентичен смертоносной приманке, изготовлявшейся эскимосами для охоты на волков. Они свертывали тонкие, заостренные с обоих концов полоски китового уса в спираль, обмазывали салом и, заморозив, бросали на волчьих тропах. Привлеченный их запахом волк проглатывал шарик из сала, а когда тот таял у него в желудке, освобожденный китовый ус распрямлялся и прокалывал волка насквозь. Вместо китового уса местные жители использовали иглы хвостокола, а сало заменяли молоками брюхана, издающими такой сильный запах, что ни одна рыба не рисковала подплывать к ним близко, зато бифэни чувствовали на большом расстоянии.

— Значит, таким способом вам удалось почти полностью избавиться от морских чудовищ?

Дэй замялся.

— Полностью не удалось, но больше их, во всяком случае, не становится. А это уже кое-что. Ну а на случай встречи с бифэнями, плавающими на поверхности, каждый корабль вооружен большим арбалетом. Ты их увидишь, когда наши будут возвращаться.

— Удивительно, что ваши способы борьбы с бифэнями не применяют в других гаванях.

— Ничего удивительного. Кроме рыбаков, их никто не знает.

— Вы скрываете их от купцов? Но почему? Я думаю, они щедро заплатили бы вам за поставку гуди-гуди в Западную гавань. Ведь гибель каждого корабля — это не только смерть многих людей, это еще и большой убыток для них.

— Но не для нас. Да и что нам за дело до заморских купцов?

— Там умирают люди! Множество людей. На корабле, который затонул на моих глазах, погибло…

— Это не наши люди, пусть умирают. Никто не звал их на остров Благоденствия! Жушу говорил, что купцам, живущим в Западной гавани, даже выгодно, когда гибнут чужие корабли. И нам выгодно. Шуаны собирают вещи с погибших в бухте кораблей и обменивают у нас на рыбу.

— Почему же вам в таком случае самим не собирать то, что волны выносят на берег?

— Нельзя. Нам нельзя бывать ни в Западной гавани, ни в Городе.

— Но почему?

— Это не нравится Огненной Черепахе. Если мы ослушаемся, она нашлет мор на нашу деревню.

— А может, старейшины просто боятся, что кто-то уйдет в Лабиринт? Ты слышал о Лабиринте?

Дэй не ответил и отвернулся от меня.

— А были случаи, чтобы кто-нибудь из рыбаков уходил в Лабиринт?

— Уйти из деревни нельзя, — нехотя отозвался Дэй, не оборачиваясь. — На побережье всегда стоит дозор копьеносцев Мугао. Они убивают не только бежавшего, но и всех его родственников.

— Но можно ведь бежать через лес!

— Кто же пойдет на верную смерть? Это вам удалось, да и то…

— Как же вы тогда меняетесь с шуанами? Значит, кто-то ходит к Западной гавани?

— Нет. В условленные дни мы доставляем рыбу старику Лэю, за ней приходят люди западных купцов и приносят необходимые нам вещи. Они сами обменивают рыбу у шуанов.

— Ясно… — Я задумался. Все получалось складно. В таком случае Эрфу и остальным западным купцам действительно выгодно не очищать гавань от бифэней. Наверно, что-нибудь подобное имеет место и в Восточной гавани.

— А почему Пришедших рыбаки доставляют к Лэю?

Разговор явно тяготил Дэя, и, хотя он наконец повернулся ко мне лицом, голос его звучал напряженно:

— Так угодно Огненной Черепахе. — Помолчав, он добавил: — Раньше каждого Пришедшего мы обменивали у купцов Западной бухты на полезные в хозяйстве предметы.

— А теперь?

— Теперь им Пришедшие не нужны, и мы привозим их к Лэю просто так — ведь это угодно Огненной Черепахе.

— Могли бы оставлять их в деревне, тем более Мугао говорил, что вам нужна новая кровь.

Дэй хмуро посмотрел на меня, и я поразился, как мало в нем было в этот момент мальчишеского. На меня смотрел разумный взрослый человек, который многое знает и еще о большем догадывается. Впрочем, через два года он будет считаться, по здешним понятиям, совершеннолетним — мужчиной, кормильцем.

— Пытались оставлять, но они все равно убегают. Пойдем проверим крабьи ловушки, а то скоро уже придут корабли и будет не до того. Няо! Няо, вылезай, где ты спрятался!

За разговором мы не заметили, что шустрый малыш куда-то исчез.

— Няо! Вылезай немедленно, мы уходим! — снова позвал Дэй, но на его крик никто не ответил. Ребята, игравшие у эллингов, издалека показали нам знаками, что Няо с ними нет. Дэй на мгновение задумался, потом улыбнулся:

— Он, наверно, пошел на кладбище лодок. Надо его позвать, а то он изревется, если мы проверим ловушки без него.

Обойдя черную тушу корабля, Дэй зашагал по еле заметной на каменистой почве тропинке в глубь острова. Я направился за ним.

Обогнув гигантский валун, похожий на сидящего человека, мы поднялись на небольшой холм, и глазам моим представилось удивительное зрелище. В небольшой, заканчивающейся редким леском долине стояло десятка два длинных, потемневших от времени хижин с провалившимися крышами, а перед ними лежали ряды перевернутых кверху дном лодок. Часть из них давно сгнила, другие выглядели еще пригодными для плавания. Я вспомнил слова Дэя и подумал, что долина действительно напоминает какое-то жуткое кладбище, уставленное гробами диковинной формы. Среди них, нисколько не смущаясь унынием этого места, с хозяйским видом бродил Няо, иногда нагибаясь и заглядывая под лодки. Поодаль я заметил еще двух мальчишек и девчонку, тоже выискивающих что-то под лодками.

— Круглоголовиков ловят, — непонятно пояснил Дэй и крикнул: — Няо! Няо, быстро сюда, мы тебя ждем!

Услышав брата, Няо со всех ног бросился к нам, а Дэй сказал:

— Вообще-то здесь находиться нельзя, но взрослые редко сюда заглядывают, а в это время года круглоголовиков только тут и встретишь.

— Откуда здесь столько лодок? И хижины…

— Здесь раньше был летний рыбачий поселок. Когда еще наши предки в Городе жили. Он тогда Городом Огненной Черепахи назывался.

— Значит?..

— Угу. Это они потом из Города ушли, когда там стали истинную веру забывать… А потом появился Лабиринт, и мы совсем порвали с городскими — пускай одни вымирают.

— А лодки? И почему этот поселок так далеко от океана?

— Раньше, говорят, Гавань как раз за этим холмом находилась, а потом океан отступил, но Огненная Черепаха не велела переносить поселок.

— А лодки почему остались?

— С тех пор как бифэни появились, плавать на них стало опасно. И уничтожать нельзя — тогда удачи ни в чем не будет; лодки — они ведь как люди — в них океанские души живут. Вот их здесь на покой и сложили. А за хижинами раньше коптильни стояли, но в них молния ударила — вчистую все сгорело, мне отец рассказывал. — Дэй замолчал, понурив голову, и начал ковырять ногой землю.

— Ну что, наболтались? Пошли ловушки проверять, — затараторил, подбежав, Няо. — А я вот такого круглоголовика упустил. Прямо из-под носа ушел. — Он растопырил руки, показывая, каких размеров была ускользнувшая добыча.

— Врешь ты все, таких и не бывает, — пожал плечами Дэй. — Ну, пошли.

— Как не бывает? Я же сам видел! Вон и Юги спроси — она рядом была!

— Ладно-ладно, пошли!

Я еще раз взглянул на ряды лодок и невольно поежился — неуютная картина. Можно сказать, мрачная. И дети ее не оживляют — боязно за них становится.

* * *

Повинуясь точным движениям гребцов, лодки начали сходиться, и сеть, натянувшись, образовала мешок.

— Весла убрать, приготовились! Цино, не зевай! Дигуан — рукавицы! — рявкнул Паоси, старший в нашей лодке.

Гребцы левого борта мгновенно опустили весла на воду, потом, приняв весла у соседей справа, втянули их в лодку, освобождая место для сети, которую тут же начали выбирать рыбаки, сидящие на корме и на носу.

Я поспешно вставил руки в негнущиеся рукавицы, сшитые из невероятно прочной кожи неизвестного мне животного, и уцепился за появившийся из воды поводок. Руки мои за неделю рыбачьей жизни покрылись гноящимися царапинами и болели так, словно я их обварил. Работать в рукавицах считалось позорным — ими пользовались только новички и мальчики, которых иногда брали на промысел для замены выбывших на время рыбаков, — и я поначалу стеснялся их надевать, тем более что отличить смертельно ядовитые и особо кусачие виды рыб было нетрудно — Паоси научил меня этому еще до выхода в океан. Однако и остальные местные твари, которых мои соседи вынимали из сети голыми руками, отличались весьма коварным нравом и почти все без исключения были снабжены незаметными шипами и колючками. Вчера, например, одна похожая на угря рыбина вывернулась из моих рук и впилась мне в бороду. Соседи по лодке ужасно хохотали, но, отсмеявшись, очень серьезно сообщили, что вцепись эта тварь мне в лицо — лежать бы мне месяц недвижимым.

