Елена Лактионова

Вот пришел папаша Зю…

Совершенно фантастическая история с вымышленными персонажами. Совпадение некоторых имен с реальными либо литературными есть чистая случайность, и автор за нее ответственности не несет.

Борис первый страдает бессонницей

17 августа 1998 года в ночь с воскресенья на понедельник президент Российской федерации Борис Николаевич Ёлкин, находясь в своей загородной резиденции Завидово, проснулся с тревожным предчувствием, проспав всего три часа, и стал обдумывать сложившуюся ситуацию. А она была весьма не простой.

Накануне вечером, прервав воскресный отдых президента, к нему приехали со срочным докладом глава кабинета Сергей Кириченко, назначенный всего пару месяцев назад, и председатель Центробанка Сергей Дубинкин. На правах старшего по должности сложившуюся обстановку в стране докладывал Кириченко. Эти чёртовы пирамиды ГКО-ОФС, конечно, рухнули!

— Борис Николаевич, мы не сможем до конца года вернуть деньги банкам и фирмам, — едва не плача, тоненько говорил Сергей Владиленович. — У нас их просто нет!

— Ну и не возвращайте, — миролюбиво посоветовал Борис Николаевич.

Он прекрасно провёл этот тёплый августовский день: купался, потом сидел с удочкой, и теперь его клонило ко сну.

— Мы банкроты, Борис Николаевич! — стал объяснять ситуацию Сергей Дубинкин. — Мы набрали займы, а отдавать нечем. Частные банки обанкротятся, фирмы вылетят в трубу, зарубежные инвесторы свернут инвестиции. Мы на грани колоссального экономического кризиса, Борис Николаевич!

У Ёлкина слипались веки. Он хотел сегодня пораньше лечь спать. Зачем они приехали? Говорят про какой-то кризис…

— Что вы предлагаете? — спросил Борис Николаевич, пытаясь сосредоточиться и сбросить дремоту.

— Есть два варианта выхода из ситуации, — торопливо сказал Кириченко.

Сергей Владиленович напоминал школьника у доски, старательно отвечающего урок, чтобы исправить двойку:

— Первый — отменить валютный коридор и отпустить рубль в свободное плавание…

— А выплывет? — попытался пошутить Борис Николаевич.

Высокопоставленные чиновники натужно улыбнулись. Выдержав необходимую паузу для оценки шутки патрона, Кириченко продолжал:

— Второй вариант — ввести потолок — 9,5 рублей за доллар.

— Это с шести-то рублей? — поднял брови Ёлкин.

Повисла тяжелая пауза. Борис Николаевич прикрыл глаза. Всем показалось, что он обдумывает решение. Но Борис Николаевич снова впал в дремоту. Ему грезился рубль в свободном плавании. Вот он, извиваясь, как рыбка в прогретой солнцем воде, подплывает к крючку с червяком… Червяк похож на значок доллара. Рубль подплывает, пробует червячок-доллар, а тот вдруг хвать рубль и проглотил. Борис Николаевич резко открыл глаза.

— Поступайте, как сами считаете нужным, Сергей Владиленович, — строго сказал он. — Какой вариант вам самому кажется оптимальным?

— Второй, — сказал Кириченко. — Так мы можем хоть как-то контролировать ситуацию.

— Вот и контролируйте. Вы глава правительства…

— Кабинет может в полном составе уйти в отставку! — с готовностью пионера отрапортовал Кириченко.

«Ещё чего! — испугался Борис Николаевич. — Искать нового премьера! Где я его возьму?»

— Красивой жизни захотели? — снова пошутил Борис Николаевич. — Идите работайте, Сергей Владиленович.

На этом аудиенция была окончена.

И вот, проснувшись по своему обыкновению среди ночи, Борис Николаевич стал обдумывать ситуацию заново. Может, не всё так серьезно? Может, как-нибудь всё само утрясётся? Устаканится, так сказать. Взять где-нибудь денег? Так опять сопрут! Не напасёшся, понимаешь. Им же только что Камдессю дал кредит в 17 миллиардов. Ну, и где они?

Неужели он снова ошибся, назначив Кириченко премьером? Не за горами 2000-й, выборы нового президента, а ему третий срок не потянуть. Нужен молодой энергичный преемник. Вон Борька Ненцов, обаятельный красавец — молодой, высокий, талантливый. Не оправдал доверия. Эх, племя младое, незнакомое… Вернуть Черномордина? Старый конь борозды не испортит. И надо бы подстраховаться на случай отставки, не допустить «горячей осени». Пока эта свора будет делить портфели нового кабинета, их революционные страсти поутихнут. А если всё же случится заваруха, можно будет опереться на плечо проверенного друга.

Неужели отставка? Так сказать, добровольно-принудительная…

В семнадцатом уже была одна историческая отставка — Николая Второго. Думали, что для России всё только начинается, а для неё на этом всё и закончилось.

Борис Николаевич поднялся и тяжело заходил по комнате. Думы одолевали его.

Может, монархию восстановить? Как Наполеон: сначала прикидывался демократом, а потом взял, да объявил себя императором. А что, издать указ:

«Высочайшим повелением… объявляется… царь… Борис Первый…»

Вроде, уже был на Руси какой-то Борис, Годунов, что ли? Ну нет, Вторым он быть не хочет, он будет только Первым! Новое время — новые песни!

«…с наследственной передачей власти…»

Жаль, сынов у него нету. Внуку Борьке власть передать, а царевну Танюху назначить регентшей… Так ведь Клинтон, Блин этот, не даст. Ещё Москву бомбить начнёт.

Борис Николаевич стал просматривать старые газеты. Вон еще в начале лета обещали повышение доллара. Все эти журналюги — истерики. Можно себе представить, что начнется в прессе завтра. Доллар за 9,5 рублей! И это только начало. Рубль в свободное плавание…

Через час сон сморил Бориса Николаевича. Ему снова снился плавающий, как рыбка, рубль и червячок-доллар, заглатывающий рыбку.

Чёрный понедельник

Следующий день Борис Николаевич провел как обычно: купался, ловил уклейку и принимал воздушные ванны — у него все-таки отпуск.

После обеда он позвонил в Москву, узнать, как дела. Дела были хреновы.

В обменных пунктах сразу образовались очереди: почуяв неладное, народ бросился скупать валюту. А заодно — продукты в магазинах. Пресса поднимет вой только в завтрашних газетах, но сегодняшний день уже окрестили «чёрным понедельником».

Правительство срочно разрабатывает план выхода из кризиса. Уже намечены кое-какие положения. По-видимому, предстоит объявить об отсрочке возврата долгов. А это значит, признать государство банкротом. Красиво и по-научному это звучит так: суверенный дефолт. На пятницу 21 августа решено созвать внеочередное заседание Государственной Думы.

От последнего сообщения Борис Николаевич крякнул: похоже, заварушка уже начинается.

Вечером он пытался отвлечься от тяжких дум, с Борькой-Вторым сыграл в теннис, потом несколько партий в шахматы. На корте равных ему нет, но в шахматы продул с позорным счётом: мысли были заняты не тем.

От Госдумы ничего хорошего ждать не стоит. Кровожадные депутаты будут требовать его отставки. Правда, по Конституции не так-то просто провести импичмент, даже если за него проголосуют все депутаты — это им не Америка, понимаешь. Недаром Конституцию он разрабатывал сам. Но шумной бучи и истерик не миновать.

Борька ставил ему шах за шахом. Сначала ликующе, потом с некоторым удивлением, объявлял:

— Дед, тебе мат!

Ночью в бессонные часы Борис Николаевич снова думал. Думал, что же это ему так не везёт, и как бы ещё продержаться два года.

Потом ему приснился странный и сложный сон: будто в какую-то то ли воронку в разбомблённой стране, то ли пропасть в горах летят всевозможные учреждения, целые заводы и фабрики, чиновники со столами и портфелями, рубли, доллары, его самого того и гляди закружит и утянет, но он взирает на всё это сверху, как бог Саваоф, и знает только, что всё это — дефолт.

Безмозглый гений

Утром после завтрака Борис Николаевич потребовал свежие газеты.

«Рублю разрешили падать»… «Ситуация в России стремительно приближается к критической»… «Россия на грани политической катастрофы» — гласили газетные заголовки.

Ну вот, начинается! Конечно, что от них ещё можно ожидать? Сейчас главное — спокойствие. Никакой паники. Если вернуться в Кремль, все решат: у них всё валится. Нужно делать вид, что ничего страшного не происходит: президент отдыхает, значит, все идёт как надо.

После обеда из Москвы позвонила Татьяна.

— Папка! — голос был почему-то восторженно-радостный. — У нас тут такое! Такое! Мы срочно выезжаем к тебе!

— Это какое же у вас там? — спросил Борис Николаевич.

— Папка, только ты не волнуйся — у нас тут открытие на весь мир! Это не телефонный разговор. Мы сейчас приедем! — и дочь положила трубку.

«…На весь мир… — недовольно пробурчал Борис Николаевич. — Россия — сама по себе давно уже открытие на весь мир, понимаешь. Пора бы уж поутихомириться».

Через некоторое время к резиденции действительно подкатили правительственные машины. Одна из них — тёмно-синий «мерс» Татьяны Доченко. Из машин вышли руководитель президентской администрации Валентин Юнашев, пресс-секретарь Сергей Ястребженский, Павел Бородкин (управделами Кремля) и новый директор ФСБ — Владимир Паутин. Юнашев галантно открыл дверцу синего «мерса», помогая выйти Татьяне Борисовне.

Борис Николаевич принял гостей в неофициальной обстановке — в саду за чайным столиком, и в весьма неофициальном костюме — вязаной кофте и шлепанцах на босу ногу. При появлении столь необычной разношерстной делегации он удивленно поднял брови, теряясь в догадках, что бы это значило. Кризис кризисом, но при чём тут завхоз и ФСБ?

Пресс-секретарь, как всегда, был невозмутим; Бородкин, как всегда, важен, а у нового директора ФСБ то ли от нетерпения, то ли от волнения поигрывали желваки на скулах. Татьяна странно светилась, а Юнашев радостно улыбался.

— Чего это ты сияешь, как медный таз, понимаешь? — обратился Борис Николаевич к Юнашеву. Валентин давно был ему за сына, и Ёлкин с ним особо не церемонился. — В стране, газеты пишут, кризис, а он сияет.

— Это дело поправимое, Борис Николаевич, — не переставая улыбаться, сказал Валентин Борисович и загадочно посмотрел на президента.

— Папа, сенсация! — первой не выдержала Татьяна. — Изобретена машина времени!

Мужчины снисходительно посмотрели на Татьяну: ну что с неё возьмешь — женщина!

— Разрешите доложить? — по-военному спросил у верховного главнокомандующего Владимир Паутин. И, не дожидаясь разрешения, осторожно начал: — Борис Николаевич, только что в Москву самолетом доставлен… некий умелец. Есть данные, что он сконструировал аппарат, который… скажем, может перемещать людей во времени.

— Как утверждает наш умелец, аппарат возвращает пока только года на 3–4 назад, — вставил Валентин Юнашев. — Ещё не усовершенствован. Но все равно, Борис Николаевич, какие перспективы!

— Ну-ка, ну-ка, выкладывайте, — заинтересовался Ёлкин. — Кто такой, почему не знаю? — заговорил он языком одного из своих любимых киногероев — Чапаева.

— Борис Николаевич, — обратился к президенту Ястребженский. — Имя и фамилия у нашего умельца весьма необычные: звать его — Гений, а фамилия — Безмозглый.

— Эт чё, Гений Безмозглый, получается что ли? — засмеялся Ёлкин.

— Получается, — все присутствующие подобострастно развеселились.

— И где же вы откопали этого Гения Безмозглого?

— В Сибири, Борис Николаевич, — вкрадчиво сказал директор ФСБ. — Мои его вычислили.

Ёлкин внимательно посмотрел на этого нового директора — ко многим его положительным качествам прибавилось ещё одно: шустёр.

— Так что там с нашим Гением? — потребовал Ёлкин.

— Что интересно, Борис Николаевич, — вставил слово до того молчавший Павел Бородкин. — Свою машину он сконструировал… из чего бы вы думали, Борис Николаевич?

Борис Николаевич ничего не думал. В ожидании он воззрился на Бородкина.

— Ни за что не догадаетесь, — игриво говорил Пал Палыч. — Из старых самогонных аппаратов!

Это было что-то новенькое. Борис Николаевич недоуменно смотрел на присутствующих. По их лицам снова заблуждали улыбки.

— Так и есть, Борис Николаевич, — снова доложил Владимир Паутин, — из самогонных аппаратов. Но главное — действует: мои ребята с ним уже перемещались. Хотя принцип работы пока совершенно непонятен. Величает наш Гений свою конструкцию — «Сонькой».

— Эт чё, «SONY» в русском варианте, что ли?

— Нет, Борис Николаевич. У него жена любимая была — Софья. Умерла. Вот он в честь её и назвал. Но эту историю он вам лучше сам расскажет.

Борис Николаевич впал в глубокую задумчивость. В такую глубокую, что гости подумали было, что он задремал. Но в государственном мозгу Ёлкина шевельнулась и пустила корни интересная мысль.

— Папа, это же такие возможности! — первой решила вывести из задумчивости отца Татьяна. — Можно вернуться в девяносто пятый год, например, представляешь?

— В девяносто пятый не надо! — встрепенулся Борис Николаевич. — По-новой пережить всю президентскую кампанию у меня не получится.

— В девяносто шестой, Борис Николаевич! — выпалил свой долгожданный план Валентин Юнашев. — В это же время — в август девяносто шестого года, уже после выборов. Мы тогда многое сможем переиграть, Борис Николаевич! Очень многое! Избежать кризиса. И вообще…

— Ну… вы… ладно. Вот что… — тяжело соображая, изрёк Борис Николаевич. — Мне нужно самому поговорить с этим вашим… нашим… Гением. Куда вы его упрятали?

— В надёжном месте, Борис Николаевич, — уверил президента директор ФСБ. — Предоставим по вашему первому требованию.

— Предоставьте, — возжелал Ёлкин. — Пред мои царские очи: сам узреть умельца хочу, — велеречиво заговорил он.

— Вам его сюда доставить, вместе с агрегатом?

— Борис Николаевич, — забеспокоился Юнашев, — агрегат его уж слишком громоздкий, плохо переносит транспортировку. Не вышел бы из строя.

— Эт чё, мне, что ли, ехать к нему нужно? — недовольно спросил патрон.

— Папа, у тебя все равно скоро отпуск кончается, — смягчила недовольство отца Татьяна. — Тебе в следующий понедельник на работу. Потерпит уж Гений со своей «Сонькой».

Борис Николаевич снова задумался.

— Ладно, — наконец изрёк он. — Значит, так: предоставить лабораторию, оборудование, материалы — всё самое лучшее и передовое. Людей самых башковитых…

— Не осталось башковитых, Борис Николаевич, — развел руками Юнашев. — Все башковитые давно за бугром, за доллары продались.

— Ну, уж что осталось… Одним словом, дать всё, что ни попросит.

— Да он сейчас, Борис Николаевич, только одного просит — опохмелиться, — пожаловался Бородкин. — Выделил я ему материалы — технический спирт для машины, а он его употребил не по назначению. Еле откачали.

Ёлкин расплылся в понимающей улыбке.

— Ну, это дело святое. Опохмелиться нужно дать, конечно. В запое?

— В запое, Борис Николаевич, — махнул рукой завхоз Кремля. — Как привезли его, так не просыхает.

— Вывести из запоя. Чтоб к моему приезду был как стеклышко и в полной готовности. Как космонавт. Докладывать мне лично обо всём. И ждать моих распоряжений. Идите исполняйте, что царь велит, — отпустил с миром гостей Ёлкин.

— Борис Николаевич, одно маленькое уточнение, — попросил Ястребженский, — я так понимаю, что в прессу никаких сообщений о нашем умельце и его изобретении просочиться не должно?

— Правильно понимаете, Сергей Владимирович, — похвалил сообразительность своего пресс-секретаря патрон.

И для полной убедительности Ёлкин приставил к вытянутым губам указательный палец.

Сонька из Сибири

Неделя прошла напряжённо.

Депутаты, вызванные из отпусков, стекались в первопрестольную к пятнице, на которую было назначено внеочередное заседание, и кровожадно потирали руки.

Правительство лихорадило в поисках выхода из критической ситуации, а народ, безмолвствуя, скупал валюту и продукты.

Газеты продолжали нагнетать массовый психоз: «Валютного рынка в стране больше нет»… «Правительством и Центробанком приняты беспрецедентные меры»… «Общество чистых прилавков»… «Борис, где наши деньги?»…

Сергей Кириченко, предчувствуя последние деньки премьерства, держал хвост пистолетом, бил себя кулаком в грудь и порол правду-матку: «Да, плохо, будет еще хуже. Мы только вступили в полосу кризиса».

Ситуация в стране становилась похожей на конец девяносто первого года. «На колу мочало — начинай сначала» советовал один из газетных заголовков.

А в это время президентская администрация во главе с Юнашевым возилась с сибирским умельцем. Тайно, суля большие деньги, выискивала оставшихся башковитых по совместным фирмам и разрабатывала план переигрывания ситуации, когда страна перенесётся в девяносто шестой.

Глобальная мысль, засевшая в государственном мозгу Ёлкина, потихоньку зрела и пускала корни.

Комфортнее всех на фоне всеобщей лихорадки чувствовал себя Гений Иванович Безмозглый.

Обследовав номер «люкс», куда его поместили по приезде, он обнаружил полный бар всевозможных спиртных напитков и быстренько его оприходовал. Оставил он только шампанское, которое терпеть не мог. Жил он все эти дни, как у Христа за пазухой, ел-пил, что душеньке угодно, и даже такое ел-пил, о чём его душенька прежде понятия не имела. Потом он выдул весь технический спирт, предоставленный в его распоряжение. Потом он смутно помнил каких-то дамочек в белых халатах, возившихся с ним. Такая женская забота ему была крайне приятна: уже несколько лет он жил бобылем.

В пятницу 21 августа состоялось внеочередное заседание Госдумы. Депутаты требовали для расправы президента, но Елкина им не привезли.

— Отставка президента не только назрела, но и десять раз перезрела! — ораторствовал Геннадий Зюзюкин.

Явленский заявил, что ответственность за кризис несут предыдущее правительство, нынешнее, президент и вообще все, кроме «Яблока». Что «Яблоко» вообще никому не доверяет, кроме себя, и готово требовать отставки всех и назначить себя.

Владимир Вольфович Жигулёвский винил во всем ЦРУ.

В результате двести сорок восемь депутатов — против тридцати двух — потребовали добровольной отставки Ёлкина.

— Забыли, что в стране ещё есть президент! — стукнул кулаком по столу Борис Николаевич в своём Завидове, когда ему сообщили о демаршах Госдумы.

Вечером того же дня он позвонил Валентину Юнашеву.

— Как там наш Гений поживает? — поинтересовался он.

— Приводим в себя, Борис Николаевич, — отрапортовал Юнашев. — Со всей страны собраны лучшие специалисты по ведущим областям науки: химии, физики, космонавтики и даже паранормальным явлениям, но никто ничего не понимает в этой «Соньке», Борис Николаевич. Все только ахают и разводят руками. Ну и… не верят, конечно.

— Я сам с ним говорить хочу! — возжелал Ёлкин. — Значит так: в воскресенье я возвращаюсь в Кремль. Подготовьте мне умельца этого с его машиной.

— Хорошо, Борис Николаевич, — сказал Юнашев. — К вашему приезду всё будет готово.

В выходные из магазинов вымели оставшиеся продукты. Прилавки сияли девственной чистотой.

На павильонах мелкооптовых рынков повисли жизнеутверждающие таблички: «Закрыто до лучших времен», «Мы ждем перемен!»

Самое распространённое объявление взывало к совестливости покупателей: «В связи с падением курса рубля, к ценам на импортные товары просим прибавлять 40 %».

В воскресенье 23 августа Борис Николаевич Ёлкин был доставлен в Москву. Его тут же отвезли в секретную кремлёвскую лабораторию, где находилась машина, и на очи его был представлен протрезвевший и приведённый в божеский вид сибирский умелец Гений Иванович Безмозглый.

Агрегат занимал добрую часть лаборатории и состоял из бидонов, запаянных кубов всевозможных калибров, змеевиков, трубочек, краников, ещё чёрт знает каких ёмкостей и измерительных приборов. По верхним стоящим в ряд шести бидонам синей краской огромными буквами было выведено: SОНЬКА. На одном из кубов той же краской был намалёван знак качества, проставлявшийся в своё время на советских товарах, а по периметру его шла надпись: Made in Sibiria.

Борис Николаевич внимательно и с пристрастием осмотрел агрегат, расплылся в улыбке и оборотил свои очи к представленному ему неказистому мужичонке в затертом пиджачке.

— Вот, Борис Николаевич, наш самородок, умелец из Сибири, — Владимир Паутин подтолкнул оробевшего мужичка к Ёлкину. — Гений Иванович Безмозглый.

— Да чего там, — засмущался вдруг мужичок, — зовите меня просто Генькой. Меня все так зовут.

— У тебя тут прямо музей самогоноварения, понимаешь, — пошутил Ёлкин.

— Народные промыслы, — осклабился Генька.

— Сибиряк, значит? — поднял брови Борис Николаевич.

— Ага.

— «Прирастать талантами земля наша будет Сибирью», — процитировал вдруг Ёлкин. — Кто это сказал?

— Михаил Ломоносов, Борис Николаевич, — послушно ответил директор ФСБ.

«Умён», — снова отметил про себя президент, в который раз одобряя свой удачный выбор. И обратился к Геньке:

— Ну давай, рассказывай, Кулигин ты наш.

— Кулибин, папа, — деликатно поправила отца Татьяна. — Кулигин — это у Островского.

«И эта умна, — подумал Борис Николаевич. — Вся в меня. Но могла бы и промолчать».

— Ну ты, ладно, того… — пробурчал он. — Кулигин — Кулибин… понимаешь. Рассказывай! — приказал он Геньке.

— Да чё рассказывать-то? — совсем оробел Гений Иванович. — Вот… как в восемьдесят пятом году вышел указ Гробачёва… Мы его тогда «минеральным» секретарём прозвали, — снова осклабился Генька, но тут же испугался: может, у них это оскорбление личности считается? И сбивчиво продолжал: — Ну вот… штрафы, значит, за самогоноварение пошли бешеные. А у кого аппарат найдут — так и засадить могли. И стали люди свои аппараты выбрасывать. Я тогда лесником работал… Идёшь, бывало, по тайге — а под кустами аппараты валяются. И такие все хорошие, на совесть сделанные: для себя ж делали… Ну просто сердце кровью обливается: такое добро пропадает! Стал я их подбирать, да к себе в сарай стаскивать. Изба моя лесничья в тайге стояла, да ещё кобель злой был у меня тогда — Маркедон назывался. Так ко мне никто и не сунулся. Почти целый сарай насобирал я этих аппаратов. Ну сидел я с ними, собирал, чего-то кумекал. А потом… когда в конце девяносто первого Гардай этот объявил, что цены с нового года отпустит… Ну, тут началось, сами знаете: все стали в магазинах всё скупать, будь оно неладное. Сонька, жена моя, за макаронами в сельпо стояла. Давка такая была… Трёх человек толпа задавила тогда… Ну… и… Соньку мою… тоже. Да пропади они пропадом, эти макароны! Я их с тех пор видеть не могу!

Генька умолк, сделал паузу и продолжал:

— Сначала-то я запил, конечно. Года три не просыхал. Благо, аппаратов было навалом: бери любой, да гони. А потом надоело мне это дело. Стал я снова кумекать да колдовать в своём сарайчике. И вот — скумекал! — Гений Иванович горделиво посмотрел на свою SОНЬКУ. — Пока она у меня только на три года назад возвращает. А я хочу, чтобы снова в девяносто первый вернуться, да жёнку свою за макаронами этими проклятыми не пустить. Тоскую я по ней…

— И ты что же, испытывал машину-то свою? — спросил Борис Николаевич. — Возвращался на сколько-нибудь назад?

— Да я уж раза два в девяносто пятый гонял, — сказал Гений Иванович. — Один раз недавно вот с его сотрудниками, — указал Генька на Паутина.

— Было такое, — подавя довольную улыбку, согласился директор ФСБ.

— Ну!? — удивленно поднял брови Ёлкин. — И как оно там?

— А так, как было в девяносто пятом, Борис Николаевич. Доллар четыре тысячи, то есть, по-нынешнему, четыре рубля стоил, — улыбаясь, сказал Паутин. — Был, так сказать, краткосрочный эксперимент в целях проверки.

— Машина моя ещё не усовершенствованная, — продолжал Генька. — И с норовом. Однажды меня аж в девяносто третий занесла. Я Маркедона с собой взял. А он там любовь закрутил с соседской Ангарой. Вернулся я обратно без Маркедона. Пытался несколько раз снова туда попасть — нет, не получается пока.

— Борис Николаевич, возможно! — воскликнул Валентин Юнашев. — Видите, он с псом в девяносто третий перебросился, а вернулся без него. Значит, изменять события возможно!

Ёлкин довольно крякнул.

— А на чём она у тебя работает? — спросил он.

— Тут у меня схема такая, — оживился Генька. — Ежели заливаешь её брагой и перегоняешь в самогон, получается прямой процесс — переносишься вперед. А ежели наоборот — самогон перегонять в первоначальную стадию браги, пойдет обратный процесс — возвращаешься назад. У меня там закрытая циркуляция.

— Гений Иванович, — обратился к умельцу до того молчавший и внимательно всё слушавший один из приглашённых башковитых, — вы не могли бы нам объяснить принцип работы вашей… так сказать… машины времени? Мы с коллегами вот уже несколько дней пытаемся разобраться в её схеме… и, простите, ничего не понимаем.

— А я и сам не понимаю, как она работает, — развёл руками Генька. — Вот сюда заливаешь, вот тут открываешь, вот тут рвёшь рубильник на себя и — процесс пошел, как говорил наш «минеральный».

— Гений Иванович, — спросила Татьяна, — а в будущее вы когда-нибудь перемещались?

— Не-а, — почесал в затылке Генька. — А чего там делать-то? Дорожает всё. Чёрт-те знает, какие цены будут годика через два. Я когда в девяносто третий гонял, глядь — водка копейки стоит по нашим-то ценам! Хотел взять ящик, так деньги тогда другие были. Облизнулся только.

— А чё это, Гений Иванович, имя-то у тебя такое? — перешел на неофициальную часть беседы Борис Николаевич. — И фамилия… Прозвище, что ли?

— Не-а, — снова осклабился Генька. — Мы завсегда Безмозглыми были. Ну, папаше надоело это, он решил: пусть хоть один умный будет, в гениях походит. Вот и назвал меня.

В лаборатории на несколько минут воцарилось всеобщее веселье, постепенно сменившееся тишиной: заметили, что Борис Николаевич снова призадумался. Вдруг он резко поднял голову и торжественно обратился к Геньке:

— Значит так, Гений ты наш Иванович! Задание тебе такое будет: верни ты нашу страну… меня то есть, в… осень девяносто шестого года. Только раньше этого не надо! Это когда я, значит, из больницы вышел уже… и того, к делам приступил. Сможешь?

— Сбацаем, Борис Николаевич! — совсем освоился Генька.

— Сколько времени тебе нужно на подготовку?

— А чего нам, хоть сейчас! Машина моя на ходу.

— Ну тогда не будем откладывать. Сегодня у нас воскресенье, давай-ка на завтра и назначим.

— Понедельник — день тяжелый, Борис Николаевич, — суеверно сказал Юнашев. — Может, лучше во вторник?

— Ну ладно, в понедельник не надо, — согласился Ёлкин. — Назначаю день: вторник… Какое число-то у нас будет?

— Двадцать пятое, Борис Николаевич, — подсказал Паутин.

— Значит, двадцать пятого августа, вторник… Стартуем, понимаешь! — И Ёлкин победоносно глянул на окружающих, словно автором SОНЬКИ был он.

Кто не пьёт шампанское, тот рискует

Весь понедельник команда Елкина готовила документы и ещё и ещё раз прорабатывала план развития страны с осени девяносто шестого. Основные этапы были намечены, учитывая все произошедшие за два года ошибки.

Борис Николаевич официально приступил к своим делам, но, конечно, ему было не до них. Он рассеянно смотрел поверх бумаг, принесённых ему для работы, и разрабатывал свою государственную глобальную мысль, застрявшую в его голове ещё в Завидове, едва ему доложили о машине времени. Мысль заключалась в том, чтобы перенестись в роковой для России семнадцатый год и всё переиграть там. Февральскую революцию можно оставить, но любыми путями остановить этот треклятый октябрьский переворот. Передушить всю шайку большевиков к чёртовой матери вместе с их главарём. У России должен быть другой путь.

Значит так: сейчас они быстренько перенесутся в девяносто шестой, все там исправят — но это мелочи. По прибытии он сразу же даст указания подготовить группу лучших учёных со всей страны. Он не остановится ни перед чем. Если понадобиться, перекупит за любые деньги лучшие мировые умы. И бросит их на дальнейшую разработку SОНЬКИ. А на этого Безмозглого молиться надо! Пообещать ему золотые горы, всё, что захочет… А если не захочет — заставить. Кнутом и пряником!

Борис Николаевич настолько унёсся в своём воображении сначала в далекий тысяча девятьсот семнадцатый, а потом в девяносто шестой, что забылся и, в решении кнутом и пряником принуждать в дальнейшем Гения Ивановича разрабатывать свою машину времени, мощно стукнул кулаком по столу. И вдруг наткнулся на проницательный взгляд стальных глаз Владимира Паутина. Новый директор ФСБ вот уже минут пять стоял перед столом, деликатно не нарушая раздумья своего патрона.

— Борис Николаевич, — вкрадчиво начал Владимир Владимирович, — я прошу прощения, но кажется, я догадываюсь о ваших дальнейших планах относительно машины времени. Я тоже думал об этом. Тысяча девятьсот семнадцатый — вот что нам нужно, не правда ли?

Ёлкин долгим взглядом уставился на стоящего перед ним Паутина. Невысокого роста, внешне неприметный, но с внимательным взглядом. Волевые скулы, но чувственные губы. Намеченная в будущем лысина. Умён, самостоятельно мыслит. Мягок в обращении, но умеет быть твердым и заставить слушаться себя. Наверное, нравится женщинам… Хотя в амурных делах Ёлкин ничего не понимал.

Когда-то, в середине 90-х, Ёлкин приезжал охотиться в Ленинградскую область. Всё местное руководство, как и полагается, последовало за ним. Когда охотники расположились на привале, из чащи вдруг выскочил дикий медведь. Все растерялись, — только Паутин схватил ружьё и одним выстрелом уложил Топтыгина. Вот тогда Ёлкин и обратил внимание на петербургского вице-мэра. Что ж — оказаться в нужное время в нужном месте и достойно себя повести, — видно, его звезда улыбалась ему…

Стратегию возврата в 17-ый год Ёлкин пока решил приберечь для лучших времён. К её разработке он непременно привлечёт этого перспективного работника.

— Владимир Владимирович, — обратился к Паутину Борис Николаевич, меняя тему разговора, — я вот чего думаю: кого вместо меня-то тут снарядить, понимаешь? В моё отсутствие, так сказать. Пока я буду в девяносто шестом другие пути развития разрабатывать. Чтобы страна не заметила? А то спросят: куда это президент наш подевался? И что вы тогда ответите?

Паутин принял это как шутку и решил подыграть патрону.

— Это дело поправимое, Борис Николаевич, — сказал он. — Можно найти вашего двойника и посадить на трон. Народ не заметит подмены.

— А как же мой… дефект? — Ёлкин поднял левую руку с недостающими пальцами.

— Оттяпаем, Борис Николаевич, — не моргнув глазом, ответил Паутин.

— Как оттяпаете? — насторожился Ёлкин.

— Борис Николаевич, дело государственной важности же!

Ёлкин искоса уважительно посмотрел на Паутина. Помолчав, сказал:

— Ну… если государственной важности… Тогда конечно.

Для такого ответственного задания, какое намечалось на утро вторника, Геньке Безмозглому на заправку его SОНЬКИ завхоз Кремля Павел Бородкин выделил восемьдесят литров водки «Абсолют». Правда, водку Геньке выдали не на руки — слишком рискованно, — а сказали, что всё будет в лаборатории.

Понедельник до обеда Гений Иванович возился со своим агрегатом: выверял приборы, продувал змеевики, осматривал ёмкости. Дело всё-таки предстояло серьёзное: самого президента на его SОНЬКЕ прокатить! Чтобы всё было в ажуре.

Рядом сновали и суетились всякие башковитые, тщательно следя за генькиными манипуляциями и не теряя надежды постичь тайну сибирского умельца. Но Безмозглый только посмеивался про себя: во нагнали-то со всей страны! Все в белых халатах, очки понацепили, говорят какие-то слова непонятные и в каждую дырочку заглядывают. Да фиг с ними!

В углу лаборатории, у окна, завешенного черными светонепроницаемыми портьерами, Генька намётанным глазом определил несколько фирменных коробок с водкой «Абсолют».

— Чего, топливо подвезли? — довольно оскалил он зубы, кивнув на коробки.

— Да, Гений Иванович… — растеряно сказал самый очкастый среди башковитых: вместо стёкол у него были толстые линзы. — Неужели действительно ваше сооружение на этом будет работать? — недоверчиво спросил он.

— Моё «сооружение» только на этом и работает! — заносчиво сказал Генька и подошел к коробкам.

Восемьдесят бутылок настоящего «Абсолюта»! У Геньки заныло под ложечкой.

В обед ему строго налили всего лишь сто граммов водки. Он их тут же опрокинул, крякнул и по привычке занюхал это дело рукавом — хотя стол перед ним был полон всевозможных яств. Но, только вдохнув запах своего видавшего виды пиджачка, пропахшего табаком и селёдкой, Генька приступил к чёрной икре.

— Ё-моё, — снова крякнул он, прожевав первую порцию обильной закуски. — Соньку б мою сюда сейчас… За поганые макароны погибла!

В баре номера оставались две бутылки шампанского: фу, кислятина! А вот его Сонька почему-то любила шампанское. Генька с тоской вспомнил коробки с «Абсолютом».

Но не будь он Гением, если что-нибудь не придумает. Он взял обе бутылки шампанского и сунул себе за ремень, державший широкие брюки.

После обеда предстоял важный этап: нужно было заправить SОНЬКУ и привести её в полную боеготовность, чтобы завтра только нажать нужные рычаги. Для этого последнего этапа Генька потребовал, чтобы все эти очкастые покинули помещение лаборатории и вообще оставили его одного: он не желает выдавать свою коммерческую тайну.

— О, конечно, — понимающе закивали очкастые. — «Ноу-хау»! — и деликатно удалились.

— Хау-гау, — помахал им в ответ ручкой Генька и подтащил к SОНЬКЕ коробки с топливом.

Оставшись один, не считая бдительных охранников у дверей лаборатории, Генька быстро вынул из коробки две фирменные бутылки и сунул за светонепроницаемую портьеру. Вместо них вытащил из-за пояса шампанское и поставил в коробку.

— Ну вот, теперь можно и заправляться, — сказал довольно он сам себе и стал выливать содержимое бутылок в топливный куб.

Он вылил и шампанское, решив, что две бутылки на такое количество первоклассной водки картины не испортят. Ему эти сэкономленные бутылочки вечерком больше пригодятся. Но тут не вовремя пришла делегация с Валентином Юнашевым справляться о готовности машины, ещё какие-то непонятные ответственные личности шныряли, и Геньке так и не удалось достать из-за портьеры заныканные литровки.

Спать Генька лёг совершенно «на сухую». Лёжа в постели, он долго ворочался и всё думал, что вот у него там, в лаборатории… такая мировая заначка… Когда он до неё доберется?

«Поехали!»

Во вторник, 25 августа, в 10.00. Борис Николаевич со свитой спустился в лабораторию. Генька уже был там и возился у SОНЬКИ.

— Ну что, Кулибин ты наш, понимаешь… — обратился к нему Ёлкин. — Готова машина твоя?

— Как на Байконуре, Борис Николаевич! — весело отрапортовал тот.

— Ну, давай, главный конструктор, Королёв ты наш, продемонстрируй нам высший пилотаж. Надеюсь, скафандры нам не понадобятся?

— Разве что водолазные, Борис Николаевич, — сострил Валентин Юнашев. — Чтобы, так сказать, не потонуть в реке времен.

В лаборатории воцарилось оживление, что несколько сняло напряжённое ожидание предстоящего эксперимента.

— Значит так, Гений Иванович, — посерьёзнел Ёлкин. — Установка тебе такая будет: девяносто шестой год, конец осени. Страна та же, — улыбнулся Борис Николаевич. — А то занесёшь нас в какую-нибудь Зимбабве, понимаешь.

— Будет, как в аптеке, Борис Николаевич! — задорно крикнул Генька и включил нагрев куба с топливом.

Стрелки приборов зашевелились, задёргались, в кубе что-то заурчало, забулькало.

— Пошла реакция! — возопил Генька. — Щас винные пары подниматься будут, а мы их в змеевичок! По нужному руслу! Посмотрим, из каких потрохов их водчонка состоит. Мы их «Абсолют» снова в бражку перегоним — в матерное состояние, так сказать. Го-го-го! — возбуждённо гоготал Генька, колдуя у своей SОНЬКИ, как чёрт у котла.

И от того, что в этом его возбуждении и колдовстве было что-то дьявольское, всем, находящимся в лаборатории, стало не по себе…

— Ну, Бог не выдаст, свинья не съест. С Богом! — торжественно перекрестился Борис Николаевич.

Остальные поспешно сделали то же самое.

— Приготовились! — скомандовал Генька. — Даю на пульт «перемещение»!

Борис Николаевич поднял правую руку и помахал ею, как Гагарин.

— Поехали! — сказал он. Тоже как Гагарин.

— Пуск!

Тут закружилось всё, завертелось в вихрях времени и погрузилось в темноту и хаос…

…И приехали

— Ну ни хрена, блин! — послышался в темноте и хаосе голос Геньки. — Ничего не понимаю!

Голоса из свиты Ёлкина:

— Ай! Во колотит-то!

— Мама, роди меня обратно!

Голос Татьяны:

— Папа, с тобой всё в порядке?

Голос Ёлкина:

— Эт чё, промахнулись никак? Кажись, мы тогда попали, когда я под наркозом лежал.

Голос Геньки:

— Ё-моё, проклятые империалисты — на отечественном сырье работать нужно! Не та реакция пошла…

— Геня, ты так не шути…

Вдруг откуда-то возник знакомый для всех голос:

— Я благодарю вас, товарищи, за оказанную мне поддержку. Надеюсь, вы правильно сделали свой выбор, и я постараюсь оправдать ваше доверие в лице президента России…

Постепенно темнота рассеялась, вихри времени утихомирились, легли в свои русла. Борис Николаевич со свитой, Генька со своей машиной оказались на том же месте, откуда начали путешествие. Все стали оглядываться по сторонам, друг на друга и ощупывать себя.

— Ну чё, с прибытием, что ли? — неуверенно поздравил окружающих Ёлкин.

— Спасибо…

— М-да… — ещё более неуверенно промямлила свита.

— А чей это голос мы сейчас слышали? — спросил Борис Николаевич. — Что-то уж очень знакомый… Но не мой. И чего это он говорил от лица какого-то президента России? В России пока только один президент — это я.

— У меня мороз по коже пробежал от его голоса, — признался Валентин Юнашев.

— И у меня, — согласился Сергей Ястребженский.

— Что-то уж очень знакомый… — ревностно перебирал в памяти Борис Николаевич. — Никак не вспомню. С этим перемещением в голове все перемешалось.

— Геннадия Андреевича Зюзюкина это голос! — сказала Татьяна, начинавшая о чём-то догадываться.

— Он, родимый, — осклабился Генька. — У нас в девяносто шестом вся Сибирь за него голосовала.

— Ну и… чё, выбрали что ли? — недоумённо спросил Ёлкин.

— Вас же выбрали! — удивился Генька.

— Гений Иванович, вы что же нас в виртуальный мир перенесли? — с опаской поинтересовался Бородкин.

— Да я, вообще-то говоря… и сам не знаю, куда нас занесло, — почесал в затылке Генька. — Немножко не та реакция пошла… А SОНЬКА моя с норовом…

Все находящиеся в лаборатории с опаской переглянулись.

— Будем считать, что Геннадий Андреевич затесался в эфир случайно, — успокоил всех Ястребженский. — Вы же знаете, Борис Николаевич, как захламлён эфир.

— Ну хорошо, — повеселел Ёлкин. — Значит, расходимся по своим местам и принимаемся за работу. «Нас ждут великие дела!» — как говорил король Зигфрид.

— Фридрих, папа, — поправила отца Татьяна. — Так говорил Фридрих Великий, король Пруссии.

— Ладно, в кого только ты умная такая, понимаешь. Так говорю я, первый президент России: нас ждут великие дела! — повторил Ёлкин и решительно направился к выходу.

Свита поспешила вслед за ним.

И вот, целеустремлённо шагая в окружении команды по кремлёвскому коридору к своему кабинету, Борис Николаевич вдруг увидел, что навстречу ему движется такая же группа людей. Из-за своей начинавшейся близорукости Ёлкин не смог разглядеть кто возглавлял эту группу. Но то, как бодро они шагали, очень не понравилось Борису Николаевичу. У дверей в кабинет, на котором красовалась табличка «Президент Российской Федерации Борис Николаевич Ёлкин», обе команды встретились: во главе второй команды оказался Геннадий Андреевич Зюзюкин! От неожиданности и такой наглости у Бориса Николаевича и всех его сотоварищей поотвисали челюсти.

— Ах вот вы где, Борис Николаевич! — первым воскликнул Геннадий Андреевич, чему-то ужасно обрадованный. — Это хорошо, что вы сами явились для передачи дел, а то мне сообщили, что вы больны. Простужены, так сказать, — с иронией уточнил Геннадий Андреевич.

— Для передачи чего? — пришел в себя Ёлкин. — Для передачи кому?

— Мне, мне, — наслаждаясь произведённым эффектом, повторил Зюзюкин. — Для передачи дел мне, Борис Николаевич. Я понимаю вас: не так-то просто, наверное, расстаться с… — Геннадий Андреевич стал подыскивать более деликатное выражение, — … с таким постом.

Ёлкин и его окружение снова погрузились в легкий шок.

— Простите, а какой нынче год? — догадалась, наконец, поинтересоваться Татьяна.

— Ха-ха-ха! — расхохотался Зюзюкин, и вся его свита подобострастно развеселилась. — Шутку я оценил. Да, вы правы: ваше время истекло. Ну что ж, справка персонально для вас: сейчас июль двухтысячного года. Начало нового века, новой эры. Хотя иные утверждают, что третье тысячелетие начнётся через год. Но мы его начнём сейчас. С приходом к власти коммунистов всегда начиналась новая эра! — торжественно заверил Геннадий Андреевич, и его товарищи по партии зааплодировали.

Борис Николаевич повернулся к своей свите, все ещё пребывавшей в прострации, зловеще прошипел:

— Ну я этого Гения! — и показал отсутствующему Геньке кулак.

— Одно слово — Безмозглый! — выдохнул Валентин Юнашев.

— Папа, ты только не волнуйся, — попросила Татьяна. — Ещё можно всё поправить: Гений Иванович вернёт нас обратно.

— Где этот охламон? — грозно спросил Ёлкин.

— В лаборатории остался.

Ёлкин снова обернулся к Зюзюкину, решив поменять тактику:

— Что ж, Геннадий Андреевич, я надеюсь, вы честно победили на выборах. Теперь этот кабинет по праву принадлежит вам, — Борис Николаевич указал на дверь с красивой табличкой.

— Надпись вот только сменить нужно, — уточнил Зюзюкин.

— Это дело несложное. А нам разрешите-ка удалиться на… небольшую оправку, так сказать.

— Конечно, конечно, — великодушно разрешил Зюзюкин. — Я же понимаю: предвыборные волнения, стрессы — в вашем возрасте… Я думаю, вам нужно серьёзно отдохнуть от государственных забот, Борис Николаевич. На заслуженный отдых, как говорится. Но если вам будет что-нибудь нужно в личном, так сказать, порядке, прошу не стесняться — обращайтесь прямо ко мне. А свои распоряжения относительно вас я пришлю.

«Да уж, как же, приду я к тебе с поклоном, разбежался, — подумал Ёлкин. — Распоряжения свои относительно меня он пришлёт. Губу раскатал! Сейчас вернёмся назад в свой девяносто восьмой, а потом в девяносто шестой, и хрен ты у меня победишь на выборах».

А вслух сказал:

— Хорошо, Геннадий Андреевич. Ещё раз поздравляю с победой и желаю удачи.

— Спасибо, Борис Николаевич, — от успеха Зюзюкин даже поверил в искренность экс-президента.

На прощание оба пожали друг другу руки.

«Отцарствовал своё, старый маразматик», — самодовольно подумал Зюзюкин, крепко сжимая руку Ёлкина.

«Как пошла бы тебе эсэсовская форма», — в свою очередь подумал Ёлкин, тряся влажную ладонь Зюзюкина.

Когда Борис Николаевич со свитой быстрым шагом вошли в лабораторию, Генька удручённо возился у своей SОНЬКИ.

— Сукин ты сын, понимаешь! — набросился на него Ёлкин. — Ты куда это нас перекинул? Это же в кошмарном сне не привидится такое!

— А куда? — поинтересовался Генька.

— В двухтысячный год — вот куда! Башка, два уха!

— В двухтысячный?! Ё-моё! — глаза у Геньки полезли на лоб. — То-то я думаю, что-то нас как-то необычно колбасило… В будущее! Она ж у меня только на прошлое работала!

Но никто не разделил честолюбивых восторгов конструкторского ума Безмозглого.

— Коммунисты снова к власти пришли, — хмуро сказал Борис Николаевич. — Зюзюкин на выборах победил.

Генька присвистнул.

— Значит, снова светлое будущее строить начнём, — предположил он. И лукаво подмигнул: — Это ж, выходит, мы снова все «товарищи» стали?

— Тамбовский волк тебе товарищ, — оборвал его Ёлкин. — Ты что там нахимичил со своей машиной, чучело сибирское?

Генька опять почесал затылок. Сразу по прибытии, проводив высоких гостей, он бросился за светонепроницаемую портьеру, но — увы! — бутылок «Абсолюта» за ними не было: они остались в девяносто восьмом году. А тут ещё эта катавасия с перемещением… Одни неприятности!

— Да я… того… — стал мямлить он.

— Ну?!

— Шампанского маленько в неё добавил. Сонька моя, покойница, шампанское любила…

— Дур-рак! — воскликнул в сердцах Ёлкин. — Кто же водку с шампанским мешает?!

— То-то я думаю: не та реакция у меня пошла…

Борис Николаевич хотел сгоряча совсем уж нехорошо ругнуться, но покосился на дочь и сдержался.

— Вот что… Гений ты наш Безмозглый, понимаешь, — обратился он к Геньке, стараясь, насколько возможно, держаться в рамках. — Давай-ка живо нас обратно, хотя бы в родной девяносто восьмой вертай.