Сеть метр за метром выползала из асфальтово-серых волн, и вот уже раз или два блеснули в глубине крутые рыбьи бока. Послышался крик с кормы — первая рыба попала на острогу, и рыбак, громко поблагодарив Огненную Черепаху за помощь и заботу, выбросил добычу в океан — в жертву морским духам, покровителям рыбаков и мореходов.

Сеть пошла заметно тяжелее, все чаще стали вспыхивать по правому борту разноцветные блестки, и наконец грудой золотых и серебряных слитков засияла между лодками поднятая из глуби океана рыба. Зацепив поводок за деревянную чеку, я вооружился острогой и склонился над водой. Мои соседи уже быстро и сноровисто выхватывали рыбу, подцепляя пальцами за жабры, накалывая особо опасных на остроги, а самых крупных выгребая из сети специально предназначенными для этого баграми. Больше всего в этот раз было брюханов — круглых золотистых рыб с удивленными глазами, каждая, наверно, килограмма на три. Попадались синежаберники, уйти-су — рыбы-цветы с розово-красными плавниками и хвостом, быстро бледнеющими на воздухе. Несколько раз мелькнули ножеобразные морды иглоносов и широколобые головы щитоспинов — удивительных рыб, которые сутками могут жить без воды.

— Дигуан, за работу!

Я вздрогнул от неожиданного окрика и торопливо насадил на острогу ближайшего брюхана. Собственно, это едва ли не единственная совершенно безобидная рыба, и ее-то как раз можно брать голыми руками, подумал я с раскаянием и перекинул брюхана в желоб для рыбы, разделяющий лодку по всей длине и не дающий добыче улизнуть обратно в воду. Именно такое расположение его, как я понял, способствует равномерному размещению груза, не нарушающему равновесия лодки.

Разгрузка сети близилась к концу, когда Паоси, главной задачей которого в таких случаях было наблюдать за океаном, неожиданно обратился к старшему другой лодки:

— Идо, посмотри, не кажется ли тебе, что нас почтил вниманием Янгунь?

Услышав эти сказанные спокойным голосом слова, рыбаки заработали быстрее, рыбьи тела так и замелькали в воздухе. В считанные минуты сеть была опустошена, и Идо, убрав руку от глаз, сказал:

— Ты прав — это Янгунь.

— Помоги нам, Огненная Черепаха! — пробормотал мой сосед слева и сложил пальцы щепотью.

— Кто такой Янгунь? — обратился я к нему, пытаясь подавить тревогу.

Он вздрогнул, взглянул на меня исподлобья и промолчал.

— У твоего корабля груз больше. Ставь сеть и уходи, — произнес Паоси и добавил, обращаясь к нам: — Отцепите сеть. Достаньте большой арбалет. Цино, Кунь, ставьте парус.

Едва он успел закончить, как все в лодке пришло в движение. Сеть была отцеплена, весла правого борта легли на воду, свернутый косой парус, распрямившись, взвился над нашими головами, а из-под носового настила показались части большого арбалета.

— Курс — три локтя правее мачты, — скомандовал Паоси рулевому, и мы, обходя соседнюю лодку, устремились к далекому берегу.

Работая тяжелыми веслами, я до рези в глазах всматривался в даль, но не мог обнаружить на поверхности океана ничего тревожного, однако беспокойство рыбаков передалось и мне. Неужели Паоси заметил бифэня? Но почему тогда мы не спасаемся от него бегством? Зачем нам нападать на этого таинственного Янгуня? Это же чистое безумие! Разумеется, шипы, которыми утыкана наша лодка, — вещь серьезная, но едва ли они остановят бифэня, способного потопить настоящий корабль.

— Кто такой этот Янгунь? — снова обратился я к своему соседу.

По тому, как побледнело его лицо, я понял, что он отчаянно боится, и все же ему удалось взять себя в руки, и ответ его прозвучал почти равнодушно:

— Бифэнь. Прыгающая Камбала.

Самые скверные мои подозрения подтвердились.

— А он как, хуже других бифэней или ничего?

— Хуже? — Мой собеседник слабо улыбнулся. — Все они друг друга стоят. Но против таких хотя бы годится большой арбалет.

— А против других?

— Против подводных нельзя. Они всегда нападают снизу, так что обнаружить их удается лишь после первого удара. Часто, правда, он бывает и последним.

— Но ведь этого Паоси заметил, и мы успели бы уйти?..

— Заметил, потому что ему время от времени надо подниматься на поверхность, чтобы подышать воздухом. Этот снизу не ударит, а будет на нас напрыгивать. И горе нам, если мы не сумеем его остановить… А уйти от него нельзя — догонит. — Он замолчал и отвернулся.

Господи! Прыгающий бифэнь — этого мне только не хватало!

— Не тряситесь раньше времени. Нийо, не пугай новичка. Слава Огненной Черепахе, Паоси стреляет из большого арбалета так, что может попасть в глаз морской мухе. Главное, слушать его команды и точно и быстро их исполнять, — обернулся к нам гребец, сидящий впереди. — Выше голову! На счету Паоси больше убитых бифэней, чем у меня пальцев на руках!

— Да, конечно, — без всякого энтузиазма согласился мой сосед слева и опять сложил пальцы щепотью.

Между тем на носу лодки шла напряженная работа — Паоси готовил большой арбалет к бою. Меня как новичка посадили в центре лодки, и мне плохо было видно, как собирают это грозное оружие; однако отдельные его части я видел и раньше, когда помогал разгружать лодки, а действие хорошо представлял по рассказам Дэя. Насколько я понял, местная конструкция мало отличалась от средневековых арбалетов и игрушек, которые мы с ребятами изготовляли в детстве, если не считать того, что стреляла она тяжелой, чуть не полутораметровой стрелой.

— Один локоть правее от мачты. Еще правее! Зарядить арбалет, — скомандовал Паоси, и в тот же миг я увидел бифэня. То есть увидел я только гигантское тело неопределенной формы, вылетевшее из воды и тут же вновь скрывшееся. Янгунь был еще далеко, но зрелище впечатляло даже на расстоянии.

Уверившись, что противник перед нами, а лодка движется в нужном направлении и «поймала» ветер, Паоси велел гребцам на время оставить весла и собраться с силами, а сам с тремя помощниками продолжал возиться у большого арбалета. Теперь я мог привстать и хорошо его рассмотреть — оружие внушало уважение, хотя в голову мне пришла мысль, что если первая стрела не достигнет цели, то времени, чтобы пустить вторую, у Паоси скорее всего не будет.

Наша лодка, беззастенчиво величаемая кораблем, стремительно неслась по длинным пологим волнам, рассекая их и обгоняя. Вместе с нами и тускло светящимися серыми волнами к далекому берегу, к встрече с бифэнем, казалось, рвались и птицы, и ветер, и даже затянувшие небо грязно-желтые облака, подсвеченные невидимым солнцем. И может быть, потому, что мы двигались в том же направлении, что и весь окружающий нас мир, на душе у меня стало спокойнее. В конце концов, именно мы, люди, — представители, если не сказать вершина, магистральной линии развития природы, и победа должна достаться нам. Шапу, шуаны, цилини, бифэни — это все результат заблуждения, неудачного эксперимента…

— Вон опять появился. Здоровый, дьявол! — Рыбак, сидящий впереди, вытянул руку, указывая на бифэня, совершившего очередной прыжок над водой. На этот раз значительно ближе к нам.

— А что, у этих тварей и правда сохраняется человеческий разум?

— У них? — Рыбак снова ткнул рукой вперед. — Откуда же у них разум может взяться?

— От людей, которыми они были до посещения Лабиринта.

— Что? Это они-то были людьми? Ну ты даешь! — Он обернулся ко мне и, вспомнив, с кем имеет дело, кивнул: — Ну да, понятно, в это все горожане верят. Но это ерунда. Бифэни никогда людьми не были, да и цилини тоже. Это же обычные животные, такими они становятся после того, как случайно побывают в Лабиринте. Да что ты на меня так смотришь? Верно я тебе говорю! Если бы они разумными были, разве бы мы с ними справились? Да хоть на рыб взгляни — ты, Пришедший, разве такую мерзость где-нибудь видел? Это раньше, старики рассказывали, были у нас рыбы как рыбы.

— Вот это да! — У меня словно пелена с глаз упала. — Ну ясно, так оно и было! Вот только как звери и рыбы в Лабиринт попадают?

— Хо! Так что такое Лабиринт? Это же скала! Просто большая скала, здоровенный этакий утес — нас как-то штормом к нему принесло, — стоит в северной части острова и одним краем уходит в океан. Мало ли в такой скале расщелин, нор, дыр, пещер разных может быть, и каждая — ход в Лабиринт. Кто же дурной живности вход туда закажет, если даже люди в него табунами идут? А потом разбегается, расползается, расплывается всякая нечисть по всей округе, и нету от нее никакой жизни. Во, снова показался. Ну погоди, допрыгаешься! — Мой собеседник погрозил океану кулаком.

— Дела… — протянул я растерянно. — Постой, а почему же тогда из Лабиринта не выходят трехногие люди? Я слышал, он может сменить облик и даже пол человека, ну, приделать ему вторую голову, например?

— Вот чудак! Да разве ж я знаю почему? Наверно, потому, что человек — он и есть человек. И не в силах из него Лабиринт овцу сделать. Вот скажи, почему он из рыб не делает птиц? Не знаешь? А я так даже и не интересуюсь! По мне, так лучше человеку третью ногу приделать — мужчине, конечно, — чем душу из него вынимать. Видал небось шуанов и шапу? Я бы вторую голову предпочел получить, чем таким стать. Хотя, говорят…

— Внимание!

— Слушай, последний вопрос. А почему та лодка вместе с нами не пошла? Вместе мы бы с этим прыгающим гадом легче управились.

— Это ты о корабле Идо? А сеть кто поставит? Сегодня сеть не поставишь — завтра полдеревни без рыбы останется. Ну, тихо, сейчас начнется.

— А если мы не вернемся?

— Придется ребятам завтра потрудиться — одним сеть выбирать. Но ты не бойся: надводного бифэня для Паоси прикончить — это тьфу, проще, чем хоботника раздавить.

Я усмехнулся: хоботником рыбаки называют местного гнуса, который отличается от комаров, водящихся в пригородах Хачинска, только ярко-алой окраской.

— Да поможет нам Огненная Черепаха!

— Она поможет, верь, — кивнул рыбак и ободряюще улыбнулся, обнажив щербатые зубы.

— Парус убрать, весла левого борта на воду!

Бессильно трепыхаясь, промасленное полотнище паруса поползло вверх, к поперечине, укрепленной на вершине мачты, плеснули весла левого борта. Паоси склонился к ложу большого арбалета и, повернув какой-то рычаг, направил стрелу в хмурое небо. В ровный плеск волн вторгся громкий всплеск и длинный шорох — Прыгающая Камбала плавно вошла в воду в сотне метров от лодки.

— Готовьтесь! — крикнул Паоси.

Руки вкогтились в весло, ноги слились с подставкой, тело превратилось в сжатую пружину, готовую мгновенно распрямиться, чтобы уберечь лодку от падающего бифэня. На спине моего недавнего собеседника буграми вспухли мышцы, не мускулы — опухоли толщиной с руку.

— Пошел! — выдохнул кто-то со стоном.

Послышалось громкое чмоканье, и из зловещесерых волн навстречу лодке вырвалось белесое извивающееся тело — словно носовой платок с черной окантовкой. То ли колоссальная манта, то ли скат, то ли ромб детского змея. Плоский, он совершал волнообразные движения, будто пытался пролезть в узкую щель между тучами.

Раздалось густое, басовитое пение тетивы, лодку резко толкнуло назад, обдав нас дождем брызг, и голос Паоси рявкнул:

— Левый борт!

— Хэх! — разом гаркнули гребцы левого ряда, уводя лодку в сторону, следом за ними и мы взрезали веслами упругую воду.

Необходимости в этом уже не было, мы выполняли маневр автоматически, внутренне смеясь и рыдая от счастья. Мы спаслись. Более того, мы победили!

Радостный крик Паоси возвестил о том, что он не промахнулся — стрела достигла цели. Казалось, это вовсе не длинная стрела из тяжелого темного дерева, с зазубренным кованым наконечником, а тонкая соломинка, еле различимая на фоне туч иголка ткнулась в неудержимо мчащийся на нас ковер и остановила его. Плоское тело бифэня дернулось, словно его свело судорогой, он метнулся в сторону и стал падать.

Оглушительный шлепок многотонной туши о воду, фонтан брызг и волна, качнувшая лодку, заставили нас бросить весла.

— Паоси! — нестройный, но искренний рев только что улизнувших от лютой смерти людей вырвался из двух десятков глоток и разогнал сгустившиеся над лодкой тучи. — Паоси!

Кто-то заорал псалом Огненной Черепахи, уберегшей своих детей, кто-то, покинув скамью, бросился обнимать Паоси, кто-то, сорвав с шеи амулет, швырнул его в океан: морские духи и на этот раз защитили — пусть примут дань любви и уважения от спасенных людей.

Сидящий впереди рыбак обернулся ко мне, на лице его блуждала сумасшедшая улыбка.

— Говорил я?! Говорил?! Живем, друг! — Он с размаху хлопнул меня по плечу.

Я ответил ему тем же, вложив в удар всю силу своего чувства:

— Живем!

* * *

— Дигуан! — еле слышно прошелестело над моим ухом. Я открыл глаза и увидел Дэя, сидящего на корточках и настороженно вглядывавшегося в темноту хижины.

— Пошли. Пока все спят, ты сможешь поговорить с Шун.

Я накинул плащ и вслед за Дэем вышел из хижины.

— Она знает, что я приду?

— Юги говорила ей, но я ведь тебя предупреждал, она немного не в себе… Ты куда, на площадь? Задами пойдем, а то копьеносцы увидят. — Он свернул за угол хижины. Луна огромным фонарем сияла на звездном небе, и незнакомые созвездия тревожно мигали, напоминая, как далеко занесло меня от дома, от привычной жизни.

Поселок спал глубоким усталым сном. Нигде не видно огоньков, не слышно звуков человеческого голоса. Спят намаявшиеся за день рыбаки, их жены и дети. Дремлют где-то в укромных уголках копьеносцы — что им охранять в деревне, где нет воров и нет убийц? Они тоже за день наработались, им тоже нужен отдых.

Обогнув наш поселок, мы крадучись подошли к хижинам Средней Луны, и Дэй сделал мне знак, призывающий остановиться и прислушаться. Заметить с центральной площади нас не могли, но если ночные караульщики надумают совершить обход деревни…

— Кажется, никого. Пошли.

Медленно и неслышно пробирались мы в тени хижин, пригибаясь, перебегали полосы лунного света, и вот наконец перед нами темным утесом возник длинный дом Мугао. Дэй тихонько защелкал языком, подождал и, услышав ответный сигнал, удовлетворенно хмыкнул.

— Иди. Юги не спит. В случае тревоги кто-нибудь из нас предупредит тебя.

Я благодарно сжал его худое оцарапанное плечо и, обойдя дом, вышел к торцу, обращенному к лесу. Отодвинул прикрывающую вход циновку и шагнул вперед.

Сначала я ничего не увидел, но постепенно глаза мои привыкли к сумраку. Наверно, я попал в нежилое помещение — вдоль стен стояли грубые, вылепленные местными мастерицами глиняные кувшины и высокие плетеные корзины, в которых здешние хозяйки хранят коренья, сушеные фрукты, вяленую рыбу и другие припасы.

Пробираясь в глубь комнаты, я едва не свалил массивную ступу, наступил на ворох тростника и споткнулся о стопку циновок.

Стараясь не шуметь, я обшарил дальние углы комнаты, но Шун нигде не было. Наверно, ребята напутали или что-то в последний момент помешало ей выйти ко мне. На всякий случай я тихонько позвал ее, но, не получив ответа, уже собрался было уходить, как вдруг внимание мое привлекла груда ветоши слева от входа. Нагнувшись, я разглядел торчащую из-под грязных тряпок руку и услышал прерывистое, всхлипывающее дыхание спящего человека. Раскидав обрывки истертой, засаленной дерюги, я обнаружил девушку, — вздрогнув, она распахнула ресницы и отшатнулась от меня. В глазах ее стоял такой цепенящий, смертельный ужас и отвращение, что мне захотелось немедленно исчезнуть из этой пропахшей болью и страданием комнаты.

Несколько мгновений Шун смотрела на меня как на мерзкого гада, потом узнала, и лицо ее искривила гримаса боли. Она закусила нижнюю губу, закрыла глаза, и из-под крепко сомкнутых век закапали слезы. Или в темноте мне это только показалось?

— Что с тобой? — Я осторожно тронул ее за плечо, но она отодвинулась и прикрыла лицо ладонями.

— Выйдем отсюда, нам надо поговорить, а здесь могут услышать. — Я протянул ей руку.

Неожиданно Шун отняла ладони от лица, в глазах ее полыхнула ненависть.

— Зачем ты пришел? — как ругательство, сорвался с распухших губ хриплый шепот, и я не узнал ее голоса. — Зачем ты пришел, я спрашиваю?!

— Я… Я хотел узнать, как ты живешь… Навестить… Я хотел тебя увидеть…

— Видеть? — Шун дернулась, будто коснулась оголенного электрического провода, и расхохоталась кашляющим смехом. — Пожалуйста! — Она скинула укрывавшие ее лохмотья и начала подниматься. — Ты это хотел видеть? Тебе интересно, что сделал со мной этот зверь? Смотри! — Она повернулась передо мной, словно демонстрируя новое, только что приобретенное по баснословной цене платье, хотя на самом деле была совершенно голой.

Я отшатнулся и вскочил на ноги. Красная пульсирующая пелена наползла на глаза и пропала. Вся спина и плечи девушки казались покрытыми замысловатым геометрическим узором — так густо они были исчерчены темными рубцами и запекшейся кровью. На груди и ногах расплывались кляксы синяков.

— Тебе интересно, как я живу? Отлично! Может, ты еще хочешь знать, что именно выделывало со мной это животное, пока ты ловил для него рыбу? Я расскажу! — Она сделала шаг вперед и, приблизив свое лицо к моему, захихикала. — Я расскажу. Я знаю, мужчинам это должно быть интересно!

Сошла с ума, пронеслось у меня в голове. Дэй предупреждал. Но что же они с ней сделали, если она стала такой?!