— Не получится живо, — развёл руками Генька. — Тут дело такое, что в бидоне из составляющего узла перемещений дыра образовалась. Чёрт-те знает, то ли бидон проржавел, то ли топливной смесью разъело. В дыру эту все винные пары от перегонки «Абсолюта» и вышли. А у меня работает принцип закрытой циркуляции: на чём приехал, значит, на том и уезжай, только в обратном порядке. Теперь ехать обратно-то не на чем!

— …мать твою… — не выдержал всё же Борис Николаевич и зловеще двинулся на Геньку. — Башку с плеч!

Генька юркнул за SОНЬКУ, серьёзно опасаясь за свою жизнь.

— Как же я без башки перекидывать вас обратно буду? — ощерился он из-за бидонов. — Вы без моей башки тут навечно останетесь. В светлом, так сказать, будущем.

Безмозглый наглел на глазах. Однако в правоте его слов никто не усомнился.

— Гений Иванович, — вмешался Сергей Ястребженский, решив пойти на компромисс, — мы вполне допускаем, что у вашей машины могут быть технические сбои и прочие недочёты. Но у нас к вам убедительная просьба: пожалуйста, верните нас в исходное положение.

— Я всё исправлю, — пошёл на мировую Генька. — Только мне время нужно: покумекать маленько.

— Давай кумекай быстрей, дубина стоеросовая, понимаешь! — в гневе Ёлкин был страшен. — До вечера время тебе даю! Чтоб сегодня же перекинул нас обратно!

— Да мне чего, мне хоть сейчас, — стал оправдывался Генька. — Вот поди знай, как она, — он кивнул на SОНЬКУ. — Я ж говорил, она у меня с норовом. И топлива нету — все ёмкости пустые.

— Дать ему всё, что нужно, — распорядился Ёлкин, обращаясь к Бородкину. — А вы, Валентин Борисович, проследите за ходом работ.

— Борис Николаевич, — сказал Бородкин. — Я не уверен, что смогу дать Гению Ивановичу всё, что ему нужно при сложившейся на данный момент ситуации.

Ёлкин крякнул.

— Валентин Борисович, возьмите дело под свой контроль, — ещё раз попросил он руководителя своей администрации, понимая, что ситуация неожиданно сложилась не в их пользу, и от любых неосторожных действий может стать необратимой. — И как можно скорее. Промедление смерти подобно. Будете докладывать мне о ходе работ каждый час. Крайний срок — шесть часов вечера. А я пока поеду домой отдохнуть. Квартиры-то наши, надеюсь, ещё целы?

— Куда же им деться, Борис Николаевич? — удивлённо спросил Сергей Ястребженский и осёкся на полуслове: от новой власти можно ждать всё, что угодно.

От этих мыслей у всех, находящихся в лаборатории, холодок пробежал по спине. Только Геньке Безмозглому было всё равно.

Геннадий Андреевич поёт соловьём

Борис Николаевич, прийдя к себе домой, застал обычно спокойную Наину Иосифовну крайне взволнованной.

— Борис, что же это такое? Я места себе не нахожу! — говорила она. — Что же теперь будет со страной? С нашими детьми и внуками? С нами, наконец?

— Если к шести часам вечера мы ещё будем здесь, то я не знаю, что будет, — махнул рукой Ёлкин.

День прошёл в томительном ожидании. Борис Николаевич не отходил от телевизора, сердце его то леденело, то обливалось кровью от происходящего на экране.

Коммунисты праздновали свою победу. Дикторы телевидения, уже тщательно выбритые и подстриженные, в строгих костюмах с галстуками, вдохновенно вещали, что вся страна, как один, с восторгом приняла победу на выборах Геннадия Андреевича Зюзюкина. От лица трудовых коллективов, творческой интеллигенции, молодёжи и студенчества нескончаемым потоком изо всех концов Российской Федерации и стран СНГ продолжают поступать в Кремль поздравительные телеграммы. Уже приняты Геннадием Андреевичем делегации оленеводов из далёкой Чукотки, рыбаков-дальневосточников и шахтёров Кузбасса. Свои поздравления прислали секретари возрожденных компартий Франции, Италии, Соединённых Штатов и Украины.

Ёлкин переключился на НТВ. Михаил Осокин сообщал, что вся балетная труппа Большого театра, находящаяся на гастролях в США, заявила о своём невозвращении в Россию, где к власти снова пришли коммунисты.

Борис Николаевич с нетерпением ждал вестей из лаборатории, куда, видимо, бдительное коммунистическое око ещё не успело заглянуть. Юнашев отзванивал ему каждый час, но вести были неутешительные: SОНЬКА капризничала и начисто отказывалась принимать какое-либо спиртное. Одним словом, дела были швах.

К шести часам вечера всё оставалось без изменений. И к девяти тоже.

В девять вечера Борис Николаевич сел смотреть программу «Время». Из неё Борис Николаевич узнал, что в воскресенье прошла инаугурация Геннадия Андреевича, после чего он официально вступил в свои права.

«Я бы тебе не инаугурацию, а пышную кремацию устроил, понимаешь», — сердито подумал Ёлкин.

После программы «Время» началась ежедневная передача «Час президента». Зюзюкин хотел быть ближе к массам.

— Граждане России! — воззвал Геннадий Андреевич. — Соотечественники! Случилось событие, которое и должно было случиться: народ, помыкавшись несколько лет с так называемыми «демократами», снова отдал нам, коммунистам, свои голоса. В уходящем веке коммунисты дважды — в 1917 и в 1941 годах — возглавляли народную борьбу за спасение и возрождение страны. Теперь нам в третий раз предстоит сражение за будущее нашей Родины, за её спасение в час национальной беды. Вопреки ожиданиям и надеждам недругов России, всем смертям назло, наша партия не только не утратила влияния, но осталась единственной партией в стране, способной на деле бороться за идеалы добра и справедливости. А великий российский народ в своей соборной полноте выстоял в священной борьбе против ненавистников матушки-России — Ёлкиных, Чумайсов, Кохов и Бесовских.

У Бориса Николаевича свело скулы.

— В недрах советского общества, — делал небольшой экскурс в историю спаситель матушки-России, — неуклонно вынашивалось, зарождалось и развивалось удивительное дитя, имя которому — русская цивилизация новых веков. В недрах этой цивилизации уже существовали невиданные социальные права и свободы, величайшие открытия в области энергетики, воздухоплавания, медицины, генной инженерии, биологии и общих представлений о космосе и мире… Эта русская цивилизация, которая родилась из советской действительности, выношена в муках, победах, драмах и которую мы готовились бережно перенести в XXI век, была убита предателями в 1991 году. Удар был нанесён не только по советской эпохе, по эпохе большевизма, но и по драгоценному, готовому родиться младенцу. Это дитя, исколотое, изрубленное, выхватили из материнского чрева. Жестокие акушеры полагали, что младенец убит. Но мы, коммунисты-державники, русские патриоты спасли это дитя от иродова избиения. Святой младенец был спасён, укрыт от меча.

— Ну распелся, понимаешь! — не выдержал Ёлкин. — Прямо соловьём заливает! Ничего, вернусь я в свой девяносто восьмой, ты у меня петухом кукарекать начнёшь, — пригрозил он «соловушке».

— Мы, патриоты-коммунисты, сохраняем идеалы великой русской цивилизации, несём в себе её ген, знаем, как она устроена и куда устремлена. Поэтому в ответ на злобные крики и гавканье отвечаем — мы, современные русские коммунисты, люди грядущего. Мы сохраняем и преумножаем всё лучшее, что было в истории человечества, и уверенно смотрим в будущее. С другой стороны, мы, современные коммунисты, являемся ответственными не только за историческое семидесятилетие. Мы ответственны за всю историю в целом. Мы ответственны за князя Олега и Святослава. И за период становления московского централизованного государства. И за стрелецкий бунт и жестокое подавление его Петром I. И за расцвет русской государственности в период правления Екатерины II. Мы ответственны за каждый положительный и негативный акт нашего прошлого. Мы, ныне живущие коммунисты, наследуем свою историю во всей полноте её, трагической и великолепной.

— Тьфу ты! — лопнуло терпение у Ёлкина. — «Ответственный товарищ Зюзюкин», понимаешь. Теперь опять от этой трескотни некуда будет деться. Уж что-что, а «песни петь» коммунисты всегда умели.

— Должен заметить, коммунисты теперь другие, — пел дальше Зюзюкин. — Но основные наши задачи, которые были провозглашены ещё на заре Советской власти Владимиром Ильичём Лениным, остаются те же. Утрата социалистических завоеваний в результате так называемых «перестроек» и «реформ» привела страну к катастрофическим последствиям. Россия в глубочайшем кризисе и долгах. В этой связи, — продолжал Зюзюкин, — пусть наши так называемые «демократы» внедрятся, так сказать, в народ, поживут их нуждами и станут полезными гражданами нашей страны. Решением вопроса о так называемых «демократах» и власть имущих занимается Централный Комитет партии. Распоряжения относительно вышеперечисленных категорий граждан последуют в самое ближайшее время. Основные тезисы постановления ЦК будут опубликованы в завтрашнем выпуске газеты «Правда».

«Начинается экспроприация экспроприаторов, — подумал Ёлкин. — Конфискации, уплотнения, привлечения… Ещё ЧК создадут».

В десять и в одиннадцать часов вечера SОНЬКА всё ещё оставалась загадкой для её создателя. В двенадцать Ёлкин велел позвать к телефону Геньку и выдал ему по первое число.

— Поломка серьёзная, товарищ Борис Николаевич, — нагло отвечал народный умелец. — Видно, шампанское здорово её по мозгам шарахнуло.

— Я те счас так шарахну, понимаешь! — рыкнул Борис Николаевич. — Чтоб к утру машина была в полном порядке!

— SОНЬКА женщина капризная, — невозмутимо отвечал Гений Иванович. — Женский пол вообще дело тонкое, к ним подход нужен…

— Если к утру подход не найдешь — в порошок сотру, — сам не очень уверенный в этом, пообещал Ёлкин.

Основное завоевание социализма

На следующий день «Правду» рвали из рук. Её тираж неимоверно подскочил. Её разворачивали и читали тут же, не отходя от газетных киосков. Те, кому не на что было купить, толпились возле стендов уличной расклейки газет.

Вечером этого же дня прилизанные дикторы и дикторши бойко сообщали:

— Основные тезисы компартии вызвали живой и неподдельный интерес среди населения страны. Они горячо обсуждались в трудовых коллективах, в рядах научной и творческой интеллигенции, и среди простых граждан прямо на улицах.

Впрочем, это было чистой правдой.

Коммунисты не могут отказаться от лучших завоеваний социализма, т. е. доперестроечного времени, — гласили тезисы. Народу возвращались бесплатное обучение и бесплатное медицинское обслуживание. Основное же направление деятельности пришедшей к власти партии — возвращение доброго старого времени. А что было главным мерилом доброго старого времени и основным завоеванием социализма? Правильно: доступная каждому рабочему человеку колбаса по два рубля двадцать копеек.

В связи с этим будет проведена деноминация рубля с заменой денежных знаков. На крупные купюры снова возвращается профиль Ленина. Деноминация будет проводиться следующим образом: раз основное завоевание социализма — колбаса по два-двадцать, то она и будет мерилом формирования остальных цен. Сейчас наше «основное завоевание» стоит порядка сорока четырёх рублей за килограмм. Теперь оно снова возвращается к прежней цене — два рубля двадцать копеек. Следовательно, коэффициент деноминации — двадцать. Все остальные цены, зарплаты, пенсии и прочие платежи будут делиться на этот коэффициент.

Депутаты Госдумы лишаются своих депутатских зарплат и привилегий. Членство в Думе будет совмещаться со своей основной работой, и получать зарплату депутаты будут только по месту своей основной работы. Не имеющим таковой (т. е. работы, а не зарплаты), следует позаботиться о своём трудоустройстве в месячный срок, иначе они потеряют депутатский мандат и будут считаться тунеядцами.

Всем городам и улицам, переименованным при так называемых «демократах», будут возвращены прежние советские названия. И вообще, коммунисты развёртывают самую настоящую войну за чистоту русского языка. Они не могут терпеть засилье иностранщины. Их патриотические чувства страдают. Отныне они будут бороться, чтобы из русского языка были искоренены иностранные слова и выражения и были заменены исконно русскими. На что похожи наши улицы и витрины магазинов? — вопрошали патриоты-коммунисты. И сами себе отвечали: на филиал Соединённых Штатов! Отныне все вывески будут писаться только на русском языке. Магазины, имеющие иностранное название, должны будут сделать его русский перевод. Впрочем, само слово «магазин» тоже нерусское. Оно будет заменено исконно русским словом «лавка».

Распускаются все партии и партийные организации некоммунистического толка. Но, чтобы сохранить лучшее завоевание демократии — многообразие форм (прежнее иностранное название — «плюрализм»), будет сохранена партия пенсионеров.

Будут возвращены прежние органы правления, то есть Советы трудящихся и Исполкомы. Следовательно, ликвидируются мэрии и префектуры. На конец октября назначаются выборы в местные Советы.

Тезис о государственной символике гласил, что России возвращается прежний гимн бывшего Советского Союза, но в его музыкальное исполнение добавляется звучание колоколов. Автору прежнего текста Сергею Михалкову будет поручено некоторое изменение слов гимна. Временно, до особых распоряжений, остаются прежними флаг и герб Российской Федерации, но с некоторыми изменениями: на красной полосе флага, в левом верхнем углу будет изображён серп и молот, а в лапы орла вместо скипетра и державы будут помещены серп и молот; вместо корон на обеих головах орла будут красоваться венки из спелых пшеничных колосьев.

Вопрос относительно наших олигархов находится в стадии решения. С них взята подписка о невыезде до особого распоряжения.

Относительно бывших власть имущих, обоих экс-президентов — СССР и России, бывшего правительства и чиновников госаппарата — всех так называемых «демократов», Центральный Комитет вынес следующее постановление: всё их имущество, включая шикарные квартиры, загородные коттеджи и прочую недвижимость, а также сбережения и вклады в банках России конфисковываются в пользу государства, так как это всё равно от него же награбленное. На зарубежные их счета накладывается арест. Семьям владельцев конфискованных квартир будет предоставлено муниципальное жильё. Так как муниципальными у нас остались только коммунальные квартиры, то поселены они будут в коммунальные квартиры. Работать в коммерческих структурах им запрещается. Чиновники, достигшие пенсионного возраста, будут выведены на пенсию с предоставлением им ежемесячной пенсии как бюджетникам — 410 рублей старыми. Или, учитывая деноминационный коэффициент, 20 рублей 50 копеек новыми. Бывшему президенту Российской Федерации Борису Николаевичу Ёлкину назначена персональная пенсия: учитывая его производственный стаж и инвалидность, пенсия увеличивается до 463 рублей 60 копеек в месяц, что с учётом деноминации составит 23 рубля 18 копеек.

Последнее постановление вызвало в народе особенное одобрение и ликование.

Распоряжения последовали

Граждане Российской Федерации бросились сначала в банки снимать свои размороженные вклады, а потом скупать оставшиеся товары и валюту. Обменные пункты не работали, государственный банк продажу валюты частным лицам прекратил. Снова заработал «чёрный рынок». За доллар давали сто и даже сто пятьдесят рублей. Скупали промышленные товары, особенно импортные, продукты длительного хранения. Разумеется, соль, спички. Ситуация напоминала кризис двухгодичной давности, о котором благодушные граждане уже стали забывать.

С домов сбивались таблички с названиями улиц, переименованных при «демократах», и вывешивались новые (или старые) с названиями, данными в советское время. Вернулись улицы Ленина, Кирова, Октябрьские, проспекты Коммунаров, Большевиков, Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Вернулись города Калинин, Горький, Свердловск и иже с ними. Коммунисты Санкт-Петербурга стали бороться за возвращение их городу имени Ленина.

На пустующий постамент у Лубянки снова водрузили Железного Феликса. Пожилые москвичи, останавливаясь у площади, поднимали к небу грозящую руку и взывали:

— Во-о!!! Пусть наведёт порядок-то в стране!

На официальном уровне друг к другу снова стали обращаться «товарищ». Обращение «господин» расценивалось как оскорбление.

Развернулась широкая кампания «За чистоту русского языка». Все иностранные слова из речевого обихода заменялись их русским эквивалентом. С шопов, бутиков и маркетов убирались англоязычные названия и вывешивались русские их переводы. Если перевода не было, название было фирменным — оно писалось кириллицей.

Депутаты Госдумы заседали три дня, решая, как им теперь называться: всё-таки «депутат» слово нерусское. Остановились на «посланнике». Ещё два дня посланники решали, как им теперь называть спикера. Сначала решили: «сказитель», но большинством голосов приняли «говоруна». Потом поступило предложение, что слово «президент» очень даже не русское. Стали искать русский эквивалент высшему правителю государства, всплыло: «царь». Посланники ужасно перепугались, закрыли заседание и объявили каникулы.

SОНЬКА, как создание тонкое и капризное, блажила. Гений Иванович, судя по всему, ей в том потворствовал. Вся ёлкинская команда, участвовавшая в перемещении, кусала локти.

В день выхода постановления ЦК, совсем поздно, когда Борис Николаевич и Наина Иосифовна, измученные треволнениями дня, собирались ложиться спать, в дверь позвонили. Это был курьер от нового главы государства, всё ещё заседающего в Кремле. Елкину было вручено предписание освободить свою квартиру в течение недели. Указывался так же адрес его нового местожительства: 3-ий Социалистический тупик, дом 13-а, квартира 51. «Они любят работать по ночам», — пронеслось в голове Бориса Николаевича.

3-ий социалистический тупик

В один из августовских воскресных дней всё население огромной коммунальной квартиры в 3-ем Социалистическом тупике было в сборе. Женщины, собравшись на прокопчённой кухне варили щи и долбили ложками о края кастрюль, стряхивая капусту. Квартира находилась на первом этаже, поэтому когда к подъезду дома подкатил огромный мебельный фургон, он загородил единственное окно кухни, зарешеченное крепкой решёткой. На кухне воцарился полумрак, а через открытую форточку квартира быстро стала наполняться выхлопными газами.

— Никак новые жильцы в подъезд въезжают, — высказала свою догадку одинокая мать двух сорванцов Серёгина.

Женщины оторвались от своих кастрюль и с ложками в руках столпились у окна.

— Может в шестьдесят шестую на пятом, — на кухню вошёл гоповатого вида мужичок по имени Софокл. — Там Колян тесаком для мяса Федьку Егорова порешил. Коляна замели, комната освободилась. Может, туда.

— Так там крыша течёт, — сказала старушка Ниловна. — На прошлой неделе, когда ливень был, всю квартиру тазиками уставили. Спали под зонтиками.

— У тя самой, мать, крыша не текёт? — сострил Софокл.

Женщины фыркнули и глянули на Ниловну. Та долбанула Софокла ложкой по лбу, от чего тот только поёжился. Ниловна давно научилась защищать себя сама: она жила одна. Её единственный сын Павел сидел в тюрьме за наркотики.

Тут на кухню влетели Чук и Гек Серёгины. Отец их давно бросил, женившись на другой. Но мать говорила сыновьям, что он погиб в геологоразведывательной экспедиции у Синих Гор. Увидев столпотворение, Чук и Гек активно поработали локтями и протиснулись к окну.

— Ух ты, клёво! Крутняк, блин! Секи: фирма! — восторженно говорил Чук Геку, а может, Гек Чуку, увидев, как из подкатившего такси выходят «упакованные» и ухоженные мужчины и женщины. Такие в их 3-ий Социалистический тупик заходили редко.

— Будьте добры, — обратилась к соседям Ирина, одна из двух проживающих в квартире сестёр, — если вам нетрудно, прикройте, пожалуйста, форточку: от этих выхлопных газов можно задохнуться.

— Ах, у меня уже голова разболелась, — потёрла виски Ольга.

— Футы-нуты, ножки гнуты, какие мы нежные, — снисходительно посмотрела на сестриц-идиоток Харита Игнатьевна, дамочка постбальзаковского возраста, с неизменной сигаретой во рту и всегда одетая в импортные шмотки (правда, не новые). Жильцы за глаза называли её «мадам».

Своих трёх дочерей Харита Игнатьевна нажила от разных мужей, но в данный момент вдовствовала. Её старшую дочь зарезал муж-чеченец. Вторая вышла замуж за иностранца, но тот оказался вовсе не «принцем», а каким-то забулдыгой, и дочь стеснялась писать. Младшая Лариса была интердевочкой. Она сколотила себе некоторое состояние, иногда навещала мать, принося ей продукты и вещи.

— Вы, голубушки, в коммунальной квартире живёте, — напомнила сёстрам Серёгина. — И должны подчиняться мнению большинства, прошу не забывать!

— Мы постоянно об этом помним, — тяжело вздохнула Ирина.

— Не заводись, Ирина, умоляю тебя, — страдальчески воззрилась на сестру Ольга. — Ты же видишь, они нас презирают.

Сёстры скорбно замолкли, продолжая с достоинством варить вегетарианский суп.

Серёгина, указав глазами на сестёр, покрутила пальцем у виска. Остальные соседи с ней дружно согласились и продолжили свои наблюдения за мебельным фургоном.

— Уж не к нам ли это новые жильцы в свободные комнаты? — вдруг предположила Харита Игнатьевна.

На неё с ужасом обернулись.

— Типун на язык! — искренне пожелала ей Ниловна.

Тут входная дверь с грохотом открылась и по коммунальному коридору послышались шаги многих ног. Жильцы 51-ой квартиры дружно высыпали в коридор, чтобы не пропустить события. А события развивались так.

По длинному коридору шествовала внушительная делегация во главе с «дамочкой из исполкома», как её тут же окрестили жильцы. «Дамочкой» оказалась Валентина Ивановна Матевенко, после воцарения Зюзюкина вновь нашедшая себе местечко в исполкоме. За «дамочкой» понуро шагал Борис Николаевич с семейством: Наиной Иосифовной, Татьяной, её мужем Лёшей и детьми — старшим Борисом и младшим Глебом. Глебушке было всего пять лет, и Татьяна вела его за руку.

Елене, старшей дочери Бориса Николаевича, с мужем и двумя девочками, выделили комнату в другой коммунальной квартире, а Татьяна решительно заявила: «Папу я не оставлю!»

Сначала Борису Николаевичу с Наиной Иосифовной выделили было восемнадцатиметровую комнату в этой же квартире, но, учитывая благородное желание младшей дочери, комнату им дали соседнюю, пятидесятичетырехметровую. Тут крылся тонкий расчёт: по восстановленным советским законодательствам норма на человека составляла девять квадратных метров. Если площадь была меньшей, жилец имел право становиться на очередь по улучшению жилищных условий. По счастливой случайности, в квартире в 3-ем Социалистическом тупике как раз оказалась свободной пятидесятичерехметровая комната.

Валентина Ивановна искусно провела делегацию по заставленному шкафами и всевозможным хламом коридору — как опытный лоцман судно между рифами — и столкнулась с не менее многочисленной толпой жильцов, любопытно взирающих на прибывших.

— Ордер на комнату! — подняла Валентина Ивановна над собой документ, как парламентёр белый флаг, понимая, что без него их не пустили бы даже на порог квартиры.

— Это к Вовчику, — глубокомысленно изрёк Софокл, куда-то юркнул, поскребся и зашептал в приоткрывшуюся дверь.

Через несколько минут к делегации вышел местный пахан Вовчик Железо в майке, заправленной кое-где в брюки.

— У нас ордер на комнату! — объявила ему Валентина Ивановна, потрясая своим стягом.

Вовчик Железо окинул оценивающим взглядом «дамочку», не спеша взял протянутый ему ордер и стал внимательно его изучать.

В это время обитатели квартиры вдоволь пялились на вновьприбывших: странным образом они казались им как будто знакомыми. Дело в том, что ни газет, ни журналов из-за их дороговизны в этой квартире, за исключением, может быть, Хариты Игнатьевны, не покупали и не читали, телевизор не смотрели: у Ниловны он сломался много лет назад и ей не на что было его починить, Серёгиной смотреть было совершенно некогда, Софокл свой «ящик» давно пропил, а у Ольги и Ирины телевизора не было принципиально — они были духовные и читали книжки. Поэтому семью Ёлкина в лицо не знали, а о распоряжениях нового президента относительно прежнего не слышали. Только мадам иронично-удивлённо оглядывала экс-царствующее семейство, дымя сигареткой.

Чук и Гек, толкаясь и перешёптываясь, нагло рассматривали Бориса Ёлкина-младшего в аккуратном костюмчике, а тот, в свою очередь, бросал высокомерные взгляды на эту оборванную «мелюзгу».

Наконец Вовчик Железо вернул ордер «дамочке», снова скользнув взглядом по её формам в обтягивающем брючном костюме — такие были в его вкусе, — блеснул фиксой и дал резолюцию:

— Железно! — Потом, обращаясь к жильцам, саркастически спросил: — Ну что, братва, приютим у себя бывшего президента Российской Фэдэрации Бориса Николаевича Ёлкина?

Жильцы возбудились и заахали. Чук присвистнул, а Гек нахально гаркнул:

— Голосуй или проиграешь!

— В нашей квартире, между прочим, за вас никто не голосовал, — строго сказала Серёгина.

Вовчик достал из кармана брюк ключ и открыл в коридоре одну из дверей, много лет назад выкрашенную белой краской.

Валентина Ивановна, заглянув в комнату, объявила:

— У нас пятьдесят четыре метра!

У невозмутимого Вовчика поднялась бровь. Он ещё раз глянул в ордер, подошёл к соседней двухстворчатой двери и толкнул ногой незапертую створку:

— Тогда тут все ваши нары.

Первой вошла в комнату Татьяна.

— Что это?! — удивлённо воскликнула она.

Жильцы ещё больше заволновались и засуетились, устроив в тесном коридоре маленькое столпотворение. Дело в том, что из-за своего непомерного метража эта комната долгое время пустовала и служила жильцам подсобным помещением — в ней сушили бельё.

Всё семейство Ёлкиных-Доченко влилось в комнату, желая взглянуть на своё будущее жилище.

— Эт чё, у вас тут прачечная, что ли, понимаешь? — от перспективы жить в прачечной даже подавленный Борис Николаевич пришёл в себя.

— Только сушилка, Борис Николаевич, — крайне любезно констатировала факт Харита Игнатьевна.

Вовчик Железо кивком головы дал распоряжение жильцам:

— Убрать!

Женщины бросились к веревкам спасать своё бельё.

— Выходит, вам эти хоромы достались? — заискивающе пропела Ниловна, семеня мимо своих будущих соседей.

— Ма, неужели мы будем здесь жить? — оторопело поинтересовался Борис Ёлкин-младший.

— Это ненадолго, Боря, — стараясь утешить сына, прошептала ему на ухо Татьяна. Но сама уже ни в чём не была уверена.

Тем временем женщины срывали с веревок свои выстиранные пожитки, толкаясь и переругиваясь.

— Это моя простыня! — кричала Ниловна, вырывая простынку из рук Серёгиной. — Прижухать хочешь?

— Очумела никак? Вон весь угол-то утюгом сожженный. Моя это простыня! — доказывала Серёгина.

— Не утюг это, а ржавчина! — не унималась Ниловна. — Бак у меня ржавый: кипятила, вот и пригорела она у меня. Моя это простыня!

— Как же, держи карман! Её это простыня! Губу раскатала на чужое добро, — окончательно завладела спорным имуществом Серёгина.

— Подавись моей простынью! — пожелала Ниловна, понимая, что потерпела поражение. — Век тебе на ней одной спать, мужика не знать.

— Фу, дура старая!

— А ты дура молодая!

Мимо них, скорбно поджав губы и закатив глаза, прошествовали сёстры: в каких ужасных условиях они вынуждены существовать!

Постепенно «хоромы», освобождаясь от белья, верёвок, сломанной мебели и прочего хлама, преображались, превращаясь в более-менее благообразную огромную комнату с тремя окнами, правда, больше похожую на спортзал. Наина Иосифовна уже мысленно прикидывала, как в ней разместить мебель и разместиться самим.

Валентина Ивановна, решив, что её миссия окончена, пожелала новосёлам удачно обустроиться на новом месте и распрощалась.

Тем временем Наина Иосифовна с дочерью прошли смотреть кухню. По стенам кухни и коридора, тянулись ядовитые тёмно-зелёные панели, — видно, другой краски у жилконторы не водилось. Впрочем, потолок и остальная часть стены были так закопчены, что панели различались с трудом. В одном месте потолка отвалился огромный кусок штукатурки, обнажая дранку. По стенам стояли три газовые плиты, покрытые слоем жира, а трубы и провода были мохнатыми от многолетней копоти. В центре кухни кучковались разношерстные деревянные столы, с потолка свисала тусклая лампочка с чёрной от мух липучкой, а по стенам были развешены посудные полки с алюминиевыми коричневыми кастрюлями. По столам и плитам вольготно паслись стада тараканов.

Были также осмотрены ванная комната со скользкими, как в гроте, стенами, разбитая ванна, чёрно-серая внутри, и туалет, напоминающий привокзальный в захолустном городке.

Весь коридор был заставлен шкафами всевозможных времён. Тут были шкафы 40-50-х годов, основательные и неподъёмные, как та эпоха: их вынесли в коридор, приобретя более современные. Были шкафы современные, приобретённые по случаю ещё в застойные времена, в надежде на лучшую жизнь — то есть отдельную квартиру. Сначала эти шкафы тщательно береглись, оборачивались покрывалами, чтобы не поцарапалась полировка. Со временем, когда надежды на лучшую жизнь таяли, терялась и ценность шкафов. Покрывала снимались, шкафами начинали пользоваться. Порой эти шкафы ненавиделись, как виновники несбывшихся надежд. Потом они превратились в неотъемлемую часть коммунального коридора, как встроенная мебель.

Наина Иосифовна, закалённая жизнью, перенесла осмотр мест общего пользования мужественно, но Татьяна заметно сникла.

Тем временем в квартиру ввалились грузчики, и с ними — Гений Иванович Безмозглый, в силу своей универсальности будучи везде на подхвате.

— Ну чего, мебеля-то вносить? — поинтересовался он.

— Вносите! — распорядилась Татьяна.

В трудные минуты, когда отец депрессировал, она всегда брала бразды правления семьёй в свои руки. Точнее, обеими семьями — родительской и своей. Если разобраться, то настоящей главой семьи была именно она.

— Лёша, — обратилась она к мужу, — проследи-ка это дело.

Гений Безмозглый, деловито осмотрев комнату, присвистнул, выражая удивление её размерами, и подошёл к зарешеченному окну.

— О, с видом на помойку! — почему-то радостно воскликнул он.

Ёлкины бросились к окнам: действительно, под ними красовались три переполненных мусорных бака.

— Боря, можно сходить в жилищную контору и попросить перенести эти баки, — утешила мужа Наина Иосифовна.

— Из уважения… За прошлые, так сказать заслуги… — поддакнул Генька.

— Ну… если за заслуги, тогда ещё ближе пододвинут… — удручённо проговорил Борис Николаевич.

— Но как мы так жить будем? — недовольно спросил Борис-младший.

— А как все живут, так и мы будем! — отрезала вдруг Татьяна. Трудности, так же как и отца в политике, её мобилизовали. — Начинаем новую трудовую жизнь простого советского человека!

Алексей деловито распоряжался относительно вносимой грузчиками мебели и вещей, и вскоре спортзал стал похож на склад мебельного магазина, где волею случая приютились беженцы.

— Как же мы будем все в одной комнате? — растерянно спросила Наина Иосифовна.

— Можно перегородки как-нибудь поставить, — предложила Татьяна. — Гений Иванович, — обратилась она к Безмозглому, — вы не могли бы нам соорудить что-нибудь наподобие перегородок?

— О чём речь, Татьяна Борисовна! Сбацаем! — охотно откликнулся Генька. — Из чего?

Все вещи и мебель уже были внесены, но два больших шкафа оказались лишними для этой комнаты и стояли в коридоре.

— Вот из них и делай! — ткнул пальцем в шкафы Борис Николаевич.

— Боря… — заикнулась было Наина Иосифовна. Но супруг так грозно зыркнул на неё, что та сразу поняла всю суетность своего возражения.

— Сбацаем, президент! — согласился Генька, с готовностью юркнув за инструментами.

«Вот такие и революцию в семнадцатом сбацали, — подумал Борис Николаевич. — А чтоб их, всех этих гениев безмозглых…»

— Пилю-стругаю, ЭВМ починяю! — появился с инструментами Генька и с радостью набросился на президентские шкафы. — Как комнату делить будем? — живо поинтересовался он.

— На три части, наверное, — предположила Татьяна. — Часть папе с мамой, часть нам с Лёшей, и детская.

— Резон! — согласился Генька. — Три ж окна, значит, каждому по окну.

— Ма, у меня что же не будет своей комнаты? — недовольно спросил Борис-младший. — Я что, вместе с Глебкой жить буду? Мне заниматься надо, он мне будет мешать!

— Не боись, я и тебе отдельный кабинет сбацаю, — подмигнул Борису Генька.

— А окно?

— Поделим!

Скоро, где мебелью, где досками от разобранных шкафов вся пятидесятичетырёхметровая комната была разгорожена на две больших и две маленьких комнаты. До потолка перегородки не доходили на добрый метр — не хватило материала.

— Шик-блеск! — воскликнул Генька, восседая на секции финской стенки и любуясь своей работой. — Имеете четырёхкомнатную квартиру, чего вам?

— Да уж… — тяжело вздохнула Татьяна.

— Ничего, — постаралась утешить семью Наина Иосифовна и обратилась к мужу: — Боря, ты вспомни своё детство: вы жили вшестером в одной комнатушке вместе с козой и спали на полу, прижавшись друг к дружке!

— Так это ж какие годы-то были! — возразил Борис Николаевич. — Это что получается — от чего ушёл, к тому и пришёл? Ради чего я работал? За что я боролся столько лет?! Эх! — в сердцах сказал Борис Николаевич и вышел, резко хлопнув дверью.

— Мам, не напоминай ты ему лишний раз, — попросила Татьяна. — Ты видишь, в каком он состоянии.

— Я же хотела его как-то поддержать…

— Пойдём лучше на кухню.

Женщины отправились разбирать коробки с посудой.

Вскоре на кухню вышел Борис Николаевич и смущенно обратился к соседям:

— А… стульчака в туалете у вас, что ли, не полагается?

— Стульчак, милый, у нас у каждого свой, — пропела Ниловна. — Идешь в сортир — неси свой стульчак. Сделал свое дело — уноси его к себе.

— М-да…

— А как же! Я однажды оставила свой стульчак, так на него какая-то образина ногами взграбасталась, — пожаловалась Ниловна и выразительно посмотрела на Софокла.

Софокл втянул голову в плечи и стал смотреть в окно.

— А мы и не прихватили своего стульчака, — растеряно проговорила Наина Иосифовна.

— У вас, небось, на прежней квартире голубой унитаз был, и стульчак в цветочек, — зло предположила Серёгина.

— И гирька на золотой цепочке! — заржал Софокл.

— Отстал ты от жизни, Софка! — ухмыльнулся Вовчик Железо. — Это у тебя в одном месте гирька подвешена. А на современных горшках нажимаешь кнопочку — и будьте-нате. Ты, Софка, хоть в магазин сходи, посмотри.

— С его рожей в магазин-то не пустят, — заметила Харита Игнатьевна. — Он же обязательно сопрёт что-нибудь.

— Не, я раз в помойке журнал с картинками нашёл, — миролюбиво сказал Софокл, пропустив мимо ушей замечание относительно его рожи, — а там в квартире красотища такая…

— Ты, Софокл, красотищу только на картинках и можешь увидеть, — заметила Харита Игнатьевна.

— Софокл — это тебя в честь философа древнего назвали что ли? — спросил Борис Николаевич.

— Папа, философом был Сократ, — поправила отца Татьяна. — А Софокл — драматург.

— Ну ты… ладно… того… — рассердился Борис Николаевич. — Что ж ты меня при людях позоришь? Умная больно, понимаешь… — Борис Николаевич с досадой повернулся и вышел из кухни.

Наина Иосифовна укоризненно посмотрела на дочь.

В суматохе не сразу обнаружилось, что пропал маленький Глебушка. Обшарили всю комнату — вернее, все своих четыре комнаты, обследовали тюки и коробки — мальчика нигде не было. Татьяна набросилась на старшего сына:

— Боря! Ты же взрослый человек! Почему ты не уследил за братом?

Борис, увлечённо обустраивавшийся в своём «кабинете», величественно повернулся к матери и произнёс библейски:

— «Не сторож я брату своему».

— Поёрничай у меня! — беззлобно пригрозила мать.

Стали искать в местах общего пользования. Обшарили кухню, прихожую, туалет, даже под ванну заглянули — следов Глеба нигде не обнаруживались.

— А мы знаем где он! — вдруг завопили Чук и Гек.

Они бросились в коридор к шкафам и с шумом стали их открывать. Из шкафов посыпалась рухлядь — изношенная обувь, сломанные швабры, стеклянные банки. В одном из шкафов на куче старого тряпья сладко посапывал пятилетний Глеб.

Процесс пришёл

В этот же день была ещё одна большая неожиданность. После обеда единственное окно коммунальной кухни снова заслонил огромный мебельный фургон. Как и в первый раз жильцы 51-ой квартиры побросали кастрюли и столпились у окна.

— Великое переселение народов! — усмехнулась Харита Игнатьевна.

— Чего, опять к нам? — облизнулся Софокл.

В квартиру снова вошла Валентина Ивановна Матевенко, неся перед собой флаг парламентёра — очередной ордер. Жильцы с любопытством заглянули за спину Валентины Ивановны и обнаружили… Михаила Сергеевича и Раису Максимовну Гробачёвых.

— У нас что, отстойник бывших президентов? — саркастически спросила Серёгина.

— Что, и Борис Николаевич здесь? — растерянно и вместе с тем радостно воскликнул Михаил Сергеевич, увидев Наину Иосифовну и Татьяну в кухонных передниках. И повернулся к Раисе Максимовне: — Ну вот видишь, Раиса Максимовна, Ёлкин тоже здесь. Значит, и нам пережить можно.

Коммуналка и восемнадцатиметровка произвели на чету Гробачёвых тяжёлое впечатление. Более тяжёлое, чем на чету Ёлкиных-Доченко.

Михаил Сергеевич долго стоял у зарешёченного окна, скрестив на груди руки, и уголки его губ были опущены вниз — что обозначало крайнюю степень удручённых раздумий. Он представлялся себе Наполеоном, сосланным на остров Эльбу. Раиса Максимовна в такие минуты старалась его не трогать. Утешать она его будет потом.

А пока она распоряжалась вносимой мебелью и расплачивалась с грузчиками.

— Как ты думаешь, Захарик, — Михаил Сергеевич опустился на тюки с одеждой, — они пришли надолго?

Раиса Максимовна поняла, кого он имел ввиду.

— Ах, Ми! — вздохнула она. — В семнадцатом тоже рассчитывали, что большевики пришли ненадолго. А они продержались семьдесят лет!

— Захарик, ещё семьдесят лет мы не проживём.

…Когда-то, ещё в студенческие годы, Рая и Миша в Третьяковке увидели картину Венецианова «Захарка»: крестьянский мальчишка в кепке, из-под которой во все стороны торчат волосы. «Смотри, Рая! — рассмеялся Миша. — Этот Захарка ужасно похож на тебя!» Так Раиса Максимовна стала Захариком…

— Нужно что-нибудь предпринять, Ми, иначе мы здесь погибнем.

— Но что мы можем сделать, Захарик? — уныло спросил Михаил Сергеевич.

— Мы организуем путч против этого Зюзюкина!

— Нет, Захарик, второго путча мне не пережить.

— А в коммуналке жить хочешь?! — спросила Раиса Максимовна и сморщила носик: — Здесь стоит какая-то невообразимая вонь. — Вдруг она выпрямилась и торжественно объявила: — Ми, нужно связаться с Западом! Запад нам поможет.

— Но как мы с ним свяжемся, Захарик? Я так думаю, что за каждым нашим шагом следят зюзюкинские ищейки. Они нам ничего такого не позволят.

— Связь нужно установить где-нибудь в квартире, чтобы не вызывать подозрений. Например, в туалете или ванной комнате. В ручку душа можно вмонтировать мобильный телефон. Шум воды будет заглушать разговор. Я займусь этим сама. Связь с Западом я беру в свои руки. Ми, так жить нельзя!

На кухне выяснилось, что место Гробачёвым досталось самое невыгодное: на проходе и возле раковины.

— Все вакантные места давно разобраны, Раиса Максимовна, — проконстатировала факт Харита Игнатьевна, видя расстроенное лицо супруги экс-президента.

— Может быть, кто-нибудь уступит своё место мадам Гробачёвой? — ехидно обратилась к соседям Серёгина.

Гробовое молчание было ей в ответ.

— Народ безмолвствует, Раиса Максимовна, — усмехнулась Харита Игнатьевна.

— Раиса Максимовна, мы уступим вам своё место! — патетично воскликнули сёстры Ольга и Ирина. — Вот, пожалуйста, занимайте!

— О, как я вам благодарна! — обрадовалась Раиса Максимовна.

— Ну что вы, не стоит, — благородно возразила Ирина.

— Мы всё равно редко готовим, — добавила Ольга.

— Они у нас сыты пищей духовной, — объяснила Харита Игнатьевна.

Но выяснилось, что внушительных размеров шикарный стол Гробачёвых никак не втискивается в бывшее место сестёр.

— Может быть, кто-нибудь подвинет свой никчемный столик для королевского стола мадам Гробачёвой? — снова протестировала соседей «на вшивость» Харита Игнатьевна.

И опять гробовое молчание было ей в ответ.

— Народ безмолвствует, Раиса Максимовна, — притворно вздохнула Харита Игнатьевна.

— Отпилить его надо! — внёс ценное предложение Софокл. — Тогда будет в самый раз.

— Пилить мой стол?! — ужаснулась Раиса Максимовна. — Но это же антиквариат! Швеция!

— Вот чудненько! — всплеснула руками Харита Игнатьевна. — Теперь у нас на кухне будет «шведский стол»: подходи и бери, что душеньке угодно!

Находящиеся на кухне прыснули со смеху.

Раиса Максимовна высокомерным взглядом смерила эту язву, но промолчала. Она пошла жаловаться мужу.

— Ми! Они хотят пилить наш антикварный шведский стол! Он не помещается на кухне!

— Захарик, пусть пилят всё, что угодно, — махнул рукой Михаил Сергеевич. — У меня такое ощущение, что меня самого распилили пополам.

Так как Генька Безмозглый был ещё здесь, деля ёлкинские хоромы на отсеки, пилить шведский стол поручили ему. Раиса Максимовна стояла рядом с таким выражением, будто ей без наркоза пилили здоровую кость.

— Ну и дерево, зараза! — вспотел пилить Генька. — Дуб, что ли?

— Граб! — с достоинством ответила Раиса Максимовна.

— Гроб! — в тон ей ответил Генька.

— Будет нам тут всем гроб с крышкой! — раззубоскалился Софокл.

Ещё через полтора часа огрызок антикварного шведского стола был втиснут в фанерно-дровяную клумбу коммунальной кухни. Раиса Максимовна, рыдая сердцем, стала перетаскивать в него тефалевую посуду.

К вечеру удручённые Гробачёвы сидели в своей комнате на диване и обсуждали своё положение.

— Помнишь, Захарик, как мы в Ставрополе, когда только что приехали, снимали крохотную комнатушку у одних пенсионеров? — предался воспоминаниям Михаил Сергеевич. — В центре стояла огромная печь, а по углам еле-еле помещались кровать, стол и два стула.

— А книги?! Ми, ты забыл о книгах! — подключилась в воспоминания Раиса Максимовна. — У нас было два громадных ящика с книгами!

— И когда мы иногда ссорились, я стелил себе на этих ящиках… — рассмеялся Михаил Сергеевич.

— А потом ночью всё равно приходил ко мне… — лукаво добавила Раиса Максимовна.

Михаил Сергеевич был рад, что его Захарик немного развеселилась.

— А какая светлая была комната: целых три окна, выходящих в сад! О, Ми! Это было наше с тобой первое совместное жилище! Как… как мы были счастливы тогда, помнишь?

— Конечно, Захарик. Хотя жилось нам совсем нелегко.

— Да! Чтобы протопить эту чёртову печь, мы покупали дрова и уголь! А готовила я в крохотном коридорчике на керосинке.

— А помнишь, Захарик, ту огромную коммуналку, где мы жили потом? Мне сначала казалось, что там комнат пятнадцать, не меньше, а народу было…

— Комнат было всего восемь, Ми, — рассмеялась Раиса Максимовна. — А народу было действительно очень много. Чтобы умыться и сходить в туалет, приходилось порой ждать своей очереди.

— Да, это было целое маленькое государство. И как-то мы все там умудрялись ладить, вот что удивительно.

— Ми, я помню одно твоё письмо мне — из твоей командировки. Что-то такое… «Дипломатические отношения с суверенными единицами должна поддерживать ты. Надеюсь, не без гордости будешь проводить нашу внешнюю политику. Только не забывай при этом принцип взаимной заинтересованности».

Оба, и Михаил Сергеевич, и Раиса Максимовна, рассмеялись.

— Как давно это было, Захарик. И, вместе с тем, как недавно!

— Но, Ми! — воскликнула Раиса Максимовна, снова возвратясь в сегодняшний день. — Я думала, что этап коммунальных квартир давно канул в Лету! А получается, всё возвращается на круги своя. Вот уж не предполагала на старости лет опять попасть в коммуналку!

Михаил Сергеевич обнял жену за плечи и скорбно поджал губы.

— Захарик, мы с тобой столько пережили всяких катаклизмов и поворотов судьбы, что, может быть, процесс ещё пойдёт в другую сторону, благоприятную для нас, — не совсем, правда, уверенный в этом, проговорил Михаил Сергеевич. — Наверное, это я во всём виноват. Виноват в том, что вот сейчас мы с тобой, Захарик, сидим в этой комнате коммунальной квартиры.

Раиса Максимовна молчала.

— Помнишь, Ми, первые годы перестройки, мы с тобой в Италии… — начала она. — Миланцы приветствуют нас, скандируют: «Гроби, Гроби!» И у нас с тобой… Я помню это, Ми: у нас с тобой на глазах были слёзы. Слёзы радости, какой-то сопричастности… Ты повернулся ко мне и сказал: «И ради этого тоже стоило начинать перестройку!» — Раиса Максимовна с долей грусти посмотрела в глаза мужу: — Ми, скажи честно, если бы тебя вот сейчас спросили: стоило ли затевать перестройку, что бы ты ответил?

Михаил Сергеевич долго сидел молча, поджав губы.

— Ну, Захарик, — наконец сказал он. — Кто же мог предположить, что процесс пойдёт так далеко?

Уже поздно вечером Ёлкины услышали тихое поскрёбывание в свою дверь. Когда Наина Иосифовна открыла, на пороге стоял Софка. В руках он держал старенький деревянный стульчак.

— Я извиняюсь… — сказал он. — Вот… Не требуется? Подешёвке отдам.

— Да-да, конечно. Сколько?

— По старым ценам за полсотни. Значит, теперь — два с полтиной.

— И за два сойдёт! — выглянул из-за спины Наины Иосифовны зять Лёша и взял у Софокла стульчак.

Софка согласно кивнул.

Когда минут через пятнадцать Наина Иосифовна вышла в коридор, то увидела, что с таким же стульчаком Софокл скребётся в дверь к Гробачёвым.

По закону бывшим президентам, ушедшим в отставку, полагались телохранители. Были они выделены и Ёлкину с Гробачёвым. Правда, обе четы не без оснований полагали, что эти церберы по совместительству ещё и зюзюкинские агенты, и по ночам поставляют куда следует сведения о своих подопечных. Телохранитель Ёлкина, за неимением свободных помещений в квартире поселился в кладовочке, а телохранитель Гробачёва — на антресолях. Для этого соседям пришлось предварительно их освободить от накопившегося там хлама.

Горячее сердце Светланы Горячиной

Всю президентскую избирательную кампанию Светлана Горячина пребывала в раже.

— Мы должны победить! — твердила она неистово денно и нощно. — Это дело всей моей жизни!

В день выборов она не находила себе места. Сначала в день первого тура выборов. Потом выяснилось, что будет второй тур, и Зюзюкин будет принимать в нём участие. И она не находила себе места в день второго тура выборов.

Она молилась за него.

— Мы должны победить! Мы должны победить! — заклинала она. — Иначе мне не жить.

Но «не жить» Светлане Горячиной было в любом случае.

Каждый вечер, ложась спать, она становилась на колени перед портретом Владимира Ильича Ленина, что висел у неё в Красном углу спальни, убранный кумачовыми рушниками (и лампадка горела), смотрела в Его строгие глаза, пронзающие и испытывающие сердце каждого коммуниста, и вела с Ним задушевные беседы.

Не было для Светланы Горячевой никого прекраснее и выше Его. Только она, она одна была Его «вечная невеста», Его истинная верная подруга. Его — вечно живого, того, который всегда с нами.

Какие прежде песни о Нём слагались! Какие хоры о Нём пели!

…Вот взметается многопудовый занавес огромной сцены Дворца Съездов, а там — хор из тысячи человек. Выходит ведущая в длинном вечернем платье и объявляет зычным голосом:

— Серафим Туликов! Слова Льва Ошанина! Кантата! Оратория!

И начинают — величаво так, задушевно:

ЛЕ-ЕНИ-ИН…

Аж кровь в жилах стынет!

Самой любимой песней Светланы Горячиной была эта:

Ленин в твоей судьбе,

В каждом счастливом дне,

Ленин — в тебе и во мне!

Как это верно и гениально подметил поэт!

Ленин — всегда живой,

Ленин — всегда с тобой…

«Всегда со мной!» Всегда. Его миниатюрный портретик, завёрнутый в красную тряпочку, она носила у самого сердца — в бюстгальтере. Когда случалось ей где быть одной, — например, в перерыве заседаний Госдумы выйдет в туалет, достанет из бюстгальтера тряпочку, развернёт и долго на портретик смотрит. Потом поцелует Его в лысинку, снова в тряпочку замотает, и сунет в бюстгальтер. Господи, сладко-то как!

…В горе, в надежде и радости.

Да, именно так! В горе, в надежде и радости. Как верно и точно! Какой удивительный всё-таки поэт Лев Ошанин. Тонкий. Чувствующий. Видать, через себя пропустил. Что говорить, «поэт в России больше, чем поэт», — как сказал какой-то ещё поэт — правда, не такой великий, как Ошанин.

И вот, ложась каждый вечер спать, Светлана Горячина, стоя на коленях, тихо и душевно беседовала с Ним:

— Владимир ты наш Ильич, товарищ ты наш Ленин! — шептала она в страстном упоении, и всё, доселе невостребованное, столько времени маявшееся в ней, не находя выхода, выплёскивалось в неистовую молитву. — Прости Ты грехи мои, вольные и невольные, если сотворила я что некоммунистическое, против дела Твоего. Да сбудется воля Твоя о построении коммунизма в одной отдельно взятой стране. И сделай так, Владимир Ты наш Ильич, чтобы Геннадий Андреевич Зюзюкин победил на этих выборах. Жизни своей не пожалею. Возьми её в зарок, если понадобится она Тебе ради нашей Великой Победы на этих выборах. Ты же знаешь, я готова отдать Тебе всё, что есть у меня, чего бы Ты не попросил. Потому что жизнь моя давно принадлежит Тебе и Революции.

Светлана Горячина — партийный псевдоним. Она его сама для себя выбрала. Горячина — потому что сердце у неё горячее, а Светлана — потому что помыслы у неё светлые. Это не какая-нибудь Сажи Умалатова, у которой с таким именем не может быть светлых помыслов. Предательница! На Зюзюкина бочку катит, свою партию создала! «Диванную» партию — которая вся умещается на одном диване. Наверняка в президенты метит! Но у России не может быть президента с таким именем — Сажи Умалатова. А только с именем — Светлана Горячина. И она обязательно будет после Зюзюкина. А сейчас должен победить он. Ничего, она подождёт. Если не умрет.

Своим товарищам по партии Светлана Горячина говорила:

— Если Геннадий Андреевич победит на выборах и станет президентом, я этого не выдержу: я умру от счастья.

Своё слово верного коммуниста-ленинца Светлана Горячина сдержала.

Когда окончательно определились результаты выборов, и стало известно, что победил Зюзюкин, изболевшее за большевицкое дело горячее сердце Светланы Горячевой не выдержало такого накала.

Умирая, она нащупала в бюстгальтере священный образок и завещала своим близким и сотоварищам по партии похоронить её с этим образком. Потом взгляд её зажёгся истовым блеском, она приподнялась в страстном порыве и проговорила:

— Умираю за дело, которому посвятила всю свою жизнь, как завещал наш вождь Владимир Ильич Ленин. За счастье всех трудящихся на земле, за то, чтобы наши дети…

Светлана Горячина хотела ещё много чего сказать перед смертью, и даже спеть свою любимую песню «Ленин всегда с тобой», потому что говорить о своих коммунистических чувствах — а особенно петь — можно бесконечно. Но умерла.

На гражданской панихиде по Светлане Горячевой говорились пламенные речи. Приехал на панихиду сам Геннадий Андреевич со свитой и сказал такие слова:

— Спи спокойно, наш дорогой товарищ! Знамя, обронённое тобой, подхватили крепкие руки — руки твоих товарищей по партии! Мы его больше не выроним! Ты пала в борьбе за дело всех трудящихся, как нам завещал Великий Ленин!

Зюзюкин говорил сорок минут. В заключении он дал клятву:

— Перед гробом своего товарища по партии торжественно обещаю, официально вступив на пост президента, первым же своим Указом увековечить память верного коммуниста-ленинца. Отныне одна из улиц города Москвы будет носить имя Светланы Горячиной. А так же улицы во всех крупных городах Российской Федерации. Посёлок, где родилась Светлана Горячина, будет переименован в Светланогорячинск, а город, где прошла пламенная юность верного ленинца — в Горячиноград.

Напоследок Геннадий Андреевич сказал:

— Твоё большое горячее сердце, дорогой наш товарищ, в борьбе за правое дело левых разорвалось на тысячу осколков. И теперь каждый коммунист будет носить на груди значок — кусочек горячего сердца Светланы Горячиной.

И Геннадий Андреевич показал всем присутствующим коммунистам макет значка: на пурпурном всполохе — кусочке преданного сердца — красовались две большие белые буквы СС — сердце Светланы.

После речи Геннадий Андреевич с верными ленинцами отправился на очередной банкет праздновать свою победу.

И только Он — Великий Вождь Всех Трудящихся — знал, что вовсе не от счастья умерла Светлана Горячина. Это Ему понадобился зарок за победу на выборах Геннадия Зюзюкина.

«Московская дева» снова на коне

В ту самую ночь, когда были объявлены предварительные результаты выборов, и Светлана Горячина от счастья отдавала Ему свою коммунистическую душу, другая пламенная революционерка — Валерия Ильинична Новодровская снова готовилась, как в давние застойные времена, к работе в подполье.

Всю ночь Валерия Ильинична тщательно вычищала свой домашний архив, чтобы комунякам не досталась в их кровавые руки ни одна ценная информация о выпестованном ею Демократическом союзе. Впрочем, они за годы демократии так засветились, что всех можно брать голыми руками, и топить и вешать косяками, чем в ближайшее время комуняки и займутся. На их красных митингах давным-давно составлены «чёрные» списки. Эти питекантропы Ампиров и Маркашов уже, небось, подыскивают подходящие каменюки и чешут от нетерпения свои причинные места.

Компромата в её архиве было так много, что сначала Валерия Ильинична жгла его в ванне, а когда вспыхнула и закапала чёрным полиэтиленовая занавеска, пришлось устроить маленький костерок на лестничной площадке.

Едва забрезжил рассвет, Валерия Ильинична поднялась на чердак. Здесь, ещё с доельцинских времён, у неё была установлена сигнализация оповещения всех дээсовцев о контрольном сборе в критической ситуации: телефоны прослушивались. Валерия Ильинична сама сконструировала эту сигнализацию по принципу Тимура, который сзывал свою команду. Ей давно предлагали разобрать её, уверяя, что времена комуняк давно миновали, что им возврата нет. О, как они оказались наивны! Только она, как Старая Крыса, держала про запас все их прежние методы борьбы, нутром чуя возможную опасность. Увы! — она оказалась права. Как оказался прав ещё один молоденький дээсовец, предвидевший:

И когда-нибудь в полночь

Всё начнётся с нуля:

Будем красную сволочь

Вышибать из Кремля.

Валерия Ильинична подошла к сигнализации — старенькому корабельному штурвалу, — точно, как у Тимура. Толстый слой пыли и паутина покрывали небольшое сооружение. Валерия Ильинична крутанула колесо, подняв пыльное облачко. Жалкое кряхтенье и стон были ей в ответ. Конечно, за столько лет вся система вышла из строя. Валерия Ильинична взялась за ручки штурвала и постояла, задумавшись, несколько секунд. Воспоминания нахлынули на неё.

Когда-то она стояла вот так, вертя штурвал во все стороны, сзывая аварийный сбор, и крича про себя: «Бей в барабаны! Труби в трубы! — как Эмилия, вдова дворцового коменданта из сказки Шварца «Обыкновенное чудо» — Караул, в ружьё! Шпаги вон! К бою готовьсь! В штыки!»

О, благословенные годы! Как она была счастлива тогда! Она сражалась! Она всю свою сознательную жизнь ползла к амбразуре, чтобы закрыть её собой. Она — вечный Буревестник, призывающий на свою голову бурю. Она всю жизнь жаждала борьбы, боя, мечтала погибнуть от руки врагов на руках друзей — как комиссар в «Оптимистической трагедии» Вишневского. Или как её любимый Овод. Чтобы враги расстреливали её и плакали, расстреливая. Впрочем, это не про комуняк. Эти не заплачут. Но теперь-то уж точно заплачут. Правда, по другому поводу: от страха и злости. О, как она будет к ним безжалостна! Она не успокоится, пока останется на Земле хоть один комуняка! Весь остаток своей жизни пламенной революционерки она посвятит их уничтожению. Партаппаратчику — партаппаратчиково. Как говорится, война объявлена, претензий больше нет. И пусть их рассудит Калашников.

В своё время они её не убили — на свою голову. Она всегда утверждала, что КГБ поступает глупо, сохраняя ей жизнь, и что в этом они ещё раскаются. Пожалуй, они раскаялись уже в день закрытия их «конторы». Теперь война будет не на жизнь, а на смерть. Вот только жаль, годы не те. Здоровье не то. Она не просто Старая Крыса, она Старая Больная Крыса. Но это будет её последний смертный бой и она, быть может, наконец погибнет.

Валерия Ильинична на прощание ещё раз с силой крутанула штурвал и, бросив в предрассветный туман воинственный клич дикарей из не помнит какой книжки: «Батуалла!», достала из сумки ракетницу.

Три красных и две зелёных ракеты — условный сигнал. Аварийный сбор всей организации в их Гайд-парке — Пушкинской площади. Дальнейшее — по обстоятельствам.

Протрубив всеобщий сбор, Валерия Ильинична, напевая свою любимую песню «Ты только прикажи, и я не струшу, товарищ Время, товарищ Время », крышами пробралась на соседнюю улицу: у её подъезда наверняка уже дежурят «топтуны».

Митинг на Пушкинской был краток и лаконичен — и так всё ясно. Его лозунги просты и незатейливы:

НА БАРРИКАДЫ!!! ДС — СНОВА ПОДПОЛЬЕ! СВОБОДА ИЛИ СМЕРТЬ! БЕЙ КРАСНЫХ, ПОКА НЕ ПОБЕЛЕЮТ! ЛУЧШЕ МЁРТВЫЙ, ЧЕМ КРАСНЫЙ! СУШИ СУХАРИ: ПОВОД ОНИ НАЙДУТ

Домой Валерия Ильинична не вернулась. Лубянку и психушку ей больше не выдержать. Ей не двадцать лет. И не тридцать. Даже не сорок. Но с собой она всегда носила маленький чемоданчик с необходимыми вещами — бельём, книгами, лекарствами. Чемоданчик профессионального революционера.

С митинга Валерия Ильинична ушла в подполье.

Подполье находилось на даче Константина Борового, замаскированное под обычный погребок для дачных заготовок.

Валерия Ильинична понимала: здесь ей долго не продержаться, даже если отстреливаться, а последнюю пулю пустить в себя. Нужны глобальные и радикальные меры: смертный бой с красно-коричневыми и — мечта всей её жизни! — Нюрнбергский процесс над ними.

Когда-то, ещё в студенческие годы, она организовала подпольный антисоветский кружок, и один из её подпольщиков обещал ей в случае чего Кантемировскую танковую дивизию — там служил его брат. Его брат служит там до сих пор — теперь комдивом. Она наводила справки. И помнила, что в нужный момент ей обещали ввести танки в Москву и захватить Кремль. Она всё оттягивала эту акцию, считая, что ещё не пришёл крайний случай. И вот, он пришёл. Её план, прямолинейный, как клинок, и прозрачный, как хрусталь. Ей нужна танковая Кантемировская дивизия!

На контрольно-пропускном посту (КПП) Кантемировской дивизии молоденький сержант, сладко позёвывая, дочитывал потрёпанную, Бог весть как очутившуюся в ящике стола, книжонку «Овод». Обычно в этот час на КПП тихо и спокойно: начальство разъехалось по домам, в части остались только дежурные офицеры. Напарник сержанта рядовой Непруха страдал животом и, вырвав прочитанную сержантом страницу, в очередной раз нырнул с головой в ближайший бурьян.

Что за слащавая романтическая белиберда! — думал сержант о романе. Только от смертельной скуки можно такое читать. Ещё жарища стоит такая… Искупаться бы… Он ещё раз зевнул и захлопнул книгу.

Вдруг перед ним, будто из марева зноя, возникла весьма странная дама, достойных габаритов, в мощных очках и обёрнутая, как спросонья показалось сержанту, во флаг Соединённых Штатов.

«Штатовские диверсанты!» — пронеслось в сержантской голове. И одна рука его потянулась к телефону, другая — к кобуре.

— Не делайте глупостей, молодой человек, — низким голосом попросила дамочка. — Уничтожить меня невозможно. Даже коммунисты в доперестроечную эпоху берегли меня как Старую Крысу из «Маленького принца» Экзюпери. Они периодически приговаривали меня к смертной казни, но всякий раз им приходилось меня миловать: ведь я была у них одна. Впрочем, вам этого не понять: вы уже иной формации. И слава Богу.

Обе руки сержанта вернулись на место, и он с любопытством уставился на дамочку. Только сейчас он рассмотрел, что это не американский флаг — это на ней такая футболка.

Тут дамочка увидела книгу на столе, и её очки слегка запотели.

— Мой любимый роман, — сентиментально призналась она. — Соответственно, мой любимый герой. Всю свою сознательную жизнь старалась ему подражать. Вечная борьба, подполье, страдания, голод, холод, вдали от Родины, от возлюбленной, и — какая прекрасная смерть — от руки врага! Что может быть прекраснее, не правда ли, гер сержант? Пастораль! Об этом может только мечтать настоящий революционер! Одобряю ваш выбор, гер сержант!

«Бундесовская шпионка!» — предположил гер сержант.

Дамочка-Овод придвинулась совсем близко к сержантику и страстно, но чётко произнесла:

— Мне крайне необходима ваша дивизия, гер сержант! Я надеюсь, вы не будете против, если я поведу вашу дивизию брать Кремль вместе с папашей Зю?

«Сумасшедшая! — догадался гер сержант. — Или на солнце перегрелась».

Но настроение его почему-то улучшилось, и он почувствовал расположение к Оводихе.

— Думаю, для вас не секрет, что к власти вернулись коммунисты? — опять спросила Оводиха и направила на догадливого сержантика свои мощные линзы.

— Да мне что… — развёл руками гер сержант. — Мне лишь бы зарплату платили, да квартиру дали…

— В таком случае, гер сержант, жить будете в общаге по три семьи в одной комнате, а получать будете ровно столько, чтобы хватило на ширмочку отгородиться от семьи товарища. Кроме «Красной Звезды» и «На страже Родины» не увидите ни одной газеты, а за рассказанный приятелю анекдот не будете вылезать с гауптвахты. Это я вам обещаю при коммунистах, гер сержант!

Ещё через двадцать минут совершенно распропагандированный гер сержант пропустил Оводиху на территорию дивизии с подошедшим облегчённым Непрухой.

Настроение у сержанта на удивление поднялось, и он не переставал улыбаться. Он встал, тщательно осмотрел запертые ворота, калитку в воротах и недоумённо пожал плечами: как могла эта габаритная дамочка сквозь них просочиться? Он даже посмотрел вверх, где по летнему небу ползли курчавые облака, и решил, что она, скорее всего, спустилась на парашюте.

Тем временем Валерия Ильинична Новодровская (дамой-Оводом, спустившейся на КПП на парашюте, разумеется, была она), сопровождаемая еле тащившимся рядовым Непрухой, обнаружила на плацу одинокий танк. С большим трудом с помощью полудохлого Непрухи она взобралась на распалённую солнцем броню и пальнула из ракетницы.

Когда возле неё с любопытством собрались кантемировские танкисты, Валерия Ильинична поправила внушительные очки и держала такую страстную речь:

— Воины! Я обращаюсь только к воинам, а не к тем, кто таковым себе кажется: трансвеститы отдыхают. Воины славной Кантемировской дивизии! В эти решающие для нашего Отечества дни выборов нам вернули единственное право русского народа — право быть рабами. Народ, который на восемьдесят процентов состоит то ли из кроликов, то ли из баранов, снова захотел в клетку. В клетке кормят, там социальная защищённость и страховая медицина. Ему представлялся капитализм, то бишь воля, неким мужицким раем, где купаешься целый день в молоке и ешь мёд пригоршнями. А на воле голод, стихийные бедствия, охотники, враги, эпидемии. В клетке им всё время что-то клали в миску. Правда, клали мало, но много ли надо кролику? Или барану.

За годы демократии наша страна ничему не научилась. Общество больно сифилисом в последней стадии, гниёт заживо, и у него отвалился нос.

Я не уважаю свой народ. Я его люблю и жалею, я отдам за него жизнь. Но уважать мне его не за что. Он либо безмолвствует, либо просит корма. Для него самая большая удача — это переменить хозяев. Власти всех сортов вьются над ним, как стервятники. А стервятники над живыми не летают.

Но есть в народе десять-пятнадцать процентов — это живые. Они хотят жить и умереть свободными. Нас, живых, мало, и мы должны это знать. Нам дали проглотить кусок мяса — свободу, а теперь его будут медленно вытаскивать обратно за верёвочку. Но мы уже познали вкус этого мяса, мы так просто его не отдадим. Мы, вкусившие свободу, будем за неё сражаться, и остановить нас невозможно: пасту выдавили из тюбика.

К власти вернулись комуняки. В Кремле засядет папаша Зю, давно потерявший всю свою идейную крепость и выдохшийся, как открытый «Тройной» одеколон. На его месте я бы застрелилась: с Россией ему не справиться. Он, бедняга, сам не ожидал своей победы. Я думаю, он давно уже наложил в свои коммунистические порты и не знает, как избавиться от бремени власти. Ему нужно помочь.

Но кроме чахлого папаши Зю в России существуют силы пострашней: это ампировы, бакашовы-маркашовы и прочая прокоммунистическая чернь. Они хотят взять реванш, они рвутся к власти и не остановятся ни перед чем. Они устраивают свои кошачьи концерты, они жаждут нашей крови. Это значит, что в очень скором времени тех, кто хочет жить и умереть свободными, будут топить и вешать — это их любимое занятие.

Мне претит пассивное ожидание казни. Смерть мы должны встретить в бою. Если не победим. По крайней мере, каждый свободный гражданин обязан по первому требованию предоставить свой труп в распоряжение Отечества. Но мы должны победить!

Между красными и белыми не может быть консеснсуса. Между нами снова, как встарь, только чистое поле, на котором решится судьба России. Она, как брошенный ребёнок, рыдает под сосной и зовёт маму, царя, КГБ, СССР, ОМОН, власть. Нам нельзя её жалеть. Мы, волки, жалеть ягнят не умеем.

Коммунизм лечится как рак — хирургически. Анестезия не обязательна. Даже если весь народ, все наши бараны и кролики обалдеют от восторга — мы пойдём против народа. Мы ему ничем не обязаны. Пойдём против всех, кто пойдёт против свободы. На месте России может оказаться пепелище, тайга, братская могила. Но нового архипелага ГУЛАГ на месте России пусть не будет никогда. У нас есть только два пути: быть свободными и сдохнуть вне колючей проволоки, под звёздным небом, или снова стать кроликами и очутиться в клетке с пайкой в миске. В своё время мы не добили коммунистическую гадину, и она готовится снова пожрать Россию. Она снова загонит нас — лесных, серых и свободных — за флажки и начнёт свою дикую охоту. И пока вся страна не превратилась в сплошной ГУЛАГ, воины, я призываю вас к оружию! Трусливые пусть спят у параши и не имеют никаких прав — даже права сражаться за свободу своей Родины.

Мы победим! Мы заспиртуем в банке папашу Зю и поместим в кунсткамеру между двухголовым телёнком и сушёным крокодилом. Мы выковыряем из стен Кремля урны их коммунистических деятелей и продадим за валюту на аукционе. А на их большую коммунистическую могилу мы с радостью возложим венок из миллиона алых роз.

Мы будем свободными, а, значит, сделаем себя и своих детей счастливыми. Воины, к оружию!

Валерия Ильинична говорила два часа. Воины забыли о жаре и слушали, открыв рты, почти влюблённо глядя на Новодровскую. Финал её речи потонул в овациях, воинственных кличах и бросаниях шлемов в небо. Кантемировская дивизия была её.

Комдив, которому Валерия Ильинична передала толстый пакет от брата Андрюши, принял её на довольствие и выделил ей персональный танк.

Валерию Ильиничну отправили к каптернармусу, перерыли весь склад, но, к сожалению, подобрать комбинезон нужного размера никак не удалось. Тогда комдив привлёк местных портных, и они в срочном порядке из трёх камуфляжей самого большого размера пошили то, что нужно. Ещё для Валерии Ильиничны нашли танкистский шлем и полевой бинокль. Облачившись в комбинезон, шлем и повесив на шею бинокль, Валерия Ильинична смотрелась весьма комично. Ещё она очень просила автомат Калашникова, но комдив подарил ей именной пистолет.

Выделенный ей танк Валерия Ильинична хотела окрестить «Лерой», но воины, помявшись, сказали, что у танка должно быть мужское имя. И Валерия Ильинична согласилась на «Валеру». С одной стороны танка написали белой краской огромными буквами:

ВАЛЕРА

а на другой —

БЕЙ КОМУНЯК!!!

При крещении боевой машины Валерию Ильиничну три раза обнесли вокруг танка, а она декламировала:

Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, Отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

Под конец крещения, правда, произошёл маленький конфуз, потому что Валерию Ильиничну уронили. Но она совсем не обиделась, а только сказала, что уронив её более неудачно, славные воины могли бы нанести непоправимый урон всему революционно-демократическому движению.

Спустя некоторое время Валерия Ильинична была тайно, в пустой цистерне переправлена в ближайший лесок. Там она возглавила партизанский отряд, состоящий из дээсовцев и особо ярых демократов. Землянки были вырыты так искусно и так тщательно замаскированы, что на поверхности не заметно было абсолютно никаких следов жизнедеятельности большого отряда. ВАЛЕРА был укрыт под большой кучей валежника и обрубленных веток. С командиром Кантемировской танковой дивизии было оговорено, что сигналом к их выступлению на Москву и захвату Кремля послужит цепочка из десяти зелёных и пятнадцати красных ракет. В довершение сигнала Валерия Ильинична должна будет пальнуть из ВАЛЕРЫ холостым выстрелом.

Спустя некоторое время среди коммунистов поползли страшные слухи. Они передавали их друг другу шёпотом, кто стуча зуб о зуб, кто опасливо озираясь по сторонам. Иные и вовсе говорить не могли, а только молча плакали. И немой ужас стоял в их потухших очах.

Рассказывали, будто бы всякий раз на пути перед кортежами правительства и обыкновенных коммунистических депутатов неожиданно, откуда ни возьмись, возникает танк с торчащим из башни огромным танкистом. И мчится этот танк со всей скоростью прямо навстречу автомобилям с коммунистами. Бедных водителей и пассажиров парализует от ужаса, потому что свернуть нет ни сил, ни возможности. И вот, в самый последний момент, когда столкновение кажется неизбежным, и танк вот-вот подомнёт под себя весь кортеж, превратив его в груду металлолома и кучу трупов, и коммунистические деятели в холодном поту уже прощаются с жизнью, тот делает небольшой манёвр и проплывает мимо в пыли и мареве. И исчезает так же неожиданно, как появляется. Самый настоящий Летучий Голландец! А на боку, которым танк проплывает мимо несчастных коммунистов, начертано: ВАЛЕРА.

И ещё много ужасных случаев и легенд ходило о ВАЛЕРЕ. А самая страшная легенда гласила, что огромный танкист есть ни много, ни мало, сама Валерия Ильинична Новодровская собственной персоной!

Наконец, генерал Альберт Маркашов из собственных трудовых сбережений назначил за поимку танка-призрака и голову Валерии Ильиничны миллион рублей новыми. Но ВАЛЕРА как ни в чём ни бывало продолжал наводить ужас и панику на коммунистов, а голова огромного танкиста продолжала пребывать там, где ей и положено.

С добрым утром!

Обе створки двери в комнату Ёлкина со страшным грохотом вдруг резко распахнулись, и ворвалась гневная толпа орущих людей:

— Борьку на рельсы!

Галдящие мужики и бабы подскочили к нему, выхватили из тёплой постели и куда-то поволокли. Потом долго с ним возились, мяли, выкручивали руки, наконец бросили на железнодорожное полотно, привязали и исчезли. И видит Борис Николаевич, как мчится на всех парах прямо на него тяжёлый разухабистый состав, вагоны из стороны в сторону с грохотом швыряет, колёса по рельсам молотят, и такой неимоверный лязг и скрежет стоит, что кажется, сейчас голова у него лопнет. Понял Борис Николаевич, что последняя минута его приходит. И за этот последний миг вся его жизнь перед ним пронеслась, все ошибки и просчёты. Нет, нельзя ему с таким адом в душе погибать, с такою неискупленной виною. Рванулся он отчаянно, и возопил:

— Россияне! Простите!

И вдруг ощутил на своём плече тёплую ласковую руку, и такой знакомый голос обратился к нему:

— Боря, что с тобой? Боря, проснись!

Борис Николаевич тяжело открыл глаза: возле его кровати стояли все его домочадцы в пижамах и ночных рубашках, а жена Ная, склонившись над ним, нежно ладонью отирала его мокрое от слёз лицо. Борису Николаевичу вдруг так захотелось прижаться губами к этой руке и разрыдаться как в детстве, но он устыдился стоящих вокруг дочери и внуков. Он был так счастлив, что весь этот кошмар, сейчас случившийся с ним, был только сон! Но страшный грохот почему-то продолжался над самым его ухом, и Борис Николаевич опасливо покосился на окно.

— Боря, успокойся, — снова ласково сказала Ная. — Это во дворе грузят мусорные баки. Сейчас они уедут.

— Ма! Ба! Они чего, так каждое утро будут? — недовольно спросил Борис-младший.

— Мы что-нибудь придумаем, Боря, — вздохнула Татьяна.

Борис Николаевич продолжал лежать в постели, постепенно осознавая, что же с ними со всеми стряслось. И тяжесть произошедшего ещё больше навалилась на него. Крах! Полнейший крах и позор! Лучше бы он не просыпался и погиб под колёсами поезда. Борис Николаевич отвернулся к стене и отрешённо уставился в одну точку.

— Боря!

— Папа!

— Дед!

— Борис Николаевич!

Чего они все от него хотят? Пусть его оставят в покое. Он хочет только тишины и покоя — навсегда. И больше ничего.

Борис Николаевич натянул на голову одеяло. Впервые за последние годы ему захотелось одиночества, и впервые в одиночестве ему было хорошо.

Сквозь одеяло Борис Николаевич слышал, как домочадцы, о чём-то посовещавшись, тихо разошлись.

Вот так лежать бы и лежать. И пошёл весь мир к чёрту.

Через некоторое время к нему снова подошла Наина Иосифовна.

— Боря, вставай!

— А зачем? — глухо раздалось из-под одеяла.

— Завтрак готов.

— Не хочу я ничего.

К постели подошла Татьяна.

— Пап, ты что же, весь день так и будешь лежать?

— Так и буду.

— Нельзя так, Боря, — сказала Наина Иосифовна. — Ты заболеешь.

— А я уже.

— Что уже?

— Заболел.

— Что у тебя болит? Опять сердце?

— Сердце. И душа. Душа у меня болит! — на глаза Бориса Николаевича снова навернулись слёзы.

Наина Иосифовна переглянулась с дочерью.

— Папка, ну хочешь, мы тебе сюда завтрак принесём? — ласково спросила Татьяна. — И покормим?

— Не хочу я есть, — угрюмо сказал Борис Николаевич. — Противно на еду смотреть даже.

Наина Иосифовна с дочерью отошли в сторонку и стали тихо перешёптываться.

— Может, врача к нему вызвать? — обеспокоено спросила Наина Иосифовна.

— Мама, кого?! Психиатра из районного психдиспансера? Это тебе не кремлёвские врачи. Станет известно всей квартире, а значит, и всем остальным. Попадёт в газеты. Ты можешь себе представить, что будут писать газеты? Что столько лет страной управлял психически больной человек!

— Что ты, Танюша, это невозможно! — испугалась Наина Иосифовна.

— Я попробую навести свои старые связи, — предложила Татьяна. — Если ещё кто-то уцелел и не откажется от нас. Может быть мне удастся найти толкового врача.

На том и порешили.

Через некоторое время Борис Николаевич стал нехотя подниматься. Наина Иосифовна, услышав возню мужа, обрадованно спросила:

— Боря, тебе уже лучше?

Борис Николаевич, не отвечая, нашарил босыми ногами тапочки и направился к двери.

— Боря, ты куда, в туалет? — заискивающе снова поинтересовалась Наина Иосифовна. Она подбежала к мужу, сняла со стены висящий на гвозде возле двери приобретённый вчера у Софокла стульчак и протянула Борису Николаевичу: — Возьми вот.

Борис Николаевич, не глядя, взял подмышку стульчак, в другую руку Наина Иосифовна сунула ему рулон туалетной бумаги, и он, как был в пижаме, вышел в коммунальный коридор.

— Может, ему сходить погулять нужно? — спросила у дочери Наина Иосифовна, когда за мужем закрылась дверь. — С народом пообщаться…

— С народом?! — ужаснулась Татьяна. — Упаси боже! Они его разнесут! Пусть хоть первое время посидит дома, пока всё уляжется. Страна теперь без него обойдётся. Поживёт народ какое-то время при коммунистах, глядишь, и разберётся, что к чему. Ещё отца добрым словом помянет.

Наина Иосифовна, обрадованная тем, что муж поднялся с постели, вышла на кухню суетиться с завтраком. Мимо неё, едва не сбив с ног, пролетел рыжий коммунальный кот Чубайс, держа в зубах уворованное куриное крылышко.

— Ах ты, ворьё рыжее! — причитала на всю квартиру Ниловна. — Не успела отвернуться, как этот блудня курицу уволок! Чтоб она тебе поперёк горла-то встала, образина чёртова!

— Как вы нехорошо ругаетесь, Пелагея Ниловна, — поёжилась Наина Иосифовна. — Ведь это животное, у него свои инстинкты. Если хотите уберечь свои продукты, прячьте их подальше да понадёжнее, чтобы не достал.

— Спрячешь от него, как же! — не унималась Ниловна. — И прячешь, вроде, а чуть только зазевался — обязательно сопрёт! Нет, такая уж натура у него воровская. Глаз да глаз за ним нужен.

— Зачем же вы тогда его держите, раз крадёт? Прогнали бы.

— Да куда ж его? Кому он ещё нужен? — смягчилась Ниловна. — Привыкли уж мы к нему, вроде как родной стал.

— Веселее с ним! — отозвалась от своего стола Харита Игнатьевна с неизменной сигаретой во рту. — Разнообразие жизни, всплески эмоций, выброс адреналина…

— Харита Игнатьевна, у меня к вам большая просьба, — в махровом розовом халатике и новом переднике на кухню вошла Раиса Максимовна. — Пожалуйста, будьте добры, не курите в местах общего пользования. Я совершенно не переношу табачного дыма.

— Ах ты, футы-нуты, ножки гнуты, какие мы нежные, — мадам повернулась к Раисе Максимовне, и не думая расставаться с сигаретой. — Привыкайте, дорогая вы наша Раиса Максимовна: вы теперь живёте в коммунальной квартире.

— Во-первых, я не «ваша дорогая», — строго сказала Раиса Максимовна. — А во-вторых, прошу учесть, что вы тоже живёте в коммунальной квартире и должны соблюдать правила советских общежитий. И одно из этих правил как раз гласит о том, что курение в коммунальных квартирах в местах общего пользования запрещено.

— Подкованная дамочка! — Харита Игнатьевна с тайным удовлетворением кивнула в сторону Раисы Максимовны. Она ещё раз глубоко затянулась и погасила сигарету о пластиковую банку из-под майонеза, служившую ей пепельницей. — Ах, до чего обожаю коммунальные квартиры: вот они — эмоции, накал страстей! Одним словом, чувствуешь жизнь!

Тут жизнь в полную силу ещё раз заявила о себе зычным рыком из коридора и стуком в туалетную дверь:

— Маэстро! Долго сидеть будем?! Очередь!

«Там же Боря!» — испуганно пронеслось в голове Наины Иосифовны.

Она бросилась в коридор и наткнулась на свирепый взгляд Вовчика Железо.

— Это ваш там засел? — Вовчик ткнул пальцем в туалет. — Он что, так каждое утро по часу сидеть будет? — и снова гаркнул: — Президент, регламент!

— Борис Николаевич страдает запорами? — из кухни посочувствовать вышла Раиса Максимовна. — Наина Иосифовна, у меня есть замечательное импортное средство, исключительно на травах, никакой химии…

— Вы уж объясните нашему дорогому экс-президенту, что это не персональный сортир в Кремле, — обратилась к Наине Иосифовне Харита Игнатьевна. — А коммунальный — один на такое богатое поголовье. Так что у нас действует принцип: всегда готов!

Из-за туалетной двери тем временем не доносилось ни звука. Этим обстоятельством Наина Иосифовна была обеспокоена больше всего.

— Боря! — деликатно постучала она в дверь. — Боря, это я, Ная. Боря, тут очередь, люди тоже хотят. Поторопись, пожалуйста.

Но молчание было ей в ответ. Наина Иосифовна встревожилась не на шутку.

Тем временем к туалету стеклись все жильцы коммунальной квартиры. Здесь предстояли развернуться весьма любопытные события.

Из своей комнаты вальяжно вышел Михаил Сергеевич Гробачёв в роскошном длинном халате поверх брюк и рубашки.

— Борис Николаевич в полном уединении работает над собой, я так понимаю, товарищи, — делая серьёзное лицо, предположил он. — Я читал мемуары Бориса Николаевича: в это время утра у президента по расписанию работа над собой, — и Михаил Сергеевич выразительно посмотрел на свои часы.

— Грех вам зубы-то скалить, — сделала Гробачёву замечание Ниловна. — Нешто в Кремле-то ещё не навоевались друг с другом? Оба народ до нищеты довели, а всё воюете, аники-воины. Пора уж приходить к кон… кон… сенсусу этому вашему.

Воцарилась небольшая пауза. Из-за туалетной двери по-прежнему не раздавалось ни звука.

— А чего, в пятьдесят восьмой с третьего, — Софокл ткнул пальцем вверх, — тоже такой случай был: так вот тоже думали, засел кто-то в сортире — не открывал, не открывал. Дверь выломали, а там Толян повесился.

— Боря! — в ужасе заколотила в дверь Наина Иосифовна. — Боря, ты жив?! Господи, скажи же что-нибудь!

Но ни Господь, ни Борис Николаевич не удостоили её ответом.

— Что ж, придётся периодически холодным клозетом во дворе пользоваться, — предложила Харита Игнатьевна. — Пока Борис Николаевич будет работать над собой.

— Вызовите кто-нибудь слесаря! — распорядилась Раиса Максимовна.

— Дверь ломать надо! — сделала заключение Татьяна.

— А там крючок ножом откидывается, — протиснулись к двери Чук и Гек. — Вот сюда лезвие сунуть…

Татьяна бросилась было на кухню за ножом, но Вовчик Железо вынул из кармана брюк руку, сделал неуловимое движение — и длинное блестящее лезвие выскользнуло и засверкало в его ладони. Жильцы испуганно отпрянули и расступились.

Когда Вовчик откинул крючок и распахнул дверь, обитателям 51-й квартиры предстала следующая картина: Борис Николаевич сидел на унитазе как на троне; стульчак, врученный ему Наиной Иосифовной, висел у него на шее; в одной руке Ёлкина был рулон туалетной бумаги, в другой — ёршик на деревянной палке. Сам Борис Николаевич, казалось, был ко всему безучастен и отрешённо смотрел в пространство.

— Царь Борис! — благоговейно всплеснула руками Ниловна и в священном трепете закрестилась: — Свят, свят, свят!

— Явление Христа народу, — усмехнулась Харита Игнатьевна.

— У-у, блин! — выдохнул Вовчик Железо. — Ты б ещё, батя, горшок на голову напялил для полноты картины.

— Примите мои соболезнования, Наина Иосифовна, — скорбно изрёк Михаил Сергеевич.

— Папа ещё жив! — вскинулась Татьяна.

— Боря, — Наина Иосифовна с дочерью подошла к мужу. — Боря, ну что ты, всё хорошо. Пойдём домой.

Они вдвоём освободили Бориса Николаевича от стульчака, взяли у него из рук «скипетр» и «державу», помогли подняться и выйти в коридор.

— Что ж, комментарии, как говорится, излишни, — резюмировал происходящее Михаил Сергеевич.

— Наина Иосифовна, Татьяна Борисовна, если вам понадобится наша помощь, вы, ради Бога, не стесняйтесь, обращайтесь. Мы всегда поможем, — душевно предложила Раиса Максимовна.

— Спасибо, но мы уж сами как-нибудь справимся, — холодно ответила Татьяна.

— В другом бы месте ему так на параше сидеть, — негромко, но чётко пожелала экс-президенту Серёгина.

— Нишкни! — цыкнула на неё Ниловна. — Вишь, не в себе человек.

— Конечно, с такой высоты лететь: с кремлёвского трона да в коммунальный сортир. Не скоро очухаешься-то, — съязвила Харита Игнатьевна.

— Николаич! — заглянул в лицо Бориса Николаевича Софка. — Ты того… Ничего… Пойдём ко мне: верное средство у меня есть — все горести как рукой снимет.

Но Татьяна, догадавшись, какое «верное средство» имеет в виду Софокл, досадливо зыркнула на него и отмахнулась, как от мухи.

Верное средство Софокла

На следующее утро Борису Николаевичу снова снился мчащий на него поезд. Состав грохотал, вагоны лязгали и мотались из стороны в сторону, колёса прямо по шпалам колотили — сейчас наедет, раздавит. Борис Николаевич, привязанный к рельсам, скрипел зубами и вопил в страхе: «Россияне! Простите!» И снова проснулся в слезах.

Лязг и грохот продолжались над самым его ухом, потому что каждое утро во дворе грузили мусорные баки.

— Папа, так жить нельзя! — категорически заявила Татьяна.

— Я сейчас выйду и всех их поубиваю! — пообещал заспанный Лёша. — Раздобуду где-нибудь пистолет, выйду и перестреляю.

— Весело-то… — пробормотал из своей постели Борис-младший и натянул на голову одеяло.

Борис Николаевич закрыл глаза. Господь посылает ему это наказание за все его грехи, за все ошибки. И он должен мужественно это наказание терпеть. Да, он заложник собственных ошибок. Это он во всём виноват, только он один. Не смог… Не доглядел… Поверил… И вот результат.

Борису Николаевичу вдруг вспомнилась картина художника Сурикова «Меншиков в Берёзове». И он вот так же… В тесноте, в опале… Внуков только жалко — Глебушка… Борис…

Просамоедствовав около часа, Борис Николаевич дождался пока его домочадцы разбрелись по своим делам, и поднялся с постели. Тяжело прошлёпав к окну, он уставился во двор.

С улицы окна были зарешёчены, и всё, что увидел Борис Николаевич, было в клеточку. Взгляд Ёлкина был тосклив, напоминал взгляд больного животного, и упирался в мусорные баки.

Потом Борис Николаевич прошлёпал к двери. Сняв с гвоздя стульчак, машинально надел его себе на шею и двинулся по коридору.

— Николаич! — вдруг услышал он в полутёмном коридоре зовущий шёпот. — Пойдём ко мне! Быстро только, пока твои не видят. Есть у меня…

Ёлкин почувствовал, как кто-то взял его за локоть и настойчиво протолкнул в открывшуюся дверь. В нос ему шибанул несвежий спёртый запах, и он понял, что очутился в незнакомой комнате. Рядом суетился Софокл.

— Ты, Николаич, того, садись вот… — Софокл сбросил со стула какую-то рухлядь и подставил его гостю. — А я уже успел сбегать, купить это дело… — он вытащил из-под подушки бутылку водки с аляповатой наклейкой и водрузил на стол. — Сегодня «улов» хороший был: после выходных завсегда полные баки посуды. Живём!

Ради высокого гостя Софокл даже решил сменить «скатёрку»: замахнул в залитые пивом расстеленные на столе газеты селёдочные хвосты и постлал свежие.

— К столу вот садись, Николаич, — пригласил гостя Софокл. — Да сыми хомут-то свой! — он снял с шеи Ёлкина стульчак и положил на стол.

Пока хозяин бегал, устраивая небогатое угощение, Борис Николаевич безучастно разглядывал его комнатушку. Ёлкин сам не слишком-то ценил комфорт, но жильё Софокла произвело впечатление даже на него. Комната представляла собой филиал помойки. Железная полуржавая кровать с постелью без белья была покрыта солдатским, прожжённым в нескольких местах одеялом. Из мебели, кроме шаткого стола и стула, на котором восседал Борис Николаевич, стояла белая больничная тумбочка. Остальное пространство, включая тумбочку, было завалено всевозможным хламом: сломанными вещами, книгами, детскими игрушками… Нет, игрушками Софокл не играл и книг не читал — это всё был его «улов» из мусорных баков, который каждое утро до прихода машины Софокл выуживал и, если удастся, продавал на барахолке — чем и кормился. На окне у Софокла висела верёвочка с тощими воблинами — ещё одна статья его скудного дохода.

— Говорят, Николаич, сделают, что магазины снова с двух часов открываться начнут, — тревожно сказал Софокл. — Ну, тогда — ё-моё!

Он разлил по замызганным стаканам водку, на закуску снял с окна и сдёрнул с верёвочки сушёную рыбёшку.

— Николаич, ты того… не расстраивайся. Щас выпьем — как рукой снимет!

Ёлкин несколько оживился перед предстоящим застольем, чокнулся с Софоклом и в один миг осушил свой стакан. Поморщился: такой гадости он давно не пил.

— Ты… это… — начал Борис Николаевич, будто очнувшись от долгого сна. — Как звать-то тебя? Забыл…

— Софкой все кличут. Ну и вы, стало быть, зовите, — великодушно разрешил Софокл. — Детдомовский я. Кто меня так назвал — хрен его знает. А мне и без разницы: по мне хоть горшком зови, только в печь не ставь. Гы-гы-гы! — обнажил Софка трухлявые, как и всё в его комнате, зубы. — Ещё по одной, Николаич?

Тяпнули ещё по одной. Некоторое время оба молча терзали дохлых рыбёшек.

— Софка… — начал Борис Николаевич. — Ты ж понимаешь… Я ж хотел как лучше… Чтобы народ… Чтоб россияне…

— Конечно хотел, Николаич, — быстро согласился Софокл. — Я ж понимаю, тяжело тебе было.

— Софка… — хмелея, тяжело ворочал языком Ёлкин. — Я ж как лучше людям хотел. Я ж всё для них старался, понимаешь… Я когда первый раз в Америку ездил… в эти, то есть, Соединённые Штаты… В восемьдесят девятом ещё было… Как зашёл в их супермаркет, а там… Ну поверишь, тридцать тысяч наименований товару! Красотища, цветы кругом, освещение — ну как на выставке какой у инопланетян, понимаешь. И ходят туда за покупками обыкновенные рядовые американцы. А у нас тогда в магазинах пустые полки были, продукты по талонам давали. Продавщицы хамят, народ нищий, голодный, злой. И вот, стоя там, в этом американском супермаркете, посреди такой красотищи, дал я себе клятву, что если только я прийду к власти, то и у нас всё так будет. Чтобы в магазинах — цветы, музыка, вежливые продавщицы, подсветка витрин всякая и тридцать тысяч наименований товару! Я ж хотел… — и скупые слёзы полились по небритым щекам незадачливого экс-президента.

— Николаич… — Софокл растрогался, подошёл к Ёлкину и обнял его за плечи. — Ты, того, не плач. Ну, конечно, ты малость не рассчитал…

— А меня теперь… — продолжал сквозь слёзы Борис Николаевич, — в коммунальный сортир, за решётку… За что?!

— Николаич… — прослезился и Софокл. — Я ж всё понимаю… Ну, давай ещё по стопарику.

— В геноциде обвиняют! А я за наш народ, за Россию — на танк…

— Николаич, мы ж помним… как ты на танк… под танк… на рельсы…

— Только не вспоминай мне эти рельсы! — заскрипел зубами Ёлкин. — Они и так мне каждую ночь снятся, понимаешь. Эх, Софка, что это за жизнь такая у меня… Не сладилось что-то. А так всё хорошо начиналось в девяносто первом! Я ж думал: ну всё, в лепёшку расшибусь, последнюю рубашку с себя сниму, а демократию эту чёртову построю! А оно вон как всё обернулось… И всё коту под хвост, понимаешь: опять эти коммунисты хреновы пришли. Вот ты, Софка, — обратился к собутыльнику Борис Николаевич, — скажи честно: за кого голосовал? За Зюзюкина, небось?