— Тихо! Слушай меня и пытайся понять. Мы можем убежать отсюда. Здесь есть один человек, он нам поможет. Мы возьмем старую лодку — тут их много, и за ними никто не следит — и поплывем к западным купцам. Эрфу нас примет. Будь готова в одну из ночей, Юги скажет тебе…

— Кха-кха-кха! — Шун со стоном рассмеялась. — Я и так готова. Утром, вечером, каждую ночь… Но зачем мне бежать? — Она говорила свистящим шепотом, а мне казалось, что голос ее гремит, как набат. — Я попала в ска-зоч-ну-ю страну! О, мне здесь очень нравится! — Глаза ее смотрели куда-то мимо меня. — Тебе бы тоже понравилось, если бы ты знал… — Она подавилась смехом.

Только тут до меня наконец дошло, что прежней Шун больше нет. Веселую и бесстрашную девушку убили в этом грязном вонючем логове. Вместо нее осталась тень человека, карикатура на него, осталась дикая сумасшедшая кукла. Черные тени под ввалившимися глазами, искусанные губы, хриплый голос, бормочущий абракадабру, горящий безумием взгляд, и главное — застывшее на лице выражение отвращения, боли и скорби… Все это были черты другого человека. Спазма сжала мне горло.

— Шун! Шун, ты узнаешь меня? Я Дигуан, я вместе с Итсу и Эхуанем шел с тобой через лес! Ты помнишь меня?! — Я вцепился в плечи девушки. — Посмотри, ты должна вспомнить меня!

Бессмысленный смех Шун внезапно прервался.

— Дигуан? Дигуан… Нет, я не помню такого имени, но тебя я знаю. Ты шел с нами через лес. Но это не важно. У тебя есть огниво? Ну, что-нибудь, из чего можно добыть огонь? Нет? У, дрянь, негодяй, мерзавец, зачем же ты тогда пришел? — Голос ее, до этого словно придушенный, стал громче и звонче. — Уходи или достань огня. Достань мне огня! Этот дом достоин огненного погребения. Пусть все, все, все, кто живет в этом доме, сгорят в огне! Живьем! Достань мне огня! — Она потянулась ко мне, скрюченные пальцы застыли возле моего лица. Я попятился, с трудом отводя взгляд от горящих глаз Шун.

Что-то звякнуло под ногами, я опустил голову и увидел на левой щиколотке Шун узкое металлическое кольцо, прикрепленное цепью к одному из столбов, поддерживающих крышу дома.

Шун дернула цепь и от бессилия скрипнула зубами, потом снова вперила в меня темные, лихорадочно блестящие глаза.

— Ты знал Итсу, ты знал Эхуаня — их именами заклинаю тебя, достань мне огня! Я прошу, я требую — достань! — Последние слова она выкрикнула визгливым, истошным голосом.

Ее крик еще звучал в моих ушах, когда в дверном проеме показалась голова Дэя.

— В доме тревога, бежим!

— Достань мне огня, человек!

* * *

— Сегодня ночью она умерла, — сказал Дэй, прикрепляя к остроге наконечник кожаным ремешком.

Я промолчал. Этого и следовало ожидать — на что Мугао сумасшедшая в доме? Значит, я опять опоздал.

— Кто умер? — спросила Тайши, входя в хижину.

— Да нет, это мы просто так, — пробормотал я. Тело у меня после эпопеи с промыслом тупо болело и ныло — врать не хватало сил.

— Просто так? — переспросила Тайши, выразительно посмотрев на Дэя, после чего тот поспешно выскочил на улицу.

Не взглянув на женщину, я отвернулся к тростниковой стене и натянул на плечи кусок холста, заменявший мне одеяло. Последние лучи солнца, льющиеся через дверной проем, падали на стену, образуя рельефный рисунок. Вчера его очертания напоминали летящего над морем дракона, сегодня тень на золотистом фоне была похожа на всадника, мчащегося на горячем коне. Я прикрыл глаза.

Тайши тихо шуршала за моей спиной — стряпала на завтрашнее утро. В последнее время я мало видел мою официальную жену: лодки уходили на промысел чуть свет, и, хотя возвращались мы не поздно, у меня после непривычной работы едва хватало сил доплестись до дому и, наскоро поев, завалиться спать. Тайши, обычно молчаливая, не допекала меня разговорами, кажется, она была вполне довольна тем, какое место я занял в доме. Если возникала необходимость, я помогал ей по хозяйству, с удовольствием играл с ее мальчиками, стараясь заменить им отца и передать кое-какие знания, полученные мною в прежней жизни и способные сослужить им здесь добрую службу. Ну и разумеется, я был благодарен ей за заботу, за то, что она выхаживала меня, когда жизнь едва теплилась во мне, и поставила на ноги.

В общем, мне здесь было хорошо, и, если бы не Шун, если бы не Лабиринт, продолжавший калечить людей и плодить смертоносных монстров, бороться с которыми становилось с каждым годом все труднее, я бы, наверно, отказался от мысли о побеге, посетившей меня, едва я пришел в сознание в хижине Тайши. Действительно, другого такого дома мне уже не найти, это был мой дом — ребята меня любили, Тайши была хорошей хозяйкой и не требовала больше того, что я охотно давал ей по доброй воле. Однако Лабиринт продолжал творить зло, и, сколько бы я ни говорил себе, что меня это не касается, согласиться с этим было невозможно.

Три года назад, когда погиб муж Тайши, рыбаки имели пять лодок. Раньше их было еще больше. Судьба Дэя, Няо, Юги и других деревенских детей была очевидна. Несмотря на все ухищрения местных умельцев — гуди-гуди, шипы на лодках и большие арбалеты, — бифэней становится все больше, и недалек тот час, когда от деревни не останется и следа. Но что ждет рыбаков, если они уйдут в глубь острова? Я был в Городе и знаю, что распад купеческих колоний — дело ближайших лет. Кому-нибудь из нынешних рыбаков, может, и удастся покинуть остров и обрести за океаном вторую родину, но остальных ждет Лабиринт: в лесах им не укрыться, — я вспомнил Зрящую Плоть и поежился.

Пока существует Лабиринт, у островитян не будет будущего, но они этого не понимают. То есть купцы-то понимают, но что им до будущего? Они не собираются связывать свою жизнь с этой выморочной землей. А рыбаки верят в милость Огненной Черепахи. Может, и есть среди них зрячие — в Совете старейшин, например, — но обращаться к ним после того, что сделали с Шун… Не они сделали, но раз они зрячие — значит, видели, а если видели и молчали…

Я не знал, что можно предпринять в такой ситуации, но ясно было одно: предвидеть гибель людей на острове — пусть слепых, пусть заблуждающихся — и продолжать жить как ни в чем не бывало я не смогу. Надо пробираться к Эрфу — может быть, он знает что-нибудь о Лабиринте? Ведь была же какая-то причина его появления, есть же у него начало, а раз есть начало — значит, должен быть и конец, и надо его найти. И кто может сделать это, если не я, ведь мое изобретение — это тоже своего рода Лабиринт…

Казалось бы, совесть не должна меня мучить — папки с расчетами сгорели в сереньком «Москвиче», — однако чувство вины не проходило. Хуже того, оно преследовало меня, как запах едких духов, и становилось все сильнее и сильнее. Вероятно, этому способствовало все то, чему я был свидетелем на острове: корабль, потерпевший крушение в Западной гавани, ушедшая в Лабиринт Се, самоубийство Чанси, гибель Итсу и Эхуаня, смерть Шун. Ведь не для того же мне дано было все это пережить, чтобы мирно доживать свои дни в хижине Тайши?

Я должен бежать из деревни — это очевидно, но как быть с Дэем? Втайне от всех он чинит старую лодку, которую мы уволокли из заброшенного поселка в укромное место. Мальчишка утверждает, что скоро работа будет закончена, и у меня нет оснований ему не верить. Сам я без колебаний рискну отправиться на ней к западным купцам, несмотря на свое неумение управлять лодкой, капризы океана, бифэней, ждущих свою жертву за оградой Рыбачьей гавани. Но ведь Дэй непременно увяжется за мной — это видно по его глазам. Не имея четкого представления о своих дальнейших действиях, я — в ответ на вопрос, зачем мне нужна лодка, — путано и невнятно объяснил ему, что влечет меня в Западную гавань, и, кажется, он понял мои слова слишком хорошо. Я не могу взять его с собой, переход связан с риском, да что там, это смертельно опасное дело, шансов уцелеть почти нет, но, с другой стороны, он разумен не по годам и вполне подготовлен для того, чтобы самому выбирать свою судьбу. Кроме того, он видел Шун… Он все равно уйдет из деревни, даже если я не возьму его с собой, и, возможно, для него это будет лучший выход. Потому что Дэй не забудет ни Эхуаня, ни Шун. Не забудет и не простит. А что ждет мальчика за убийство главы Совета старейшин — известно…

* * *

Я проснулся от яркого солнечного света, проникавшего сквозь щели в стене хижины. Время близилось к полудню, и первым моим чувством было удивление: почему Тайши не разбудила меня — лодки давно уже ушли. Может быть, старейшины решили, что сегодня неподходящий день для промысла? Такое уже случалось на моей памяти.

Лениво улыбаясь и радуясь свободному дню, я все еще лежал на своей циновке, когда в хижину вошла Тайши. Минуту-две она молча стояла на пороге — так, что был хорошо виден ее силуэт. Несмотря на рождение двух детей и, в общем-то, тяжелый каждодневный труд, у нее сохранилась фигура юной девушки. Хотя надо отметить, что большинство женщин деревни выглядели привлекательными даже на пороге старости. Пожалуй, ноги у Тайши были чуточку толстоваты, но и это не портило общего впечатления.

— Проснулся?

— Да. Почему ты меня не разбудила?

— Я сказала Мугао, что ты нездоров.

— Зачем?

— Зачем ты встречался с Шун?

— Я… Ну, мне хотелось знать, довольна ли она своим новым положением. Все же мы вместе шли через лес…

— Ты предложил ей бежать из деревни?

— Видишь ли…

— Она сама это рассказала. Огненная Черепаха отняла у нее разум, и она не знала, что можно говорить, а что нельзя. У тебя тоже Черепаха отняла разум? Разве ты не знаешь, что за побег Совет старейшин приговаривает к смерти всю семью беглеца? Ты желаешь смерти мне и моим детям? За что?

— Но ведь я не настоящий твой муж и не отец твоих детей!

— Кто объяснит это Совету, когда тебя здесь не будет? И какое им дело до того, спал ты со мной или нет? Тебя назвали сыном Огненной Черепахи — и значит, для всех ты мой муж.

Я привстал со своего ложа, но Тайши жестом остановила меня.

— Чему ты учишь моих мальчиков? Почему Дэй стал прятать от меня глаза?

— Я не учу их плохому.

— Возможно. Но Мугао уже косо на них смотрит.

— Что же он не возьмется за меня? Наверно, Огненной Черепахе будет угодна такая жертва — человеческая кровь лучше рыбы и фруктов.

— Думаю, что лучше. Это я умолила Мугао не трогать тебя.

— Для чего ты это сделала? Если бы меня принесли в жертву, ни тебе, ни детям ничего бы не угрожало.

— Нет. Но Дэй… Он любит тебя. Впрочем, это не главное. — Тайши шагнула вперед и присела на корточки возле меня. — Дигуан, я ведь женщина! Или ты этого не видишь? Мой муж уже давно ушел к Огненной Черепахе, и мне грустно спать одной. — Она не мигая смотрела на меня темными матовыми глазами.

— Да, но… — промямлил я, уже зная, чем все это кончится.

Любовь… Это ведь еще и тревога за будущее, страх одиночества, привычка и желание иметь опору, а может быть, и божка, на которого можно молиться.

— Если ты убежишь, тебя скорее всего поймают и убьют. Меня и мальчиков убьют наверняка. — Она помолчала, давая мне возможность осмыслить ее слова. — Если ты останешься и через год у нас не будет ребенка, ты предстанешь перед Советом старейшин. А наказание у нас, ты знаешь, одно за все проступки. Деревне нужны дети. Нашему роду нужна свежая кровь. Так говорит Мугао, — жестко закончила Тайши.

— А…

Не тратя слов, она сорвала прикрывавшую меня холстину и положила мне на живот горячую тяжелую ладонь. От женщины пахло дымом и веяло жаром, как от раскаленного куска железа. Во всяком случае, когда она склонилась к моему лицу, меня словно обдало огненным ветром.

— Я хочу, чтобы ты жил. Я хочу, чтобы по поселку бегало много ребят, похожих на тебя, — сказала она, и мне показалось, что этих слов я ждал всю жизнь.

* * *

— Тебе же темно здесь читать!

— Нормально.

— Прекрати портить глаза, не люблю очкастых!

— Вера…

— Витя, не надо… Ты так никогда не поправишься. Погоди, вот разрешат тебе вставать…

— Чего годить-то! Я и так живее всех живых!

— Отстань, говорю! Мне полудохлых поклонников не надо.

— Ну уж, сразу и полудохлых.

— Извини. А знаешь, к мумии друг из Хачинска приехал.

— Какой такой друг?

— Виллер какой-то. Александр Дмитриевич. Сидит сейчас внизу, в холле, ждет приемного часа.

— А родственники?

— Нету у него родственников. Слушай, а почему от тебя жена ушла?

— Жена? А ты откуда знаешь?

— Кто хочет, тот узнает. В медкарту посмотрела, да и приятель твой говорил.

— Что еще за приятель такой болтливый сыскался?

— Не знаю. В пятницу приходил. Носатый, с раздвоенным подбородком.

— Генка? Приставал, что ли?

— Почему обязательно приставал? Просто мы на лестнице разговорились.

— И со многими ты так разговариваешь?

— Как?

— Ну как со мной.

— Зачем ты так? Ты ведь знаешь.

— Прости, Вера…

— Витя…

— А Генку гони в шею, он тот еще фрукт!

— Ты тоже.

— Вера…

* * *

Волна с силой ударила в борт, окатив нас потоками холодной воды.

— Поворот налево! Возвращаемся в деревню. Сегодня молений Огненной Черепахе не будет! — хрипло прокричал Паоси, не обращая внимания на двух стариков, повисших на его руках и что-то вдохновенно шамкающих беззубыми ртами.

Киви — гребец, сидящий передо мной, — обернулся и буркнул:

— Ты хотел видеть Лабиринт — смотри, а то поздно будет.

Лодка начала разворачиваться, а я не мог оторвать глаз от гигантской двурогой скалы, вздымавшейся из океана справа от меня. Кое-где на склонах ее теснились рощицы невысоких деревьев, на пологих площадках зеленела сочная трава, и даже на расстоянии можно было различить темные отверстия пещер, испятнавшие белый камень. Так вот он какой, Лабиринт, — белый двузубец на фоне темно-фиолетовых туч и черных волн!

— Весла правого борта на воду! Цино, убавь парус!

Мы налегли на весла, лодка, раскачиваясь и скрипя под ударами волн, закончила поворот.

— И за что напасть такая! Все сидят себе дома, а ты тут мокни! — пробормотал Нийо, мой сосед слева.

Я повернулся и задал давно интересовавший меня вопрос:

— А почему, собственно, сюда послали именно наш корабль?

Из-за надвигающейся непогоды три лодки не вышли сегодня на промысел, нашу же отправили для совершения торжественных молений. Одному из местных пророков приснился вещий сон, смысл которого заключался в том, что, если принести Лабиринту щедрые жертвы, он перестанет насылать на рыбаков бифэней. Невзирая на риск и явную несуразность затеи, экстренно собравшийся Совет старейшин санкционировал нашу экспедицию, хотя океан вокруг Лабиринта, по понятным причинам, считался местом проклятым, и моления здесь совершались всего пять или шесть раз за все время существования деревни Трех Лун.

— А кого же еще посылать? — мрачно удивился Нийо. — Каждый из кораблей принадлежит своему поселку, а на нашем — команда смешанная. Кого же и посылать, как не нас. Во-первых, тогда будет считаться, что в жертвоприношении приняла участие вся деревня, а во-вторых, если мы потонем или нас бифэни сожрут, не так жалко будет. Ты думаешь, почему Паоси тогда вызвался с Янгунем сразиться? Рыбы-то в обоих кораблях одинаково было.

— Так почему же?

— А потому, что так заведено. Совет всегда нас на опасное дело определит. Да ты не знаешь, что ли, что у нас команда в основном из штрафников состоит?

Ответить я не успел — длинная волна с грозным урчанием накрыла лодку. Вал с шипением обрушился на нас и схлынул, лодка, подобно поплавку, выскочила на поверхность.

— Эй, на руле! Спишь?! Потопить нас хочешь?! — проревел Паоси, мощным голосом перекрывая гул разгневанного океана.

Лодка вильнула вправо, влево, выровнялась и взлетела на очередную украшенную пенной шапкой волну. Под ногами у нас плескалась вода, над головой хлопал отяжелевший парус.

— Попали в переделку! — Нийо сплюнул за борт и поднес висящие на шее амулеты ко лбу.

— Ерунда! Когда суп хлебаешь, в котле и то волны больше! — заорал, обернувшись, Киви, в глазах его светилось отчаяние и злое упрямство.

Я оглянулся назад, но Лабиринта уже не было видно — низкие тучи скрыли его от глаз. Не было ни берега, ни звезд, ни солнца — никаких ориентиров, только темное небо и темная вода вокруг.

— Убрать парус!

Парус медленно, словно нехотя, пополз наверх, и снова нас накрыло волной.

Много раз за это плавание я прощался с жизнью и неожиданно для себя воскресал. Волны захлестывали нас, не давая передышки, мы вычерпывали воду как бешеные, но уровень ее в лодке не опускался ниже колен. Зловеще хрипел сорвавший голос Паоси, и мир казался адом. Время застыло, а суша пропала, поглощенная океаном. Руки и ноги мои уже не чувствовали усталости, а вернее, это я не чувствовал рук и ног. Я умер, превратился в автомат, размеренно работающий веслом и поминутно изрыгающий попавшую в него мутную соленую воду. Страх умер. Смерть представлялась мне доброй феей — она одна способна была вызволить меня из этой чертовой карусели.

И все же, когда Паоси, напрягая глотку, просипел: «Справа по курсу бифэнь!» — все во мне содрогнулось. Это было уже слишком. Я бросил весло и закрыл лицо руками. И тут же ощутил сильный толчок в спину.

— Очнись! Сейчас на счету каждое весло!

Я послушно вцепился в рукоять весла, точнее, повис на ней.