— Да мне чего, Николаич… — смутился Софокл. — Мне чего сказали: у нас, мол, кто у власти? — лысый — волосатый, лысый — волосатый, по очереди. Ну ты сам посуди: Ленин был лысый, потом Сталин — с волосами; потом Хрущ — лысый; потом этот, бровастый. Потом… чекист в очках — тоже лысый, потом — «полутруп» с волосами. Гробачёв потом… Ты… Ну, теперь, говорят, нужно, чтоб лысый был. За Зюзюкина, вот сказали, голосовать надо — он всё вернёт, как раньше было. И лысый ж, Николаич!

— Чёрта лысого вам надо, понимаешь!

— Слушай сюда, Николаич, что я тебе скажу, — доверительно зашептал Софокл. — И при коммунистах жить можно! Прокормимся! На рыбалку ходить будем, по грибы. И глянь, во! — помойка во дворе. — Софокл наклонился совсем близко к уху Ёлкина, будто раскрывая великую тайну: — Там, знаешь, добра полно всякого! Чего люди выбрасывают-то! И потом: если всё вернётся в прежние цены, как Зюзюкин сказал, это ж знаешь, как будет хорошо? В застой пустая бутылка по двадцать копеек шла, а это — буханка хлеба! Или килограмм картошки. Секёшь? На одних бутылках прокормиться можно.

— Ты что же, хочешь, чтобы я в помойке бутылки собирал? — вскинул непокорную голову Ёлкин и стукнул кулаком по столу. — Я?! Президент России?!

— Э, Николаич, знаешь, как говорят: от тюрьмы, да от сумы не отказывайся. Что ж такого, мы ж не воруем.

— Софка, давай выпьем за весь российский народ! — неожиданно провозгласил тост Борис Николаевич, подняв непромытый стакан с остатками спиртного.

— Ну, если за весь народ, надо ещё сбегать, Николаич, — сказал Софокл. — У тебя рублишки не найдётся?

Ёлкин снял с босой ноги тапочку, достал из-под подкладки свёрнутую вчетверо купюру и бросил на газеты.

— На! От Наи заныкал.

— Ого, Николаич, да тут и на солидную закусь будет! — развеселился Софокл, подбирая президентскую заначку нового образца с профилем Ленина и достаточно серьёзного достоинства. — Я мигом сгоняю! Ты посиди малость. Только не уходи! — крикнул Софокл уже в дверях.

Тем временем собравшиеся домочадцы Бориса Николаевича сбились с ног, разыскивая его.

— Куда он мог уйти? — беспокоилась Наина Иосифовна. — Он же в пижаме!

Увидев, что нет стульчака, они первым делом бросились в туалет, но он был пуст. Ни в ванной, ни в одной из четырёх ельцинских «комнат» Бориса Николаевича не было. Для верности Наина Иосифовна даже под кровати и в коридорные шкафы заглянула.

Тогда Татьяна вышла в коридор и, набрав в лёгкие побольше воздуха, зычно крикнула на всю коммуналку:

— Папа!

Изо всех дверей повысовывались любопытствующие головы соседей, но головы Бориса Николаевича среди них не было.

— Папа, ты где, отзовись! — ещё раз бросила клич Татьяна.

Из своей комнаты выглянул Михаил Сергеевич.

— Татьяна Борисовна, — обратился он к Татьяне. — Вы знаете, американские учёные разработали интересное устройство: датчик кладётся в карман ребёнка, а приёмник находится у родителя — и родитель всегда знает, где находится его ребёнок. По-моему, очень удобное устройство. Если хотите, я попрошу своих американских друзей, они мне привезут такой приборчик для вас.

— Спасибо, Михаил Сергеевич, — стараясь не сорваться, сказала Татьяна. — Но мы уж как-нибудь обойдёмся своими силами.

— Может, дед в гости к кому-нибудь пошёл? — предположил из своего «кабинета» Борис-младший.

«Ну конечно!» — догадалась Татьяна.

Она подошла к обшарпанной софкиной двери и, не постучав, резко открыла её. За столом, уронив седую голову на воблины объедки, мирно похрапывал отец.

Сын русской и юриста

На следующее утро, когда Борис Николаевич по своему обыкновению ещё лежал в постели, безучастно воззрясь в стену, а его домочадцы занимались своими делами, в комнате Ёлкиных раздался звонок от входной двери.

— Кто это может быть? — удивилась Наина Иосифовна.

Татьяна пошла открывать и через минуту появилась на пороге комнаты с Владимиром Вольфовичем Жигулёвским. Тот был в бронежилете поверх летней рубашки, а на голове его красовалась новенькая строительная каска.

— Папа, мама, — слегка ошарашенная Татьяна представила гостя, — Владимир Вольфович теперь начальник нашей жилконторы. Я вчера обратилась с жалобой по поводу мусорных баков — оставила секретарше заявление…

— Борис Николаевич, Наина Иосифовна и всё ваше семейство! — перебил Татьяну Владимир Вольфович. — Доброе утро, как спали, как ваше здоровье? Да, я теперь начальник вашей жилконторы. Это в народе ещё так называют наше управление. По привычке, так сказать. А вообще мы называемся жилищно-эксплуатационная служба. ЖЭС — сокращённо. Так что по всем вопросам вы можете обращаться прямо ко мне. Мало ли что у вас может случиться. Может у вас кран потечёт или ещё что, или потолок в комнате обвалится. Нет, я вам не желаю, чтобы у вас в комнате обвалился потолок, но может так случиться, что обвалится потолок. Так лежишь себе на кровати, ничего такого не думаешь, а на тебя возьмёт и упадёт потолок. Ну, конечно, не весь потолок, а часть потолка, но как раз в том месте, где вы лежите себе на кровати. И что вы тогда будете делать? Куда вы тогда пойдёте? Если вы вообще в состоянии будете куда-нибудь пойти. Вы можете обратиться тогда сразу ко мне. Что за проблема, какая проблема, подумаешь, упал в комнате потолок, ничего страшного. Я приду и распоряжусь, чтобы вам починили потолок. Но это только для вас, Борис Николаевич, и вашего семейства я приду сам и распоряжусь. А вообще-то жильцы обязаны обращаться сначала к своим техникам, которые прикреплены каждый по своему адресу, а потом те уже идут ко мне, если какой вопрос сами не могут решить. Но для вас, Борис Николаевич, если на вас упадёт потолок, я приду сам, в чём проблема. Или, там, например, у вас в ванной лопнет труба. Вы залезете себе в ванну помыться, откроете холодную воду, горячую, сделаете тёплую, намылитесь, а труба лопнет…

— Владимир Вольфович, — нетерпеливо прервала начальника ЖЭС Татьяна, — в данный момент у нас целы и потолок, и трубы в ванной. Мы будем иметь в виду ваше предложение, спасибо. А сейчас к вам такая просьба: вы видите, у нас под самыми окнами находится помойка. И каждое утро, в шесть часов, начинают грузить мусорные баки. Грохот стоит неимоверный, мы все просыпаемся и не можем спать. Особенно страдает папа.

— Что за проблема, какая проблема? Мусорные баки в шесть часов утра? А когда вы хотите, чтобы их грузили? Вы что, хотите, чтобы водители забирали эти баки в два часа дня, а потом ещё ехали чёрт знает куда, на свалку, выгружать эти баки? Им же ещё нужно вернуться домой к своим семьям, потому что их ждут их жёны и дети.

— Владимир Вольфович, — обратилась к нему Наина Иосифовна, — но вы понимаете, что это очень беспокоит Бориса Николаевича? Он очень плохо себя чувствует, ему необходим утренний сон. А тут каждое утро стоит такой лязг и грохот, мы пугаемся… К тому же, из-за вони от помойки совершенно невозможно открыть форточку проветрить комнату, а нас тут столько человек…

— Что за проблема, какая проблема? Подумаешь, каких-нибудь пятнадцать минут грузят мусорные баки. Это у вас будет маленький перерыв, чтобы справить свои естественные нужды, сходить там в туалет, попи́сать или ещё что. Можно сходить на кухню попить воды. Потом прийдёте, ляжете и ещё поспите немножко. Ещё часика два поспать можно, это однозначно.

Тут Борис Николаевич, до этого момента безучастно лежащий в постели, укутанный по самые глаза, вдруг стащил с носа одеяло и спросил:

— А чё это ты в каске, Вольфович?

— Меня могут убить. Борис Николаевич, вы же понимаете, я столько времени был влиятельным, видным человеком. Я был вождём партии. Меня готовили в президенты. А тут пришли коммунисты и всё отменили. Они опять всё отменили уже в который раз. Они меня отменили. Я им мешаю, я создаю для них опасность, они меня могут убрать. Я ещё могу пригодиться России, русскому народу. Ну, может, не русскому, может, какому-нибудь другому, но пригодиться могу. Мне меня нужно беречь, вы ж понимаете. Сейчас у меня очень опасная работа. Какой-нибудь пьяный водопроводчик может бросить в меня гаечный ключ. Ему что-нибудь не понравится, или ещё что, или просто будет пьяный, и он возьмёт и бросит в меня гаечный ключ. Он меня может поранить. В голову, или ещё куда. Он же не понимает, кто перед ним. В кого он бросает гаечный ключ. Он не понимает, кого он может поранить или убить. Он подумает, что перед ним простой начальник жилконторы или ещё кто. Это дело серьёзное, это так нельзя. Я не могу рисковать собой, я не имею права. Моя жизнь уже принадлежит не мне. Она принадлежит моей партии, России, русскому народу. Или какому другому.

— Владимир Вольфович, мы все очень ценим вашу жизнь, — сказала Татьяна, — но давайте всё-таки вернёмся к мусорным бакам. Нельзя ли их… передвинуть куда-нибудь подальше от наших окон?

— Что за проблема, какая проблема, передвинуть мусорные баки? А куда вы хотите, чтобы я их подвинул? Может, вы хотите, чтобы я их подвинул к окнам Михаила Сергеевича и Раисы Максимовны?

— Вот это ты здорово сказал! — снова высунулся из-под одеяла Борис Николаевич. — Это предложение мне очень нравится, понимаешь. Послушай, Вольфович, вправду, передвинь ты эти баки к Михаилу Сергеевичу. Век не забуду!

— Что за проблема? Ради вас, Борис Николаевич, я готов сделать всё, что вы пожелаете. Вы же знаете моё к вам отношение: я к вам очень хорошо отношусь.

— Значит, мы на вас рассчитываем, Владимир Вольфович? — Татьяна поспешила поймать на слове Жигулёвского и окончить затянувшийся визит.

— В чём проблема, мы решим этот вопрос. Чтобы достойные люди, пенсионеры на заслуженном, можно сказать, отдыхе каждое утро слушали, как грузят мусорные баки! У вас, Татьяна Борисовна, есть сын. Борис. Он студент. Он занимается вечером до самой ночи, а тут утром его будят мусорные баки. У вас есть совсем маленький сынок — Глеб. Детская психика очень нежная. Он может вырасти нервным или ещё что. Вы на меня вполне можете рассчитывать, это однозначно.

— Ну вот и договорились! — Татьяна выпроводила Жигулёвского за дверь.

Но, не слишком-то доверяя обещаниям народного лидера, она решила подстраховаться. В полутёмном закутке коридора, рядом со шкафами, взяв начальника жилконторы под руку, Татьяна зашептала ему в самое ухо:

— Владимир Вольфович, ради Бога, уберите эти баки! Папе снятся кошмары, у мамы нервы на пределе, мы все издёрганные. А мы уж вас отблагодарим… — и Татьяна лёгким движением опустила в карман бронежилета Жигулёвского купюру нового образца.

— Татьяна Борисовна, вы меня, честного советского работника хотите купить? Вы мне хотите дать взятку? Я при исполнении!

— Что вы, Владимир Вольфович, вы меня неправильно поняли. Мы просто хотим вас отблагодарить за услугу, которую вы нам окажете. Ведь вы не откажете нам, Владимир Вольфович? — Татьяна почти умоляюще взглянула на начальника ЖЭС.

— А вдруг кто-нибудь увидит и неправильно расценит или ещё что? Он подумает, что меня, бывшего вождя, можно сказать, народной партии хотят купить. А может, я захочу стать коммунистом, а у меня будет такое пятно в биографии. Моя репутация должна быть безупречной.

Татьяна лёгким движением опустила в карман Владимира Вольфовича ещё одну купюру.

— Что вы, что вы, Владимир Вольфович! Никто вас купить не собирается. Неподкупный вы наш! И репутация ваша такая безупречная, что ей может позавидовать любой коммунист.

— А может кто-то сейчас сидит в шкафу и слышит, что мы с вами говорим. А потом куда надо донесёт, и на мне можно ставить крест.

— Владимир Вольфович, в этих шкафах никого нет, можете проверить.

— Конечно, нужно проверить, зачем стоят в коридоре эти шкафы. Может, их кто-то хочет использовать не по своему назначению.

При этих словах Жигулёвский открыл дверцу близстоящего шкафа, чтобы проверить, не использует ли кто его не по своему назначению. Но как только он открыл дверцу, пара огромных валенок, один за другим, свалилась ему на голову, нахлобучив каску на самые глаза.

Владимир Вольфович в испуге отскочил за Татьяну, решив, что на него уже организовано покушение. Но видя, что это всего лишь пара старых валенок, облегчённо произнёс:

— Вы видите, что значит вовремя принять меры безопасности! Может, эти валенки специально так положили, чтобы они упали мне на голову. Если бы не моя каска, они меня могли убить, это однозначно.

К счастью, в коридоре был полумрак, и Жигулёвский не мог видеть, как Татьяна кусает губы, чтобы не расхохотаться.

Софокл спасает положение

На следующее утро Борису Николаевичу опять снился со страшным грохотом мчащий на него состав, а он привязан к рельсам и кричит беспомощно: «Россияне, простите!» И опять проснулся в слезах.

И снова Борис-младший накрывшись с головой, бурчал: «Весело-то…», а Лёша вскакивал с постели с обещанием: «Я сейчас их всех поубиваю!»

Раздосадованная Татьяна подошла к окну и вдруг радостно воскликнула:

— Их передвигают! Папа, мама, их передвигают!

Наина Иосифовна отёрла мужу слёзы и ласково сказала:

— Боря, это в последний раз. Они их куда-то передвигают.

Куда были передвинуты мусорные баки, выяснилось через две минуты, потому что из коммунального коридора раздались возмущённые возгласы Раисы Максимовны:

— Это просто безобразие! Два пожилых заслуженных человека! Я буду жаловаться! В жилконтору! В местком! В партком! В профсоюз! В Центральный Комитет этой чёртовой партии! Я до самого Зюзюкина дойду!

— Значит, всё-таки к ним передвинул Вольфович, — удовлетворённо сказал Борис Николаевич. — Ничего, пусть теперь Михаилу Сергеевичу кошмары снятся. А с меня хватит, понимаешь.

Борис Николаевич повернулся на другой бок, и впервые за все эти дни сон его был сладок.

А ещё через пару дней в квартире снова появился Владимир Вольфович. Он был в своей спецодежде — бронежилете и каске — и ужасно рассерженный. С самого порога он начал свой гневный полив:

— Нет, вы на них посмотрите! Они жалуются! Они только и умеют, что писать жалобы. Это не страна, это Союз писателей! Я не посмотрю, что кто-то когда-то был президентом. Я тоже, можно сказать, чуть не стал президентом. Только меня не выбрали. И хорошо, что я не стал президентом, а то жил бы сейчас в коммунальной квартире и меня мучили бы кошмары. И я бы плакал и писа́л жалобы в советские инстанции, чтобы у меня из-под окон убрали мусорные баки. Зачем мне такая жизнь? А куда, я вас спрашиваю, я дену эти мусорные баки? Если я отодвину их от одних окон, то я должен буду их подвинуть к другим. И к чьим окнам, я вас спрашиваю, я должен пододвинуть эти баки? Может, я подвину баки к окнам какой-нибудь старушки, а она на ладан дышит? И вот к её окнам пододвигают в шесть часов утра мусорные баки, она слышит, как они гремят, и спросонья думает, что это за ней приехала на колеснице её смерть, чтобы забрать её с собой. И старушка отдаст Богу душу раньше, чем положено. Вы что, хотите, чтобы эта смерть была на моей совести? Или, например, я пододвину эти баки к каким-нибудь маленьким детям. Ну бывают такие семьи, где много маленьких детей. И вот каждое утро эти дети будут просыпаться под грохот мусорных баков, и им будут сниться какие-нибудь их детские страшные сны, что их там забирает с собой Бармалей или ещё кто. Какой-нибудь монстр или маньяк-убийца. И вот они проснутся, и будут плакать и кричать каждое утро: «Мама! Мама!» А бедная мама будет метаться и не знать, что делать. А потом прибежит ко мне со всеми своими детьми. А дети решат, что у них было тяжёлое детство, и станут насильниками и убийцами. И к кому, я вас спрашиваю, я должен двигать эти баки, чёрт бы их побрал и такую мою нервную работу, чтоб я так жил?

Из всех дверей коммунальной квартиры на сию гневную тираду начальника жилконторы повысовывались головы любопытных соседей. Не было среди них только голов Михаила Сергеевича и Раисы Максимовны.

Тут как раз Софокл выходил из ванной, где он приводил в «товарный вид» дамскую сумочку, найденную в помойке. Он услышал последний вопрос Жигулёвского, повисший в воздухе, понял, в чём дело и расплылся в широкой улыбке. Растопырив руки, на одной из которой болталась дамская сумочка, словно желая заключить в объятия человека в каске и бронежилете, он заорал:

— Вольфович! О чём речь? Двигай ко мне эти драгоценные баки! Это ж мечта всей моей жизни!

На следующее утро чета Гробачёвых снова была разбужена грохотом под окном. Раиса Максимовна, как была в бигудях, подлетела к окну, чтобы неимоверно возмутиться наплевательским отношением коммунистов к простому советскому человеку. Но возмущение её переросло в ликование: мужеподобные дворничихи, кляня отборным матом своего нового начальника, могутными ручищами в рукавицах кантовали мусорные баки от их окон.

— Миша! — воскликнула Раиса Максимовна. — Они откликнулись на мою жалобу! Нет, согласись, всё-таки коммунисты не такие уж плохие люди!

— Начинают они неплохо, — проворчал Михаил Сергеевич, поудобнее устраиваясь в тёплой постели. — Кончают обычно плохо.

А Софокл, к окнам которого прикатили такое сокровище, даже не проснулся: накануне он удачно распродал свои трофеи, принял на ночь порцию «на грудь» и спал сном праведника. Проснувшись, он долго чумел, шарил по комнате в поисках бутылок, опрокидывал их себе в рот и выдавливал оставшиеся капли в надежде опохмелиться. Наконец, подошёл к окну и увидел за ними родимые баки. Для него это были сундуки, полные добра.

— У, ё-моё, — Софокл вытаращил хмельные зенки и почесал волосатую грудь. — Это ж, можно сказать, магазин на диване!

Эксплуатация человека человеком

В коммунальной квартире № 51 был составлен новый график уборки мест общего пользования (МОП), помывок и стирок с учётом въехавших жильцов.

— Вас двое с мужем, значит, две недели будете дежурить, — Ниловна разъясняла порядок Раисе Максимовне. — А вас сколь будет? — уточнила она у Татьяны.

— Шестеро, — мрачно вздохнула та, догадываясь, что именно ей шесть недель придётся драить эти жуткие деревянно-облезлые полы.

— А в дежурство входит: мытьё полов на кухне, коридоре, ванной и туалете. Дверей и косяков — раз в дежурство. Горшок — раз в неделю. И по кухне следить, чтобы чисто было.

— А в конце своего срока будете сдавать дежурство следующему по графику, — насмешливо заметила Харита Игнатьевна. — Да он ещё посмотрит, принимать у вас дежурство или нет.

— А как же! — не поняла сарказма соседки Ниловна. — Если плохо убрал, так будь добренький передежурить. Баринов у нас нет!

— «Жестокие нравы, сударь, в нашем городе», — процитировала Ирина, переглянувшись с Ольгой.

— «Баринов» у нас точно нет, — ядовито отметила Ольга, переглянувшись с Ириной. — К тому же теперь, когда к власти вернулись товарищи.

— Они у нас духовные! — кивнула на сестёр Харита Игнатьевна. — Книжки умные читают. Нравственные. Нас презирают.

Обе сестры скорбно поджали губы и снова надолго замолчали.

— Мыться и стирать теперь будете строго по графику, разлюбезные мои соседушки, — Харита Игнатьевна с пущей иронией втолковывала новеньким «жестокие нравы».

— А как же! — снова пояснила Ниловна. — Может один каждый день телеса свои обмывать захочет, а другому с утра и рыло не помыть.

Ото всех вышеперечисленных правил Раисе Максимовне стало дурно, а Татьяна про себя ругнулась.

В этот же день Раиса Максимовна, поймав в коридоре Серёгину, сказала ей таинственно:

— Милочка, зайдите, пожалуйста, к нам на минуточку: у нас к вам есть деловое предложение.

Ничего не подозревающая Серёгина под натиском Раисы Максимовны вошла в комнату Гробачёвых, жмурясь от яркого света многорожковой люстры. Не успела она оглядеться по сторонам, как услышала голос Раисы Максимовны:

— Милочка, я знаю, вы живёте небогато, если не сказать большего… Одна растите двух сорванцов…

— Короче! — потребовала Серёгина, осмотревшись.

— Не согласитесь ли вы… Ну, разумеется, за определённую плату… Взять на себя наше дежурство?

— Ах, вот в чём дело, — догадалась Серёгина причину такой любезности со стороны высоких соседей. — И сколько же, позвольте вас спросить, вы положите мне жалованья?

— Ну зачем же так? Мы с Михаилом Сергеевичем пожилые люди, нам трудно заниматься уборкой квартиры… Пять рублей вас устроит? — Раиса Максимовна вложила в ладонь Серёгиной пятёрку.

— Я смотрю, господа Гробачёвы, вы всё ещё считаете, что живёте при демократах, когда человек человеку волк! — гордо вскинула голову Серёгина. — Но мы, слава Богу, дожили до того дня, когда к власти вернулись наши товарищи. У нас теперь запрещена эксплуатация человека человеком и действует принцип: человек человеку друг, товарищ и брат. Нальготничались по спецраспределителям да со спецобслуживанием — ну и шабаш! Потрудитесь, господа Гробачёвы, сами убирать за собой в своё дежурство. И ваши грязные пятёрки мне ненужны! — Серёгина швырнула на ковёр смятую купюру и, высоко подняв голову, вышла из комнаты, будто только что раздавила гидру контрреволюции.

— А вот это она неправа! — отозвался с дивана Михаил Сергеевич. Он разгадывал кроссворд и не принимал участия в женском споре. — Я так считаю, Захарик, что она в корне неправа. У Владимира Ильича Ленина, когда он жил в ссылке в Шушенском с Надеждой Константиновной, была тринадцатилетняя девочка. Она им помогала по хозяйству. Можно даже сказать большее: она их полностью обслуживала. И никому не приходило в голову, что это эксплуатация человека человеком. Этот вопрос, Захарик, надо бы углубить.

Михаил Сергеевич некоторое время задумчиво смотрел поверх кроссворда, углубляя вопрос эксплуатации Ленина и Крупской тринадцатилетней девочки. Потом вернулся к инциденту с Серёгиной и изрёк:

— Я тебе вот что скажу, Захарик. Кое в чём Иосиф Виссарионович был всё-таки прав: очень серьёзный, я бы даже так назвал — главный вопрос — это правильный подбор кадров.

То, что доктор прописал

В одно утро, когда Борис Николаевич по своему обыкновению лежал в постели, натянув одеяло по самые уши и безучастно глядя в пространство, Татьяна ввела в комнату худощавого мужчину лет пятидесяти, остроносого, с чёрной бородкой клинышком.

— Папа, это доктор Меркуций Тибальтович, — Татьяна представила мужчину отцу. — Он хочет тебя посмотреть.

— А чего ему на меня смотреть? — мрачно спросил Борис Николаевич. — За столько лет по телевизору не насмотрелся, что ли?

— Папа, он хочет тебе помочь.

— Мне уже ничего не может помочь.

— Борис Николаевич, — ласково обратился к Ёлкину Меркуций Тибальтович. — Мне бы хотелось с вами побеседовать.

— Не хочу я с вами беседовать. Набеседовался уж я с докторами всякими за свою жизнь, понимаешь, — проворчал Борис Николаевич и повернулся спиной к Меркуцию Тибальтовичу.

Татьяна и Наина Иосифовна посмотрели на доктора, как бы говоря: «Ну вот видите, что мы вам говорили». Меркуций Тибальтович сделал им успокоительный жест рукой и подсел на табурет возле кровати своего пациента.

— Борис Николаевич, — мягко обратился он к широкой спине экс-президента, — вы можете меня не слушать, но позвольте мне всё же сказать вам следующее. Вы, наверное, считаете, что для вас жизнь кончилась. Что то, чему вы посвятили столько лет жизни, пошло коту под хвост, ну и прочее. Я вас, Борис Николаевич, прекрасно понимаю, поверьте мне. Последние годы вы вели активную жизнь, принимали важные решения, решали сложные задачи — вы были президентом огромной страны. И вдруг… — по напряженной спине Бориса Николаевича Меркуций Тибальтович чувствовал, какую боль приносят его слова. — И вдруг вам кажется, что ваш труд, борьба, наконец, вся ваша жизнь были напрасны. Но вам это только кажется, уверяю вас. С потерей власти жизнь не кончается, глубокоуважаемый вы наш Борис Николаевич. Есть в жизни и другие ценности, ничуть не менее важные. Например, ваша семья. Борис Николаевич, драгоценный вы наш, у вас две замечательные дочери, четверо очаровательных внуков, жена — Наина Иосифовна — изумительная! Да вы просто счастливый человек, бесценный вы наш! Честное слово, я вам завидую. Скажите честно, дорогой Борис Николаевич, так ли уж много времени вы проводили прежде со своей семьёй? Я уверен — не много. Теперь у вас появилась такая возможность. Да и ваши близкие будут рады побыть вместе с вами. Посвятите себя полноценному заслуженному отдыху. Возобновите занятия любимым теннисом. Вы, надеюсь, ещё сохранили свою ракетку?

Вдруг Борис Николаевич резко повернулся к Меркуцию Тибальтовичу и заявил:

— Вы у меня вышли из доверия!

— Как? — опешил от неожиданности тот.

— В отставку! — приказал Борис Николаевич.

— Папа, ну что ты говоришь? — Татьяна пришла на выручку доктора.

— И ты у меня вышла из доверия. В отставку!

— Папа!

— Боря, — подошла к кровати Наина Иосифовна. — Боря, успокойся. Тебе все хотят только добра.

— Цыц! — прикрикнул на жену Ёлкин. — Ты у меня тоже вышла из доверия. Вы все у меня вышли из доверия! Нет у меня никого — ни жены, ни детей!

— Дедуля, а я? — к кровати подошёл маленький Глебушка.

— А я, дед? — спросил из своего «кабинета» Борис-младший.

Борис Николаевич снова повернулся к перегородке и растроганно пробормотал:

— Вы у меня только и остались… — голос его неожиданно дрогнул, и в нём послышались слёзы.

— Ну вот видите! — радостно вскочил с табурета Меркуций Тибальтович. — Вам есть ради кого жить, незабвенный вы наш Борис Николаевич! Это замечательно!

Тут в дверь комнаты просунулась всклокоченная, с застрявшими кое-где в волосах листьями, голова Софокла и сообщила:

— Николаич, я червей накопал. На рыбалку-то пойдём?

— Восхитительно! — захлопал в ладоши Меркуций Тибальтович. — Это то, что нужно! Рыбалка, удочки, черви! Потрясающе!

Софокл, не ожидая такого бурного восторга на своё скромное предложение, к тому же от какого-то странного типа, перепугался и хотел было юркнуть обратно в коридор, но маленько не рассчитал: дверь он закрыл быстрее, чем убрал свою голову, — и застрял ушами в проёме. Решив, что его зажал в дверях этот ненормальный с бородой и носом, Софокл перепугался ещё больше. Он захрипел, выпучив глаза, стал дёргать дверь, ещё сильнее сдавливая себе шею и отрезая путь к спасению. С его помоечной головы слетел берёзовый лист, уже тронутый желтизной, и плавно опустился на середину комнаты. Наконец Софокл освободился от тисков, дверью едва не снеся себе ухо, и опрометью бросился в свою комнату.

А по ту сторону двери закатился от хохота, выставив в потолок острую бороденку, Меркуций Тибальтович. Татьяна, фыркнув, переглянулась с едва сдерживающей смех матерью, а Глебушка, видя, как веселятся взрослые, запрыгал и завизжал от радости.

Только Борис Николаевич, проследив взглядом упавший берёзовый лист, подумал: «Дело к осени идёт», — и снова отвернулся к стене.

Большой женский совет

Ни Лёша, ни Татьяна не могли устроиться на работу. Наине Иосифовне, попытавшейся получить июльскую пенсию, вежливо сказали, что пенсия задерживается.

Положение становилось катастрофическим.

Татьяна, как бывало в сложных ситуациях, взяла инициативу на себя. Она объявила Большой Женский Совет, вызвав старшую сестру Лену. Обычно они, три женщины — Наина Иосифовна и обе её дочери составляли Большой Женский Совет, на котором в затруднительных случаях обсуждали дела и важные вопросы семьи Елкиных. Татьяна с матерью составляла Малый Женский Совет.

Женсовет заперся в «детской» и полушёпотом, чтобы слова не долетали до Бориса Николаевича, вынесли на обсуждение два основных вопроса: Как будем жить? и Что делать с папой?

— Сначала подсчитаем наши реальные доходы, — деловито распорядилась Татьяна.

— У нас с отцом только пенсии, — развела руками Наина Иосифовна. — У меня 20 рублей 50 копеек, у отца — 23 рубля 18 копеек. А если реально — то и эти не получить.

— Нам с Валерой на бирже труда пособие по безработице выдали — по 12 рублей 40 копеек, да на двоих девочек по 7 рублей получили — вот и весь наш бюджет, — вздохнула Лена. — Как жить будем, ума не приложу. Работы нигде не найти. Ещё эта коммуналка меня убивает!

— Не канючь, не ты одна! — цыкнула на неё сестра. — У нас почти то же самое. Борька и вовсе стипендию только с сентября получать начнёт, а есть просит сейчас и в день по три раза. Лёшка целыми днями в поисках работы мотается… Ладно! Наши возможности и резервы? — перешла к следующему пункту Татьяна.

— Только найти приличную работу, — пожала плечами Лена.

— Кто возьмёт нас на приличную? — махнула рукой Татьяна. — Нам запрещено работать в коммерческих структурах! Хоть бы вообще какую-нибудь найти.

— Я могу вязать носки, — внесла предложение Наина Иосифовна. — Распустить какие-нибудь старые вещи, вязать носки и продавать.

— Мама, ну где ты их собираешься продавать?! — одновременно воскликнули дочери.

— Ну… где-нибудь… Продают же старушки.

— Мама, мы не позволим тебе на улице торговать носками! — категорично заявила Татьяна.

Она призадумалась. Единственный выход из сложившейся ситуации — тормошить этого чёртового сибирского Кулибина с ремонтом его SОНЬКИ. Но среди трёх женщин о ней знала только она. Впрочем, даже при лучшем раскладе, жить какое-то время всё равно нужно.

— Ладно, со средствами к существованию как-нибудь утрясётся. Придумаем что-нибудь, — закрыла Татьяна первый вопрос. — А что нам делать с папой?

— Нужно его расшевелить, — предложила Лена. — Заинтересовать чем-нибудь.

— Это понятно. Но как? Чем?

— Может быть, его на природу отвезти, за город? — спросила Наина Иосифовна. — Или спортом увлечь?

— Как же его за город увезти, если он с постели не поднимается? — возразила Лена.

А вдруг SОНЬКА вышла из строя окончательно? Или с Безмозглым случится что-нибудь? Они же тогда навечно в этих условиях, в этом положении останутся! И что будет со страной?!

— По-настоящему папу может увлечь только борьба с вернувшимися к власти коммунистами, — сказала Татьяна вслух, а сама подумала, что нужно заинтересовать отца ремонтом SОНЬКИ и надеждой на возвращение. — Лен, у тебя нет знакомого специалиста в области… — обратилась Татьяна к сестре, но в какой области им нужен специалист, она сама не знала. — … В области перемещений во времени?

— В области чего? — не поняла сестра.

— А, ладно, что-нибудь придумаем.

На Большом Женском Совете постановили: главное — не отчаиваться и не вешать носа. Выкрутимся! Пока сократить свои потребности до минимума, строго экономить во всём. Помогать мужьям в поисках работы, быть им моральной поддержкой. Постараться чем-нибудь заинтересовать отца, вывести его из депрессии.

— Это я возьму на себя! — заявила Татьяна относительно последнего пункта.

Мать с сестрой вопросительно на неё посмотрели: чем это она может заинтересовать отца, что у неё на уме? Но Татьяна промолчала. Что ж, она всегда была упрямая и своенравная, подумали обе женщины. Вся в отца.

Три килограмма идей Егора Гардая

— Ми, ты должен пойти на приём к Зюзюкину и потребовать своего восстановления в партии, — в одно прекрасное утро заявила мужу Раиса Максимовна. — Мало того: ты генеральный секретарь компартии и, насколько мне помнится, никто тебя с этого поста не снимал. Если уж они решили возвратить нам доброе старое время, возвратить всё в прежнем виде, то должны вернуть и наши с тобой посты.

Михаил Сергеевич слушал жену, сосредоточенно поджав губы. Что ж, пожалуй, она, как всегда, права. По крайней мере, попытаться можно. Всё равно ниже того положения, которое они занимают сейчас, их вряд ли опустят. И Михаил Сергеевич, нажав свои ещё сохранившиеся кое-где рычажки, был записан на высочайший приём.

Собирая мужа в назначенный день, Раиса Максимовна давала весьма ценные указания, как себя вести и чего просить. В том, что вернут прежний пост генсека, шансов было маловато, но можно согласиться хоть на какой-нибудь, хоть самый незначительный постик.

— И попроси, чтобы тебя прикрепили к какому-нибудь распределителю: в магазинах исчезают продукты! — крикнула вдогонку мужу Раиса Максимовна.

Приёмная Геннадия Андреевича Зюзюкина, к величайшему удивлению Михаила Сергеевича, была до отказа забита просителями высочайших — при прежней власти — рангов. Тут были и его, Гробачёва, соратники и приближённые Ёлкина. Они делали вид, что углублённо читают, отгородившись друг от друга газетами «Правда», «Советская Россия» и «Завтра». В приёмной стояла тишина, нарушаемая только шелестом переворачиваемых газетных страниц. На вновь вошедшего глянули из-за газет одним глазом, и, увидев такую экс-важную птицу, на мгновение замерли. Шелест страниц прекратился.

— Здравствуйте, товарищи! — растеряно поздоровался с посетителями Михаил Сергеевич.

Ему ответили вежливыми, но молчаливыми кивками головы.

— Это как же… — встал посреди приёмной Михаил Сергеевич. — Я так понимаю, товарищи, что вы все хотите попасть к Геннадию Андреевичу?

— Правильно понимаете, Михаил Сергеевич, — басом сказал Александр Иванович Либидь.

— Но я записан к Геннадию Андреевичу на тринадцать ноль-ноль.

— Живая очередь, Михаил Сергеевич, — развёл руками Анатолий Чумайс.

Гробачёв печально оглянул живую очередь, больше напоминавшую дохлую рыбу, завёрнутую в газеты, и настроение его упало.

— Я так считаю, товарищи, — высказал он свою точку зрения, — что вы меня… так сказать, как бывшего генерального секретаря нашей с вами коммунистической партии, за былые, так сказать, заслуги должны пропустить без очереди.

— Отнюдь, — сказал Егор Тимурович Гардай. Сейчас была его очередь, он просидел здесь с шести утра, и его круглая голова была вся в капельках пота, как спелое яблоко в утренней росе.

— Вот за былые ваши заслуги, Михаил Сергеевич, и будете последним, — мрачно пробасил Либидь.

— Почему я должен кого-то пропускать? — раздражённо сказал Владимир Вольфович Жигулёвский. Он был в неизменном бронежилете; каска лежала рядом на отдельном стуле. — Я второй день здесь сижу, и меня никто не пропускает вперёд себя. Вчера я так и не попал. Сказали, приём окончен и всё. Это я, бывший лидер, можно сказать, народной партии должен два дня сидеть, чтобы поговорить по душам с лидером другой партии, пусть даже не такой народной, как моя!

Помявшись, Гробачёв решил всё-таки уточнить:

— Значит, я так понимаю, товарищи, что никто из вас меня не уважит и не пропустит без очереди?

— Правильно понимаете, — подтвердил Александр Иванович.

— В данной ситуации и в данном контексте мы все находимся в равном положении, Михаил Сергеевич, — любезно сказал Егор Тимурович и нетерпеливо глянул на дверь кабинета.

Все, находящиеся в приёмной, решили, что вопрос исчерпан, и снова уткнулись в газеты. Только Владимир Вольфович продолжал раздражённо жаловаться:

— Я вчера весь день просидел голодный. Хоть бы какая секретарша вынесла мне чаю и бутерброд с сыром и маслом. Нет, никто не вынес. Никто не догадался, что в приёмной сидит голодный человек и ждёт, когда наступит его очередь, чтобы поговорить по душам. Я сам попросил секретаршу, чтобы она вынесла мне чаю и бутерброд. Я ж не просил у неё бутерброда с ветчиной там, или с икрой красной или чёрной. Я просто попросил с маленьким кусочком сыра. Можно даже без масла. Я весь день был голодный. И сегодня был бы голодный, если бы не взял с собой немножко покушать.

Владимир Вольфович расстелил на коленях «Правду» и достал из портфеля термос с бутербродами. Отвинтив крышку термоса, он плеснул в неё чаю и смачно откусил бутерброд с «отдельной» колбасой. В приёмной запахло чесноком. Посетители инстинктивно сглотнули.

— За кем же я всё-таки буду, товарищи? — смирившись, поинтересовался Гробачёв. — Кто тут у вас последний?

— Тут последних нет, — пробасил Либидь. — Тут все первые.

— Я не последний, почему я последний, я вчера был последний, — сказал с полным ртом Жигулёвский. — Сегодня я не последний. Я не знаю, кто последний.

— Я первый, — быстро сказал Гардай.

— За мной будете, Михаил Сергеевич, — буркнул только что проснувшийся Борис Абрамович Бесовский. Всю ночь в его коммунальной квартире скандалили в соседней комнате пьяные соседи, и Борис Абрамович не выспался. Он был страшно злой и клевал носом.

Так как свободных стульев в приёмной больше не оказалось, Михаил Сергеевич попросил Владимира Вольфовича убрать свою каску. У того были заняты обе руки: в одной он держал бутерброд, в другой крышку с чаем; на коленях была расстелена газета с несъеденными бутербродами, а на полу между ног стоял термос. Владимир Вольфович недовольно засуетился, зажал зубами бутерброд, который держал в руке, и свободной рукой убрал каску. Не зная, куда её девать, он не нашёл ничего лучшего, как нахлобучить каску себе на голову. Михаил Сергеевич сел и стал ждать. У него в «дипломате» было две газеты — «Известия» и «Правда». Ему больше нравились «Известия», но Михаил Сергеевич посмотрел на заголовки газет в руках посетителей и развернул «Правду».

Вдруг двери кабинета открылись, и из них вышел Александр Руцкой. По его лицу видно было, что он расстроен.

«Отказал, наверное, — подумал Михаил Сергеевич о Зюзюкине. — Ну уж мне-то не откажет, я так полагаю».

— Следующий! — в приёмную вышла пожилая секретарша с халой на голове.

Егор Гардай вскочил и, наклоня голову вперёд и вбок, как молодой бычок, приготовившийся бодаться, стремительно прошёл в дверь.

«Наверное несёт Зюзюкину свой очередной проект, как накормить народ», — подумал о нём Гробачёв.

И оказался прав.

— Кем вы у нас были до перестройки-то, Егор Тимурыч? — задал вопрос Геннадий Андреевич Гардайу после приветствия.

— Заместителем редактора газеты «Правда», потом замредактора журнала «Коммунист».

— Насколько я понимаю, вы тоже пришли с просьбой вернуть вам эти должности?

— Отнюдь, — сказал Егор Тимурович.

— С какой же просьбой вы тогда ко мне пришли? — удивился Зюзюкин.

— Геннадий Андреевич, я пришёл не с просьбой, я пришёл с предложениями. Мной разработана глобальная программа реформирования всей нашей экономики, — Гардай достал из портфеля три объёмистые папки со своим проектом и протянул Зюзюкину.

Геннадий Андреевич со страхом взял тяжёлые, каждая весом по килограмму, папки и положил рядом с собой.

«Уничтожить, немедленно уничтожить, — пронеслось в его голове. — Пока их никто не прочитал…»

Он слишком хорошо помнил реформы девяносто второго года. Реформы, которые за одну ночь сделали всех простых граждан нашей страны нищими. Если выразиться образно, то Егор Гардай превзошёл Ивана Сусанина — завёл целый народ в пропасть, а сам остался не только живым, но обеспеченным и сытым.

— Изложите, пожалуйста, вкратце суть ваших предложений, — устало попросил Гардая Зюзюкин.

— С удовольствием, — сказал Егор Тимурович. — Первая моя идея (папка № 1) заключается в том, чтобы предприятия, находящиеся в данный момент в частных руках, передать народу. Это так называемая национализация. Вторая моя идея (папка № 2) заключается в том, чтобы полностью прекратить импортирование как промышленных, так и продуктовых товаров. Третья моя идея (папка № 3) заключается в планомерном развитии нашего хозяйства.

Зюзюкин перевёл дух: это же и его идеи. Зря он так испугался.

— Что мы имеем на сегодняшний день? — увлечённо продолжал Егор Тимурович. — Предприятия, находящиеся в частных руках, простаивают по причине незаинтересованности в их работе хозяев этих предприятий. В большинстве случаев хозяева прикрываются ими в целях отмывания так называемых «грязных» денег. Магазины… простите, лавки переполнены импортной продукцией. Спрашивается, что делает наша промышленность, наше сельское хозяйство? Ответ напрашивается сам собой: ни-че-го. Они не делают ничего, чтобы накормить наш народ и обеспечить его необходимыми товарами в силу невыгодности своей деятельности, так как импортировать готовую продукцию стало выгоднее. Принимая во внимание всё вышеперечисленное, внедрение моих идей даст доселе невиданный результат: предприятия, будучи в руках рабочих, крайне заинтересованных в производстве, заработают на полную мощность. Отечественная промышленность и сельское хозяйство, не имея конкуренции в лице зарубежных поставщиков, станут развиваться немыслимыми темпами. В результате мы получим: укомплектовку предприятий рабочими местами, то есть ликвидацию безработицы, и — второй фактор — резкий скачок нашей, отечественной промышленности и сельского хозяйства.

Егор Тимурович, ужасно возбудился от своих идей. Он еще больше вспотел, покраснел и брызгал слюной. В уголках его рта появились пузырьки пены.

— Тут же подключается третья моя идея, третий фактор — плановость развития. То есть вместо дикого рынка, что мы имеем на сегодняшний день, я предлагаю ввести планирование продукции. Для начала план можно наметить лет этак… на пять. Я назвал их пятилетками…

— Егор Тимурыч, — перебил Гардая Зюзюкин, утирая платком забрызганную плешь, — мы рассмотрим и обсудим на ЦК все ваши идеи. У меня к вам будет встречное предложение. — Геннадий Андреевич испытующе посмотрел на экс-премьера и выдержал паузу, заинтересовывая собеседника. Егор Тимурович заинтересовался. — Мы решили возродить комсомольское движение. Вы же видите, нашей молодёжи нечем заняться, некуда себя девать. Им нужен вожак. Есть мнение, что таким вожаком можете стать вы. У вас есть молодой задор, необходимый движению, и кипучая энергия. Вы умеете увлекать. Мы вас поставим во главе комсомольской организации. Скажу вам честно: у нас проблема с молодыми кадрами. Увы, наша партия стареет. Средний возраст наших членов — 55 лет. Это возраст пенсионеров. Даже если учесть, что сейчас к нам хлынул целый поток желающих вступить в партию. Но молодёжи среди них пока мало. А вы, может быть, наберёте себе команду молодых толковых ребят… Нам нужна достойная смена.

— Простите, вы сказали, во главе комсомольской организации? — разочарованно спросил Гардай. — А поставить меня во главе правительства… ни у кого не сложилось такого мнения?

Геннадий Андреевич на секунду вообразил Гардая во главе коммунистического правительства, и холодок испуга снова пробежал по его спине.

— Н-не сложилось, — выдавил он из себя. — А вот насчёт моего предложения вы подумайте, Егор Тимурыч.

— Хорошо, Геннадий Андреевич, я подумаю.

— Папки с вашим проектом я завтра же представлю ЦК, — пообещал Зюзюкин.

Он взял три килограммовые папки и положил их в самый нижний ящик своего стола.

У этого ящика не было дна — он прямиком сообщался с мусоропроводом.

На безрыбье и рак рыба

Приёмный день Зюзюкина подходил к концу, и Геннадий Андреевич позволил себе маленький перекур. Вообще-то он не курил — здоровье не позволяло, просто ему потребовалось справить маленькие естественные потребности. Перед входом в маленькую комнатку за своим кабинетом, Геннадий Андреевич забеспокоился: последнее время у него обострился простатит и справление малых нужд превратилось для него в настоящую муку. Предвыборная кампания, выборы, теперь эта, уже послевыборная суматоха — совершенно некогда заняться здоровьем.

Геннадий Андреевич морщился от боли. Для мужчин его возраста болезнь достаточно распространенная. К тому же — для коммуниста. Постоянные разъезды, командировки, плотный график работы, невозможность быть с женой. Это «демократы» всякие с прокурорами могли позволять себе всё, что угодно. Даже вопрос о многожёнстве на Думе поднимали! А он должен блюсти моральный облик коммуниста. Результат — нерегулярность сексуальной жизни. Ничего, кремлёвские врачи поставят его на ноги.

Да, он, Генка Зюзюкин, из ничем не примечательного села со смешным русским названием Мымрино воцарился в Кремле. Его судьба вела его. Она вытащила его из проруби, куда он, ещё школьником, провалился, а во время службы в армии чудом спасла от отравления синильной кислотой, когда у него оказался неисправным противогаз, — чтобы сделать его спасителем великой России.

Он мог умереть в раннем детстве, потому что родился семимесячным. Как Черчилль. Или Бетховен. Если бы он родился вовремя, был бы Львом — сильным, властным. Но он Рак — романтичный, чувственный. Часто ему это мешает. Лучше бы он родился Львом. Как рыкнул бы! А то его плохо слушаются подчинённые, не чувствуют его власти. Он слишком мягок, слишком порядочен.

Вот сейчас, например. Никому не может отказать прямо. Всем обещает вынести их просьбы на ЦК компартии, где они, мол, будут решаться коллегиально.

Александр Иванович Либидь просит дать ему в губернаторство всю Сибирь, потому что одного Красноярского края ему, видите ли, мало и ему негде развернуться.