— Цино, к рулю! Поворачивайте налево! Будем выбрасываться на берег, иначе нам не спастись.

Неужели он еще знает, где берег, вяло подумал я. Лодка начала разворот, и в этот миг ударившая в правый борт волна едва ее не перевернула. Если бы я не вцепился в весло, меня бы наверняка вышвырнуло в воду, — кого-то из рыбаков, судя по истошному крику, такая участь уже постигла.

Следующая волна приняла лодку на гребень, и я увидел костистый, похожий на рыбий, но только чудовищных размеров плавник, движущийся в нашем направлении.

— Держись!

Лодку бросило в пропасть, развернуло и, словно пойманную на гигантский крючок рыбину, потащило к призрачному берегу.

Я очнулся от страшного треска за моей спиной и тут же понял, что погружаюсь в темную глубину. Сопротивляться не было сил, и я с облегчением подумал, что уж теперь-то наверняка все кончится, как вдруг могучая волна, словно рука великана, подхватила меня, выволокла на сумрачный свет и понесла вперед…

* * *

Была глухая ночь. Я поднял голову и огляделся. Затянутая тучами луна почти не давала света, и все же мне удалось кое-что рассмотреть: я лежал на пустынном песчаном пляже, а справа от меня, далеко впереди, мерцал робкий огонек костра.

Спасен! Неужели спасен?! Я медленно стал подниматься на ноги и с удивлением обнаружил, что конечности у меня целы. Тело, конечно, болело, но это давно уже стало для меня привычным — на такие пустяки не стоило обращать внимания.

Волнение на океане улеглось, и белая, словно фосфоресцирующая, полоса прибоя мирно шуршала метрах в двадцати от меня. Насколько хватало глаз, поверхность океана была чистой, ничто не указывало на то, что совсем недавно здесь затонула большая лодка. Но, может быть, меня отнесло слишком далеко от места крушения?

О том, как мне удалось спастись, я размышлять не стал, значительно важнее было решить, что делать дальше. Первым моим желанием было идти к костру, разведенному, по всей видимости, моими спасшимися товарищами. За время, проведенное в деревне Трех Лун, я привык к ним, и сейчас меня живо интересовало, кому из них удалось спастись, а кто нашел себе вечное пристанище на дне кормильца океана. Жив ли трусоватый и суеверный Нийо, упрямый оптимист Киви, до последней минуты старавшийся уверить как себя, так и своих ближних в том, что все обойдется, сумел ли добраться до берега Паоси — мужественный человек, прекрасный, хотя и опальный, капитан и непревзойденный стрелок из большого арбалета?

Я непроизвольно сделал несколько шагов в направлении зазывно сияющего огонька, но тут же остановился, сообразив, что подойти к костру — значит, вернуться в деревню. А для чего мне туда возвращаться? Напротив, я должен воспользоваться тем, что меня еще не обнаружили, и незаметно покинуть пляж. Пусть рыбаки думают, что я погиб, тогда руки у меня будут развязаны. Я смогу привести в исполнение свой план — добраться до западных купцов, и в то же время Тайши и ее сыновьям ничего не будет угрожать.

Теплый свет далекого костра манил меня, обещая уют и безопасность, но я решительно повернулся и зашагал на север. И сделал это как нельзя кстати, потому что, не успев еще пройти и полусотни шагов, я услышал за спиной громкие крики — запалив сигнальный костер, рыбаки отправились на розыски пропавших товарищей. Я прибавил шагу, и вскоре призывы их перестали достигать моих ушей.

Час за часом шел я вдоль пенной полосы прибоя, и усталость, исподволь копившаяся во мне, все больше давала о себе знать. Отяжелели ноги, в голове непрерывно и нудно гудело, глаза сами собой щурились, готовые вот-вот закрыться. Плащ мой остался в лодке, и меня начало знобить от свежего ветерка, то и дело налетавшего с океана. Чтобы укрыться от него, я решил отойти подальше от воды и только тут заметил, что характер местности изменился. Из песка, словно кости исполинских чудовищ, торчали обломки черных скал, иногда составлявшие причудливые скульптурные группы, а дальше, там, где кончался значительно сузившийся пляж, высились редкие искривленные деревья — потрепанный авангард наступающего леса.

Ночь была на исходе, тучи ушли, и в свете занимающегося дня окрестный пейзаж показался мне странно знакомым, и я почти не удивился, увидев среди корявых сосенок хижину старика Лэя.

Мне хотелось есть, хотелось согреться, спрятаться от ветра и утреннего озноба, хотелось заснуть под куском дерюги, но я свернул в лес, чтобы обойти жилище Лэя стороной. Он знал, что в конце концов я обосновался у рыбаков, — Тайши позаботилась сшить и отправить старику новые штаны взамен некогда одолженных мне, и теперь ему совсем ни к чему видеть меня. Похоже, он молчун, но если вдруг проговорится, будут у моей семьи в деревне большие неприятности. Кстати, имя, данное мне Се, тоже лучше забыть — в Западную гавань я должен прийти таким же, как и в первый раз, — человеком без прошлого. Во всяком случае, в беседе с Эрфу про рыбаков упоминать не следует — мало ли что может случиться.

* * *

— Я говорил, что ты сам все увидишь, если захочешь увидеть, и поймешь, если захочешь понять. — Эрфу подвинул мне блюдо с трехгранными орехами удлиненной формы: — Из-за океана, попробуй.

Я кивком поблагодарил гостеприимного хозяина и, следуя его примеру, взял орешек пальцами и раздавил его хрупкую скорлупку. Вероятно, это и другие лакомства, которыми был уставлен стоящий перед нами столик, Эрфу получил с одного из трех великолепных кораблей, что я вчера видел в гавани.

— Благодарю за рассказ, я услышал от тебя много интересного. Не думал, что Гуанли решит так скоро покинуть этот благословенный край. — По губам Эрфу скользнула тень улыбки. — Впрочем, я и сам в ближайшем будущем собираюсь на родину. А часть наших купцов отплывет не сегодня-завтра. Да ты, верно, знаешь — видел погрузку кораблей.

— Видел, — подтвердил я. — Превосходные корабли. Таким, наверно, бифэни не страшны.

— Да. Жаль только, что привозят они теперь мало товаров и много молодых дураков, которым неймется поскорее превратиться в шапу. Ну да это их дело. А какое у тебя ко мне дело? Не для того же ты пришел сюда, чтобы поделиться своими впечатлениями о Городе Желтой Черепахи? — Эрфу поднялся со складного стульчика и, не глядя на меня, прошелся по террасе.

Перед нами раскинулся замечательный парк. С бассейнами, водопадами, живописными дорожками, украшенными статуями и клумбами. Поражало в нем и обилие щедро плодоносящих фруктовых деревьев. Должно быть, когда Эрфу приходят мысли о том, что рано или поздно придется покинуть все это великолепие, ему становится очень грустно.

— Я действительно пришел к тебе по делу. Я кое-что узнал, побывав в Городе, но мне хотелось бы знать об острове еще больше. В частности, о Лабиринте. Наверное, тебе известно, как он появился, то есть почему обычная скала стала Лабиринтом?

— Нет. Этого никто не знает. Это произошло три поколения назад. Может, даже четыре. Свидетелей возникновения, или, может быть, лучше сказать, рождения Лабиринта уже нет в живых, а легенды об этом не более чем красивые сказки.

— А как они объясняют возникновение Лабиринта?

— Да никак. — Эрфу улыбнулся и склонил голову. Тяжелый подбородок его лег на грудь, а большой нос, казалось, опустился на подбородок. — Ну хорошо. Вот тебе легенда. — Он снова улыбнулся и пожал плечами, словно заранее снимая с себя всякую ответственность за достоверность рассказа. — Удивительное дело, и времени-то прошло всего ничего, а уже легенды сложили! Хотя, может, потому и сложили, что правды никто не знал, а объяснение найти хотелось.

Он еще раз прошелся по террасе и наконец опустился на стул.

— Значит, так. Жил некогда юноша, который был влюблен в известную городскую красавицу. Она его, ясное дело, не любила и в ответ на пылкие признания и клятвы только смеялась. Тогда юноша, будучи не в силах совладать с любовью, ушел в горы, надеясь, что там это у него получится. Однако дело все не шло на лад, и он прибегнул к последнему средству — стал молить Огненную Черепаху о том, чтобы она помогла ему позабыть холодную красавицу и обрести утраченный покой. А поскольку Огненная Черепаха была очень доброй, она удовлетворила его просьбу, превратив Дырявую гору в Лабиринт, дарующий облегчение всем страждущим. Вот одна из побасенок. Много ли в ней разумного?

А вот другая, — продолжал Эрфу. — Долгое время жители Города досаждали Желтой Черепахе, культ которой, как ты, вероятно, знаешь, пришел на смену культу Огненной Черепахи, просьбами сделать их жизнь долгой и счастливой. И поскольку Желтая Черепаха была не менее добра, чем ее предшественница, она помогала людям как могла: больных делала здоровыми, бедных — богатыми, уродов — красавцами. Но чем больше хорошего она делала, тем больше просителей к ней приходило. И тогда Желтая Черепаха, чтобы не возиться с каждой отдельной просьбой, решила удовлетворить их оптом и превратила Дырявую гору в Лабиринт. Ну как?

— Да, из этого не много можно извлечь. А кстати, почему Лабиринт так назвали?

— М-мм… Это уже сложнее. Была, правда, одна история… Сюжета не помню, но суть ее в том, что якобы, когда человек входит в Лабиринт, его больная душа покидает тело, и в него вселяется новая, здоровая. Она-то и меняет облик человека и продлевает ему жизнь. Она же и выводит его наружу, а старая, больная навсегда остается блуждать в темных закоулках Лабиринта.

— Значит, Лабиринт получил свое название, потому что в нем теряется частица человеческой души?

— Ну, если угодно, так. Но зачем тебе это нужно? Чем тебя так заинтересовал Лабиринт?

— А тебя он не интересует?

— Теперь нет. Насмотрелся, сколько «интересующихся» сгинуло в нем, превратившись в шуанов и шапу.

— Ясно. Значит, больше ты мне ничем помочь не можешь? — Я осторожно опустил в рот продолговатое ядрышко ореха. Ничего, похоже на фундук, только посолонее и подушистее.

— Почему же не могу? Мое предложение остается в силе — поступай ко мне на службу. За год поднакопишь добра — и со мной, за океан. А хочешь — продолжай мое дело здесь. Толковые люди всюду в цене.

— Толковые-то да. Я подумаю. А больше о Лабиринте ни у кого ничего узнать нельзя?

— Можно. У Желтой Черепахи. — Эрфу нахмурился, посмотрел на меня с сожалением и встал, показывая, что разговор окончен.

— У какой Черепахи?

— У той самой. Что живет в Озере Звездного блеска.

— А там и правда живет Желтая Черепаха?

— Естественно. Желания она, конечно, не исполняет, но с избранными людьми разговаривает. Ходят такие слухи — вернее, раньше ходили. Но чаще всего пожирает она любопытных еще до начала беседы.

— Шутишь?

— Нет, отчего же. Я и сам ее видел. Издали. Вылезло этакое чудище на городскую набережную и ждет собеседников. Истинная правда. Ей раньше там жертвоприношения устраивали. Потом некому стало, но она все равно иногда по утрам к старой кормушке наведывается.

— И разговаривает?

Эрфу, не присаживаясь, взял с блюда орешек, раздавил и кинул ядрышко в рот.

— Так ты подумай над моим предложением. Не торопись, не стесняйся, живи здесь, сколько сочтешь нужным, и думай.

— Это ты кричал, когда бифэнь жрал пловцов в гавани?

— Я. А что?

— Так. Черепаха в озере действительно знает что-то о Лабиринте?

Несколько минут Эрфу молча смотрел на меня, потом опустил глаза.

— Да. Но тебе оттуда не вернуться.

— И больше никто ничего не знает?

— Не знает и знать не хочет! — Эрфу резко повернулся и пошел прочь с террасы.

* * *

— А что, Виктор, на свадьбу-то пригласите старика?

— Ну уж и старика! Пригласим, но не на свадьбу, а так, в гости.

— Не, так я не приду, мне повод нужен.

— Повод придумаем. А свадьбу мы устраивать не будем.

— Это еще почему?

— Да кому она нужна? Распишемся, и все.

— Как это «все»? Это же форменное безобразие! А родные, а друзья? Вам-то она, может, и без нужды, а их вы за что праздника лишить хотите?

— Не понимаю, зачем из интимного дела представление устраивать.

— А чего ж не устроить? Такие представления душу радуют. По-вашему-то рассуждать, так и похороны отменить надо — тоже представление, а дело-то глубоко личное.

— Чье?

— Покойника. Чу! Слышу пушек гром! Кажется, сюда врачиха наша идет. Да еще с каким-то мужчиной.

— Здравствуйте, товарищи болящие!

— Здрасте, Неля Михайловна!

— Как тут Тимофей Иванович поживает? Вот он, ваш друг. Трудно узнать? Но это не наша вина…

— Да-да… Не приходит в сознание?

— Редко.

— Он больше в бессознательности разговаривает. Все из-за своего портфеля убивается, папки какие-то вспоминает.

— Папки… Он сюда на конференцию ехал. Изобретение свое показать хотел. Много над ним в последние годы работал.

— Вот ведь как случается… Изобретение, значит, в папках лежало? А что придумал-то? Полезное что-нибудь?

— Угу. Жаль, что с ним поговорить нельзя.

— Какое уж тут поговорить!

— Видите, Александр Дмитриевич, какая ситуация? Ничем вы ему помочь не в состоянии. Даже добрым словом.

— Да-да… Ну что же… Я к вам еще зайду, можно?

— Заходите. Оформим кое-какие бумаги.

— Спасибо.

— Наверно, хороший человек был.

— Почему вы так думаете?

— К плохому друзья в этакую даль не потащатся.

— А-а…

* * *

Корзину с фруктами я поставил на пандус, полого уходящий в воду, а сам присел на невысокий парапет. Поверхность озера была пустынной и словно светилась изнутри в первых лучах восходящего солнца. На набережной тоже никого не было, да и весь Город казался вымершим — в такой ранний час ни шуаны, ни тем более шапу еще не успели вылезти из своих логовищ.

Бездумно глядя на озеро, я сидел и ждал появления Желтой Черепахи. Говорящая Черепаха! Это же бред! Но это и последний шанс узнать что-либо о Лабиринте. Потому что никому до него на этом проклятом острове нет дела. Одни стремятся к власти, другие — к богатству, и поскольку Лабиринт по большому счету замыслам их не мешает, а может, даже помогает, то и плевать им на его тайну, на зло, которое он несет в мир. Хуже того, они пытаются по мере сил обратить это зло себе на пользу. И ведь получается!

Да я удивляться должен, что умница Эрфу не приказал своим слугам истыкать меня копьями за то, что я сую нос не в свое дело и — вымолвить страшно — едва ли не ищу способ разрушить Лабиринт! А ведь он этого не мог не понять. По его логике, он меня трижды казнить должен: и не за то, что я могу этот способ найти — не верит он в такую возможность, — а за одно лишь намерение испортить ему жизнь. Хотя Эрфу-то вроде и не вовсе лишен совести — видел я, как он вчера утром перед заморскими олухами, в Лабиринт рвущимися, речь держал. Хотя, может, он просто помощников для своей торговли навербовать хотел — кто его знает…

Послышался слабый всплеск, и почти сразу же я увидел появившуюся на поверхности озера громадную морщинистую голову и верхушку панциря. Желтая Черепаха!

Да, вот это черепаха так черепаха — мать, бабушка и прабабушка всех когда-либо существовавших в мире черепах! А может, бифэнь? Может, Эрфу направил меня сюда на верную смерть, чтобы самому не пачкать руки? Ведь у меня даже оружия нет, да и бесполезно здесь любое оружие — тут только быстрота ног спасти может!

Меня так и подмывало пуститься наутек, ноги мелко дрожали в ожидании приказа бежать, но я заставил себя успокоиться. Некуда мне бежать. Некуда и незачем. Разве что в Лабиринт.

Делая морщинистыми лапами плавные гребки, Желтая Черепаха подплыла к берегу, посмотрела на меня ничего не выражающим взглядом и начала карабкаться на пандус.

Она была больше танка и, наверно, еще тяжелее, — грязно-желтая с коричневым узором на панцире. Я вцепился зубами в руку, чтобы не закричать. Черепаха! Меня волной захлестнул страх. Не страх физической расправы, смерти — нет, это было нечто другое, чувство, не раз испытанное мною в детстве, — ужас перед иным, непонятным, чуждым разумом.

Когда-то у меня была желтая черепаха. Обычная, маленькая. Всеядная. Равнодушная. Разумная.

Непостижимая. Я строил из кубиков и конструктора город для солдатиков, а она ползла по нему, разрушая все, что попадалось ей на пути. Она не понимала, что уничтожает город, у нее были свои дела, свои интересы, своя логика, и меня она просто не замечала. Она не знала и не хотела ничего знать ни обо мне, ни о моих игрушках, ни о том, чем я жил и что любил. И я одновременно ненавидел и боялся и все же любил ее. Ненавидел и боялся потому, что она не умела и не хотела играть в мои игры, а я не понимал, как можно разрушить построенный мною город, да что разрушить — просто не заметить его! И любил, потому что все же это была моя черепаха: я чистил коробку, в которой она жила, выносил ее гулять и кормил.

Но к этой Черепахе я не испытывал ни любви, ни ненависти. Я боялся ее. Боялся, что она действительно заговорит и я вплотную столкнусь с чужим и непонятным мне разумом. Не злым, не добрым, а именно чужим, для которого добро и зло, радость и печаль, жестокость и милосердие, любовь и ненависть — непереводимые сочетания звуков, непереводимые, в силу того что адекватных понятий этот иной разум не имеет. Потому что как раз таким, нечеловеческим разумом и должен был обладать создатель Лабиринта, посчитавший ампутацию души самым совершенным способом лечения несчастных. Кто лучше Черепахи подходил на роль создателя Лабиринта? Да ведь кроме моих детских воспоминаний и чувствований были и более веские доводы для подобных предположений: легенды островитян и вездесущий культ Черепахи.

Содрогаясь от ужаса, я все же постарался взять себя в руки. Медленно поднялся, опасаясь резкими движениями раздражить страшилище, и высыпал содержимое корзины, показавшейся мне по сравнению с Черепахой не больше наперстка. Фрукты покатились по каменным плитам.