Борис Абрамович Бесовский уверяет, что начинает всё сначала и хочет заняться ювелирным делом: в трудные времена оно всегда выручало его соплеменников. А посему, он просит «на разживку», ни много, ни мало, пару алмазных шахт Якутии, то бишь республики Саха. И тогда в самом ближайшем будущем он предъявит миру потрясающие бриллианты «от Сахи».

А Владимир Вольфович Жигулёвский просит сделать его министром пищевой промышленности, и тогда он за неделю завалит страну отечественной едой. На худой конец он не отказался бы от должности директора овощебазы.

Будь Геннадий Андреевич Львом, он сказал бы этому бывшему лидеру «народной» партии… Впрочем, директором овощебазы Жигулёвского вполне можно поставить: там ему самое место.

Анатолий Борисович Чумайс интересуется, не собираются ли в ближайшее время коммунисты возвращать себе свои прежние здания обкомов и горкомов? И предлагает свои посреднические услуги в этом деле почти даром: всего лишь с условием сохранения в западных банках его счетов. И ещё слёзно просит Анатолий Борисович дать ему пусть самую паршивую, «хрущёбу», но отдельную квартиру, потому что жить в коммуналке он никак не может: соседи ему всю дверь оклеили пропавшими ваучерами. Его семье совершенно ничего нельзя оставить в местах общего пользования: соседи всё тут же растаскивают по своим комнатам, нагло заявляя, что занимаются приватизацией. Таким образом у него пропали часть немецкого кухонного гарнитура, выставленного поначалу на общую кухню, и чудесная финская прихожая. А вчера вечером утащили с газовой плиты даже кастрюлю с варившейся говядиной. Теперь он с семьёй вынужден сидеть безвылазно в своей комнате и питаться всухомятку.

Будь Геннадий Андреевич Львом, он сказал бы этому «отцу русской приватизации»… Сказал бы ему всё, что о нём думает! Но почему-то ничего не сказал.

Ещё он принял большую группу газетчиков, тележурналистов и творческих работников. Они предлагали ему свои услуги средств массовой информации и художественного влияния искусства на массы в целях пропаганды коммунистической идеологии и неоценимого вклада лично Геннадия Андреевича в построение будущей России.

Будь Зюзюкин Львом, он гордо и ядовито ответил бы им, что обычно в таких случаях с клиентами договариваются сутенёры, а их партия и он лично самодостаточны, чтобы нуждаться в услугах проституирующей кочующей богемы. Но этого он тоже почему-то не сказал, а пообещал, что их предложения рассмотрит ЦК.

Ему необходимо заняться своим характером. Стать твёрже, решительнее, смелее.

Демократы твердили, что, мол, у коммунистов нет настоящего лидера, а Зюзюкин — это всего лишь на безрыбье…

Ничего, он поднатужится, он спасёт Россию от катастрофы. Он коммунист — этим всё сказано. Геннадий Андреевич вернулся в кабинет и попросил секретаршу пригласить следующего посетителя.

Где порылась собака

Следующим посетителем был Михаил Сергеевич Гробачёв. Просидев полдня в приёмной Зюзюкина, он очень пожалел о том, что, как Владимир Вольфович, не взял с собой «покушать».

Когда Гробачёв вошёл в кабинет, Геннадий Андреевич приветливо ему улыбнулся — он был воспитанным человеком:

— Как вы устроились на новом месте, Михаил Сергеевич? — И тут же добавил: — Сразу хочу предупредить, что вопрос о вашем переселении в коммунальную квартиру и государственной пенсии решался не мной одним, а коллегиально, Центральным Комитетом. Так что жалобы на решения ЦК не принимаю.

— А я и не с жалобами к вам пришёл, Геннадий Андреевич, — начал Гробачёв. — А поговорить, кстати, о нашей с вами коммунистической партии и Центральном Комитете. Я так считаю, Геннадий Андреевич, что если вы, как говорится, сказали «а», то нужно говорить и «б». Что я хочу сказать? Если вы, Геннадий Андреевич, сохранили нашу коммунистическую партию, и теперь она снова у руля нашей страны, то логичным будет и восстановить прежние посты. Геннадий Андреевич, насколько я понимаю, вы стали президентом России. Я вас поздравляю. Но по нашей, ещё не отменённой Конституции президент Российской Федерации не может быть генеральным секретарём никакой партии. Так что, Геннадий Андреевич, я так понимаю, что пост генерального секретаря компартии свободен. Я так думаю, что вы должны восстановить меня на этом посту.

Уж чего-чего, но такого заявления Зюзюкин не ожидал. Что ж, Гробачёв всегда был Наполеоном. К их едва выжившей партии Геннадий Андреевич его и на дух не подпустил бы. Предатель. Типичный образец предателя. Но вслух сказал:

— Михаил Сергеевич, но ведь коммунисты теперь не те, которые были раньше. Мы теперь другие.

— Так и я теперь другой, Геннадий Андреевич! Вот что я вам скажу! Вы не учитываете того факта, что и я теперь другой! Мне многие говорили — и тогда говорили, и теперь — что перестройку я начал зря. Я много думал, Геннадий Андреевич, и сам теперь вижу, что перестройку я начал зря. Зря я затеял всё это дело, вот что я вам скажу. Я ж хотел сделать, так сказать, только косметический ремонт. Я решил, что косметический ремонт нашей компартии не повредит. А оно возьми и всё рухнуло. Вся эта громоздкая система оказалась на поверку трухлявой. И я очень рад, что сохранилось и проросло здоровое зерно — компартия России. Я очень рад, честно скажу. Потому что коммунистом я был всегда. Я всегда был в коммунистической партии, потому что другой у нас не было. Сколько себя помню, я всегда был коммунистом. Сначала, конечно, комсомольцем, а потом коммунистом. Если уж совсем быть честным, то я скажу, что сначала я был пионером, а потом уже комсомольцем, ну, а потом уже коммунистом. Я даже больше скажу: сначала я был октябрёнком, потом пионером, ну, а потом уже — комсомольцем. И уже потом меня приняли в компартию. Это я вам точно могу сказать. Я не мыслю себя без партии. Не мыслю, Геннадий Андреевич. Вот как хотите, но без партии я себя не мыслю.

— Хорошо, Михаил Сергеевич, — Зюзюкин поспешил успокоить разволновавшегося Гробачёва, решив пойти на компромисс. — Михаил Сергеевич, если вы теперь другой, и мы теперь другие, то давайте начнём всё сначала. Напишите, пожалуйста, заявление о приёме в нашу партию и отнесите его в свою первичную организацию по месту жительства. Там его рассмотрят…

— Э нет, так не пойдёт, Геннадий Андреевич. Так дело не пойдёт. Я из партии не выходил. Я всегда был коммунистом. Тем, или другим, но коммунистом. Это партия вдруг решила обойтись без меня. Ничего не выйдет, Геннадий Андреевич. Не выйдет, это я вам прямо скажу.

— Михаил Сергеевич…

— Подожжите, Геннадий Андреевич. Подожжите, не перебивайте, дайте мне сказать. Вы, Геннадий Андреевич, я так понимаю, хотите восстановить Советский Союз. Это очень хорошо. Это замечательно. Я могу это только приветствовать. Но если восстановится Советский Союз, то должен восстановиться и президент СССР, я так понимаю. Вы, Геннадий Андреевич, президент Российской Федерации. Вы им так и останетесь, никто на этот пост не претендует. Но президента СССР у нас нет. На этот пост нужно восстановить меня. Меня нужно восстановить на пост генерального секретаря компартии и вернуть мне пост президента Советского Союза. Вот где собака порылась, Геннадий Андреевич. Я так думаю.

«М-да…» — крякнул про себя Зюзюкин. Он достал платок и отёр вспотевшее лицо и лысину.

— Но, Михаил Сергеевич, вы же понимаете, что подобные вопросы я не могу решить единолично. Вы изложите, пожалуйста, свои соображения и просьбы в письменном виде…

— А я уже, Геннадий Андреевич. Мы с Раисой Максимовной дома всё изложили и приготовили вам писульку, — Гробачёв достал из дипломата красивую папочку — на толстых пурпурных корочках золотой профиль Ленина — и протянул её Зюзюкину.

— ЦК рассмотрит ваши… ваше изложение и сообщит результат.

— Я так думаю, Геннадий Андреевич, что результат будет положительным. Самым, что ни на есть положительным. Я думаю, тут сомнений ни у кого быть не может. Это очевидно. Вот так. — После кратковременной паузы Гробачёв продолжил: — И еще, что я хочу сказать. Я так полагаю, Геннадий Андреевич, что вы должны прикрепить меня к какому-нибудь распределителю. Раиса Максимовна не может ходить за продуктами и стоять в очередях. К тому же, говорят, из магазинов опять всё исчезло. Я так полагаю, что как ветеран партии я имею право получать партийный паёк.

«А Гардай сказал, что магазины завалены импортной продукцией, — вспомнил Зюзюкин. — Что ж, Егор всегда был кабинетным учёным, и магазины видит только из окошка».

И ещё Геннадий Андреевич подумал, что будь он Львом, он бы как стукнул кулаком по столу и как заорал бы: «Вон! Вон отсюда разрушитель, путаник и приспособленец! Президент-резидент! Как мы устали от вашей бесконечной говорильни! Ещё паёк себе требует!»

Но Геннадий Андреевич был Рак. Он подумал, что если бы не этот человек, сидящий сейчас перед ним и требующий партийного пайка, то ему, Зюзюкину, конечно, никогда бы не вознестись так высоко, никогда бы не стать президентом России. Неисповедимы пути Господни. Своей карьерой он косвенно обязан этому человеку и отказать совсем он ему не может. И Геннадий Андреевич сжалился.

— Конечно, Михаил Сергеевич, ваши заслуги перед страной переоценить невозможно, — сказал он. — Вот вам записка. По ней вам выдадут талоны на продукты питания. Каждый месяц по месту жительства вы будете получать продуктовый набор. Ну, а к праздникам — 7 Ноября, Новым годом и Девятого мая — хорошие ветеранские наборы с бутылкой шампанского.

Когда за Гробачёвым закрылась дверь, Зюзюкин взял в руки пурпурную папочку и невольно ею залюбовался: в доперестроечные времена такие выдавались каждому делегату партийных съездов. Сейчас это уже раритет. Геннадий Андреевич вынул из раритетной папки мелко исписанную пачку листов, папку сунул себе в портфель, а листки положил в нижний ящик стола.

Михаил Сергеевич долго искал адрес, который ему сообщили в приёмной Зюзюкина, когда он получал талоны на продукты. Наконец, уже совсем к вечеру, на задворках овощного магазина, возле сложенных пустых ящиков из-под моркови он обнаружил небольшую дверь, оббитую железом.

«Маленькая железная дверь в стене», — вспомнил Михаил Сергеевич название чьего-то романа.

О чём был роман, он совершенно не помнил, — но вроде бы не о льготных наборах. Возле железной двери стояло человек восемь ветеранов с авоськами. Простояв всего сорок минут, Михаил Сергеевич получил два килограмма гречки, две банки сгущённого молока, пачку цейлонского чаю, банку растворимого кофе, шпроты, палку копчёной колбасы и бульонные кубики. У него не было с собой пакета, и полученные продукты пришлось рассовать по карманам пиджака.

Так, с оттопыренными и отвисшими карманами, но очень счастливый, Михаил Сергеевич вернулся к Раисе Максимовне.

Сонька Московская и Sонька Сибирская

Татьяна, как обещала сестре и матери, взялась заинтересовывать отца. Конечно, это могла быть только идея возвращения в девяносто восьмой год. Все, находившиеся в их команде в тот уже далёкий день двадцать пятого августа девяносто восьмого года, узнав, что SОНЬКА очень повреждена, захандрили, а иные просто пришли в отчаяние.

Но самым неприятным было то, что куда-то исчез Гений Безмозглый. Татьяна пыталась созвониться со своими «собратьями по временным перемещениям», но с этим переселением по коммунальным квартирам о машине не то, чтобы забыли, но было не до неё. Наконец, Татьяна вышла на Валентина Юнашева. Тот был занят поисками работы: нужно было как-то кормить семью. Первый вопрос Татьяны был: «Где машина?»

Оказалось, что хитроумный Пал Палыч Бородкин, этот завхоз Кремля, сдавая ключи своему коммунистическому преемнику, объяснил ему, что ещё в то время, когда у власти был трезвенник Гробачёв, по его распоряжению стал создаваться музей самогоноварения на Руси. Но, как и всё остальное, это начинание генсека осталось незавершённым. Пал Палыч давно, мол, собирался вывезти куда-нибудь на свалку эти народные промыслы, да всё руки не доходили. Но после своего ухода он не хочет оставлять в Кремле всякий хлам, и, если новый завхоз не возражает, он, конечно же, уберёт после своего хозяйствования эту груду металлолома. Новый коммунистический завхоз не возражает. Мало того, он собирается выделить транспорт для вывоза этого «хлама» на ближайшую свалку. И вот он, Юнашев, разыскал Ястребженского, и тот в данный момент занят поисками подходящего места для SОНЬКИ в окрестностях той свалки, куда расторопный коммунистический завхоз собирается снарядить транспорт.

— Валя, ты гений! — радостно воскликнула Татьяна, готовая бросится на шею Юнашеву.

— Увы! — вздохнул Валентин Борисович. — Если бы Гением был я, мы бы тут не сидели. С истинным нашим Гением пока дело швах: он исчез.

Еще через пару дней Сергей Ястребженский нашёл замечательный погребок у одной одинокой старушки в посёлке, недалеко от свалки. Старушка, Арина Родионовна, ещё достаточно крепенькая и проворная, согласилась за кое-какие харчи сдать свой всё равно пустующий погребок под «секретную лабораторию». И вот Пал Палыч на предоставленных комуняками машинах вывез их драгоценную SОНЬКУ якобы на свалку, а на самом деле, сунув водителям двух грузовиков по десятке, велел свернуть в указанный им посёлочек и скинуть этот «металлолом» в погребок к его «родной бабушке».

Дело оставалось за малым: отыскать Геньку, который как сквозь землю провалился.

В один прекрасный вечер семья Ёлкиных-Доченко (за исключением Бориса Николаевича, категорически не желавшего слушать коммунистические новости) смотрела по телевизору всё более и более причёсываемую программу «Время». Татьяну весьма заинтересовал один сюжет в финале передачи под рубрикой «курьёзы». В нём рассказывалось, как под стенами Кремля задержали какого-то бомжа. Он пытался проникнуть в Кремль, ссылаясь на то, что там осталась его женщина. По его словам он оставил эту женщину, по имени Софья, в одной из секретных кремлёвских лабораторий. Ещё он сыпал именами Бориса Николаевича Ёлкина и его ближайшего окружения. Себя же он называл ни много, ни мало, просто гением. Мужчина без определённого места жительства пока помещён в психиатрическую больницу, но к нему проявляют также интерес органы госбезопасности. После проверки, если не окажется ничего интересного ни для психиатров, ни для органов, мужчина без определённого места жительства будет отправлен в Сибирь, где, якобы, он проживал прежде.

Татьяна бросилась сначала к телефону, а потом с Валентином Юнашевым и Сергеем Ястребженским в поиски их драгоценного Геньки Безмозглого, потому что лицом без определённого места жительства, тоскующим под стенами Кремля о своей «женщине», был, разумеется, он. Только благодаря своим прежним связям и влияниям удалось вызволить из психушки их главного конструктора.

Оказалось, что его пригрела в Москве одна зазноба. И польстился Генька на неё лишь потому, что её тоже звали Соня. Только с его-то законной Сонькой эту не сравнишь, потому что она гнала Геньку зарабатывать деньги и лупила мокрым полотенцем. От такого обращения Генька скоро затосковал. Терпеть тоскующего дармоеда московская Сонька и вовсе не стала, и выперла сибирского умельца к чёртовой матери — к великой радости «перемещенцев», в поисках его сбившихся с ног.

Геньку, выпертого Сонькой московской, свезли в погребок к SОНЬКЕ сибирской, провели патриотически-воспитательную беседу и поручили Арине Родионовне, представив как талантливого, но беспутного учёного. Генька от жалости к себе пустил скупую мужскую слезу и обещал исправиться.

Татьяна вернулась домой в хорошем настроении. Войдя в комнату, она обнаружила отца лежащим в постели, хотя был уже четвёртый час. Последнее время Борис Николаевич практически не поднимался, что доставляло семье немалую тревогу. Он был укутан едва не с головой, лишь ухо торчало над одеялом. По уху ползала муха. Татьяна тихонько подкралась к кровати, смахнула муху и наклонилась к отцу.

— Папка… Папка… — прошептала она. — А Гений Иванович за SОНЬКУ взялся…

И тут же почувствовала, как ухо напряглось. Под одеялом началось шевеление, медленно повернулась голова и заинтересованно блеснул отцовский глаз.

— Чего ты сказала-то? — хрипло из-под одеяла спросил Борис Николаевич.

— Наш Гений Иванович взялся за ремонт своей SОНЬКИ… — снова лукаво повторила Татьяна, уже понимая, что задела отца за живое.

— Так это хорошо, понимаешь, — сказал Борис Николаевич, выпростовывая из-под одеяла всю голову.

— Это просто замечательно, папка!

— А он её того… отремонтирует? — некоторое сомнение прозвучало в вопросе Бориса Николаевича.

— Непременно!

И Татьяна поведала отцу, как Пал Палыч вывозил из кремлёвской лаборатории SОНЬКУ, как нашёлся их Генька, и про погребок в огороде Арины Родионовны. И чем больше она рассказывала, тем больше отмечала, как оживает отец, как начинают гореть его глаза. А при рассказе о том, как Генька ходил под кремлёвскими стенами и его чуть не замели в психушку, Борис Николаевич даже развеселился.

— Ты, Танюха, того… — сказал Борис Николаевич. — Проведи телефон-то в погребок к Гению Ивановичу нашему. Я беседовать с ним буду.

К вечеру того же дня Борис Николаевич поднялся с постели. Остаток дня он провёл в бодрости и поужинал с аппетитом, чего с ним давно не случалось. Наина Иосифовна не могла нарадоваться. Борис-младший даже сказал:

— Ну, дед, ты молоток!

Наина Иосифовна отвела дочь в сторонку и спросила:

— Танюша, что ты сделала с нашим отцом?

В ответ Татьяна подмигнула матери и довольно рассмеялась.

Королевский обед Михаила Сергеевича

Наина Иосифовна вернулась из магазина расстроенная. Борис Николаевич в шортах и повязке на голове, чтобы не мешали волосы, отрабатывал удар, колотя теннисным мячом по широкой, как ворота, двери комнаты. На жену он не обратил внимания, сосредоточась только на подачах. Первой состояние матери заметила Татьяна.

— Мам, что с тобой? — спросила она. — Что случилось?

— А! — досадливо сказала Наина Иосифовна. Потом решила всё же поделиться. — В магазинах пустеют полки. Продавщицы стали хамить… — тут голос Наины Иосифовны вдруг сорвался, и она замолчала.

— Мама, — Татьяна подошла к матери и обняла за плечи. — Мама, тебе что, какая-нибудь продавщица сказала гадость?

У Наины Иосифовны задрожал подбородок и увлажнились глаза.

— Папа, прекрати ради Бога хоть на час свои занятия! — не выдержала Татьяна. И добавила более примирительным тоном: — От этих ударов голова болит. Маму оскорбили в магазине!

Борис Николаевич подошёл к женщинам.

— Кто посмел тебя оскорбить, Ная?

— Какая-то идиотка в магазине сказала ей гадость, — объяснила Татьяна.

— Что она тебе сказала? — всё более накаляясь, спросил Борис Николаевич.

— Она сказала, что очень рада, что опять пришли коммунисты, — сквозь слёзы стала рассказывать Наина Иосифовна. — И рада уж только потому, что видит жену Ёлкина с авоськой, ходящей по магазинам за продуктами.

— Мама, ты же знаешь, что это несправедливо! — воскликнула Татьяна. — Ты бы сказала этой хамке, что тебе не привыкать ходить с авоськой по магазинам. Что папа, когда был первым секретарём московской парторганизации отказался от привилегий, и мы покупали продукты в обычных магазинах…

— Таня, я не стану ей этого говорить! Да разве в этом дело?

— Какой это магазин? Где он находится? — пришёл в негодование Борис Николаевич, одевая прямо на шорты брюки. — Я сейчас им устрою, понимаешь! Они меня ещё вспомнят!

— Папа, не вздумай этого делать! — взмолилась Татьяна. — Это недостойно тебя! Завтра же в газетах появятся заголовки: «Бывший президент России ходит по лавкам ругаться с продавщицами».

— А я к заведующей пойду! К директору! Пусть её уволят!

— Папа, все эти «лавки» опять становятся государственными. А это значит, что её не уволят. За неё заступится профком, местком и партком. В лучшем случае ей объявят выговор, на который она плевать хотела. И она останется на своём месте хамить, обсчитывать и обвешивать дальше.

— М-да, это тебе не частная лавочка, понимаешь, — угрюмо согласился Ёлкин.

— Возвращаются времена хамов, папа. Возвращаются очереди. И это еще цветочки, ягодки впереди.

— Не пугай: пуганые, — проворчал Борис Николаевич.

С биржи труда вернулся Алексей — снова подавленный, злой.

— Они предлагают мне идти на завод слесарем или токарем! — возмущался он. — Мне, с высшим образованием, бывшему инженеру космического КБ, классному специалисту! Вытачивать болванки!

— Лёшик, не отчаивайся, мы что-нибудь придумаем, — попыталась успокоить мужа Татьяна.

— Нам запрещено работать в коммерческих структурах, — не унимался Алексей. — Только на госпредприятиях. А где они, эти госпредприятия? Всё развалено, ничего не работает. Заводы простаивают или работают в треть своей мощности, продукцию не выпускают… Безработных — миллионы! Эх! — досадливо махнул он рукой.

Борис Николаевич втянул голову в плечи: это был непроизвольный, но камень в его огород. Конечно, это он во всём виноват…

— Лёшик, ты голодный, небось? Давай мы тебя покормим, — снова попыталась снять напряжение мужа Татьяна. — Мама сосисок достала.

— Полтора часа простояла! — с гордостью сказала Наина Иосифовна. — Так повезло: буквально через два человека после меня они закончились.

Женщины вышли на кухню готовить ужин.

У своего стола Раиса Максимовна чистила морковь. Копчёная колбаса со шпротами уже были съедены, оставались только греча и растворимый кофе. В банке сгущенки Михаил Сергеевич проделал дырочку и посасывал, читая газеты: он любил сладкое. Да и есть после сгущёнки не так хотелось.

Последнее время Раиса Максимовна и женщины Ёлкины сблизились в частом кухонном общении. Отношения были весьма тёплые и добрососедские.

— Раиса Максимовна, — обратилась к Гробачёвой Наина Иосифовна, — я взяла на вашу долю полкило сосисок. Надо?

— Какая вы умница, Наина Иосифовна! — обрадовалась Раиса Максимовна. — Разумеется, не откажусь. А то я пошла в эту их лавку, и — представляете! — везде такие очереди! Если что-нибудь дают, то просто давка. Но в овощном отделе очереди почти не было. Вот я и взяла три кило моркови. В нашем возрасте полезны овощи.

— Конечно-конечно, Раиса Максимовна, — сказала Татьяна с некоторой иронией. — Но, думаю, Михаилу Сергеевичу иногда хочется всё же что-нибудь мясного.

— А мы можем поделиться с вами гречневой крупой! — щедро предложила Раиса Максимовна. — Представляете, какое счастье: Мише… — Раиса Максимовна замялась. — Ну, в общем, в одной организации нам выдали продуктовый набор, и в нём было два килограмма гречи! Один килограмм мы вполне можем уступить вам. Нужно жить по-соседски, не правда ли?

— Конечно, Раиса Максимовна, — согласилась Наина Иосифовна. — Нам с вами делить нечего. Наши мужья уже всё поделили, — с долей горечи вздохнула она.

— Вот хорошо! — продолжала радоваться Раиса Максимовна, не слушая Ёлкину. — А я-то ломала голову, чем мне накормить Мишу. На первое я приготовлю овощной суп, а на второе отварю сосиски с гречневой кашей. Это же просто королевский обед!

У Ёлкиных нет денег

— Папа, это невыносимо в конце-концов! — сорвалась Татьяна после очередной серии ударов теннисного мяча по дверям. Но тут же попыталась оправдать высокий тон: — Глеб будет нервным. Да и у меня нервы на пределе уже.

Борис Николаевич швырнул на стул ракетку и подобрал теннисный мяч.

«Какой я стала раздражительной, — подумала Татьяна. — Проклятая нищета, эти идиотские условия существования!»

— Ну папка, — стала она ластиться к отцу. — Ты же видишь, в какой тесноте мы живём… Папка, послушай, — нерешительно начала Татьяна. — Я понимаю, тебе это может быть неприятно… — И, наконец, решилась. — Папа, может быть, ты сходишь… куда-нибудь… — у Татьяны не повернулся язык сказать «попросить», — объяснить… что мы бедствуем, что остались без средств к существованию… Может быть, нас прикрепят к какому-нибудь… — «распределителю» она тоже не посмела выговорить, зная отношение к ним отца, — отделу по распределению продуктов… — И стала быстро оправдываться: — Не для себя! Папа, на одних макаронах мы детей не поднимем. Им нужны витамины!

— А мы как выросли?! — резко ответил Борис Николаевич, чувствуя, что ему наступают на больную мозоль. — На одной картошке, впроголодь! И, как видишь — ничего! До стольких лет дожили!

— Папа, сейчас другое время!

— Для хапуг и приспособленцев время всегда было самое ихнее.

— Папа, ты же знаешь, что мы не хапуги и не приспособленцы. Но так жить, как мы сейчас живём, нельзя, пойми! А о том, как вы выросли, мы наслышаны.

— Никуда я не пойду! — категорично заявил Ёлкин.

Впрочем, другого ответа Татьяна от отца и не ожидала.

— С голоду дохнуть буду, а никуда не пойду! — не унимался Борис Николаевич. — Тем более к коммунистам! И не заикайся мне больше об этом! — и добавил: — У меня по крайней мере, хоть какая-то, но есть пенсия!

— Боря, уже август заканчивается, а пенсии за июль ещё не выплатили, — посетовала из своего угла Наина Иосифовна, вывязывая носок.

— У нас нет денег, папа! — сказала Татьяна. — Нам не на что покупать продукты!

Тут, как нарочно, в комнату ворвался Борис-младший и, задрав ногу, заявил:

— Ма! Погляди, чего с моей кроссовиной — вся вдрызг. Мне не в чем будет ходить на занятия!

— Потому что ты ничего не бережешь! — снова сорвалась Татьяна. И снова подавила свой всплеск.

«Вспыльчивая, как отец», — подумала о дочери Наина Иосифовна.

— Боря, — уже мягче стала объяснять Татьяна, — теперь тебе придётся беречь свои вещи, потому что новых мы тебе не скоро сможем купить. Ты сам видишь, что наше материальное положение значительно ухудшилось. Ты уже взрослый и должен это понимать.

— Ма, но я ведь тоже могу как-то зарабатывать деньги, — предложил Борис-младший.

— Ах, Боря, ну как ты сможешь заработать? Ты же видишь, чего стоит найти работу Алексею.

Борис Николаевич вдруг с силой ударил кулаком о стену, так, что она задрожала, и выскочил из комнаты.

— Софка! — ворвался он в комнату к Софоклу. — А ну быстро идём на рыбалку: мне позарез к вечеру рыбы наловить надо!

Софокл как раз пришивал оторванный ремень к сумке, которую нашёл в мусорном баке.

— О чём речь, Николаич! — расплылся он в улыбке. — Гля, Николаич, какой мировой радикуль я нашёл в помойке! На рыбалочку, или ещё куда — в самый раз, — похвалился Софокл своим приобретением. И тут же щедро предложил: — Хошь, подарю?

— Не надо, — поморщился Ёлкин. — Черви-то есть у тебя?

— Это дело плёвое, — успокоил друга Софокл. — Это мигом: я во дворе место знаю, там червей навалом. Сбацаем!

— Ты, Иосовна, сходила бы в собес, да заявление на материальную помощь подала б, — посоветовала Наине Иосифовне Ниловна, видя, что последние дни Ёлкины «сидят» на одних макаронах. — Ведь вы теперь малоимущие.

— А что, могут дать? — смущённо спросила Наина Иосифовна.

— А как же? Я каждый год пишу, каждый год мне и дают. Как я одинокая пенсионерка.

— И сколько дают?

— Много-то не дадут, но маленько дать могут. Я тебе скажу куда, ты и сходи. Сегодня как раз приёмный день у них.

«Может и вправду сходить?» — подумала Наина Иосифовна.

Она, никому ничего не сказав, — а то не позволили бы — отправилась по указанному Ниловной адресу.

В коридоре собеса сидело так много пенсионеров, что Наина Иосифовна растерялась: она не ожидала встретить здесь столько народу. Она прошла по длинному коридору, читая объявления на стенах и надписи на дверях. На одной из многочисленных дверей висела бумажка, на которой крупными буквами было написано: «Приём заявлений на материальную помощь».

— Сюда есть кто-нибудь? — спросила Наина Иосифовна.

Оказалось, что именно сюда-то все и сидят. Наина Иосифовна оглядела длинную, по обе стороны коридора, очередь и решила было уйти. Но вспомнила, что у них совсем нет денег, и осталась.

Она стояла у стены, держа в руках впереди себя сумочку, потому что не было свободного стула. На неё пялились старушки. Краем глаза она тоже рассматривала их. Боже мой, как бедно все они одеты, думала Наина Иосифовна. И как шикарно одетой на их фоне смотрелась она. Хотя Наина Иосифовна совсем не любила наряды, а идя в собес, оделась совсем скромно. Но всё равно это был костюм из дорогой материи.

Но вот, видимо, кто-то из старушек узнал Наину Иосифовну, и в очереди зашептались, показывая на неё глазами. Наине Иосифовне совсем стало неловко. Она повернулась к стене и уткнулась носом в какое-то объявление:

«Для получения материальной помощи необходимы документы:

— справки о прописке всех взрослых членов семьи (ф.9);

— справки о доходах всех работающих членов семьи…»

Наина Иосифовна повернулась и тихо пошла к выходу.

«Обирать этих несчастных… Да ещё набегаешься за всякими справками».

В конце концов она может вязать и продавать носки. Близится осень, холода, их будут брать. Родным ничего не говорить. Лёша найдёт работу, будет получать зарплату, а им с Борисом выплатят же когда-нибудь пенсии!

К вечеру Борис Николаевич вернулся сияющий и выложил на кухонный стол перед женой и дочерью три подлещика, два карпа и несколько уклеек. Свой улов отдал ему и Софокл.

— Из голов можно сварить уху, а тушки поджарить, — предложила Наина Иосифовна, собираясь ввести строгую экономию во всём.

За ужином у всех настроение было подавленное, за исключением Бориса Николаевича и Глебушки. Борис Николаевич был горд тем, что снова в состоянии кормить семью, а Глебушка веселился от того, что был весел дед.

И гол, и бос…

Борис Абрамович Бесовский перебирал голыми ногами. По ним струилась вода, стекала на подстеленный под ноги целлофановый пакет (хоть Борис Абрамович и драил ванну порошком и хлоркой перед тем, как залезть в неё, но становиться босиком всё же побрезговал) и по почерневшей, местами проржавленной коммунальной ванне сливалась в разбитый сток.

«Пора голубых ванн и финской сантехники миновала», — с грустью думал Борис Абрамович.

Обычно Борис Абрамович любил предаваться размышлениям, лёжа в горячей воде с ароматными пенками. У него была шикарная ванна в прежней квартире (о благословенные времена Ёлкина!) в виде большой треугольной ракушки, в которой поддерживалась постоянная температура воды. По голубому фону ванна была разрисована золотыми рыбками, и когда Борис Абрамович шевелился, создавалось впечатление, что рыбки живые, и того и гляди запутаются в густой поросли, покрываюшей тело, будто водоросли затонувшую корягу.

Теперь, видимо, ему придётся размышлять стоя.

Наверное, его несчастья заключаются в том, что он слишком законопослушный. Большинство его коллег (если можно так выразиться) плевали на все эти идиотские постановления коммунистов. Кто-то забаррикадировался в своих домах и до сих пор отстреливается, если к ним приближаются милицейские наряды. Кто-то просто исчез вместе с семьёй. Кто-то бросился сотрудничать с новой властью. Вон Ёсик Кобзон возобновил свою певческую деятельность и ездит по рыболовецким совхозам и животноводческим фермам с программой «Зюзюкин такой молодой и юный опять впереди!» Зато остался жить в своей квартире.

Он тоже ещё многое может. Он поднимется. Его лишили всего его состояния, его недвижимости, ценных бумаг. Но лишить его комбинаторского ума, бешеной энергии, чутья и его способностей не под силу никому. Он обязательно что-нибудь придумает. Он может не спать сутками и должен постоянно находиться в движении. Его мозг не терпит простоя. Ему, Борису Абрамовичу — Великому Комбинатору, не важен результат, ему важен процесс. Без проблем и конфликтов ему скучно. Именно в процессе для него смысл жизни. Он купается в нем, как в голубой ванне с золотыми рыбками. В достижении своих целей он изобретателен и нагл. Он может продать то, что ему не принадлежит; его называли «мастером на все трюки», символом порочности времени. Впрочем, как только его не называли. Но ему все равно. У него свои нравственные принципы. Нравственность нынче не тот товар, на котором можно заработать. Он нравственен перед собой и своей семьёй. Всё остальное его не интересует.

У него остались связи, партнёры по бизнесу. А это тоже состояние. У русских есть хорошая поговорка: не имей сто долл…, то есть рублей, а имей сто друзей. А он, чёрт побери, любит Россию! Да, он полюбил эту страну, этих людей, хотя никогда ни того, ни другого не понимал. И сейчас не понимает. Он не понимает, как мог этот народ, сражавшийся на баррикадах за демократию, снова выбрать коммунистов? Он не понимает, что коммунисты, которые «теперь не те», будут делать со свалившейся на них властью? Такое впечатление, что они сами перепуганы результатами выборов. Зюзюкин не тот парень, чтобы рулить этой страной. Одно дело — выдвигать свою кандидатуру на выборы, и другое — быть у руля. Кишка тонка, не осилит. Ему лучше находиться в оппозиции: для него это положение более выигрышное.

В своё время он, Борис Абрамович, предлагал Зюзюкина на пост премьер-министра, чем его и купил. (Несмотря на то, что оба знали, что этот пост в то время был прочно занят.) Быть может, благодаря тому своему давнему предложению, он не сидит сейчас в «Матросской тишине», а имеет хотя бы относительную свободу.

Конечно, нужно было валить отсюда еще до выборов. Или сразу, как только стали известны их результаты. Дела задержали. В следующий раз — если будет этот следующий раз — он будет умнее.

Интересно, в какую коммуналку поселили Гусинского? Падают ли ему тараканы в суп во время обеда? Долго ли стоит в очереди, чтобы утром справить малую нужду? Как часто его жена моет полы в местах общего пользования? И вообще, какие у него планы на будущее?

Выйдя из ванны, Борис Абрамович привычно пошарил глазами, ища своё изображение во всю зеркальную стену, которая была у него в прежней ванной комнате. Когда-то он вот так, выходя из голубой ванны с рыбками, довольно рассматривал себя в зеркале: он себе нравился.

Однажды ему рассказали анекдот о нём:

«Борис Абрамович Бесовский, выйдя из ванны, довольно осмотрел себя в зеркале, усмехнулся и изрёк:

— И гол — и босс!»

Анекдот ему тоже очень понравился (Борису Абрамовичу вообще нравилось всё, что касалось его персоны). После этого анекдота всякий раз, выходя из ванны, он рассматривал себя в зеркале и, усмехаясь, произносил вслух:

— И гол — и босс.

И довольно хохотал, растираясь махровой простынёй, а потом облачаясь в махровый халат.

Теперь, выйдя из ванны и пытаясь заглянуть в крохотное разбитое зеркальце над умывальником, Борис Абрамович с грустью подумал, что теперь он то же самое — но с одним «с»: «И гол, и бос». Совсем бос. И совсем гол.

Вдруг дверь ванной содрогнулась от ударов, и пропитый голос зло рявкнул:

(вообще-то голос рявкнул совершенно нелитературно, но в переводе на общедоступный язык это прозвучало бы примерно так):

— Долго ты там, лицо еврейской национальности, будешь намывать свои обрезанные гениталии?

Борис Абрамович вздрогнул от неожиданности и подумал:

«Сколько здесь комнат — восемь, кажется? Перестрелять всех к чёртовой матери и сделать евроремонт».

Гениальная идея Раисы Максимовны

Однажды Раиса Максимовна вернулась из походов по магазинам, вопреки обыкновению, в приподнятом настроении.

— Захарик, ты никак что-то вкусное достала сегодня, — догадался Михаил Сергеевич, читавший лёжа на диване газету. — Наверное, нас опять ожидает королевский обед, я так понимаю.

— Ми! Королевские обеды нас теперь будут ожидать каждый день! — торжественно объявила Раиса Максимовна.

— Захарик! — Михаил Сергеевич отложил газету. — Нас прикрепили к бесплатной кремлёвской столовой?! — Он проглотил набежавшую слюну.

— До этого дело, правда, пока не дошло… Но питаться теперь, я думаю, мы будем не хуже, — интригующе проговорила Раиса Максимовна.

— Захарик, ты узнала, что один наш западный счёт не обнаружили?! — страшным шёпотом спросил Михаил Сергеевич.

— Ах, Ми, — простонала Раиса Максимовна, — я тебя умоляю: не сыпь соль на рану. Вспоминать об этом невыносимо.

— Не томи, Захарик, выкладывай, что ты там придумала, — устал догадываться Михаил Сергеевич. — Ты же у меня генератор идей.

— И все гениальные, заметь, — уточнила Раиса Максимовна. И вздохнула: — Если бы ещё они выполнялись как следует! — она многозначительно посмотрела на мужа. — Если бы у тебя были толковые министры… В августе девяносто первого…

— Ну, Захарик… — Михаил Сергеевич поморщился: теперь соль на рану сыпанула ему супруга. — Если бы не… наш сосед, — Гробачёв понизил голос и показал глазами на стену, — я думаю, мы жили бы по-другому. Мы оба его недооценили, согласись.

— Мы недооценили наш народ! — патетично воскликнула мадам Гробачёва. — Так вот, Ми, о народе. В этом и заключается моя идея. Ми, мы с тобой пойдём в народ!

Михаил Сергеевич поднялся и сел на диване.

— Захарик, ты предлагаешь, чтобы я снова стал работать комбайнёром, как когда-то в Ставрополе?!

— Упаси Боже, Ми! — испуганно воскликнула Раиса Максимовна. — Мы с тобой своё отпахали.

— Тогда не понял.

— Ми! — снова торжественно провозгласила Раиса Максимовна. — Мы пойдём в народ просить милостыню!

— Ты хочешь предложить нам пойти побираться? — оторопело спросил Михаил Сергеевич.

— Зачем же так уничижительно? — Раиса Максимовна подсела к мужу на диван и стала выкладывать свой очередной план выхода из тяжёлого положения. — Я сегодня, пройдя по магазинам и, разумеется, ничего кроме капусты и моркови не купив, решила немного прогуляться. В одном подземном переходе я увидела молодого человека в камуфляжной форме. Он был без ноги и сидел в инвалидной коляске. На его коленях лежал чёрный берет для милостыни. Я обратила внимание, что ему очень хорошо подают. Я думала, ну мелочь какую-нибудь, на хлеб. Ничего подобного! Я подошла ближе и заглянула в берет: там были рубли, трёшки и даже пятёрки! Он выгреб содержимое берета в карман и в него снова посыпались деньги. Я простояла целый час, и за это время он несколько раз выгребал деньги из берета. Я подошла к нему, назвалась представительницей благотворительного фонда, и мы разговорились. Я предложила ему помощь, работу в нашем фонде. А он — вообрази себе! — засмеялся так цинично и говорит: «Зачем мне работать, если здесь я имею в день больше, чем заработал бы на каком-нибудь предприятии». Видимо, успех и лёгкие деньги вскружили ему голову, он разоткровенничался и признался, что совсем не воевал, а ногу потерял, строя коттедж у какого-то нового русского: придавило плитой. Тот его, конечно, вышвырнул на улицу ни с чем. А камуфляжная форма — имидж. Так больше подают.

— Вот негодяй! — возмутился Михаил Сергеевич. — Это же спекуляция на чувствах людей, на их сострадании!

— Ми, наш народ обожает сострадать! Если мы тоже выйдем в народ просить милостыню, он нам тоже будет сострадать!

— Ты что же, предлагаешь мне ампутировать ногу?! — ужаснулся Михаил Сергеевич.

— О, Ми! Тебе вечно лезут в голову разрушительные идеи! Разрушитель ты мой, — ласково погладила мужа по щеке Раиса Максимовна. — Успокойся, мой милый, увечить себя совсем не требуется. Главное — создать имидж! Представь себе: идёт народ, видит нас — бывшего президента СССР и его супругу, просящих у них милостыню — и думает: «Ах, до чего их довели! Сначала демократы, а теперь эти коммунисты. Наверное, им живётся ещё хуже нашего, если они вышли на улицу просить у нас милостыню. Нужно с ними поделиться». Народ сердоболен. Он вспомнит, что при нас им жилось совсем неплохо. А кое-кто очень хорошо нажился, благодаря перестройке, которую мы с тобой, Ми, развернули. Это стоит признать. И они поделятся! Поделятся теми крохами, которые перепадают им. А может быть, и тем состоянием, которое они нажили благодаря нам. Ми! Как ты думаешь, в чём мне пойти в народ?

До поздней ночи Михаил Сергеевич и Раиса Максимовна готовили плакатики и прикрепляли к ним верёвочки, чтобы их можно было повесить на шею. На одном плакатике было написано:

ПОДАЙТЕ БЫВШЕМУ ПРЕЗИДЕНТУ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

На другом:

ПОДАЙТЕ СУПРУГЕ БЫВШЕГО ПРЕЗИДЕНТА СОВЕТСКОГО СОЮЗА

От тюрьмы и от сумы…

К вечеру следующего дня супруги Гробачёвы вернулись из народа счастливые и окрылённые удачей. Когда они выгребли на стол содержимое своих карманов и дамской сумочки Раисы Максимовны и подсчитали, оказалось, что подавали им весьма неплохо. К их пенсиям, которые им пока ещё никто не выплачивал, это была весьма существенная добавка.

— Ты знаешь, Ми, — Раиса Максимовна плюхнулась на диван и стала возбуждённо делиться впечатлениями, — оказывается, меня народ любит! Я даже не предполагала, что мне будут подавать! Ведь когда мы с тобой, Ми, были у власти, нужно признаться, они меня не любили.

— Захарик, тебя не любили, потому что ты была первая жена генерального секретаря, которая стала перед ними показываться. У нас ведь до меня все генсеки разъезжали без жён. Их жёны, как царицы в старину, сидели по теремам. И вдруг появился молодой симпатичный генсек, да ещё с красавицей женой. Ты помнишь, Захарик, какие жёны были у Брежнева и Черненко? Их же невозможно было показывать народу! Это хорошо, что они сидели дома, а то народ не понял бы. А ты у меня была настоящая первая леди государства… — в голосе Михаила Сергеевича появилась нежность.

Он подсел к жене на диван, и она положила ему голову на плечо.

— Ах, Ми, — засмеялась Раиса Максимовна. — Они видели, что я так явно любима и нескрываемо счастлива. Вся страна — несчастна, а она, видите ли — счастлива!

— За это тебя и невзлюбили, мой Захарик. Но это же наш русский народ! Он не любит чужого успеха. Он любит обиженных и убогих. Таких, как он сам. Мы были у власти, и нас не любили. А теперь мы стоим и просим у них подаяние — бедные, обиженные — и они нас полюбили. Ты знаешь, Захарик, я думаю, если бы с кем из нас случилось что-нибудь, ну, не дай Бог, конечно, то они бы нас очень жалели. Я так думаю.

Потом Михаил Сергеевич сходил в ближайший из кое-где оставшихся коммерческих магазинов, и на всю их дневную выручку накупил продуктов. Он купил колбасу (не «отдельную» по два-двадцать, а настоящую, твёрдого копчения); сыр (ах, как он любит сыр и как он по нему соскучился!); две банки шпрот (ну какой же праздничный стол без шпрот?); нарезку сёмги (о, они забыли её вкус!); куру-гриль (м-м… как они вонзятся сейчас в неё зубами… Сколько можно сидеть на морковке?) и бутылку «Советского» шампанского» (кутить, так кутить!). Ещё оставалось немного денег, и Михаил Сергеевич хотел было купить своей экс-первой леди государства веточку лилии, но подумав, купил её любимое миндальное пирожное.

Ужин у четы Гробачёвых получился воистину королевским. Спать они легли счастливые, окрылённые удачей.

Чтобы увеличить сборы и не слишком привлекать к себе внимания одновременным скоплением, Раиса Максимовна предложила рассредоточиться по городу и работать автономно.

Сборы действительно возросли.

А ещё через несколько дней Михаил Сергеевич довольно объявил Раисе Максимовне:

— Захарик, я нашёл Золотую Жилу! Возле гостиниц «Интурист». Они бросают мне в шляпу доллары!

И Михаил Сергеевич выгреб из карманов на диван смятые купюры инвалюты. Когда они с Раисой Максимовной разложили по стопочкам баксы (рубли отдельной жалкой кучкой) и пересчитали, получилась весьма значительная сумма.

— Захарик, я богат, как Крез! Я заработал за день больше своей месячной пенсии.

— Ми, я же говорила, что Запад нам поможет. Теперь с голоду мы не умрём.

— Да, Захарик, процесс пошёл. Главное, что процесс пошёл! Какая ты у меня всё-таки умница! Какая хорошая идея пришла тебе в голову!

— Плохих идей у меня не бывает, — снова кольнула мужа Раиса Максимовна. — Разве плохая по своей сути была моя идея перестройки? Или ГКЧП?

— Захарик, я тебя очень прошу, давай не будем об этом, — взмолился Михаил Сергеевич. — Не будем портить сегодняшний вечер. К тому же всё давно говорено-переговорено.

Генератор гениальных идей Раиса Максимовна тяжело вздохнула и не стала противоречить мужу. Действительно, за столько лет все их просчёты были проанализированы сотни раз, разработаны всевозможные варианты изменений хода событий. Вспоминался и анализировался едва не каждый их день и шаг. Сколько об этом можно? Но ноют старые раны, отравляя жизнь.

— Захарик, я думаю, если дело так пойдёт дальше, тебе не стоит выходить работать, — сказал Михаил Сергеевич, возвращаясь к прежней теме. — Я один смогу зарабатывать достаточно.

— Но Ми, я так люблю общаться с народом! — взмолилась Раиса Максимовна. — К тому же мы больше никуда не ходим, нигде не бываем, а мне нужно общение. Без людей, без общения я стану чахнуть. Нет, Ми, я думаю, ради развлечения хотя бы изредка я буду выходить в народ. Я вполне могу позволить себе этот невинный каприз, не правда ли, дорогой?

— Как хочешь, Захарик, — миролюбиво разрешил Михаил Сергеевич.

По случаю открытия Золотой Жилы Михаил Сергеевич даже сходил в валютный магазин. Правда, он остался всего один на всю Москву, и туда пускали только иностранцев. Но Михаил Сергеевич сунул вышибале у входа доллар и стал обладателем бутылки настоящего бургундского вина. Вечером они с Раисой Максимовной устроили маленький семейный праздник при свечах и плотно закрытой дверью. А пустую бутылку и красивые обёртки от вкусной еды Михаил Сергеевич спрятал в портфель, чтобы завтра где-нибудь на улице выбросить.

Бизнес Татьяны Доченко

Татьяна стояла возле входа в ГУМ и продавала утюги.

Лёша наконец нашёл работу сменного мастера на заводе бытовых электроприборов: больше никуда было не устроиться. Аванс ему выдали утюгами.

Покупатели проходили мимо, равнодушно глядели на утюги, не замечая продавщицы, — чему Татьяна втайне радовалась: не так-то просто ей было выйти на улицу с товаром. Перед этим даже состоялся маленький семейный совет. Вернее, маленький скандал.

Прийдя утром с работы, злой и удручённый Алексей внёс в комнату мешок с какими-то коробками, швырнул их в угол и сказал:

— Вы от меня аванс сегодня ждали? Вот выдали нам аванс — целый мешок, видите?

— Что, столько денег?! — воскликнул Борис Ёлкин-младший и бросился к мешку. Но заглянув в него, произнёс разочарованно: — У-у, да это коробки с утюгами…

Татьяна с Наиной Иосифовной вопросительно посмотрели на Алексея.

— На счету у завода, видите ли, нет денег! — давя в себе бешенство, объяснил он. — Вот и дают получки готовой продукцией.

— Но что мы будем делать с этой вашей готовой продукцией? — оторопело спросила Татьяна.

— Не знаю! — огрызнулся Лёша.

— Их можно продать! — догадался Борис-младший.

— Ну и кто же их будет продавать? — поинтересовалась Татьяна.

— Что ж, я, наверное, — вздохнула Наина Иосифовна.

— Ещё не хватало! Мама! — вскипятилась Татьяна. — Мы тебе этого не позволим!

Воцарилась минутная пауза.

— Боря… — нерешительно начала Татьяна, обращаясь к сыну. — Молодёжь, между прочим, бизнесом не брезгует заниматься… Продавать там чего-нибудь…

— Да! Сейчас! — встрепенулся Борис-младший. — Я утюгами торговать пойду! Ну ты даёшь, ма!

— А что? Ребята твоего возраста…

— Да ты чего, мам? Да меня сокурсники увидят…

— Танюшка, ну ничего страшного, если я выйду постою, — опять робко предложила Наина Иосифовна. — А отцу мы ничего не скажем. Он и знать не будет.

— Нет, мама!

— Но ведь нам не на что жить!

Разозлённая Татьяна схватила мешок с утюгами и выскочила на улицу.

— Вон, гляди, Татьяна Доченко, дочь Ёлкина, с утюгом стоит, — услышала она вдруг вполголоса сказанную фразу. — Продаёт, что ли?

Татьяна увидела толстую тётку, показывающую на неё пальцем мужу.

— Где? — остановился муж.

— Да вон, бестолочь! Не туда смотришь!

Бестолочь повернул голову в нужном направлении и встретился с Татьяной глазами. Татьяна отвела взгляд в сторону.

«Как в зверинце, — подумала она. — Чёрт бы их всех побрал!»

Покупатели к утюгам не подходили. Зато подошёл молоденький сержант милиции, козырнул:

— Татьяна Борисовна?

— Н-ну? — отозвалась Татьяна, уже всё понимая.

— Вы знаете о том, что торговля с рук здесь запрещена?

— Что вы говорите? Это очень интересно!

— По закону я должен вас отвести в отделение милиции, оштрафовать и конфисковать товар.

— Конфисковать мои утюги?! А вы знаете, что это зарплата моего мужа за полмесяца работы? А вы знаете, что нам жрать нечего?

— Меня это не касается. В этом месте торговля с рук запрещена.

— А где торговля с рук не запрещена? — Татьяна решила сменить тон, понимая, что конфликтовать с милицией лучше не надо.

— Меня это тоже не касается. Я не знаю. Знаю, что здесь запрещена, и всё. Штраф десять рублей.

— Товарищ сержант, — попросила Татьяна, — не нужно меня в отделение милиции с конфискацией. И штраф не нужно. Я больше не буду. В этом месте. Честное слово.

— Ну хорошо, Татьяна Борисовна, лично для вас, — смилостивился милиционер. — К тому же, учитывая, что вы первый раз. Идите. Привет Борису Николаевичу. Но если ещё раз увижу — пеняйте на себя.

— Спасибо, товарищ сержант! — истово прошептала Татьяна. — Больше не увидите. Никогда. Обещаю! — А про себя подумала: «У, мент поганый! Взятку вымогал, небось».

Она взвалила на плечи мешок с авансом мужа, соображая, куда бы ей податься.

«Выйти бы сейчас на Красную площадь, да крикнуть гуляющим там иностранцам: «Смотрите, до чего коммунисты довели народ! Сообщите это всему миру! Нас изводят, нас уничтожают! Мы превращаемся в животных! «Завоевал бы нас кто-нибудь, что ли? Ведь нас сейчас бери голыми руками. И надёжного тыла, как в Отечественную, у страны не будет».

Татьяна спустилась в подземный переход. Как обычно, здесь было шумно: кто-то бренчал на гитаре, подвывая a la «авторская песня», кто-то на скрипочке душещипательно выводил полонез Огинского. Вдруг у киоска с сувенирами Татьяна увидела знакомую фигуру, и кровь бросилась ей в голову: это был Михаил Сергеевич Гробачёв! На шее у него висел плакатик «Подайте бывшему президенту СССР», а в руках он держал шляпу. Тут в переход спустилась стайка иностранцев. Они окружили Гробачёва и загалдели на своём иностранном. В шляпу щедро посыпались «зелёные».

«Вот бизнес, так бизнес! — искренне позавидовала Татьяна. — Может, и мне бы подали?»

Нет, нужно продавать утюги. Татьяна перекинула мешок на другое плечо и подалась на Тушинский рынок.

Возле рынка, образуя живой коридор, в два ряда стояли торговки, держа в руках свой нехитрый товар.

«Коллеги!» — с иронией окрестила их Татьяна, выискивая себе место в цепочке.

— Подвиньтесь немножко, пожалуйста, — вежливо попросила она двух женщин в цепочке, намереваясь встать между ними.

— Куда это мы должны двигаться? — огрызнулись те. — Здесь и так тесно. Идите в другое место!

— Подвинешься! — рассвирепела вдруг Татьяна и толканула мешком с утюгами торговок так, что те дружно разлетелись в разные стороны. Она прочно заняла своё место в цепочке.

— Нет, вы посмотрите на неё! — попыталась воззвать к коллегам обиженная торговка футболками. Но, оценив весовые категории свои и новенькой, замолчала.

Другая подвинутая торговка держала в руках финскую гладильную доску, и Татьяна опасливо на неё покосилась. Но торговка доской, видимо, решила, что терять времени на драку нечего, работать надо.

«На рынке побеждает сильнейший, всё правильно, — подумала Татьяна, поставила у ног мешок и вытащила из него утюг. Покосилась на гладильную доску: — А мы сочетаемся».

У соседней торговки пожилые супруги купили её финскую доску.

— И утюжок возьмите, — предложила Татьяна.

— Спасибо, но у нас «Тефаль», — гордо сказала жена.

— «Тефаль» думает о нас», — процитировал муж старый рекламный ролик.

«Кто бы обо мне подумал», — вздохнула Татьяна.

— Наши утюги жгут! — обличительно сказала жена. — К ним прилипают ткани! И гладить нужно через тряпочку — ужас!

Напротив Татьяны стояла женщина, торгующая чайниками.

— Мужу аванс выдали чайниками, — объясняла она покупателям.

— А моему молотками! — отозвалась другая торговка. В руках она держала веером три молотка.

«Хорошо, что Лёша не устроился на завод шарикоподшипников или «Серп и молот», — порадовалась Татьяна.

К вечеру она продала два утюга.

«Если я каждый день буду продавать по два утюга… — подсчитывала Татьяна. — Их двадцать — это десять дней… Десять дней мучений… А потом ещё будет зарплата!»

Домой Татьяна возвращалась поздно — голодная и злая. Осенние дни заметно убавились, на город надвигались сумерки. Проходя через скверик, Татьяна увидела на парковой скамейке одиноко сидящего молодого мужчину с кейсом. Мужчина мечтательно уставился в пространство и блуждал улыбкой.

«Холостяк, что ли? — подумала Татьяна. — Может, ему утюг предложить?»

Она вскинула на плечах мешок и двинулась к мужчине.

— Вам утюг не нужен? — устало спросила она его.

Мелкий банковский служащий Костя Перепёлкин отработал сегодня свой первый день на новом рабочем месте. Мало того, что его одного взяли из нескольких претендентов на вакансию, но ещё прямо сказали о возможности карьеры с его данными. О, перед ним открываются такие возможности! У него впереди жизнь, полная успехов и бьющего через край счастья! И за соседним столом сидит такая хорошенькая Юлечка… Как она ему улыбалась на его удачные остроты!

Предавшись сладким грёзам, Костя не заметил, как перед ним возникла крепкая женская фигура с мешком за плечами. От неожиданности Костя не на шутку струхнул. Он инстинктивно поджал ноги и вцепился в кейс.

«Бить будет или просто ограбит?» — пронеслось в его голове.

— Вам утюг не нужен? — грозно спросила тётка с мешком.

— Что?! — заорал Костя от страха.

— Утюг, спрашиваю, не нужен? — ещё грознее надвинулась на него тётка.

«Убьёт! — догадался Костя. — Утюгом и убьёт!»

— Нет! — Но тут же подумал, что быть может это наркоманка, а им безопаснее дать денег. И он опять заорал: — То есть да! Сколько?

— Пятёрка, — сказала тётка.

Костя дрожащими руками достал бумажник, вынул оттуда первую попавшуюся купюру и сунул тётке с мешком. Пока тётка рассматривала купюру, Костя вскочил и бросился наутёк.

— Эй, а утюг-то? — крикнула ему вдогонку тётка.

Но покупателя и след простыл.

Татьяна рассмотрела купюру — это была десятка, недоумённо посмотрела вслед чокнутому молодому человеку и подумала:

«Может, мне по ночам ходить утюги продавать?»

Софокл жарит пельмени, а Чубайс занимается приватизацией

В одно воскресное утро жильцы коммунальной квартиры № 51 намертво задраились по своим комнатам, опасаясь выйти в коридор или — о ужас! — на кухню, потому что Софокл в очередной раз жарил пельмени, найденные им в помойке.

— Помоечная ты душа, Софка, — прикрыв нос пиджаком, на кухню вошёл Вовчик Железо.

— А чё, я ж не ворую, — защищался Софокл.

— Лучше воруй, да живи по-человечески! От тебя ж помойкой за версту несёт. Вонь на всю квартиру развёл.

— Ничё, я счас, быстро!

Наконец Софка унёс в комнату своё ароматное жаркое, и жильцы с опаской стали выползать из своих комнат, как после газовой атаки. Раиса Максимовна сделала себе и Михаилу Сергеевичу марлевые повязки.

— Неужели он это будет есть?! — с ужасом спросила она соседей через повязку.

— У него внутри всё проспиртовано, ни одна зараза не пристанет, — хмыкнул Вовчик Железо. — Перед едой ещё хряпнет.

— Какая антисанитария! — Раиса Максимовна закатила глаза над повязкой.

— Опять у меня Чубайс проклятый сосиски спёр! — раздался вдруг вопль Серёгиной.

Тут все обратили внимание на кота, который, воспользовавшись отсутствием на кухне народа, доедал в углу сосиску, ловко выдавливая её лапой из целлофана.

— Он их приватизировал! — заржал Вовчик Железо.

— У, ворюга рыжий! — погрозила Чубе кулаком Серёгина. — Когда подавишься уже, прорва? Чем я своих охломонов кормить буду?

— А зачем же вы, милочка, держите продукты на окне? — спросила из-под повязки Раиса Максимовна. — Нужно в холодильнике.

— Чего? — не поняла её Серёгина.

Раисе Максимовне пришлось повторить вопрос.

— А на какие шиши я его ремонтировать буду? — спросила Серёгина. — Уж год как сломался.

— Нужно же что-нибудь делать. Так жить нельзя! — заключила Раиса Максимовна, выкладывая на стол яйца и ветчину, принесённые из своего холодильника.

— Чего она там гудит? — обратилась Серёгина к Харите Игнатьевне, опять не расслышав Раису Максимовну.

— Говорит, что мы плохо живём, — пояснила мадам. — Говорит, нужно жить, как они с Михаилом Сергеевичем.

— Купил бы вола, да глядь — попа гола! — обозлилась Серёгина. — Угонишься за вами, как же!

— Ведь вы ещё довольно молодая женщина… простите, забыла ваше имя-отчество, — снова обратилась Раиса Максимовна к Серёгиной. — Вполне могли бы выйти замуж.

— Что? — опять переспросила Серёгина. — Да снимите вы свой намордник!

Раиса Максимовна, глубоко оскорблённая таким хамством, замолчала и занялась приготовлением завтрака супругу.

— Это где же вы, Раиса Максимовна, позвольте полюбопытствовать, всё время импортную ветчину в банках достаёте? — поинтересовалась Харита Игнатьевна, кося взглядом в сковородку Гробачёвых.

Раиса Максимовна, не ожидая, что ей придётся отчитываться за свои продукты перед соседями, растерялась.

— М… м… По случаю достала. Зашла в маг… в лавку, а там как раз ветчину выбросили, представляете?

— Давка была, небось? — сочувственно спросила Харита Игнатьевна.

— Да уж, пришлось постоять.

— И в вашем помойном ведре импортные упаковки валяются, — подозрительно заметила Серёгина. — Вчера банку из-под оливок видела.

— Это где же вы, Раиса Максимовна, такую лавку надыбали, что как ни прийдёте, вам импортный товар выбрасывают? — поинтересовалась Харита Игнатьевна. — Может, адресочек подскажете?

Раиса Максимовна испугано стрельнула глазами на восседающего у своего стола Вовчика Железо. Тот ковырял в зубах спичкой и был, казалось, ко всему безучастен. На самом деле по своей закоренелой привычке он всё сёк. Малейшие детали. И вопросы-ответы этих вобл сёк, и как Гробачиха глазами стреляет.

«Тэ-эк… очень интересно… Откуда это у простого советского пенсионера импортные продукты водятся? — разгрызая мощными челюстями ароматную спичку, размышлял он. — Это дело нужно проследить…»

А Раиса Максимовна, оскорбившись пуще прежнего, сосредоточилась на заливке яйцами обжаренных кусочков ветчины.

«Вот стервозные бабёнки, привязались, — думала она. — Нужно будет в комнате электроплитку поставить, там готовить. И как это упаковки от продуктов очутились в кухонном ведре? Наверное, Ми подвёл: он бывает таким рассеянным».

Выходя из кухни с шипящей сковородкой, Раиса Максимовна столкнулась с Наиной Иосифовной в переднике, идущей готовить завтрак для своей семьи.

— Здравствуйте, Наина Иосифовна, — промычала ей из-за повязки Раиса Максимовна.

Наина Иосифовна не поняла, но догадалась, что с ней, наверное, здороваются, и вежливо ответила.

«Всё-таки передник госпоже Ёлкиной идёт гораздо больше, чем драгоценности», — с иронией подумала Раиса Максимовна.

Ну какая Наина первая леди? Настоящей первой леди была только она, госпожа Гробачёва. И не скоро ещё будет у нас первая леди, равная ей. О, она просто рождена, чтобы быть первой. Во всём первой!

— А почему Раиса Максимовна в повязке, она не заболела? — обеспокоено спросила Наина Иосифовна у соседей.

— Заразиться боится, — поджав губы, объяснила Серёгина. — От нас микробы летят.

— Гы-гы-гы! — заржал Вовчик Железо, сверкая фиксой при кухонной лампочке.

Он любил иногда сидеть на кухне среди женщин, готовящих еду. Он восседал на своём высоком деревянном табурете, опершись о крашеную стену и посасывая спичку. Среди женщин он расслаблялся, чувствуя себя царьком. Он видел, как они косились на него от своих кастрюль и начинали говорить тише. Он любил, чтобы его боялись. Как боялась тихая его подружка Нинка, исправно и тихо его обслуживающая. Она тихо впорхала на кухню, не поднимая блеклых глаз, торопливо готовила что-нибудь и тихо уносила в комнату. Тихо юркала в ванную поздней ночью и бесшумно стирала его пожитки. Никто никогда не видел, чтобы она проходила в туалет или ванную днём. Так же тихо, не пикнув, она ублажала своего рычащего и сопящего кавалера. И, счастливая, растворясь в коммунальном коридоре, возвращалась домой — тоже в коммуналку, где жила с больной матерью в одной комнате, заставленной фикусами в огромных эмалированных кастрюлях.

Однажды Вовчик, видя, как его подружка откровенно трясётся перед ним, прижал её к шкафу и догадался:

— Боишься меня, Нинк?

Та испуганно и согласно кивнула.

— Это хорошо, — удовлетворённо сказал Вовчик и загоготал.

— Утром сообщение в «Новостях» было: в Китае землетрясение, — с сочувствием сказала Наина Иосифовна. — Очень много жертв и разрушений.

— Где, в Китае? — переспросил Вовчик Железо. — А, китайцев не жалко: их и так много.

— Как вы можете так говорить? — возмутилась Наина Иосифовна. — Они ведь тоже люди.

— Кто?! Китайцы?! — искренне удивился Вовчик.

Тут на кухню вошли возбуждённые и обеспокоенные сёстры.

— «Маяк» передал: в Тель-Авиве при посадке потерпел крушение самолёт! — с сильным чувством сообщила Ирина.

— Все пассажиры и экипаж погибли, — трагическим голосом возвестила Ольга. — Сто семьдесят шесть человек! Были дети!

— Это в Израиле, что ли? Так там евреи, — сообразил Вовчик и широко зевнул: — Жидов не жалко.

— Вы чудовищное животное! Вам не место на этой земле! — патетично воскликнула Ирина. — Вы недостойны носить гордое имя — «человек»!

— Уйдём, Ирина! — взяла сестру за руку Ольга. — Ты же видишь, нас здесь никто не понимает. Им недоступны возвышенные чувства! Им недоступна духовность!

Сёстры презрительно и надменно окинули всех взглядом и удалились, так и не вскипятив чайник.

— Они у нас духовные, футы-нуты, — едко произнесла Харита Игнатьевна и, пользуясь отсутствием Раисы Максимовны, закурила. — Мы их недостойны.

— А на прошлой неделе пароход возле Одессы затонул, — продолжила Ниловна информационный выпуск. — Погибло то ли восемьдесят, то ли сто.

— Возле Одессы? Так это ж хохлы, — вычислил Вовчик. — Хохлов не жалко: они у нас Крым оттяпали.

— Ничего, у турок Крым отвоевали, и у хохлов отвоюем, — оптимистично заверила Харита Игнатьевна.

— Владимир, а вам хоть кого-нибудь бывает жалко? — не выдержала Наина Иосифовна.

Вовчик чуть не проглотил спичку и удивлённо посмотрел на Наину Иосифовну. Его давно никто не называл Владимиром. Разве что в далёком-предалёком детстве. Даже тихая Нинка, тихо шелестя, звала его Вальдемаром. Для него сам вопрос, и его полное настоящее имя были так непривычны, что впервые за многие годы он не нашел, что ответить.

— Чего на свете творится-то, ба-атюшки, — всплеснула руками Ниловна. — Ну да, ведь год стоит двухтысячный! Конец света! И в Библии написано: в двухтысячном году будет конец света. Всё, пожили, и хватит!

— Это ты, Ниловна, пожила, и хватит, — прервала её Серёгина. — А наши дети? Типун тебе на язык!

Женщины выжидательно посмотрели на Вовчика, будто от него зависело, быть концу света, или нет.

— Конца света не будет, — авторитетно заверил он, успокаивая свой сераль.

Женщины облегчённо вздохнули.

— Пока я жив! — добавил Вовчик, и мощно загоготал, довольный собственным остроумием.

«Боже мой, как тяжело! — с тоской подумала Наина Иосифовна. — И в такой обстановке будут воспитываться Глебушка и Боря. Неужели они никогда отсюда не выберутся?!»

Она торопливо собрала свои кастрюли: слава Богу, макароны — их завтрак — были готовы, и поспешно вышла из кухни.

Тут на кухню ввалился Софокл.

— Ё-моё, — сказал он. — Слыхали новость? Мне счас Николаич сказал — он «ящик» смотрел. Говорит, Зюзюкин дал распоряжение Ленина с кладбища обратно выкопать и снова в Мавзолей положить.

— Брешешь, Софка? — засомневалась Харита Игнатьевна.

— Вот-те крест! Николаич ко мне заходил — плачет, бедный. Говорит, все мои начинания, всё, что бы я ни сделал, коту под хвост. Вот, говорит, Ленина из Мавзолея вынес, да похоронил по-христиански. Так нет, и это Зюзюкин проклятый отменил. Ей-Богу! — побожился Софка и истово перекрестился.

— Свят, свят, — запричитала и Ниловна. — Это где ж видано, чтобы покойников выкапывали?

— Во дела-то! — хмыкнул Вовчик. — Значит, тёсу моего будут выкапывать и с триумфом по новой в Мавзолей положат! — и вдруг заржал во всё горло: — Носятся-то с ним, как с писаной торбой! А вдруг его уже черви есть стали? Выкопают, а он поеденный? Го-го-го!

— Так он же проспиртованный! — сообразил Софокл. — Его ни один червь не возьмёт!

— Ты у нас, Софокл, тоже проспиртованный, — заметила Серёгина. — Тебя тоже ни один червь не возьмёт.

— Ты, Софка, будешь храниться вечно, как Ленин! Го-го-го! — открыл свою необъятную пасть Вовчик.

И все увидели, что золотая фикса у него только одна спереди, а остальные зубы железные.

Сёстры стояли обнявшись у окна своей комнаты, вздрагивая каждый раз от очередного приступа гогота, доносившегося с кухни.

В аскетически убранной комнате сестёр все полки шкафов были уставлены книгами с аккуратными в них закладками. Несколько книг лежало на ночном столике — это были стихи. На стенах висели репродукции великих мастеров, а на окне стояли горшочки с цветами. У сестёр воспитывались две кошки, которых дальше порога своей комнаты они не пускали.

Когда-то у сестёр была шикарная квартира где-то в провинции. Квартира всегда была полна гостей, друзей и веселья. Но сёстры обменяли её на шестнадцатиметровую комнатушку в Москве. Ольга работала в школе учительницей младших классов, а Ирина — телеграфисткой. Обе получали нищенскую зарплату, на которую не могли даже сходить в театр, который обожали. Обе были больны, и дохли от тоски и одиночества: им перевалило за полтинник, и кроме друг друга, кошек и цветов в горшочках у них никого не было.

— Ах, Ольга, — тяжело вздохнув, говорила Ирина. — Как мы страдаем! Ну когда же мы узнаем, для чего все эти наши страдания?!

— Ничего, Ирина, — утешала сестру Ольга. — Нужно работать, много работать! А потом мы отдохнём! Мы ещё увидим небо в алмазах!

Была ещё третья сестра — Маша. Она жила с мужем в другой коммуналке. Оба окончательно спивались, чем приносили ещё большие страдания Ольге и Ирине.

Иногда Маша приходила к сёстрам в гости. Тогда они стояли обнявшись втроём, у окна, зарешёченного крепкими решётками.

ЧМ — крёстный отец

Дальновидные и проворные олигархи и бизнесмены ещё до выборов свалили за бугор переждать результаты. Те, кого задержали дела, ломанулись туда же после выборов, но их останавливали на границе, брали подписку о невыезде и возвращали обратно. На подписку они клали с прибором, так же, как и на зюгановское постановление жить на пенсию и зарплату служащего в коммунальной квартире. Они потихоньку исчезали из поля зрения органов, уходили в подполье и продолжали заниматься своими делами. А дела у них были крутые и серьёзные.

Начинался очередной передел собственности и сфер влияния. Но гораздо кровавее, чем когда бы то ни было: потому что подпольный, и потому, что собственники в своё время не скупились на оружие. И ещё потому, что им было что терять.

По Москве ползли слухи, будто в городе орудуют различные мафиозные группировки, и каждую ночь на улицах происходят их разборки. Каждую ночь москвичи под окнами слышали выстрелы, автоматные очереди, визги тормозов, рёв мощных моторов иномарок. Каждое утро то в одном месте, то в другом ранние прохожие натыкались на кровавые лужи и отстрелянные гильзы. Перепуганные жители боялись выходить на улицу. Едва темнело, они закрывались по своим углам и сидели, не высовываясь, поглощая на нервной почве с трудом раздобытые продукты. И чем больше они нервничали, тем больше поглощали продуктов, и тем меньше их становилось в продаже, и труднее их было достать.

И ещё ходили слухи, что глава самой сильной и влиятельной группировки, которая держит в руках весь город — Крёстный отец по кличке Черномор. И много всяких слухов и догадок ходило о Черноморе…

Как-то Михаил Сергеевич стоял на своём рабочем месте у гостиницы «Россия» — плакатик на шее, шляпа в руке — доллары стриг (наши, «деревянные», тоже, правда, обратно не возвращал). Вдруг к нему бесшумно подкатил белый лимузин с затемнёнными стёклами, открылась задняя дверца и к его шляпе протянулась мужская рука с зелёной купюрой. Михаил Сергеевич, машинально скользнув взглядом по руке и дальше, отметил про себя: «А костюмчик-то целое состояние стоит…» Заглянув в шляпу, он не поверил своим глазам: в ней лежала стодолларовая купюра! Он рванул взглядом на щедрого благодетеля, но увидел в проёме закрывающейся дверцы лишь блеснувшую в солнечных лучах золотую печатку с вензелем на мизинце его руки…

Татьяна, по своему обыкновению, продавала утюги у Тушинского рынка. Вдруг мимо неё промчался белый лимузин с затемнёнными стёклами. Проехав несколько метров, лимузин резко затормозил, дал задний ход и стал к ней подкатывать.

«Уж не Пугачёва ли с Киркоровым? — подумала Татьяна. — Может, им утюг нужен?»

Лимузин остановился возле неё, приоткрылась задняя дверца и мужской голос с наигранным кавказским акцентом спросил:

— Пачом утуг, красавица?

Голос пассажира из лимузина показался Татьяне знакомым, но она никак не могла сообразить, где и от кого так часто слышала его…

— По пятёре, — ответила Татьяна.

Тут же раздался отрывистый смех, тоже очень знакомый, и ей протянулась стодолларовая купюра.

— У меня нет сдачи, — растерялась Татьяна.

— Сдачу оставьте себе, — сказал тот же голос, но уже без акцента. — И утюг тоже, Татьяна Борисовна.

Тут же дверца захлопнулась. Татьяна лишь успела заметить, как блеснула на мизинце правой руки незнакомца золотая печатка с вензелем. Вензель она не смогла рассмотреть.

В погожий сентябрьский денёк Борис Николаевич Ёлкин возвращался с утрешнего клёва. На плече нёс удочку, в алюминиевом бидончике плескалось несколько рыбёшек, и настроение у него было радостное.

Вдруг в нескольких метрах от него раздался визг тормозов, и тут же воздух прорезали автоматные очереди. Прохожие в страхе кто шмыгнул в ближайшую подворотню, кто прилип к земле. Борис Николаевич бросил своё натренированное тело тут же на тротуар, инстинктивно закрыв голову обеими руками. Решив, что это покушение на его персону, он мысленно уже прощался с родными. Но пальба продолжалась, а он лежал живой и невредимый.

— Опять эта проклятая мафия, — выругался лежащий рядом мужчина. — Когда уже они перестреляют друг друга?

— Обнаглели в конец! — высказалась распростёртая на газоне тётка. — Им ночи мало, так они днём свои разборки стали устраивать!

«Прямо как в американских фильмах про Чикаго 20-х годов», — подумал Ёлкин.

Он приподнял голову и увидел, что его бидончик перевернулся, и в луже расплескавшейся воды подпрыгивают и бьют хвостами подлещики.

— Ах ты… — досадливо проговорил Борис Николаевич и, не обращая внимания на стрельбу, стал собирать улов. Вдруг тормоза завизжали прямо над его ухом, и чей-то знакомый до боли голос спросил:

— Как клёв, Борис Николаевич?

Ёлкин приподнял голову и увидел чёрный лакированный ботинок, выглядывающий из проёма приоткрытой задней дверцы белого лимузина. Борис Николаевич скользнул взглядом выше по брючине безукоризненно сшитого дорогого костюма… И на миг сработала его вспышка памяти: он вдруг увидел себя сидящим в своём бывшем кремлёвском кабинете на совещании министров… Поднять голову ещё выше Борис Николаевич не успел, так как взгляд его задержался на золотой печатке мизинца правой руки, придерживающей дверцу. Он рассмотрел вензель на печатке: красивое переплетение букв «Ч» и «М».

Неожиданно где-то совсем рядом снова послышалась автоматная очередь. Тут же дверца лимузина захлопнулась, автомобиль рванул с места и исчез.

«Черномор!» — сообразил Борис Николаевич.

Его больное сердце кольнуло догадкой: он вспомнил этого человека в лимузине! И произнёс одними губами, не смея выговорить это имя вслух и полностью:

— Черном…

Да, это был он.

Если нельзя купить, значит, нужно украсть

Борис Николаевич постепенно приходил в себя. На рыбалочку с Софоклом ходил, с Борькой удары мячом о дверь (за неимением кортов) отрабатывал, с Глебушкой возился. Понемногу отпускало.

Татьяна тоже без дела не сидела.

Погребок Арины Родионовны хоть и вместил кое-как в себя SОНЬКУ в разобранном виде, но оказался тесноват для её сборки и функционирования. Его пришлось расширить, соорудив целую подпольную лабораторию с бетонным полом и отдельным, из сарая, ходом. Провели телефон. Работали по ночам, землю вывозили на тачках в ближайший лесок. На это мероприятие Татьяна ухнула все свои приработки и сто долларов, что подарил ей Черномор.

И вот, с трудом скрывая радость, Татьяна сообщила Борису Николаевичу обо всех их приготовлениях и номер телефона прямой связи с «главным конструктором». И увидела, как вспыхнули и загорелись надеждой отцовские глаза.

— Танюха, молодчина же ты у меня! — развеселился и Борис Николаевич. — Ну прямо вся в меня, понимаешь!

— Папка, второго нашествия коммунистов Россия не переживёт, — улыбнулась «Танюха», радуясь возвращению отца к жизни.

— Я тоже не переживу. Теперь это дело я беру под личный контроль. Хватит в постели валяться, понимаешь. Все бока уже отлежал. Ну-ка, где телефончик Гения-то нашего? Звонить сейчас ему буду!

В SОНЬКЕ что-то шумно переливалось, шипело и булькало, а главный конструктор так увлёкся своей работой, что не слышал телефонной трели. Наконец, решив передохнуть, он отложил паяльник и откинулся на спинку стула. И только теперь услыхал, что надрывается телефон.

— Алеу? — спросил Генька в трубку.

— Ты когда, понимаешь, SОНЬКУ-то свою отремонтируешь? — услышал он знакомое ворчливое рокотанье. — Сил уже больше нет ждать, понимаешь!

— О-о, товарищ президент! Сколько зим, сколько лет! Как здоровье? — поинтересовался Генька.

— Ты… того… понимаешь. Моё здоровье зависит от твоих успехов. Ты меня в гроб загнать хочешь?

— Всё в работе, товарищ президент, — невозмутимо отрапортовал Генька. — Не покладая рук. Лужу, паяю, ЭВМ починяю, — загоготал он. — Дело за малым: топливо нужно.

— Ну, говори чего — достанем.

— SОНЬКА моя, такое дело получается, исключительно на шампанское перешла. Избаловали мы её, Борис Николаевич. Ничего другого не принимает.

— Сколько нужно?

— Ящика четыре надо, я думаю.

— Эко, хватил! Где я тебе столько достану? Ты знаешь, какая у меня пенсия? Может, одного ящика хватит?

— Никак нельзя, Борис Николаевич. Я всё просчитал. Можем опять не туда попасть.

— «Не туда» больше не надо!

— Тогда четыре ящика готовьте.

— Ну заладил: «четыре ящика», «четыре ящика». Что я тебе, завод шампанских вин, понимаешь? Ладно, придумаем что-нибудь.

Ёлкин положил трубку и удручённо запустил пальцы в свою шевелюру.

— Где я достану столько шампанского? — задал он сам себе риторический вопрос.

Дело осложнялось тем, что шампанское начисто исчезло из всех лавок: то ли коммунисты на радостях всё выпили, то ли производство шампанских вин уже поставили на плановую основу. В лучшем случае по бутылке шампанского включат в праздничные наборы инвалидам и ветеранам ВОВ.

— А если и достану где-нибудь, — продолжал размышлять Борис Николаевич, — где мы деньги насобираем такие? Это ж сколь нужно-то… — занялся он подсчётами. — Целое состояние, одним словом. Нужно с Танюхой посоветоваться.

— Мебель, холодильник, телевизор — всё продадим! — быстро разрешила вопрос Татьяна. — Вопрос жизни или смерти. Вернуться в девяносто восьмой и всеми силами не допустить Зюзюкина к власти — вот сейчас задача номер один.

«Ну вся в меня, — любовно подумал о дочери Борис Николаевич. — Эх, была бы она мужиком…»

— Достать шампанское во что бы то ни стало, — продолжала развивать свою стратегию Татьяна. — Переворошу все свои старые связи.

«Сейчас старые связи не больно-то… — размышлял про себя Борис Николаевич. — И купить нигде нельзя. Может, своровать? Как говорит Вовчик этот, Железо который: «Если нельзя купить, значит, нужно украсть». Нужно с ним поговорить. Он всё может».

— Четыре ящика «шампуня»? — вскинул брови Вовчик, когда Борис Николаевич выложил ему свою просьбу. — Что за сабантуй намечаешь, президент?

— Ты, главное, достань, — увильнул от ответа Ёлкин. — Всё для тебя сделаю, достань только.

— Ну, батя, никак здорово тебя припекло, раз так слёзно просишь.

— Очень тебя прошу, понимаешь. Уважь.

— Президент, о чём речь? Если надо — сбацаем!

Роковая ошибка Михаила Сергеевича

Каждый вечер Михаил Сергеевич Гробачёв возвращался из народа, преимущественно иностранного, довольный и радостный. Каждый вечер, закрыв дверь комнаты на защёлку, он выгребал из карманов пальто скомканные купюры инвалюты. Раиса Максимовна их разглаживала и раскладывала в стопочки, согласно их достоинству и категории.

— Работать становится всё сложнее, Захарик, — жаловался Михаил Сергеевич. — Милиция гонит от гостиниц. Приходится с ними делиться. И ведь рублями не берут, дармоеды! — возмущался он. — Это просто безобразие, я так считаю. Они говорят, что я пристаю к иностранцам и попрошайничаю. Ну разве я к ним пристаю? Это неправда, что я к ним пристаю. Я стою себе возле входа, спокойно, никого не трогаю, с плакатиком на шее. Они сами ко мне подходят и заговаривают. Задают вопросы, интересуются нашим с тобой, Захарик, положением, и страной вообще, и что я по этому поводу думаю. Между нами разгораются дебаты. Очень большие, серьёзные дебаты на различные политические темы. И после этого они мне сами бросают в шляпу деньги. Я же не попрошайничаю, Захарик, как ты считаешь?

— Конечно, Ми. Просто советский милиционер не может видеть, как кто-то зарабатывает валюту. Ты же знаешь, какая у них зарплата. Вот они и не могут спокойно смотреть, как их месячная зарплата падает тебе в шляпу за несколько часов.

— Я тоже так думаю. Захарик, ты бы подновила мой плакатик, а то поистёрся уже весь. Пожалуйста.

— Хорошо, Ми. Только знаешь что? Мы, пожалуй, вместо «Подайте бывшему президенту» напишем «Помогите бывшему президенту». Тогда они ни к чему не смогут придраться. Это будет не попрошайничество, а просьба о помощи.

— Захарик, что бы я без тебя делал? — в очередной раз изумился Михаил Сергеевич.

— Без меня ты бы давно пропал, Ми.

Ещё через пару дней Раиса Максимовна тревожно сообщила супругу:

— Ах, Ми, ты, как всегда, весь в трудах, и плохо информирован о важнейших событиях в стране. Я узнала неприятную для нашей деятельности новость. Ходят слухи, и, я думаю, небезосновательно, что скоро запретят хождение по стране иностранной валюты и закроют все обменники. Покупка-продажа инвалюты, и даже её хранение будут уголовно наказуемо! Мы возвращаемся в доперестроечное время, Ми!

Михаил Сергеевич удручённо поджал губы.

— Но Захарик, в доперестроечное время валюта ходила подпольно. И её курс на «чёрном рынке», насколько я помню, был в несколько раз выше официального.

— Но мы не сможем больше работать возле гостиниц «Интурист»! И ты представляешь, что с нами будет, если у нас найдут такое количество инвалюты?!

Михаил Сергеевич бросил тревожный взгляд на жену.

— Я думаю, нас посадят, Захарик.

— Ми, нужно как можно скорее до этого идиотского указа вложить свои валютные накопления.

Михаил Сергеевич снова поджал губы, размышляя.

— Я думаю, их нужно вложить в недвижимость! — внесла предложение генератор идей Раиса Максимовна.

Михаил Сергеевич уважительно на неё посмотрел.

— Я думаю, Захарик, перво-наперво нам нужно подвести наш дебет. Ну-ка, главный хранитель ценностей, неси сюда наш семейный сейф.

Раиса Максимовна, закрыв дверь комнаты на защёлку, нырнула в платяной трёхстворчатый шкаф и достала оттуда коробку из-под сапог «Salamander», перевязанную бечёвкой. Она развязала бечёвку — и тугие стопки всевозможных дензнаков, спружинив, подняли крышку и рассыпались на диван.

Тут были доллары — штатовские, канадские, австралийские и даже эфиопские; марки — финские и немецкие; французские и бельгийские франки; английские фунты; австрийские шиллинги; лиры, кроны, йены, динары, песо, злотые, тугрики, а также латы, теньге, манаты, лари и гривны. На супругов Гробачёвых взирали важные короли, королевы, демократичные президенты, мощные гретхен и усатые гетманы.

Был произведён сложный подсчёт с учётом всех курсов валют, для чего пришлось приобрести финансовые бюллетени. К вечеру третьего дня вырисовалась весьма внушительная сумма.

— Ми, со временем мы можем купить себе домик где-нибудь на Багамских островах, — мечтательно сказала Раиса Максимовна.

— Захарик, ты забыла, что нам запрещён выезд за границу, — вернул на землю воспарившую супругу Михаил Сергеевич.

— Ну хорошо, — смирилась Раиса Максимовна. — Мы можем купить себе домик на берегу Чёрного моря. Маленький домик. Нам ведь много не нужно, правда, Ми?

— Конечно, Захарик.

— Где-нибудь в Крыму… — продолжала мечтать Раиса Максимовна. — Недалеко от Фороса…

— Захарик, я тебя очень прошу, не напоминай мне о Форосе, — поморщился Михаил Сергеевич, как от зубной боли. — Это во-первых. А во-вторых, ты снова упустила из виду, что Крым теперь, вроде, не наш.

— Долго ещё он будет не нашим? — капризно спросила Раиса Максимовна. — Ну хорошо, тогда где-нибудь на российском побережье. Что там ещё наше осталось? Сочи наши?

— Сочи ещё наши. Теперь там будет резиденция Зюзюкина, — тяжело вздохнул Михаил Сергеевич. — Но Захарик, на домик у моря, я думаю, мы с тобой ещё не заработали.

— Но для начала мы можем обменять эту комнатушку с доплатой на отдельную квартиру. Ах, Ми, я не могу больше жить в коммуналках! В них невозможно жить!

— Но Захарик, — ласково возразил Михаил Сергеевич, стараясь как можно безболезнее снова спустить на землю свою периодически взмывающую в небеса супругу, — мы с тобой забыли, что нам запрещена отдельная квартира. «…без права жить в отдельной квартире», — процитировал он выдержку из указа Зюзюкина.

— Значит, своего домика нам тоже не видать, Ми?! — трагически спросила Раиса Максимовна.

Михаил Сергеевич удручённо молчал.

— Неужели мы до конца своих дней будем мучиться в этой конуре?! — продолжала страдать Раиса Максимовна. — В этой коммуналке с общей кухней и общей ванной?! Я не выдержу этого!

Михаилу Сергеевичу было очень тяжело видеть, как терзается его любимая жена, а он ничего не может для неё сделать.

— Нужно что-нибудь придумать, — сказал он и уголки его губ опустились вниз.

Уже поздно вечером, ложась спать, Раиса Максимовна вернулась в комнату после вечернего туалета радостно-возбуждённая.

— Ми! — объявила она мужу таинственным шёпотом. — Я придумала выход из положения!

— Не сомневаюсь, Захарик, что твоя идея просто гениальная, — облегчённо вздохнул Михаил Сергеевич.

— Разумеется! Иначе и быть не может. Так слушай! — Раиса Максимовна забралась к мужу под одеяло и зашептала свою очередную гениальную идею. — Рядом с нашей комнатой, через стенку, комната старушки Ниловны. Она практически одинокая: неизвестно, когда вернётся из заключения её сын, и вернётся ли вообще. Комната у неё двадцать метров.

— Захарик, ты хочешь её… — в ужасе прошептал Михаил Сергеевич, чиркнув большим пальцем себе по горлу.

— О Господи, Ми! — перепугалась Раиса Максимовна. — Как могла прийти тебе в голову такая ужасная идея?!

— Я думал, она пришла тебе, — смутился Михаил Сергеевич.

— Нет, дорогой. Моя идея безо всякой уголовщины. Просто мы…

— …Обменяем свои восемнадцать на её двадцать! — догадался Михаил Сергеевич.

— Ах, Ми, ну нельзя так узко мыслить! Сколько раз я тебе говорила, что мыслить нужно шире, масштабнее. А ты опять готов довольствоваться полумерами. — Сделав назидание мужу и выдержав паузу, Раиса Максимовна продолжала: — Моя идея заключается вот в чём. Мы покупаем у неё пятнадцать метров её комнаты и присоединяем к своей. Из этих метров мы делаем себе маленькую кухоньку и ванную с туалетом. То есть у нас получается своя отдельная квартирка. Мы не будем пользоваться ни общей кухней, ни прочими их МОП. Мы становимся совершенно автономны и независимы!

Михаил Сергеевич несколько отодвинулся от жены, чтобы внимательно на неё посмотреть. Они прожили вместе столько лет, а он не перестаёт ею восхищаться, уважать её. Удивительная, потрясающая женщина! Как повезло ему в жизни, что он встретил Её — свою единственную, неповторимую. Свою Половину. Свою лучшую Половину! Как благодарен он Московскому университету, что свёл их. Тому студенческому вечеру, что познакомил их. Своей судьбе. Всю жизнь он преклоняется перед нею. Всю жизнь — любил. И любит до сих пор. Какое это счастье!

— Организацию дела я беру на себя, — удовлетворенно продолжала Раиса Максимовна, видя, какое впечатление произвела на мужа её очередная идея. — Я по-женски поговорю с ней, уговорю. Спрошу, сколько она хочет за свои пятнадцать метров. Надеюсь, много она с нас не возьмёт.

На том и порешили.

Пелагея Ниловна жила тихо, скрытно и в комнату к себе никогда никого не приглашала. Раиса Максимовна, поймав её в коридоре, доверительно шепнула на ушко, что у неё к ней есть заманчивое и выгодное предложение, и что нужно бы поговорить наедине.

— Это о чём же? — удивилась Ниловна.

— А вот об этом мы с вами и поговорим… — лукаво пропела Раиса Максимовна. — Давайте пройдём в вашу комнату.

Пелагея Ниловна тут же превратилась в утёс.

— Не убрано у меня, — твёрдокаменно сказала она.

— Ну хорошо, — смирилась Раиса Максимовна, поняв, что об этот утёс ничего не стоит разбиться. — Тогда пройдёмте, пожалуйста, к нам. Там и поговорим.

Об истинной причине нелюбви Ниловны к гостям Раиса Максимовна догадывалась: до них с Михаилом Сергеевичем через стенку каждый вечер доносилось характерное позвякивание стеклотары — это был свой бизнес и способ существования Ниловны.

— Ума не приложу, чего вы мне такое сказать хотите, — всё же заинтригованно проворчала Ниловна, следуя за своим змеем-искусителем. Попасть в комнату высоких соседей для неё было давней мечтой.

Впустив Ниловну, Раиса Максимовна плотно закрыла дверь. Ниловна тут же стала зыркать по сторонам, открыв рот.

— Пелагея Ниловна, — начала забрасывать сети Раиса Максимовна, — у вас ведь комната двадцать метров, так?

— Двадцать, и четыре десятых, — поправила Ниловна, но тут же спохватилась и подозрительно сощурила глазки: — Откуда вы узнали?

— Ну, дорогая вы моя, это не такой уж большой секрет, — мило улыбнулась Раиса Максимовна. — О метраже любой нашей комнаты можно узнать в жилконторе.

— А на что вам знать, сколько метров моя комната? — пуще прежнего сощурила глазки Ниловна.

— Не пугайтесь так, Пелагея Ниловна, — как можно ласковее сказала Раиса Максимовна, понимая, что разговор будет не из лёгких. — Ничего дурного, что бы пошло вам во вред, мы сделать не хотим. Напротив, мы хотим сделать вам очень даже выгодное предложение. Мы с Михаилом Сергеевичем хотим купить у вас пятнадцать метров вашей жилплощади.

— Вы хотите купить мою комнату? — ахнула Ниловна. — А я-то где буду жить? А меня-то куда вы деть собираетесь, на улицу?!

— Ну что вы, Пелагея Ниловна, как вы могли такое о нас подумать? Чтобы мы обидели пожилого заслуженного человека?! Боже упаси! Вы меня не так поняли. Жить вы будете так же, как и жили, в своей комнате. Только она станет немного меньше. Мы хотим купить у вас часть вашей комнаты. Вы получите хорошие деньги.

— Сколько? — деловито осведомилась Ниловна.

— А сколько вы бы хотели получить за свои пятнадцать метров? — начала торг Раиса Максимовна.

— Жильё-то нынче больно дорого стоит, — держала марку ушлая старушка.

— Мы вам заплатим столько, что вполне обеспечим вашу старость. Вам больше не нужно будет ходить собирать бутылки.

— А что я тогда делать буду? — не поняла Ниловна.

— Ну… вы найдёте себе более приятное занятие.

— А сын Паша у меня, — задёшево не продавала себя Ниловна. — Вернётся, дык куда его?

— Вот в том-то и дело, что вернётся ваш Павел совершенно без денег, на работу устроиться сложно, жить будет не на что. А так у вас очень кстати будут деньги, — обрабатывала клиента Раиса Максимовна. — Одежду ему купите, обувь. Да и подкормите после зоны-то. Подумайте, Пелагея Ниловна. Другой возможности получить такие деньги у вас не будет никогда. Не упустите свой шанс.