Неуклюже шевеля вывернутыми лапами, Желтая Черепаха ползла по пандусу. На несколько мгновений остановилась: ее внимание привлекли разноцветные фрукты, застрявшие в щелях между плитами, — повела закованной в панцирные пластины головой. Толстая, складчатая и местами потрескавшаяся от старости кожа на шее, не уступающая, вероятно, по прочности иным средневековым доспехам, натянулась, рот приоткрылся.

Проглотив фрукты, которые вполне могли сойти за витаминные драже, черепаха снова устремила на меня холодный неподвижный взгляд. Я подался назад, готовый броситься в бегство, но мысль о Лабиринте помогла мне преодолеть страх. Чудовище вползло на набережную и, словно каменное изваяние, застыло метрах в десяти от меня.

Господи, зачем я пришел сюда? Что мне говорить этой умопомрачительной твари, о чем ее спрашивать? От волнения у меня перехватило дыхание, а Черепаха неподвижно лежала передо мной, словно чего-то ожидая.

Я прокашлялся.

— Ты Желтая Черепаха, именем которой назван Город? Это тебе поклоняются местные жители?

Я перевел дух. Черепаха молчала.

— Это ты создала Лабиринт? Ты знаешь, почему он появился? Можно ли его уничтожить, и если можно, то как? — В волнении я сделал шаг вперед и вцепился в тяжелое бронзовое кольцо для швартовки больших лодок, вмонтированное в парапет. Черепаха молчала.

— Знаешь ли ты, что из-за этого Лабиринта остров гибнет, а Город уже мертв? Что на днях корабли привезли из-за океана еще двести человек, жаждущих превратиться в шуанов и шапу, и число приезжающих растет с каждым годом?

Черепаха смотрела на меня неподвижным бессмысленным взглядом.

— Ты знаешь, как спасти Город, остров, как спасти тех, кто приезжает сюда, чтобы перестать быть человеком? Почему ты молчишь?! — заорал я.

Тяжелые веки Черепахи дрогнули.

— Ну?!

— Спасения нет, — сказала она, и ее скрипучий, словно заржавленный голос раскатился над озером.

— Почему?

— Нельзя спасти человека, если он не хочет быть человеком. Нельзя остановить человека, если он бежит от себя. Бежит от памяти, от ответственности, от совести.

— Можно!

— Попробуй… — Черепаха прикрыла глаза морщинистыми веками, словно ей стало неинтересно на меня смотреть.

— Можно! — уверенно, но уже тише сказал я и вспомнил речь, произнесенную Эрфу вчера утром перед приезжими из-за океана. Она была великолепна, но имела один недостаток — никто из слушателей не изменил своих намерений. — Значит, ты не знаешь, как спасти людей, идущих в Лабиринт, как остановить их?

— Не знаю. Я не человек. Я всего лишь Желтая Черепаха, — произнесло чудовище, не открывая глаз.

— А как он устроен, ты знаешь?

Черепаха молчала.

— Но если уничтожить Лабиринт, им некуда будет идти!

— Да, но они найдут другой способ бегства. Человек изобретателен.

И искать не надо — давно уже нашли. Много способов, даже слишком много. В средство, способное заставить человека забыть о том, что он человек, можно превратить все: наркотики, вино, книги, фильмы, любовь, музыку. Стоит только захотеть. Все, что изобрел человек, может помочь ему перестать быть человеком. Но особенно деньги и власть — тогда и Лабиринт не нужен. И все же Лабиринт — самый доступный и потому самый опасный способ бегства, причем бегства без возврата.

— Ты можешь разрушить Лабиринт?

— Нет.

— Но ведь это ты его создала?

— Нет.

— Значит, он создал тебя?

— Нет. Я всегда была и всегда буду. Мне не нужен Лабиринт.

Ну разумеется! Всегда найдутся люди, готовые поднять равнодушие на щит. Человек — спасись сам. А все вокруг пусть огнем горит. Черепахе-то Лабиринт зачем? Ей от него только вред: жертвы приносить некому стало — голодно. Но не оттого ли и Лабиринт появился именно здесь? Почва-то была подготовлена…

Я опустился на парапет и задумался. Значит, Желтая Черепаха ничем не может мне помочь. А чего я, собственно, ожидал? Что она выложит мне тайну Лабиринта, как ее дальняя родственница — Золотой ключик Буратино? Не вышло. И встречи с чужим разумом не вышло. Черепаха не возводила Лабиринта, да, судя по всему, она и не может создать ничего подобного. Но кто-то же его построил?

Уже без всякой надежды я посмотрел на Желтую Черепаху.

— Может, ты хотя бы знаешь, кто творец Лабиринта?

— Ты.

Желтая Черепаха снова закрыла глаза.

Я? Перед глазами вспыхнул ослепительный свет. Я. Я изобрел эту мерзость. Пусть не совсем такую, пусть даже совсем не такую, но принцип-то один и тот же!

Я помотал головой. Но почему он возник именно здесь? Ведь я же не строил — я только придумал его! Почему… Впрочем, не важно. В голове всплыла фраза, от частого повторения ставшая смешной и затертой: «Я тебя породил, я тебя и убью!» Но как? Здесь даже не ящик — целый вагон взрывчатки нужен!

Я посмотрел на Желтую Черепаху. Она, словно читая мои мысли, приоткрыла один глаз и подмигнула мне:

— Желтая папка.

Желтая папка! Третий, последний экземпляр! Ну конечно же! Он сохранился, он остался у меня дома и лежит в желтой папке! Это начало Лабиринта — и это его конец!

Я подошел к Желтой Черепахе и благодарно погладил ее по шершавому, испещренному кавернами, похожему на камень панцирю.

— Спасибо!

— Не за что. Тебе не жалко свой труд? Впрочем, это не важно — за тобой уже пришли. — Она еле заметно повела своей гигантской головой, и я увидел трех мускулистых, вооруженных копьями мужчин. Они быстро спускались на набережную по пологой лестнице.

Эрфу! Все-таки он послал своих людей!

— Ты прикроешь меня? Мне надо совсем немного времени!

Желтая Черепаха отрицательно повела головой.

Не успеть! Так вот откуда у меня это чувство вины… Но искупить я ее не успею! Быть так близко к цели и не успеть!

* * *

Я сделал отчаянное усилие и разлепил веки. Надо мной качнулся белый потолок. Губы разомкнулись, треснув, словно скорлупа ореха.

— Желтую папку…

— О, мумия заговорила! Здравствуй, дорогой! Как здоровье?

— Дайте… желтую… папку…

— Папку? Какую папку, голубь ты наш?

— Погоди, Петрович! Какую папку вам принести?

— Желтую… С расчетами… Скорее…

— Вера, принеси ему любую папку. И сунь туда какие-нибудь бумаги. Только быстро.

— Сейчас.

— Желтую папку… Саша… Ты узнаешь ее… Ты видел…

— Да на что ему эта папка? Еле дышит, а ему, видишь ли, папку подавай! Вот ведь неуемный!

— Сейчас, сейчас, будет вам папка. Уже несут.

— Скорее…

— Эта подойдет?

— В самый раз. Покажи ему.

— Вы видите? Вот ваша папка.

— Не… желтая…

— Это вам кажется. Из-за освещения. Это ваша папка, ее привез Виллер Александр Дмитриевич. И бумаги ваши здесь, все в сохранности.

— Саша… Я знал… Молодец!.. Раскрой… Рви листы… Рви листы! Рви в мелкие клочья… Рви, чтобы никто… Никогда… Рви…

— Но там же…

— Вера, рви! И надо этому Виллеру сказать, пусть найдет…

— Хорошо-хорошо, рву. Вот смотрите, еще мельче или достаточно? Не слышит…

* * *

Обрывки листков с машинописным текстом и вписанными от руки формулами падали на плиты набережной, и ветерок относил их в Озеро Звездного Блеска. Трое с копьями были уже совсем рядом, но теперь это было не важно.

Я закрыл глаза, чтобы не видеть приближающихся убийц, и тут же перед моим внутренним взором появилась белая двурогая гора, возвышающаяся над сине-зеленым спокойным океаном. Над горой плыли кучерявые, похожие на овец облака, кое-где на ее склонах по-прежнему росли приземистые деревца, зеленела трава, а в белых отвесных стенах зияли черные провалы пещер.

«Стоит, гад!» — с тоской подумал я, и в то же мгновение с Дырявой горой произошло что-то странное. Словно плавясь под солнечными лучами, она стала оседать, сплющиваться… Исчезли рога, дрожь волнами сотрясала вздымавшиеся у прибрежной полосы утесы, и они начали беззвучно рушиться, проваливаться куда-то внутрь горы.

Всего несколько минут потребовалось для того, чтобы Лабиринт перестал существовать и на его месте образовалась каменная пустошь, заваленная обломками сахарно-белых, ослепительно отсвечивающих на солнце скал. Над пустошью с криками носились тучи перепуганных птиц, а за ней вставали густые леса, голубели горы, на склонах которых раскинулся невидимый отсюда Город Желтой Черепахи.

Внезапно обрушившаяся боль выгнула мое тело дугой, изломала, изорвала его на куски. Глаза залила кромешная тьма, но теперь это уже не имело значения…

1988 г.

Content

Павел Молитвин
Город Желтой Черепахи