— Не знаю даже… Дык… — неуверенно сказала Ниловна.

Раиса Максимовна поняла, что лёд тронулся, и командовать парадом будет она.

Сделка была заключена. Оформление и юридическую сторону дела Гробачёвы брали на себя. Напоследок Раиса Максимовна попросила Ниловну до поры до времени ничего не говорить соседям. Та согласно кивнула.

И вот, накануне официальной купли-продажи, вечером, Михаил Сергеевич в очередной раз выгреб содержимое своих карманов, а Раиса Максимовна достала заветную коробку «Salamander», чтобы произвести последнюю инвентаризацию имеющихся у них в наличии средств.

Оказалось, что средств хватит даже на маленький скромный евроремонт в их будущих отдельных апартаментах.

— Ну что ж, Раиса Максимовна, — официальным тоном произнёс Михаил Сергеевич. — Наш второй этап коммунальных квартир, я думаю, завершён. Пора строить суверенное гнёздышко, заключив договор с союзным государством по принципу взаимовыгодной заинтересованности.

Тут неожиданно раздался такой грохот в дверь, что оба вздрогнули. Михаил Сергеевич быстро схватил подушку и накрыл ею домашний сейф, усевшись сверху и поджав под себя ноги.

— Кто там?! — испуганным голосом спросила Раиса Максимовна.

— Гости пришли! — раздался из-за двери громовой голос Вовчика Железо. — Открывайте! Разговор есть!

Раиса Максимовна поправила волосы, запахнула халат и внимательно посмотрела на Михаила Сергеевича: надёжно ли прикрыты подушкой их потенциальные кухонька и ванная. Едва она отодвинула защёлку, как дверь широко распахнулась, и в комнату хозяином вошёл Вовчик Железо. Раиса Максимовна отскочила и посмотрела на мужа. Тот сидел, будто колом подавился.

Вовчик внимательно осмотрел комнату и уставился на Михаила Сереевича. Тот попытался проглотить кол, но неудачно.

— Что, господа Гробачёвы, — рявкнул непрошеный гость, — решили осуществить собственный перестроечный лозунг: «К 2000-ому году каждой семье отдельную квартиру» в единоличном порядке?

Раиса Максимовна испуганно смотрела на мужа, восседающего на подушке, как китайский император. Михаилу Сергеевичу вдруг показалось, что драгоценные банкноты под ним зашевелились.

— Они отделяются! Вы только посмотрите на них: они отделяются! — воззвал к кому-то Вовчик Железо, хотя смотреть на господ Гробачёвых, кроме него самого, было некому. — Отдельную квартиру они захотели! Устроили мне тут Беловежскую Пущу! — грознее прежнего рявкнул Вовчик. — А вот это вы видели?! — он смачно скрутил из своей лапищи огромный кукиш и показал поочерёдно перепуганной чете, жаждущей отделиться. — Если ещё будут какие-то поползновения… — Вовчик, сделав лёгкую перестановку пальцев, превратил кукиш в огромный кулак размером с кувалду и снова показал его поочерёдно чете Гробачёвых, — будете иметь дело со мной персонально. Всё ясно?

Михаил Сергеевич кивнул.

— Но позвольте! — опомнилась Раиса Максимовна. — Мы покупаем эти метры у Пелагеи Ниловны на законном основании. Мы привлекали юриста.

— Вы меня забыли привлечь! Здесь я вам закон! И юрист с нотариусом в одном лице! И приведу закон в исполнение тоже я! — рявкнул юрист-универсал. — Усекли?!

По лицам супругов Гробачёвых Вовчик понял, что они усекли.

— И чтоб не вякали у меня больше! Кранты! — заключил свои вливания рассерженный гость. Он ещё раз весомо зыркнул на китайского императора с супругой и, не прощаясь, вышел.

В комнате Гробачёвых повисла тяжёлая пауза.

Когда прошла первая волна шока, Раиса Максимовна посмотрела долгим взглядом на мужа, устремившего в задумчивости свой потухший императорский взор в пол, и сказала:

— Ми, теперь ты понял свою основную ошибку в декабре девяносто первого года?

Жив курилка!

В один раннесентябрьский вечер Татьяна возвращалась домой в приподнятом настроении: она продала сегодня шесть утюгов — невероятная удача! Дачники, вернувшиеся в городские квартиры, не стали тащить с собой перегоревшие утюги, а раскошеливались на новые. Да и в учебных заведениях начинались занятия, приезжие студенты обзаводились своим хозяйством.

Войдя в прихожую, Татьяна услыхала необычные, но, вместе с тем, знакомые ей постукивания и переливы, выводящие мелодию. В радостном предчувствии она распахнула дверь комнаты: так и есть — Борис Николаевич играл на ложках!

— Папка! — широко, по-ёлкински улыбнулась Татьяна. — По какому такому случаю праздник?

— А вот по такому! — в тон дочери ответил Борис Николаевич, продублировав её улыбку. — И случай есть, и праздник есть, — лукаво и загадочно сказал он, выдав особенно заковыристое коленце.

Татьяна села на стул напротив отца. Она особенно любила его в такие минуты. Любила смотреть, когда он вот так был весел и играл на ложках. Дома ложки были сувенирные — деревянные, расписные, настоящая Хохлома. Их конфисковали. Сейчас отец играл на обеденных мельхиоровых, но всё равно получалось здорово. Прикрыв от удовольствия глаза и блаженно улыбаясь, он то выигрывал рулады на ладони, то стукнет о локоть, то переходил на колени, не забывая про пятки.

Татьяна любовалась отцом, и он щедро ей это позволял. Вот Борис Николаевич сделал заключительный пассаж, снова лукаво взглянул на дочь и поманил пальцем:

— Ну-ка, иди сюда…

Он подошёл к своей кровати, опустился на колени, потом на четвереньки и снова молча поманил дочь. Та, недоумевая, проделала то же самое.

— Глянь-ка, чё у нас есть-то, — проговорил Борис Николаевич и жестом фокусника приподнял свисавший с кровати край покрывала.

Татьяна заглянула под кровать. Радостный вопль вырвался из её груди: там, в подкроватном полумраке стояли ящики с шампанским!

— Папка! — завопила она. — Живём!

— Живём, Танюха! — завопил в тон ей Борис Николаевич.

Оба нырнули под кровать и, ликуя, не могли оторвать взгляда от своего спасения. И не только своего.

— Где достал? — деловито осведомилась Татьяна, когда прошла первая волна ликования.

— Э-э-э, места надо знать, — снова лукаво ответил Борис Николаевич.

— Да ладно, раскалывайся уж.

— Вовчик этот, Железо который, достал.

— Папка, мы с ним по гроб жизни не рассчитаемся.

— А чё нам с ним рассчитываться-то? — невозмутимо удивился Ёлкин. — Махнём в свой девяносто восьмой, и поминай как звали.

— Эх, махнём, — мечтательно вздохнула Татьяна. — Даже не вериться, что мы когда-нибудь выберемся из этого ада.

— А шампанское-то французское, — Борис Николаевич любовно похлопал по коробкам. — Говорит, то ли приём, то ли презентация какая-то была во французском посольстве. Вот он и того… презентовал сам себе часть угощения, понимаешь, — рассмеялся Ёлкин.

— Ох, папка, как бы нам это французское опять беды не наделало, — тревожно заметила Татьяна.

— Где же мы нашего-то достанем? Тем более в таком количестве…

— Ба-атюшки, вы чего это под кровать-то забрались? — услышали они вдруг за своими спинами удивлённый возглас Наины Иосифовны.

За беседой отец с дочерью не услышали, как она вошла в комнату. Борис Николаевич приставил палец к губам: «Тц-ц!» Татьяна понимающе кивнула.

— Да мы тут, мам, теннисный мячик ищем, закатился куда-то, — сообразила Татьяна.

— Нашли?

— Не-а. Ладно, потом поищем, — Татьяна быстро встала с четверенек.

Из-под кровати Борис Николаевич выполз ещё самостоятельно, но подняться на ноги смог только общими усилиями жены и дочери.

— А я сегодня шесть утюгов продала! — похвалилась Татьяна.

— Так мы сегодня просто миллионеры, понимаешь! — воскликнул Борис Николаевич.

— Устроим пир на весь мир! — поддержала его дочь.

— Устроим!

Борис Николаевич схватил ложки и выдал такие коленца, что мать с дочерью ахнули и обрадованно переглянулись: у отца снова появился вкус к жизни.

Бориса Ёлкина собирают в колхоз

В сентябре у Бориса Ёлкина-младшего начались занятия в институте. В первый же день, вернувшись домой, он с порога объявил:

— Ма! Ба! Дед! У нас какие-то новые предметы ввели — свихнёшься! Вы только послушайте, мне их и не выговорить… — он достал тетрадь с расписанием занятий и стал по слогам читать: — «ди-а-лек-тический ма-те-ри-ализм». Это что такое? «История КПСС-КПРФ». Это чего, мы историю зюзюкинской партии, что ли, изучать будем? А вот ещё смешнее: «полит-экономия социализма». Это чего такое?

— Тебе будут вдалбливать, что плановое хозяйство при коммунистах гораздо лучше, чем рыночные отношения при гнилом капитализме, — ядовито сказала Татьяна.

— Это как же? — не понял Борис. — Это их-то экономика с их классными товарами?! И наша, с пустыми полками?!

— Угу. И тебе профессора это будут научно обосновывать.

Борис-младший недоверчиво посмотрел на мать, на деда, тяжело молчавшего, и, уже не так уверенно, продолжал:

— А пятикурсникам ввели какой-то «научный коммунизм». Это чего?

— А уж этого тебе вообще никто объяснить не сможет! — вспылила Татьяна и зверски посмотрела на сына.

Несчастный студент хотел ещё что-то спросить, но удручённо удалился в свой угол за перегородкой.

Ещё через две недели Борис пришёл с известием:

— Ма! Ба! Дед! Нас в колхоз отправляют до конца октября. Сказали, картошку собирать будем.

— Ни в какой колхоз ты не поедешь! — категорично заявила Татьяна. — Мы достанем справку, что у тебя какое-нибудь хроническое заболевание, и тебя освободят.

— Справку?! Освобождение?! — взревел Борис Николаевич. — Освобождение от колхоза?! Да я, когда был студентом… Да я на стройке…

— Боря, — вступила Наина Иосифовна, — успокойся, тебе нельзя волноваться.

— Папа! О твоей трудовой юности все наслышаны! — не сдавалась Татьяна.

— Молчать! — стукнул кулаком по столу Борис Николаевич, так, что все присутствующие вздрогнули. — Поедет в колхоз как миленький! Со всеми ребятами, с коллективом! Куда все поедут, туда и он поедет! А отлынивать от работы и отрываться от коллектива я ему не позволю! — И добавил уже мягче, взглянув на растерянного внука: — Позорить своё имя, понимаешь, я не дам. Борис Ёлкин никогда от работы не увиливал и за справками не прятался! Мотаешь на ус? — и ласково ему подмигнул.

— Мотаю, — не стал возражать Борис Ёлкин-младший.

— Не подведёшь свою фамилию?

— О чём речь, дед! — заносчиво ответил внук.

— Ну вот то-то! А то развели мне тут: «справку», «освобождение». Я этого не люблю, понимаешь.

И Бориса Ёлкина стали готовить в колхоз.

— Ма, нам сказали, нужны резиновые сапоги и телогрейку какую-то, — объявил он ещё через пару дней.

— С ума сошли! Где мы возьмём тебе резиновые сапоги? А телогрейку?! Это музейное достояние!

— А я у Софки спрошу, — догадался Борис Николаевич. — У него есть, наверное.

Софокл как раз был занят весьма важным делом: шнурком от ботинка он доставал провалившиеся пробки из винных бутылок. Это было делом кропотливым, тонким, можно даже сказать, ювелирным, и требовало большой сосредоточенности и усердия. Суть его заключалась в том, что плоский шнурок, сложенный петлёй, нужно опустить в пустую (если не считать пробки и дохлых мух) винную бутылку, набросить его там на торец пробки, и аккуратно подтянуть к горлышку, одновременно маневрируя бутылкой. Нужно стараться, чтобы пробка не вывалилась из петли (тогда начинай всё сначала), не перекосилась (а то не попадёт в горлышко), чтобы шнурок не перекрутился (а то ничего не получится) и не лопнул (его перед работой нужно проверить на прочность, как верхолазы проверяют спасательные верёвки). Если все эти правила соблюдены, и пробка точно вошла в горлышко, тут наступает самый ответственный момент: сильным уверенным движением нужно рвануть шнурок, обмотанный вокруг ладони, и — шпок! — со смачным звуком пробка вылетает из горла. Всё — бутылочка готовенькая. Неси и сдавай.

Как раз в ту минуту, когда Софокл, от усердия высунув язык, набрасывал шнурок на эту чёртову пробку, которая почему-то всё время выскальзывала, открылась дверь, и к нему, уже по-свойски, без стука, вошёл Ёлкин. Рука Софки дёрнулась, и пробка в очередной раз выскользнула из петли.

— А, мать твою, ё-моё, — ругнулся Софокл, но, увидев гостя, расплылся в улыбке: — Николаич! Проходи, проходи!

Борис Николаевич, с трудом маневрируя по заставленному бутылками полу, попытался пройти к свободному стулу, но не совсем удачно, и бутылки, как кегли, валясь и роняя друг друга, устроили страшный звон и переполох.

— А-а, понимаешь… — проворчал Борис Николаевич. — Развёл тут…

— Так заработок ж, Николаич, — невозмутимо сказал Софокл. — Вот считай, по восемь копеек бутылка…

— Ладно, это ты сам считать будешь, — перебил его Ёлкин. — Ты мне лучше вот что скажи: у тебя резиновые сапоги и телогрейка найдутся? Борька, внук, понимаешь, в колхоз на картошку едет, ему нужны сапоги да телогрейка.

— Сделаем по первому разряду, Николаич! Какой размер-то у Борьки твоего?

— Да ты, лучше, того… побольше.

— Все баки вокруг обшарю, а тебя уважу, Николаич! Об чём речь!

— Только ты того… — замялся Ёлкин. — Не говори уж ему, где взял-то. А то они, молодёжь-то, знаешь…

— Ясное дело! Молоток!

Когда через пару дней Борис Николаевич преподнёс внуку узелок — завёрнутые в телогрейку кирзовые сапоги (Софокл так постарался, что вместо резиновых даже надыбал кирзовые), то думал, тот будет фыркать и ни за что не облачится в эти помоечные трофеи. Борис Николаевич даже приготовился к проповеди на тему своей трудовой юности.

— На вот. Я тебе тут для колхоза приготовил одёжу кое-какую…

Борис Ёлкин-младший, развернув узел и увидя такой живописный наряд, пришёл в дикий восторг.

— Дед, это же класс! — заорал он. — Где ты всё это достал?! Это же последний писк моды!

Да, у молодёжи сейчас входил в моду новый стиль «гранж». Ещё он назывался «назад — в светлое будущее» или «я живу при коммунизме». Если Борис с ребятами встречали кого-нибудь, одетого в этом стиле на улицах Москвы, они с превеликой завистью осматривали счастливчика и долго смотрели ему вслед. На рынке эти шмотки стоили ужасно дорого, и Борис-младший, зная о тяжёлом материальном положении своей семьи, родным о них даже не заикался. Он, правда, и не подозревал, что именно эта клёвая куртяга называется телогрейкой. Он думал, что «телогрейка» — это какая-то очень тёплая футболка. А сапоги вообще превзошли все его ожидания.

— Дед, это что, настоящая кирза?! — Ёлкин-младший обнюхивал голенища сапог. — Класс!

Он тут же напялил на себя обнову. Сапоги оказались на два размера больше и протёрты на сгибах. Телогрейка была вся в масляных пятнах, затёртых до блеска, и прожжённой в нескольких местах: из дыр торчали клоки грязной ваты.

— Деда… это же… — завороженно шептал Борис, оглядывая себя перед зеркалом. — Это же… кайф.

Так как сапоги оказались велики, и при ходьбе сваливались с ног, Борис Николаевич предложил внуку соорудить портянки.

— А-а! Портянки… — завороженно произнёс Борис-младший, предвкушая в новом для него слове ещё один приятный сюрприз.

Борис Николаевич с большим удовольствием разорвал на полосы кусок портьеры, уселся на стул и стал обучать внука наворачивать портянки.

— Наука эта нехитрая, но без умения мозоли заработаешь, — поучал он. — Смотри сюда и учись, пока я жив. Берёшь портяночку… Внимательно смотри! — р-раз вот так. И вот так! Так и так! — Борис Николаевич сделал несколько ловких движений, и нога его оказалась обёрнутой шторой плотно и аккуратно. — Во, глянь-ка, нога как куколка получается. Это тебе получше, чем в носке будет, понимаешь.

Ёлкин-младший восторженно смотрел на ногу деда: она действительно стала похожа на аккуратно запеленованного младенчика. Он и не подозревал, что дед может так здорово наворачивать портянки.

— Ух ты! — восхитился Борис-младший. — А ну-ка, дед, дай я.

Для штанов в стиле «гранж» сгодились старые джинсы, которые для верности Боря ещё потёр об асфальт. А к зиме дед обещал внуку справить настоящую суконную шапку-ушанку (рассчитывая, конечно, на Софокла).

На следующий же день Борис Ёлкин-младший в своём супермодном наряде пошёл в институт на занятия. Сдавать телогрейку в гардероб он ни за что не согласился и в полной экипировке явился в аудиторию. Его тут же под восторженные и завистливые возгласы обступили однокурсники.

— Классные шмотки!

— Борька, гад, где достал?

— Ну! — с гонором ответил Ёлкин-младший. — Места надо знать.

— А для нас в том месте не найдётся?

— Не-а. Это для избранных.

— Ну ты пижон, блин!

— Деда это шмотки, — не моргнув глазом, соврал Ёлкин-младший. — С тех самых времён. Он, когда на стройках социализма работал, так одевался.

— И чего, до сих пор хранил?! — недоверчиво спросил кто-то.

— Ну! Семья для музея берегла. Думали, вот будет демократия, все будут из бутиков во всё новое одеваться, а это останется, как историческая реликвия, — дал волю фантазии Ёлкин-младший. — Думали, поместят в музей под стекло и бирочку приколят: «Так одевался простой народ во времена советской власти». А тут — бац! — снова власть Советов вернулась. Я и говорю: «Как музейный экспонат эти шмотки потеряли свою ценность, дайте хоть мне в них засветиться, а то скоро опять так все будут одеваться, будет неинтересно». Вот мне предки и отвалили, — с гордостью окончил Борис и скосил глаза на стайку девчонок, стоявшую поодаль.

Собственно, ради этой стайки все эти заливания несколько повышенным голосом — чтобы долетали слова — и произносились. А особенно ради одной, за которой Борис вторую неделю ухаживал. И эта одна тоже косила взглядом в сторону мальчишек, обступивших Бориса, наблюдая, в свою очередь, какое впечатление произведёт на него она. Потому что она была девочка модная и уже неделю ходила по институту, вызывая завистливые вздохи подруг: мало того, что этот Борька Ёлкин, пользующийся у девочек большим успехом, положил на неё глаз, она ещё где-то отхватила настоящий промасленный рабочий комбинезон, из огромных накладных карманов которого торчали гаечный ключ и отвёртка, а голова её была повязана красной косынкой кончиками на затылке. Называлось это женское направление моды «сто тысяч подруг — на тракторы!»

А ещё через несколько дней вся семья Ёлкиных провожала Бориса в колхоз.

— Ты, Боря, звони почаще, — просила мать.

— Боренька, главное, не простудись, — беспокоилась бабушка. — Я тебе в рюкзак шерстяные носки положила.

— Ба, ну зачем? У меня ж портянки есть, две пары.

— Ты, Борис, того… — наставлял дед. — Работай хорошо, не подводи свою фамилию, понимаешь.

— Но!

Наина Иосифовна украдкой смахнула слезу: мало ли что.

А Борис Николаевич после всех этих семейных хлопот, напротив, почувствовал прилив сил. Говорил же тот лекарь, как бишь его… Наверное, он был прав.

Новая профессия Владимира Вольфовича

Наина Иосифовна стояла в ряду старушек у рынка, торгующих, чем Бог послал. В руках она держала несколько пар связанных ею шерстяных носок. От домашних Наина Иосифовна скрывала свой промысел, говоря, что вяжет на семью. Лишь Татьяна подозрительно косилась, когда мать довязывала очередную пару.

«Хоть какая-то подмога семье», — тешила себя мыслью Наина Иосифовна, опуская затёкшую руку. Но конец сентября — начало октября выдались тёплыми, и носки покупали плохо.

— Опять пенсии задерживать стали, — проворчала старушка, держащая в одной руке женские трусики, а в другой — носовые платки.

— Да и плотют копейки, — добавила другая, предлагающая прохожим яблоки в целлофановом мешочке.

— От дерьмократов моду переняли! — зыкнула торговка семечками. — Думали, коммунисты прийдут, всё вернут, как до перестройки было. И они не лучше.

— Зюзюкин обещает повысить пенсии, — оптимистично вякнула пенсионерка, разложившая на картонной коробке пучки петрушки.

— Жить-то уж некогда, — прошелестела старушка с яблоками.

— Говорят этих-то всех, кто наверху был, Зюзюкин в коммуналки поселил, да на наши пенсии посадил. Вот потеха-то! — обрадовалась торговка семечками.

— Небось, всё равно живут, не как мы. Небось, припрятано было на чёрный день.

— Говорят, конфисковали всё.

— Ну молодец Зюзюкин!

— Неужели и впрямь по коммуналкам, да на наши пенсии? — обрадованно спросила из-за киоска торговка плетёнными из тряпочек подставками для кастрюль. — Поглядеть бы сейчас на них.

— У, кровопийцы все эти ёлкины да гробачёвы! Пожировали за наш счёт!

— Пусть, пусть поживут, как мы. Узнают, как живёт простой народ.

Наина Иосифовна почему-то думала, что к ним в народе всё-таки получше относятся. Ведь не одни они виноваты, что со страной такое произошло. И не всё от них зависело. Народ всегда несправедлив к своим правителям.

Наина Иосифовна, стараясь быть незаметной, вышла из рядов старушек, решив поискать себе другое место. Она примостилась к белорусам, торгующих с ящиков сливочным маслом, и украинцам с их национальной валютой — салом. Чуть поодаль обчищал карманы романтиков удачи напёрсточник, а рядом — столик лохотрона для откровенных идиотов.

«Сколько пены опять всплыло в междувластие», — грустно подумала Наина Иосифовна.

Вдруг в рядах торгующих началась паника: прямо на них, сигналя и требуя места, наезжал большой фургон.

— Ты подывысь на нёго! — воззвала к кому-то хохлуша, торопливо заворачивая в газету национальный продукт. — Тоби шо, бильшэ мисця нэма, чи шо?

Но фургон, бесцеремонно потеснив торговок, остановился и, судя по всему, собрался обосноваться именно здесь. По фургону крупно шла надпись: «Холодильник — в каждую семью». Дверца фургона приоткрылась, и из неё показалась голова в строительной каске. Голова, повертевшись во все стороны, осмотрела своё местоположение, как полководец осматривает поле битвы перед сражением. Потом высунулись плечи полководца в бронежилете, а затем показался и сам полководец собственной персоной — Владимир Вольфович Жигулёвский.

Конечно, это был он. Торговый агент по продаже подержанных холодильников.

Развесив рекламные щиты и выкатив на обозрение покупателей из глубины фургона ближе к краю холодильник «Донбасс», Владимир Вольфович принялся за работу. Его быстро обступила толпа зевак.

— Товарищи! — обратился к публике агент по продаже подержанных холодильников, по совместительству помощник говоруна Госдумы, бывший руководитель всенародной партии и бывший начальник жилконторы. — Не проходите мимо! Посмотрите, какой хороший у меня есть для вас холодильник. Вы его можете купить, и он станет вашим. Если вы этого захотите, конечно. Называется холодильник «Донбасс». Это его так назвали в честь Донецкого угольного бассейна. Такая область была на Украине. Там добывали уголь. Вернее, область есть и сейчас, только Украина теперь не наша. Там делали хорошие холодильники. Может, ещё и сейчас делают, я не знаю. Но, скорее всего, там уже ничего не делают. Им там, наверное, уже не нужны холодильники, потому что в них нечего ложить. А мешки с картошкой можно держать в другом месте. В подполе, например. Нам, может, тоже скоро нечего будет ложить в холодильники, потому что коммунисты всё съедят. И то, что мы добудем, кое-какую еду, мы её тут же съедим за один раз. Но сейчас нам очень нужны холодильники. Вот идёте вы, например, по улице и вдруг увидели, что где-то дают сосиски. Вы отстояли свои полтора часа, и взяли три кило сосисок, если вам дадут три кило в одни руки. И что вы будете делать с этими сосисками? Вы же сразу не съедите три кило. Вы их можете положить в холодильник, и съедите в следующий раз.

Толпа зевак возле фургона увеличивалась. Жигулёвский выдохнул воздух, надув губы, и начал свой очередной полив.

— Я вам сейчас покажу, куда вы можете положить сосиски, что купили по случаю и не съели сразу три кило. — Владимир Вольфович распахнул дверцу холодильника и воодушевлённо продолжал: — Вот пожалуйста, отделение для сосисок. Положили себе сюда два кило сосисок, что вы не скушали, а потом ничего себе можете не делать, только достаёте из холодильника сосиски и кушаете. Приготовите себе гарнир из чего-нибудь и покушаете на обед сосиски. Или, там, на ужин. Очень хорошо сосиски с капустой. И с пивом хорошо. С капустой и с пивом очень хорошо покушать сосиски. И вот вам, пожалуйста, отделение для пива. Вообще отделение для всяких там бутылок. Ну, пакетик с кефиром, или молоком тоже поставить можно. На ночь очень хорошо выпить стакан кефира. Полезно для здоровья. Можно сюда поставить пол-литра водки, пожалуйста. В хозяйстве водка не помешает. С закуской, с хорошей закуской водочка очень хорошо. Ну, а пить водку, сами знаете, лучше холодной, это однозначно. А вот отделение для яичек. Яички можно пожарить с сальцем или, там, с колбаской, будет яичница. Очень хорошо на завтрак яичницу с салом. Чай с бутербродом, с маслом, с сыром — и сыт до самого обеда, однозначно.

— Передохни, Вольфович! — кто-то из толпы пожалел агента по продаже подержанных холодильников.

Владимир Вольфович достал носовой платок и отёр им пухлые губы.

— Я ещё не заработал, чтобы мне отдохнуть, — сказал Владимир Вольфович. — Я ещё не продал ни одного холодильника. Это я из-за вас не продал ни одного холодильника, потому что ни один из вас его у меня не купил. Я не понимаю, почему вы до сих пор не купили у меня холодильник? Что вы стоите и смотрите на меня, будто это я холодильник. Вы покупайте, покупайте! Это ж хорошее дело иметь в своей квартире свой холодильник. Можно, конечно, продукты хранить между рамами в окне, например. Или в авоське за окном. Вы положите что-нибудь в авоську, курочку там, или ещё что, привяжете ручки, а авоську выбросите в форточку. Так тоже можно. А если вдруг зимой оттепель, и что будет с вашей курочкой? Она у вас испортится и будет вонять. Её будут клевать всякие птицы, воробьи там, синицы, или ещё кто. Или вдруг у вашей авоськи развяжутся ручки, и ваша курочка упадёт на улицу кому-нибудь на голову. Это хорошо, если прохожий, кому она упала на голову, разозлится, возьмёт эту курочку, вычислит с какого окна она упала и придёт к вам ругаться. Он швырнёт вам в морду эту курочку и скажет, чтоб вы её больше не вывешивали за окно, а купили бы лучше холодильник. И вы будете ему за это очень благодарны. А если этот прохожий подумает, что ему эту курочку послал с неба сам Господь Бог? Да ещё прямо в авоське, чтоб ему удобнее было отнести её к себе домой и отдать прямо жене, и сказать, что купил в магазине. Это ж можно сказать, с неба стали падать курочки при коммунистах, подумает прохожий, и заберёт себе вашу курочку, а вы останетесь без курочки. В этом ничего хорошего нет, если вы останетесь без собственной курочки. А если бы у вас был холодильник, то вы б достали эту курочку прямо из морозилки и съели сами за милую душу. Что вы смеётесь? Ничего смешного в этом нет, что какой-то посторонний прохожий, что проходил случайно под вашими окнами, забрал вашу курочку. Вы б её сами хорошо покушали с водочкой, что достали б холодной из моего холодильника. Ну, конечно, не из моего, а из своего, который вы купите у меня. Из моего холодильника вы вряд ли что достанете. Это однозначно.

Владимир Вольфович на мгновение замолк, делая передых.

— Вы только посмотрите, какая большая морозилка, — продолжал работать он. — Вы что, думаете, сюда не поместится курочка? Сюда поместятся четыре, а может, даже пять курочек, если вы сможете их достать. Вы положите сюда своих пять курочек, и ещё сможете запихнуть кусочек маслица или сала, или что у вас там есть.

Вдруг кто-то из толпы пропел куплет из популярной песенки «Старушка не спеша дорожку перешла»:

Купила ку-урочку,

французску бу-улочку,

кусочек ма-аслица,

два пирожка-а,

пам-пам-пам-пам…

— Что ты там поёшь себе под нос? — обратился к исполнителю Жигулёвский. — Ты выйди сюда и спой, чтоб все слышали. — Ты что думаешь, это так легко стоять здесь и продавать холодильники? Иди встань на моё место и узнаешь, что это такое! Тем более, когда у тебя никто ничего не покупает. Такой хороший холодильник никто не хочет купить. Ну что ж ты не идёшь, прячешься за спину своей жены или кто она тебе? Иди сюда, я тебе говорю! Эй ты, куда пошёл! Что ты понимаешь в холодильниках, говнюк такой! — рассердился Владимир Вольфович. — Ты же пролетарий, ты не понимаешь, что такое хорошо жить с хорошим холодильником, в котором всё есть. Почему никто не покупает у меня холодильники? Что за народ? Они снова выбрали этих коммунистов, и ещё смеются и поют песни. Они семьдесят лет жили под коммунистами. Им нечего было кушать, они ходили с голой задницей, они часами стояли в очередях, и они опять выбрали коммунистов! Им мало было семьдесят лет! Они хотят ещё. До этих людей ничего не доходит. Их ничем не возьмёшь. Народ, который не покупает холодильников, нельзя победить. Вы слышали, что я сейчас сказал? Я сказал очень умную вещь. Я сказал афоризм. Он войдёт во все учебники, и его будут учить дети на память. Это надо записать, а то пропадёт. Эй, ты кто, студент? Студент, иди сюда, запиши, что я сейчас сказал. А то потом твои дети спросят тебя, кто сказал этот афоризм, и ты не сможешь им ответить.

— Вольфович! — выкрикнули из толпы. — Мы напишем его на красном транспаранте и развесим по всей стране!

— По всей стране я согласен. Только не забудьте написать, кто сказал этот афоризм.

Владимир Вольфович отёр платком влажные губы.

— Вольфович, сыми каску-то! — снова пожалел кто-то агента по продаже подержанных холодильников.

— Он боится, что на него холодильник упадёт, — предположил другой зевака.

— Не, что авоська с курочкой с неба свалится.

— А бронежилет зачем?

— Ха-ха-ха!

— Что вы смеётесь? — обиделся Жигулёвский. — У меня опасная работа. Кто-то может стрельнуть в меня из толпы. Я ж не знаю, что он хочет, купить у меня холодильник или меня убить. У меня очень опасная и тяжёлая работа. Мало того, что меня уволят из-за того, что никто не покупает у меня холодильники, меня ещё посадят за то, что я сейчас тут с вами разговариваю, это однозначно.

— Вольфович, так может, ты лучше в адвокаты пойдёшь, как твой папа? — предложил бедному агенту сердобольный зевака.

— Что ты трогаешь моего папу? Какое тебе дело до моего папы? — не на шутку оскорбился Жигулёвский. — Да, мой папа был адвокат, а мама была русская, и не нужно трогать моего папу. Что он тебе сделал? Его давно нет, потому что он умер. Эй ты, иди сюда, я хочу на тебя посмотреть. Иди сюда, я тебе сказал!

И не дожидаясь, пока интересующийся его папой подойдёт ближе, Жигулёвский, окончательно рассердившись, бросил в него вилку от холодильника. Но так как вилка была на шнуре, то, сделав незамысловатый пируэт, она повисла на краю фургона. Видя, что его снаряд не достиг цели, Владимир Вольфович вытащил из холодильника ёмкость для овощей и со всей силы запустил в обидчика…

Наина Иосифовна не стала ждать, чем закончиться потасовка агента с покупателями. Она пошла домой. К тому же агент со своими холодильниками оттянул к себе весь народ, и на её носки никто даже не смотрел.

Наина Иосифовна очень устала, ломило спину. В таком возрасте простоять на ногах несколько часов не шутка. И продала она сегодня всего одну пару. Неудачный день. Да и вязать-то особо некогда: на ней практически держится весь дом, готовка обедов на всю семью. Танюшка то с утюгами стоит, то работу ищет — бьётся из последних сил, собой заняться некогда. А ведь молодая ещё… Глебушка маленький совсем. Как там Боренька в колхозе-то, в поле? Мёрзнет, небось, в драненькой телогрейке. Носит ли носки, что она ему положила? Борис, слава Богу, оклемался, в себя приходить стал. А то ведь был — страшно смотреть. Ну ничего, Бог даст, выживем. Не привыкать.

Вдруг возле стены дома в свете ранних фонарей блеснула тёмным стеклом пивная бутылка. Наина Иосифовна прошла было мимо, но потом призамедлила шаг.

«Восемь копеек, всё-таки… Добавить — вот и буханка хлеба…»

Она остановилась и воровато огляделась вокруг. Народу-то почти и нет, взять что ли незаметно?

Наина Иосифовна вернулась к бутылке, опасливо озираясь. «Вон двое идут, да мужчина на той стороне…» Ей казалось, что они на неё смотрят, и знают, зачем она вернулась обратно.

Наина Иосифовна поставила сумку рядом с бутылкой и, нагнувшись, стала рыться в ней, будто что-то ища. Другой рукой она подобрала свой трофей и быстро сунула в сумку.

«Господи, стыд-то какой… — Наина Иосифовна почти бежала с места своего преступления. — Как гопница».

Папаша Зю закручивает гайки

Владимир Вольфович Жигулёвский оказался прав: продукты из магазинов стали исчезать совершенно. Полки сиротели на глазах и покрывались пылью. Зияющие пустотой унылые витрины продавщицы заставляли отечественными сковородками, стиральным порошком и прочим сопутствующим товаром.

— В этих лавках совсем ничего нет, — резюмировала на коммунальной кухне Харита Игнатьевна. — В магазинах ещё хоть что-то было; в маркетах и шопах были полные полки; в супермаркетах было всё. В лавках нет ничего.

— Коммунисты и товары — вещи несовместимые, — скалил зубы Вовчик Железо.

В лавках стало грязно, продавщицы ходили в замызганных халатах и непрерывно хамили покупателям. У них появился мощный защитник их трудовых прав — торговый профсоюз, без которого ни уволить с работы, ни объявить строгий выговор с занесением в личное дело было нельзя.

А вскоре из провинций стали поступать и вовсе тревожные вести.

В Саратовской области, бодро сообщала ведущая новостей Татьяна Миткова, в давке за колбасой по два-двадцать погибли двенадцать человек и пятеро ранены. В Калуге в давке за курами погибло восемь человек и четверо в тяжёлом состоянии. В Свердловске, бывшем Екатеринбурге, в давке за сливочным маслом погиб один человек — продавщица.

Скоро, правда, сведения о давках прекратились. Но не потому, что прекратились давки: был закрыт этот единственный канал, который о них сообщал, а Миткову уволили. Светлана Сорокина ещё успела провести последнюю передачу «Глас народа вопиющего», тема которой была: «Нужны ли России коммунисты»? На передачу наложили арест. Были закрыты и все остальные каналы, как несоответствующие главной политике партии. Оставлены были лишь 1-ый канал, 2-ой и 3-ий.

Трудящиеся требовали введения талонов на основные продукты питания и мыло. Навстречу их пожеланиям указ об этом уже готовился.

Трудящиеся вообще, если верить прессе, стали о многом просить.

Они просили ускорить процесс возвращения городам и улицам их коммунистических названий. По просьбе трудящихся восстанавливались памятники пламенным революционерам, а также Карлу Марксу и Фридриху Энгельсу. Планировалось восстановить все памятники Ленину, варварски снесённые демократами.

На центральных площадях городов и посёлков в срочном порядке сколачивались стенды наглядной агитации. Вывешивались портреты членов Центрального Комитета компартии во главе с Геннадием Андреевичем Зюзюкиным, поднявшим в приветствии руку. Составляли списки, каким видным деятелям КПРФ ставить прижизненные бюсты, чьи портреты вывешивать в кабинетах. В учреждениях администрации был обязательным портрет Геннадия Зюзюкина. А в селе Мымрино Орловской области, родине президента, 7 ноября намечалось торжественное открытие его бюста.

Лучшие здания городов, занятые прежде коммерческими структурами и различными фондами, по просьбе трудящихся снова возвращались обкомам и горкомам партии. По этому случаю коммунисты Свердловска слали братский привет Борису Ёлкину, построивший в свою бытность первым секретарём самое большое в стране двадцатидвухэтажное здание обкома партии.

Народ повалил в коммунисты. На предприятиях решили возродить партячейки и парткомитеты. Возродились должности секретарей парткома, горкома, обкома. Столы первичных партячеек были завалены заявлениями желающих пополнить славные ряды.

Новому коммунистическому правительству нужны были деньги, большие деньги. Чтобы пополнить казну, прежде всего была восстановлена государственная монополия на производство спиртных напитков, пива, вина и табачных изделий. Заработали на всю мощь спиртовые заводы. Вернулись «Портвейн-33», «Солнцедар» и дешёвые плодово-ягодные вина.

Ещё трудящиеся жаловались, что им тяжело разбираться в том обилии газет и журналов, что выплеснул на прилавки античеловеческий рынок «демократов», поэтому трудно ориентироваться в текущем моменте. И по их просьбе из газет были оставлены только «Правда», «Труд», «Советская Россия» и «Завтра», отличавшиеся друг от друга лишь заголовками. Остальные газеты были запрещены, а издательства закрыты. Для молодёжи оставили «Комсомольскую правду», но в несколько усечённом виде. Теперь она стала называться «Комсомольское ДА!»

До Центрального Комитета дошли слухи, что ещё трудящиеся просили оставить им издания интимного характера. Но Центральный Комитет решил, что ввиду исчезновения из аптек контрацептивов, рождаемость в стране и без того резко увеличится. И весь «интим» также исчез с прилавков, как порнографическая продукция, развращающая молодёжь.

Ещё трудящиеся просили окончательно искоренить из нашего захламлённого иностранщиной языка все чуждые нам слова и заменить их исконно русскими. На пожелания трудящихся откликнулись мощной кампанией «Заговорим по-русски!» «Пицца», «гамбургер», «шаверма» и «хот дог» превратились в «итальянский пирог», «булка с котлетой», «мясо в кулёчках» и «горячие собаки». Все вывески на иностранных языках заменялись на русские. От кое-где оставшихся фирменных магазинов, принадлежащих иностранным гражданам, требовали перевести свои названия на русский. Вместо загадочного TOM KLAIM появился обыкновенный «Анатолий Климин», вместо шарма VOGYE — лавка «Модная». Переводчики ломали головы, что им делать с LANCQ Mом, Макдональдсом и иже с ними. Местные власти вопрос решили по-советски: эти магазины, а также сеть ресторанов Макдональдс были ликвидированы.

Над «Экспресс-маркетом» засветилась неоном новая вывеска: «Быстрая лавка», над «Супермаркетом» — «Сверхлавка». Универсам теперь именовался «Общая лавка», а гастроном — «Пищевые товары». Впрочем, ни в тех, ни в других, ни в третьих, пищевыми товарами не пахло.

Прекратилась выдача виз на поездки за границу. Теперь, чтобы съездить в капиталистическую страну, необходимо было посетить три страны СНГ (кроме Прибалтийских, которые приравнивались к капиталистическим), а люди из органов будут бдительно за вами следить, как вы себя там ведёте. Сторонам, пригласивших наших актёров на гастроли и учёных на симпозиумы, было объявлено, что ни актёры, ни учёные, к сожалению, приехать не смогут, так как в стране эпидемии, и они заболели.

Трудящиеся просили также оградить их и детей от засилья в кино и на телевидении иностранной продукции, а в театрах — пьес иностранных авторов. На студиях и в театрах стали возрождаться худсоветы, без разрешения которых нельзя будет ни снять фильм, ни поставить спектакль. Вводился также Гослит, называемый в народе «цензура».

Но самое страшное — поползли слухи, что по ночам стал разъезжать чёрный воронок. А кое-кто видел воочию, как из домов выводили людей и сажали в большие фургоны с надписью: «ХЛЕБ».

«Это они мафиози ловят», — успокаивали себя граждане, чувствовавшие за собой грешок «демократии». Но с наступлением ночи каждый откровенно боялся и на всякий случай приготовил узелок с сухарями и парой тёплого белья.

А в коммунальной квартире 3-его Социалистического тупика оба президентских телохранителя розовели на глазах, успешно совмещая свою основную профессию с агентурной деятельностью.

На лестничной площадке появился странный тип.

— Это «оттуда», — скосив глаза за спину, страшным шёпотом сообщила Татьяна: она опасалась «жучков». — Видать, штат у них растёт.

Днём тип сидел на подоконнике, подняв воротник плаща и прикрывшись «Трудом». На ночь он расстилал коврик возле квартирной двери и сворачивался на нём калачиком.

Наина Иосифовна жалела агента, и вечером выносила ему мисочку борща, с покрошенным в него хлебом. Она молча ставила мисочку на коврик, а агент смотрел на неё собачьими глазами.

Ватерлоо Михаила Сергеевича

Михаила Сергеевича Гробачёва выловили у гостиницы «Балчуг» и отвели в опорный пункт милиции.

Раиса Максимовна, как всегда, оказалась права: вышел указ Центрального Комитета о запрете хождения по территории Российской Федерации иностранной валюты, а также всевозможных операций с нею, хранения и прочее. В добавок ко всему, Михаил Сергеевич оказал сопротивление органам, когда его брали с поличным, а потом пытался сунуть им по купюре инвалюты. Ему грозил срок.

В тот же вечер к Раисе Максимовне пришли с обыском. Она пыталась качать права, но когда нашли заветную коробку из-под «Salamander» и составили акт об изъятии, она прикусила язычок.

Как только за органами закрылась дверь, Раиса Максимовна бросилась к телефону. По телефону Серёгина жаловалась кому-то на своих оболтусов.

— Извините, милочка, у меня срочный разговор, — Раиса Максимовна нажала на рычаг и мягко, но решительно отняла у опешившей Серёгиной трубку.

Серёгина испепелила эту много о себе понимающую Гробачиху взглядом и гордо прошествовала к себе в комнату.

Раиса Максимовна провисела на телефоне весь вечер. Она передёргала за ниточки все свои некогда обширные связи, которые с каждым днём обрывались и бессилели, действуя порой на чисто женском обаянии, но узнала, где, как, что и почём.

Ночью она собрала все свои оставленные ей новой властью «на бедность» драгоценности, утром съездила к знакомому ювелиру, днём сделала несколько серьёзных визитов, и уже к вечеру того же дня Михаил Сергеевич, потерянный и помятый, сидел в своей комнате на диване. Он сидел, не снимая измятой шляпы и запачканного извёсткой и пылью пальто — следы ночи, проведённой в КПЗ. Уголки его губ были опущены вниз, что обозначало крайнюю степень раздумья. У его ног валялась пустая коробка из-под «Salamander».

Раиса Максимовна сострадающе молча наблюдала за мужем, догадываясь, что творится сейчас в его душе. Наверное, думала она, он чувствует себя старухой возле разбитого корыта. Но Михаил Сергеевич, оказалось, чувствует себя несколько иначе.

— Вот теперь, Захарик, — мрачно проговорил он, — я окончательно чувствую себя Наполеоном после поражения под Ватерлоо. Последняя попытка взять реванш завершилась полным крахом. Теперь мне остался только затерянный в океане остров Святой Елены.

— Но Ми, Наполеон остался совсем один, с ним не было его Жозефины! — воскликнула Раиса Максимовна. — А у тебя есть я! Вот когда ты лишишься меня…

— Захарик, пожалуйста, не говори такой страшной вещи. Я себе этого не мыслю.

Михаил Сергеевич вдруг как-то странно посмотрел на жену, помолчал и сказал после паузы:

— Ты знаешь, Захарик… Я недавно нашёл одну старую газету… За прошлый год, кажется… Да, сентябрь прошлого года. И там… Там сообщалось о твоей кончине — ты можешь себе это представить, Захарик? Я так испугался…

— Ну что ты, Ми. Ты же видишь, я жива: это была обыкновенная газетная «утка». Эти журналисты ради сенсации готовы на всё, что угодно. Успокойся, мой милый.

— Нет, ну надо же такое написать! Я… Я отшвырнул эту газету…

Раиса Максимовна подсела к мужу на диван и обняла его за плечи.

— Мой бедный, бедный, маленький мальчик. Мой Ми. Мой единственный, мой самый-самый любимый, самый дорогой. Я никогда тебя не покину, я всегда буду с тобой. Всегда. Даже если со мной что-то случится, я всегда буду рядом. Я буду незримо оберегать тебя, я буду помогать тебе, я буду разговаривать с тобой и — любить. Всегда любить. Что бы ни случилось. Да, мой милый?

— Конечно, мой Захарик. — Михаил Сергеевич молчал, растроганный. — Но ведь мы остались совсем без средств к существованию.

— Ничего, родной мой, ничего. Главное, что мы вместе, что рядом. Что живы-здоровы Иришка и Анатолий, и наши славные, замечательные внучки Ксюшка и Настюшка. Мы завтра же их навестим, ведь мы давно у них не были. Ну, хочешь, родной мой, мы завтра их навестим?

— Конечно, Захарик, — стал оттаивать Михаил Сергеевич. — Как хочешь.

— Ничего, мы выкарабкаемся из этого положения, — продолжала утешать мужа Раиса Максимовна. — Мы что-нибудь придумаем. Мы обязательно что-нибудь придумаем. А пока — выдадут же нам когда-нибудь эти чёртовы пенсии! Зато представляешь, какую сумму мы получим сразу за несколько месяцев? Мы устроим с тобой маленький пир! Мы купим бутылочку бургундского и миндальных пирожных…

— А я подарю тебе огромный букет роз! — включился в игру Михаил Сергеевич.

— Нет, Ми, на наши пенсии ты больше не сможешь покупать мне розы букетами. Ты подаришь мне одну розу. А я подарю тебе букетик фиалок.

Михаил Сергеевич совсем размяк. У него опустились не только уголки губ, но щёки, брови; ему вдруг захотелось зарыться лицом в эту родную — до боли — грудь его дорогого, любимого Захарика, ближе и роднее которого у него никого не было и нет, и по-мальчишески разрыдаться, — как рыдал он только в детстве на груди матери. А Раиса Максимовна всё гладила его по щекам, плечам, держа его руку в своей, и продолжала утешать:

— А сейчас я покормлю моего маленького Ми… Он, наверное, очень проголодался. У нас в холодильнике ещё осталось кое-что… У нас есть курочка, и кусочек балычка, и совсем немножко икорки… Сейчас я раздену моего маленького мальчика, а то он до сих пор сидит в пальто и шляпе, а пальто у него всё в извёстке…

Раиса Максимовна стала нежно и бережно, как ребёнка, раздевать мужа. Она сняла с него шляпу и положила на тумбочку, она стала расстёгивать его пальто, приговаривая:

— Вон шляпа-то как измялась, и пальто нужно чистить… Но ничего, я почищу, всё будет хорошо…

Шляпа Михаила Сергеевича, неловко брошенная на тумбочку, не удержалась, упала на пол и покатилась. Из-под обода шляпы выскочила на ковёр забытая, вчетверо сложенная купюра. Это были сто долларов, некогда поданные Михаилу Сергеевичу щедрой рукой Черномора.

Мать

В октябре по амнистии выпустили из тюрьмы сына Ниловны — Пашку. Он вернулся домой тощий и обозлённый.

Ниловна особой радости не проявила; пришёл — ну и ладно.

Недели две Пашка из дому не выходил — отсыпался, отъедался. То просто лежал, смотрел в потолок. А потом вдруг стал уходить и подолгу не возвращаться.

— Хватит лоботрясничать-то! — корила его Ниловна. — Давай на работу устраивайся. На моей шее сидеть, что ли, собрался?

Пашка дёргался, уходил, хлопая дверью, и снова надолго исчезал.

Однажды Ниловна возвращалась из лавки. В руках у неё была авоська, в которой покачивался из стороны в сторону кочан капусты.

Вдруг Ниловна увидела шествующую по улице ей навстречу нестройную колонну людей.

— Ба-атюшки ты мои, — сощурила она глаза, вглядываясь. — Никак хоронют кого?

— Гомосеки идут, — пояснил стоящий рядом молодой человек с «кейсом», успевший прочитать плакаты в колонне. — За свои права борются.

— Ничего, коммунисты им быстро мозги вправят, — злорадно пообещал бородатый дядька. — И права вмажут, и обязанности. В одном флаконе.

— Нет, вы только гляньте на этих педиков! — воззвала к окружающим тётка с хозяйственной сумкой. — Развели эти демократы гадости всякой! Стрелять их всех надо! Тьфу! — плюнула тётка себе под ноги. — Извращенцы!

— Гомосексуализм не извращение, — объяснила тучная дама в шляпке, похожая на актрису Фаину Раневскую. — Извращение — это колхозы и коммунальные квартиры.

Колонна приближалась. Прохожие кто с любопытством, кто с нескрываемой брезгливостью вглядывались в лица демонстрантов, читали их плакаты. Оказалось, это были не только «гомосеки и педики», а вообще секс-меншинства, устроившие шествие. Впереди колонны шли геи, за ними немногочисленной кучкой лесбиянки, за ними, совсем скромно, шествовали зоофилы, некрофилы, и прочие «любители».

Ниловна, любопытная ко всевозможным зрелищам, достала из кармана очки и подошла к краю тротуара.

Вдруг в первых рядах колонны она углядела своего Пашку, несшего портрет Чайковского. Для неё это было так неожиданно, что сначала она даже растерялась.

«Эх, взять бы этот портрет бородатого мужика — предводитель, что ли, ихний? — да Пашку бы им по всем местам», — захотелось Ниловне.

Она встала у поребрика и стала ждать приближения сына.

Неожиданно из-за угла вылетел микроавтобус с омоновцами и остановился на пути демонстрантов, перекрывая им дорогу. Из автобуса высыпали дюжие ребята с дубинками и щитами в руках, образовав перед шествием плотную шеренгу.

— Ваша демонстрация несанкционирована! — перед шеренгой встал полковник с «матюгальником», пытаясь договориться с «любителями» по-хорошему. — Просьба разойтись!

Демонстранты остановились. Портрет Чайковского в пашкиной руке дрогнул, накренился, но выстоял.

Прохожие пугливо прятались в подворотнях, тротуары вокруг быстро пустели. Остались противостоять друг другу лишь жалкая колонна демонстрантов и вооружённые до зубов омоновцы за стеной щитов. Да Ниловна на поребрике между теми и другими с капустой в авоське.

Переговорщик был в хорошем настроении, ему хотелось поговорить.

— Ребятки! — отеческим тоном взывал он. — Что ж вы разрешение-то от властей не получили? Нехорошо. Вы взрослые люди, должны сами понимать, что на любое шествие или демонстрацию, или карнавал, например, — пытался острить полковник, — сначала нужно получить санкцию властей.

— Нас не хотят санкционировать! — стали выкрикивать демонстранты. — Для них нас как бы нет. А мы есть!

— Я сам вижу, что вы есть! — шутил «матюгальник». — Давайте сделаем так: я расскажу властям, что видел вас собственными глазами, что вы существуете. И в следующий раз вам обязательно дадут разрешение. А сейчас вы разойдётесь по домам!

— Мы никуда не пойдём! — сопротивлялись «любители». — Мы хотим отстаивать свои права.

— В следующий раз вы их обязательно отстоите, — пообещал полковник. — А сейчас по домам, ребятки, по домам.

«Ребятки» переминались с ноги на ногу, не спеша расходиться. Благодушный тон полковника расслаблял.

— Всё равно ведь дальше не пройдёте, — продолжал увещевать «матюгальник». — Мы вас не пропустим. А если не разойдётесь по-хорошему, мы вас немножко будем разгонять. Глядишь, и подстрелим кого невзначай…

Полковнику надоели разглагольствования. Он уже нетерпеливо поглядывал на часы. Обе стороны стояли друг против друга, не решаясь ни на какие действия. В воздухе повисла напряжёнка.

Первой не выдержала Ниловна.

— Пашка! — заорала она. — А ну иди домой, пидарас проклятый! Я тебе дома задам взбучку-то!

Демонстранты и омоновцы грохнули от смеха. Пашка вздрогнул, зыркнув глазами на мать, и покраснел, как красна девица.

Ряды демонстрантов, и до того нестройные, совсем расслабились, дрогнули и смешались. Воспользовавшись этим обстоятельством, отец-увещеватель дал знак, и шеренга щитов медленно двинулась на «любителей». Вот они загородили от Ниловны Пашку, она лишь по торчащему над головами портрету «предводителя» могла следить за его местоположением. Потом всё смешалось — демонстранты и омоновцы, послышались удары дубинок, первые крики пострадавших. «Предводитель» накренился и повернулся к Ниловне оборотной стороной. Ниловна бросилась в побоище, расчищая себе путь авоськой с капустой, раскручивая её, как снаряд, и колотя без разбору по головам то омоновцев, то «любителей». Она ориентировалась на «предводителя», как на маяк, и скоро к нему выплыла. Но тут она почувствовала удар дубинкой по плечу.

— Ах ты ж… охломон эдакий… — пришла в ярость Ниловна.

Она раскрутила в авоське капусту и со всего маху, наугад, огрела кого-то по каске, выпустив от удара своё орудие. Тут же от сильного толчка она улетела куда-то в сторону и очутилась рядом с Пашкой, прикрывавшимся от ударов своим «предводителем», — его обихаживали, оттесняя к тротуару, два омоновца. С воинственным кличем «Пидарас чёртов!» Ниловна бросилась на сына, растолкав «охломонов», и вырвала у него из рук «предводителя».

— Отдай Петра Ильича! — дёрнулся к матери Пашка.

— Так это проклятый Пётр Ильич вас взбаламутил? Так вот же тебе!

И Ниловна принялась древком от «предводителя» обихаживать своего Пашку, ничуть не нежнее, чем это делали омоновцы дубинками.

— Ты чего, мать?! — закрывался от неё руками Пашка. — Чего я те сделал-то?

— Опозорил ты меня, вот чего! Несчастье ты моё! — не унималась Ниловна. — Только из тюрьмы пришёл, опять хочешь? Там из тебя дурь-то не выбили, так я выбью.

Она продолжала усердно орудовать древком, желая выбить из сына «пидараса» и вернуть его в дом нормальным человеком. Но перековать сына своими силами она, видимо, потеряла надежду. Увидя рядом омоновцев, она крикнула им:

— Ребятки, заберите Пашку моего, пидараса. Нет у меня сладу с ним. Может, вы что сделаете.

И Ниловна отступила от сына, открыв его омоновцам. Те, не долго думая, набросились на беззащитного Пашку, заломили ему руки за спину и поволокли к автобусу.

А Ниловна, швырнув «предводителя» наземь, плюнула в его поганую бородатую рожу и растёрла ногой.

— У, зараза, все беды от тебя, — объяснила она ему.

В срочном порядке Госдумой была восстановлена 121-ая статья об уголовной ответственности за мужеложество, и Пашка снова загремел на четыре года.

…И «… мать»

Когда Зюзюкин распустил все партии, кроме партии пенсионеров (и своей, разумеется), депутаты Госдумы так перепугались, что добавили к пенсиям пенсионеров по три деноминированных рубля. Правда, немного раньше, когда стали известны результаты выборов, депутаты перепугались ещё больше и со страху выписали себе ежемесячно премиальных по шесть тысяч тогда ещё неденоминированных рублей (триста деноминированных).

К октябрю месяцу оголодавшие пенсионеры, ещё ни разу не получившие своих пенсий с трёхрублёвой добавкой, организовали демонстрацию к Белому дому. Их идейным вдохновителем и организатором был председатель партии пенсионеров Сергей Антрошенко, сам, впрочем, возраста совсем не пенсионного.

Пенсионеры несли плакаты «Где наши пенсии?», «Пенсионеру — достойную пенсию и достойную жизнь», «Депутатов — на наши пенсии» и т. д. Впереди шествия два дедка несли огромный плакат, на котором был изображён тощий, дохнущий с голоду пенсионер с тремя рублями в руке; под ним было написано: «Я хочу кушать». Рядом с пенсионером стоял «упакованный», с брюшком, депутат, облокотившийся сразу на два «мерса». Депутат изрекал: «Дяди тоже хочут кушать».

Демонстрация подошла к Белому дому и стала требовать выхода к себе кого-либо из депутатов. Но депутаты были ужасно заняты, им совершенно было не до каких-то пенсионеров.

Депутаты, то бишь народные посланники решали весьма важный для себя вопрос. Вопрос был просто архиважный, касающийся жизни и смерти каждого из них.

Дело было в том, что когда президент-коммунист распустил партии и партийные блоки, депутаты, в своём большинстве до этого принадлежащие к каким-либо партиям, быстро сориентировались в текущем моменте и объявили себя независимыми. Потом они снова сориентировались, воспылали любовью к бессмертному делу Ленина и, кто поодиночке, кто группами, повалили подавать заявления в компартию. Некоторые, подсуетившись, уже ходили в кандидатах. Многие отыскивали свои старые партбилеты (кто не успел продать их за валюту иностранцам) и, потрясая ими, требовали восстановления справедливости. Депутаты члены КПРФ чувствовали себя ветеранами, старой гвардией и пытались свести счёты со своими бывшими идейными противниками, которые вдруг резко порозовели.

В это утро между депутатами как раз возникла небольшая рабочая потасовка на темы:

— можно ли считать коммунистом того, кто им был до августа 1991 года, ведь коммунисты теперь не те?

— нечего принимать в ряды компартии идейно нестойких товарищей, которые на поверку оказались совсем не товарищи!

— и вообще: настоящие коммунисты только те, кто все эти трудные годы оставался верен делу Ильича вместе с Геннадием Андреевичем, а все остальные продажные сволочи!

Депутаты так распалились, ведя свои дебаты, что стали бросать друг в друга пластмассовыми стаканчиками, папками и авторучками. И вот, когда один из депутатов запустил в другого депутата папкой, из неё неожиданно выпал партбилет старого, допутчевского образца, которым первый депутат хотел воспользоваться для восстановления справедливости. Депутат, в которого бросили папкой с выпавшим партбилетом, ужасно этому обрадовался, приняв как подарок судьбы, быстро подобрал партбилет и заорал, перекрывая гомон всех остальных:

— Партбилетом швыряешься, подонок?! Партбилетом?!!!

Всё вокруг замерло, а депутат, который огласил, что в него бросили партбилетом, подняв его высоко над головой, как Данко своё сердце, прошёл к трибуне. Перед ним испуганно расступались, чуя жаренное. Депутат, в которого бросили партбилетом, вспрыгнул на трибуну и произнёс краткую обвинительную речь.

— Товарищи! Ради этого священного документа люди гибли на фронтах гражданской и Отечественной войн. Умирали под пытками гестапо и гибли в газовых камерах концлагерей. Политые кровью и трудовым потом партбилеты стучат в наши сердца! Но, к сожалению, среди нас есть такие, претендующие на высокое звание коммуниста, для которых этот священный документ не что иное, как кусочек картона, которым можно швырнуть в лицо собеседнику, как какой-нибудь папкой или авторучкой. Это очень больно, товарищи, для сердца истинного коммуниста, которым я надеюсь в ближайшее время стать.

Депутат, надеющийся стать истинным коммунистом, выдержал необходимую паузу и скорбным голосом вынес приговор:

— Нет больше среди нас, товарищи, бывшего коммуниста… — и депутат прочитал имя несчастного.

При этих словах он полез в карман, и депутат, про которого объявили, что его больше нет, решил, что сейчас тот достанет пистолет и тут же, на месте, его расстреляет (и, пожалуй, поделом), — и сердце его сжалось. Но депутат, огласивший приговор, достал дорогую американскую зажигалку, чиркнул — и поджёг партбилет. Зал замер. Депутат, которого только что подожгли, рванулся к трибуне и заорал:

— Не трожь, сволочь!

Но пурпурные корочки загорелись, скручиваясь трубочкой. Депутат, поджёгший бывшего коммуниста, аккуратно проследил, чтобы сгорел каждый листочек со штампиками «уплачено» до августа девяносто первого года. Зал, включая обладателя горящего партбилета, завороженно следил за маленьким костерком на трибуне: ведь недаром говорят, что в огне есть что-то магическое… Особенно, когда на твоих глазах горит депутат, с которым только что в буфете ты пил пиво.

В это самое время к Белому дому и подошли пенсионеры. Разумеется, депутатам было не до них.

Пенсионеры простояли у Думы четыре часа.

За это время их численность удвоилась: прознав про демонстрацию, к ним подтянулись свежие силы почти со всей Москвы. Совершенно случайно среди них оказалась Ниловна. Она обожала всевозможные скопления людей: очереди, давки в транспорте, коммунальные кухни и демонстрации. К тому же скопление здесь было не пидарасов каких-то, тьфу на них, прости Господи, а таких же пенсионеров как она. На сей раз в её авоське провисали полбуханки ржаного хлеба и пакет молока.

Рядом с ней стояли две интересные беседующие старушки. Ниловна ухом была с ними, и время она провела славно. Одна старушка была в платочке и очках на самом кончике носа — как оказалось, её звали Авдотья Никитична. Другая, совсем ещё не старушка, а можно сказать, дама глубоко постбальзаковского возраста — полная, интеллигентная в шляпке, надетой на кружевной шарф — Вероника Маврикиевна. Чтобы зря не терять время, она взяла с собой вязание; спицы ловко мелькали в её руках.

— Может, выплатют пенсии-то. Али добавют чё, — предположила Авдотья Никитична, облизывая выпяченную нижнюю губу и глядя поверх очков.

— Ах, хоть бы рубликов по десять-пятнадцать, — мечтательно закатила глаза Вероника Маврикиевна. — А то ведь совсем невмоготу.

— Да, как же, размечталась: добавют — жди! — урезонила подругу Авдотья Никитична. — Они теперича только тем будут добавлять, кто в коммунистической партии состоит.

— Ах, так может быть, мы с вами вступим в эту самую коммунистическую партию, Авдотья Никитична? — предложила Вероника Маврикиевна, оставив на минуту своё вязание. — Нас возьмут?

— Меня, может, и возьмут, а вот тебя, Маврикивна, точно нет.

— Это почему же? — искренне удивилась Вероника Маврикиевна.

— Потому, Маврикивна, чтобы коммунистом быть, нужно быть сознательным, — втолковывала своей наивной подружке Авдотья Никитична. — А ты, помнишь, на прошлой неделе, когда штору вешала и со стула упала, два дня без сознания была?

— Ах, это! Ну, в таком случае, вы, Авдотья Никитична, тоже в коммунисты не попадёте.

— А я-то почему?

— Я слыхала, чтобы попасть в коммунисты, нужно год в кандидатах проходить. А вы года в кандидатах не протянете. О-хо-хо-хо-хо! — манерно залилась смехом Маврикиевна, и полный бюст её заколыхался.

— Дура ты, Маврикивна, — обиделась Авдотья Никитична. — Да ты, может, ещё быстрей меня помрёшь.

— Я пью бальзам Биттнера, — возразила Вероника Маврикиевна.

— Вот от него и помрёшь, — взяла реванш Авдотья Никитична и закудахтала, как наседка.

Наступила короткая пауза. Вероника Маврикиевна, полная достоинства, посчитала бесполезным продолжать спор. Только спицы мелькали в её руках.

— Зюзюкин говорит, что коммунисты теперь не те, — снова начала разговор общительная Вероника Маврикиевна.

— Они теперь коммунисты-два, — пояснила Авдотья Никитична. — А главный коммунист-два — Геннадий Андреевич Зюзюкин.

— А главный коммунист-один кто же? — поинтересовалась Маврикиевна, приостановив вязание.

— Как кто? — посчитала неуместным её вопрос Авдотья Никитична. — Ильич, конечно.

— Брежнев?

— Ой, ну и дура же ты, Маврикивна! Ленин, конечно.

— Владимир?

— А ты что, знаешь ещё какого-то Ленина? Ленин у нас один! Ох, и распустили тебя демократы, Маврикивна. Для таких, как ты, демократия вредная.

— Демократия вообще ужасно вредная, — сострила Маврикиевна и снова, остановив вязание, залилась смехом: — О-хо-хо-хо-хо!

В это время в передних рядах пенсионеров послышались шум и движения: к ним вышли, наконец, два депутата Госдумы.

— Товарищи пенсионеры! — обратился к демонстрантам первый депутат. — Мы прекрасно вас понимаем, что жить вам тяжело. Но сейчас всей стране живётся нелегко. Мы хотим, чтобы вы поняли: мы делаем всё от нас зависящее. Мы уже добавили к вашим пенсиям по три рубля. Мы, конечно, понимаем, что это сумма небольшая, но в масштабах страны это получается очень внушительная цифра.

— Но себе-то вы добавили по триста рублей! — возразили пенсионеры. — Сумму внушительную не в масштабах страны.

— Но товарищи пенсионеры, — мягко стал объяснять второй депутат. — У мужчины трудоспособного возраста, так сказать, потребности несколько выше, чем потребности пенсионера. Мы посчитали, что потребности пенсионера…

— Вы дайте нам средства, а свои потребности мы сами посчитаем! — перебил его кто-то из демонстрантов.

— Когда долги по пенсиям погасите? — снова заорали пенсионеры. — Ещё с лета ничего не получали!

Оба депутата приложили руки к груди и клятвенно искренне заверили:

— Средства мы вам изыскиваем…

— Себе-то, любимым, мигом изыскали, — съязвил кто-то. — И получаете, небось, вовремя, без задержек!

— Да что с ними чикаться? Все они одна шайка-лейка! — заорал дедок, держащий плакат «Я хочу кушать». И в накале эмоций запустил плакатом в депутатов.

Плакат, не долетев, упал к их ногам.

— Наш статус неприкосновенности нарушен, — заметил первый депутат.

— Мы не можем так дальше работать, — возмутился второй депутат.

— Хватит играть в демократию! — рассердился первый депутат.

— Пишите письма в обком, горком и райком, — посоветовал второй депутат.

И оскорблённые депутаты вернулись в Белый дом бросаться папками и авторучками.

Пенсионеры стали роптать.

— Мы никому не нужны!

— До нас никому нет дела!

— Мы своё отработали, а теперь нас хотят выбросить на помойку, как ненужный хлам.

— Мы же в своё время и кормили этих оглоедов! Кто только не сидел на нашей шее!

— Товарищи! — обратился к демонстрантам радикально настроенный Сергей Антрошенко. — Мои родители, которые тоже были пенсионерами, в своё время очень пострадали от произвола таких вот чинуш. После их смерти я дал себе слово, что буду бороться за права всех пенсионеров. Послушайте меня, что я вам скажу! Деньги есть! Только не для вас! Они думают, что раз вы пенсионеры, в своём большинстве люди престарелые, с рабочими организациями и коллективами не связанные, то вы не представляете для них никакой опасности. Но прав гражданам ещё никто и никогда так просто не давал. Не преподносил на тарелочке с голубой каёмочкой. За свои права нужно бороться. Так было всегда и во всём мире. Посмотрите, как нас много. И мы можем им показать, что мы кое-что значим и многое можем. Не уступим этим зажравшимся «слугам народа»! Не уйдём отсюда, пока они реально не пообещают выплатить вам пенсии. Мы объявим голодовку! Мы будем бороться до конца!

Пенсионеры одобрительно загудели.

— А чего бороться-то? — вдруг встряла Ниловна, пролезшая в первые ряды демонстрантов. — Хлебушек есть в лавках, молочко тоже, — и Ниловна подняла над головой для доказательства свою авоську с продуктовым набором пенсионера. — И за это спасибо. Чего нам ещё-то надо? Всё равно ничего не сделаешь: лбом стены не прошибёшь. Лишь бы войны не было!

Возбуждённые было пенсионеры поутихли и стали мяться.

— А может, вправду, в горком написать? — робко предложил кто-то.

— А там не ответят, так до обкома дойдём! — пригрозил другой.

— Нам при коммунистах до перестройки хорошо жилось, — ударились в ностальгию бабушки. — В дома отдыха ездили! Лечились бесплатно!

— Это «дерьмократы» всё испортили!

— Говорят, коммунисты всё вернут! Вон по три рубля добавили же. Может, ещё маленько прибавят…

— Всё равно ничего не сделаешь…

— Действительно, лишь бы войны не было…

И пенсионеры стали потихоньку расходиться.

Сергей Петрович кусал губы. Он никак не ожидал такой провокации со стороны безобидной на вид бабки. Идиотка!

— Товарищи пенсионеры! — попытался он вернуть демонстрантов. — Не нужно упускать момент! Разве вас мало унижают? Нужно бороться!

Но площадь перед Белым домом быстро пустела.

Разъярённый Антрошенко подскочил к Ниловне, схватил её за руку и злобно спросил:

— Ты что, провокаторша? Или, может, у тебя пенсия большая и тебе её вовремя домой приносят?

— Что ты, милый, двадцать рублей! — перепугалась Ниловна. — И с лета не получамши.

— Так какого же чёрта ты тут всех взбаламутила?! У, проклятая баба!..Ети твою мать, — вдруг отчётливо выругался в лицо Ниловны председатель всех пенсионеров.

Перепуганная на смерть Ниловна (ещё набросится да изнасилует!), зажав покрепче в узловатых руках авоську с хлебушком и молочком, засеменила с площади.

— А что, Авдотья Никитична, говорят, война будет? — беспокойно спросила подружку Вероника Маврикиевна, направляясь с ней по домам.

— Ой, ну и бестолковая же ты, Маврикивна, — махнула на неё рукой Авдотья Никитична.

— А что, я бы пошла добровольцем! — патриотично воскликнула Вероника Маврикиевна. — В санитарный батальон!

— Тебя, Маврикивна, нужно не в санитарный, а в десантный батальон: враг как увидит, что ты к нему на парашюте спускаешься, сразу решит, что наши изобрели новый вид атомной бомбы, и капитулирует, — съязвила Авдотья Никитична и довольно закудахтала.

— О-хо-хо-хо-хо! — залилась смехом и Вероника Маврикиевна. И в приподнятом настроении стала напевать:

Десятый наш десантный батальон…

В скором времени депутата, который сжёг партбилет, приняли в компартию безо всякого кандидатского минимума за партийную бдительность и принципиальность, а депутата, который выронил партбилет, «по просьбе трудящихся» отозвали обратно в свой Туруханский край. Партию пенсионеров наконец распустили.

Пучки

В одном из рабочих районов, в замызганной пивной-закусочной каждый вечер собиралась горластая компания. Душой и организатором этой компании был Виктор Ампиров. Каждый вечер он со своей оравой вваливался в пивную; орава, гогоча и матерясь, сдвигала столы и шумно рассаживалась.

— Всем пива и «горячих собак»! — орали ампировцы перепуганным официанткам.

Когда пивные кружки ополовинивались, «горячие собаки» съедались, а языки всё более развязывались, приступали к серьёзным беседам.

— Мужики! — требовал внимания Ампиров. — Послушайте, что я вам скажу! Хоть эти идиоты и выбрали провокатора Зюзюкина с его лакейской КПРФ, но как ни крути, всем коммунистам нужно объединяться. Наша раздробленность и распылённость по разным партиям — наша трагедия. Ублюдки-«демократы» знают нашу слабину и разобьют нас частями. Надо возобновить деятельность КПСС в полном объёме. Наш «философ» Зюзюкин не понимает, что без объединённой КПСС возродить СССР и Советскую власть нельзя. Он у нас «теоретик». Вот и пусть сидит в своём кабинетике, и разрабатывает свои паскудные соглашательские теории. А объединяющей силой и боевой! — Ампиров потряс кулачищем, — должны выступить мы — «Трудовая Россия» и КПСС Ленина-Сталина. Ну, а когда мы объединимся… — Ампиров зловеще ухмыльнулся и понизил голос, — смещение Зюзюкина будет делом времени. К власти должен прийти настоящий коммунист-ленинец-сталинец.

«Трудовики» оторвали физиономии от пива и уважительно посмотрели на своего вдохновителя: конечно, настоящий коммунист-ленинец-сталинец, вне всякого сомнения, это он — Виктор Ампиров. Будущий генсек КПСС.

— Нам обязательно нужно собрать съезд, — продолжал будущий генсек, — съезд Возрождения КПСС. Мы должны восстановить власть трудящихся на всей территории Советского Союза. Вернуть наше знамя и вернуть наш герб — наше, трудовое красное знамя с серпом и молотом, и герб Советского Союза. А Зюзюкин пусть остаётся со своими гибридными мутантами. Коммунисты других республик нас поддержат: у меня есть сведения от надёжных товарищей изо всех концов бывшего Союза. — Ампиров поднял свою кружку с недопитым пивом: — За возрождение КПСС Ленина-Сталина!

— За возрождение великого Советского Союза! — дружно подняли свои кружки «трудовики».

Пиво и «горячие собаки» повторились. Головы «трудовиков» заметно хмелели.

— Мужики! — продолжал вдохновлять Ампиров. — Зюзюкин со своими «умеренными реформами» и парламентским кретинизмом просто слюнтяй. Кисейная барышня. Сюсюкается со всеми этими «демократами», которые развалили Союз и обобрали народ. По коммуналкам их порасселял и успокоился.

— Я слыхал, он даже телохранителей к ним приставил! — вякнул какой-то «трудовик» от своей кружки.

— Хэ! — многозначительно осклабился Ампиров и подмигнул: — Наши люди! Мы с ними поддерживаем связь: всегда будем знать, где находятся президенты-уголовники и чем занимаются. Грядёт время их страшного суда. А суд будет беспощаден…. — снова зловеще осклабился Ампиров и вдруг с силой ударил дном кружки о стол: — Банду Ёлкина под суд!

— Банду Ёлкина под суд! — дружно застучали кружками о стол «трудовики». — Банду Ёлкина под суд!

— Списки давно составлены, — продолжал Ампиров. — Они загнали нас в угол, а мы поставим их самих к стенке. Мы поведём «демократов» колонной под конвоем по всей Москве, как когда-то в сорок четвёртом вели пленных фашистов.

— А когда мы будем их топить и вешать? — нетерпеливо спросил кто-то из «трудовиков». Глаза его кровожадно засверкали.

— Мы их всех пошлём в газовые камеры! — вскочил другой «трудовик». — И первым номером будет Новодровская!

— Пусть при приближении к газовой камере включит свои габаритные огни! — сострил кто-то.

— Ха-ха-ха! — грохнули «трудовики».

«Её надо сначала поймать, — подумал Ампиров. — Носится на своём танке… Ничего, если за дело возмутся они с Бакашовым, то быстро заманят в силки этот Летучий Голландец».

— Очистим нашу матушку-Россию от паскуд-демократов! — всё больше горячились «трудовики».

Вдруг с места вскочил один из «трудовиков»:

— Мужики, послушайте, какое стихотворение я про них сочинил! — он достал из кармана смятый листок бумаги, выкрикнул: — Посвящается всем демократам! — и взахлёб стал читать:

Ребята-демократы, надеяться не надо,

что мы забыли гадов, угробивших страну,

продажность телеснобов,

проклятье русофобов,

грабёж, расстрел, растленье и войну.

За вами счёт немалый,

и часто так бывало,

что Родина прощала раскаявшийся сброд,

но тут особый случай,

и каждый, кто нас мучил,

от неминучей кары не уйдёт!

— Власть трудовому народу! — провозгласил очередной тост Ампиров и поднял кружку.

Его дружно поддержали. Опорожнив кружки, «трудовики» положили друг другу руки на плечи и затянули свой собственный гимн Советского Союза:

Широка страна моя родная.

Много в ней полей, лесов и рек.

Я другой такой страны не знаю,

Где так зло унижен человек.

Над страной могильный ветер веет.

С каждым днём страшней в России жить.

Но никто на свете не умеет

Так её, несчастную, любить.

День настанет — слёзы мы осушим

И детей, и матери родной.

Всех врагов России передушим,

Будь то Кох, Чумайс или Руцкой.

— Ещё пива и «горячих собак»! — стукнул по столу кружкой Ампиров. — Я плачу́!

— Пива! Пива! Пива! — застучали своими кружками по столам «трудовики».

— Мужики! — совсем распалился Ампиров. — Эти грёбаные «демократы» называют нас фашистами. Что ж! Только у меня вот какая идея: итальянское слово «fascismo» образовалось от «fascio» — по-русски: пучок, связка. А наш президент объявил: никаких иностранных слов. Так что, мужики, будем называться «связкой»!

— Ура! Гениально! — возликовали «трудовики» и, снова сцепившись руками и раскачиваясь из стороны в сторону, запели:

Пусть он в связке с тобой в одной —

Там поймёшь, кто такой.

— А лучше всего, — вдруг раздался знакомый «трудовикам» голос, — зовитесь «пучками». Это гораздо импозантнее и лучше звучит.

«Трудовики» оглянулись на голос и обнаружили одиноко сидящего в углу за столиком Эдуарда Апельсинова. Он был весь в чёрном — чёрной рубашке, чёрном кожаном пиджаке и чёрных очках. Апельсинов не спеша потягивал пивко.

— Эй, Апельсин! Иди к нам! — заорали распалённые «трудовики».

— Великолепно! Вот что значит литератор! — великодушно принял предложение своего товарища по оппозиции Ампиров. — Мужики! Отныне мы будем «пучками». Звучит?

— Звучит! — поддержали своего патрона новоявленные пучки.

— Да здравствуют пучки! — воскликнул здравицу главный пучок.

— Ура-а! — застучали кружками о столы бывшие «трудовики».

— Товарищ Апельсинов! — официально обратился к Эдику Ампиров, — А что это вы пребываете в гордом одиночестве? Давайте-ка перебирайтесь к нам, да прихватите свою национал-большевистскую партию. Пришло время объединения — нам нужно быть вместе.

Но Апельсинов молча в знак несогласия покачал головой из стороны в сторону.

— Я не понимаю, вы с нами или против нас? — насупил брови Ампиров.

— Я не против вас, — ответил Апельсинов. — Но и не с вами.

— Вы что, не понимаете, что поодиночке нас разобьют? — раздражённо спросил Ампиров. — У вас в партии молодые ребята — а нам не хватает молодёжи. Мои «пучки» мужики в летах. Нам нужен мощный боевой отряд штурмовиков. Тогда мы горы свернём. Вы будете их командиром, — увещевал Ампиров.

Но Апельсинов снова покачал головой.

Ампиров про себя грязно выругался: он всегда подозрительно относился к его политической деятельности. На всякий случай нужно будет за ним установить слежку: не выкинул бы чего.

На сегодня вечер «трудовиков» заканчивался: они славно потрудились.

«Трудовики» пучками расходились по домам.

Вернувшись домой, Ампиров достал из внутреннего кармана пиджака толстый бумажник и извлёк из него крохотный магнитофончик. Из магнитофончика он вытащил кассету и положил в ящик стола, где находилось ещё несколько таких же кассет.

Власть ещё может перемениться, и не в его пользу. Тогда, сдав своих пучков, у него будет шанс отмазаться самому.

Последнюю записанную часть с Апельсиновым нужно будет завтра же предоставить соответствующим органам: этого педика загребут, а его ребят он сумеет привлечь к себе.

Вечный подросток Совенко

Эдуард Апельсинов, выйдя из пивной, решил немного прогуляться по вечерней Москве: домой, в одинокое жилище возвращаться не хотелось.

Когда он вернулся из эмиграции в Москву и познакомился с оппозиционерами, то был от них в восторге. От Жигулёвского, от Маркашова, Ампирова. Ампирова он считал прямо якобинцем — честным, непримиримым экстремистом. Постепенно романтические восторги угасли. Жигулёвский — это несерьёзно. От Бакашова и Ампирова последнее время тянет животным человеконенавистничеством. Его, Апельсинова, почему-то всегда тянет на дно.

Он — вечный оппозиционер. Он всегда в оппозиции к существующему режиму, каким бы тот ни был. Когда он жил в Советском Союзе — он ненавидел коммунистов. Жил в Штатах — ненавидел весь их сытый, насквозь буржуазный строй, который убивает настоящее искусство. Вернулся в Россию: тогда в оппозиции были коммунисты, ЛДПР — и его потянуло к ним. Теперь, когда у власти Зюзюкин — он не хочет быть с ним. Зюзюкин — это замёрзший мамонт, а вся его КПРФ — партия мертвецов. Он, Апельсинов со своими нацболами не хочет, чтобы ими правили доисторические животные. У власти должен быть молодой и сексуальный.

Впрочем, вполне возможно, причины здесь классовые. Все эти коммунисты, либерал-демократы — жуткие плебеи. Жигулёвский вообще жлоб. А он, Апельсинов, всегда был эстетом. И, напротив, если у власти буржуа и «белые воротнички» — он им чужой: он сам продукт дна. В юности он был хулиганом и бандитом: пил, курил анашу, устраивал «разборки», грабил киоски и магазины.

Он, Эдик Апельсинов, всем чужой. Он, талантливый русский писатель и поэт, не вписывается ни в один режим. Он ненавидит стадо и стадность. Он одиночка. Изгой. Его место — в вечном противостоянии власть имущим.

Его миропорядок в целом не устраивает. Современная цивилизация не устраивает. Его устроила бы только мировая революция, которая сломала бы весь существующий миропорядок. Поэтому его всегда привлекали хиппи, панки, гомосексуалисты и иже с ними — те, кто противостоит этому обществу, кто бросает ему вызов. Но где ему найти столько единомышленников, чтобы устроить мировую революцию? Его партия нацболов — классные молодые ребятки, но это всего лишь кучка подростков.

Апельсинов вышел к набережной Москвы-реки. От воды, полоскающей ночные огни, тянуло прохладой. Эдуард оглянулся по сторонам и, убедившись, что никто не видит, достал из-за ремня брюк пистолет.

Любовь ко всевозможному оружию у него в крови. Он обожает ножи, кинжалы, кортики, сабли и палаши. Он обмирает от одного вида огнестрельного оружия. В любом оружии ему видится что-то таинственное и священное. В очертаниях любого револьвера он ощущает вагнеровский ужас.

Апельсинов сжал в ладони рукоять «ТТ» и потрогал указательным пальцем курок. Ему захотелось стрелять. Стрелять в прохожих, в ночных чаек на воде, по окнам домов. Дайте ему автомат! Впрочем, он предпочёл бы ядерное оружие. Уничтожить к чёртовой бабушке этот мир!

Весь мир насилья мы разрушим

до основанья, а затем…

Апельсинову снова вспомнился разговор в пивной. Ампиров обещает рабочим вернуть их власть. Во-первых, настоящей власти у рабочих не было никогда. И при Советах не было: пролетариев использовали как класс, который сделал для Советов революцию. А потом их снова загнали на заводы и в шахты, заткнув им рты куском дешёвой колбасы. Во-вторых, этот «якобинец» хочет власти не для рабочих, а для себя. И когда принесут ему эту власть его пучки, убогие поэты-песенники, он тоже «кинет» их по-чёрному, как использованный презерватив. Развалил «Фронт трудового народа», а он мог бы стать основой формирования объединённой оппозиции. Сейчас Зюзюкину задницу лижет, носится со своей «объединённой КПСС», чтобы быть поближе к власти. Зюзюкин посылает его культурно и правильно делает. Со временем все передерутся, перегрызут глотки друг другу — и на этом закончатся все их революции. А рабочим ни одна революция не давала ничего. Рабочий при любом режиме вынужден работать. К сожалению, такого совершенного общества, где нет понятия «работа ради жизни, денег» — просто не существует. На нашей планете, по крайней мере.

Может, он, Эдичка Апельсинов, инопланетянин, Бог весть как попавший на эту грёбанную Землю и тоскующий по своей цивилизации? Наверное, так и есть.

Инопланетянин Апельсинов прошёлся по набережной.

Зюзюкин уже запретил его партию нацболов как партию некоммунистического толка. Потом его, как оппозиционера, ликвидируют или опять вышвырнут из страны.

Сейчас в загоне демократы — может, податься к ним? Он слыхал, где-то в подмосковных лесах партизанит со своим отрядом Новодровская, наводя ужас на комуняк. Что ж, он всегда относился к ней уважительно, как ко всем революционерам-экстремистам. Ему казалось, в чём-то они очень похожи…

Зюзюкин у власти уже несколько месяцев, и все эти месяцы Апельсинов чувствовал себя очень одиноко и как бы не у дел. После запрещения его партии его ребятки тоже захандрили. Импотенту и недоноску Зюзюкину никогда не понять здоровых людей. Они хотят дела, настоящего дела: противостоять и сражаться! У них нормальная здоровая эрекция — они хотят трахать и взрывать этот мир. Они жаждут!

Они смотрят на него, Апельсинова, как на своего вождя. Хотят ему беспрекословно подчиняться, хотят к нему в рабство. О, если бы они знали, как он сам жаждет рабства! И вообще: ему, Эдичке Апельсинову, нужен мужчина! Твёрдый, умный, решительный, который бы его увлёк, которому он мог бы полностью подчиниться. Такой как… как…

Как Валерия Ильинична Новодровская.

Глухой осенней ночью Валерия Ильинична, сидя в землянке, при свете керосинки чистила подаренный ей комдивом пистолет. Она с детства питала нежную страсть к оружию. Когда-то она страстно желала автомат, чтобы тут же, на месте перестрелять всех гэбистов, издевавшихся над ней. Или бросить гранату во врачей спецпсихбольницы, применявших к ней свои изощрённые пытки. Но так получилось, что её основным оружием за годы революционной деятельности стало слово. Статьи, воззвания, листовки, призывы, плакаты, обличительные стихи и пламенные страстные речи на митингах. И вот, наконец, у неё появился целый танк! Не было ни гроша, да вдруг алтын. Да ещё с именным пистолетом впридачу!

Неожиданно в дверь землянки постучали. Стук не был условленным!

Натренированный мозг Валерии Ильиничны лихорадочно соображал. Если «сняты» посты, и это пришли за ней — что делать? Так бесславно достаться врагу в её планы не входило. Она должна погибнуть только в бою! Или, на худой конец, она сделает это сама, чтобы не попасть в их мерзкие красные лапы.

Валерия Ильинична нащупала зашитую в воротничок телогрейки ампулу с ядом — она должна успеть её рвануть.

Стук в дверь повторился. Валерия Ильинична, зажав в ладони собранный пистолет, подошла к двери и хриплым от долгого молчания голосом спросила:

— Кто там?

И услышала ответ:

— Это я — Эдичка!

…А в Подмосковье ловятся лещи…

Борис Николаевич Ёлкин и Татьяна уже несколько недель были озабочены одной мыслью: как перевезти пылившиеся под кроватью ящики с шампанским в деревеньку к «Безмозглому нашему Гению», как величал его Борис Николаевич. Обстоятельство осложнялось тем, что во-первых, не дай Бог привести к SОНЬКЕ «хвост» в лице агентирующего телохранителя, а во-вторых, уже две недели у Геньки не отвечал телефон. Уж не случилось ли с ним что? Жив ли? Это были вопросы жизни и смерти, без преувеличения, всего Отечества.

Решили проведать его лично, заодно забросив «топливо». Чтобы избавиться от «хвоста», был совершён следующий манёвр.

Татьяна в машине, уже загруженной коробками, поджидала отца за углом ближайшего магазина. Через некоторое время Борис Николаевич с Софоклом вышли из дома, неся на плечах удочки, якобы направляясь на рыбалку. Путь их пролегал по уже известному маршруту, и агент не слишком-то бдил, выдерживая свои положенные восемь шагов. И совсем напрасно. Потому что Борис Николаевич, завернув за угол, где находился вход в магазин и поджидающая его дочь, быстро сел в машину, а Софка, как ему было велено, встал у входа в магазин, будто ожидая зашедшего туда Ёлкина. Агент, вылетев из-за угла (ох уж эти углы — бич для соглядатаев!), увидав у входа беспечно стоящего Софокла с двумя удочками, успокоился и тоже остановился. На поспешно отъехавшие «жигули» он внимания не обратил. И опять напрасно, потому что в них-то и сидел его «объект», обнимая драгоценные коробки.

Когда «жигули» с гостями подкатили к избушке Арины Родионовны, тревога и подозрения Бориса Николаевича и Татьяны возросли: окна избы были плотно задёрнуты шторами, хотя на дворе стоял солнечный день, а из печной трубы вовсю валил густой дым, несмотря на установившуюся тёплую осень. Правда, очень скоро чувство тревоги осталось у одной Татьяны, потому что Борис Николаевич, быстро сообразив в чём дело, расплылся в блаженной предвкушающей улыбке.

Татьяна, заметив счастливую физиономию отца, вопросительно на него посмотрела.

— Танюха-а… — не переставая широко улыбаться, Борис Николаевич демонстративно почесал пятернёй нос.

— Ах, вот в чём дело, — догадалась и Татьяна. — Я смотрю, наш Гений время зря не теряет и использует свою SОНЬКУ по прямому её назначению.

— Придётся ему взять нас в долю, — сказал Борис Николаевич, решительно направляясь к калитке.

Беспокойство снова охватило Татьяну, но теперь по другому поводу.

Борис Николаевич, не обращая внимания на лениво залаявшего пса, поднялся на крыльцо и забарабанил в дверь.

— ОБэХээСэС! — заорал он, колотя кулаком по ветхим доскам. — Открывайте немедленно, понимаешь!

Дверь приоткрылась, и показалась чумная голова Геньки.

— Нет счас никакого ОБэХээСэСа, — осоловело сказала голова. — Чего орёшь-то? Кто там?

— Кого там ещё чёрт не вовремя принёс? — послышался из избы старушечий голос.

— Гости к вам, принимайте! — снова заорал Борис Николаевич.

Из приоткрытой двери на него пахнуло таким сладким и до боли знакомым духом, что он в великом нетерпении надавил лапищей дверь и бесцеремонно прошёл в избу. Татьяна последовала за ним.

В избе был полумрак от задёрнутых штор и жарко полыхала русская печь. В печи стоял куб литров на сорок, от него выходила длинная трубка-змеевик в бак с холодной водой, а уж из бачка, из трубочки с краником, капала прямиком в большую эмалированную кружку заветная жидкость.

— Эх! — крякнул от удовольствия Ёлкин. — Родимая! Ну-ка, ну-ка, Гений ты наш Безмозглый, плесни первачку, уважь президента! — не дождавшись приглашения, Борис Николаевич уселся за стол.

— Т-товарищ… Борис Николаич! — продрал, наконец, хмельные глаза Генька. — Ну конечно! Просим… это… откушать. Родионовна! Давай ещё два стакана и вилки.

Татьяна внимательно рассматривала сооружение народных промыслов: в действии она его видела впервые.

— Я не буду! — отрезала она.

— Николавна! Обижаете, — таращил в полутьме зенки Генька. — С-собственного п-производства!

— По маленькой, Танюха! — возбуждённо потирал руки Борис Николаевич.

Татьяне пришлось сесть за стол, но от угощения она решила воздерживаться: нужно чтобы хоть кто-то здесь был трезвым.

В избе было так жарко, что Генька расхаживал в майке и трусах, а Арина Родионовна развязала и спустила на плечи платок, превратившись в благообразную румяную старушку.

Генька разлил первак по гранёным стаканам:

— Как девичья слеза, Николаич! А?!

— Отдегустировать надо, — Борис Николаевич поспешно чокнулся с хозяевами гостеприимной избы и опрокинул крепчайший первак в рот. — Эх, хороша, зараза!

У Татьяны перехватило дух. Она сделала пару глотков и отставила стакан, с удивлением наблюдая, как мелкими глоточками впитывает свою порцию Арина Родионовна. Борис Николаевич крякнул и, закусив солёным огурчиком, спросил со знанием дела:

— Из чего гоним-то?

— Эта из картошки, — кивнул Генька на куб. — А летом из помидорной да картофельной ботвы гнали.

— Ну? Из ботвы? — не поверил Борис Николаевич.

— Новейшая технология! — авторитетно заверил Генька. — Собственное изобретение.

— Вам бы на Западе, Гений Иванович, цены не было, — сказала Татьяна. — И жили бы миллионером: на собственной вилле с бассейном.

— А зачем мне бассейн? — удивился Генька. — Я и плавать-то не умею. Да мне чего? Мне и тут хорошо.

— Гений Иванович, — улучив момент, когда Арина Родионовна пошла менять наполненную кружку с драгоценной жидкостью, приступила к делу Татьяна. — Как ваши дела относительно… — она покосилась на хлопочущую рядом старушку.

— Родионовна в курсе, — ощерился Генька.

— И насколько глубоко она в курсе? — поинтересовалась Татьяна.

— Я ей сказал, что работаю в космической отрасли и очень засекречен, — зашептал на ухо Татьяне Генька, дохнув таким перегаром, что та непроизвольно отшатнулась.

— Ну-у, действительно, Гений ты наш Безмозглый, — вспомнил о своей миссии и Борис Николаевич, — как твои… вернее, наши дела, понимаешь?

— Отлично! — сказал Генька и показал большой палец.

— То есть? — попросила подробностей Татьяна.

— То есть замечательно. С Родионовной, вон, подружился. Мировая старуха, я вам доложу! Такие сказки мне рассказывает!

— Да и ты, я смотрю, тоже ей сказки плетёшь, — пошутил Борис Николаевич.

— Тц! — приложил палец к губам Генька. — Она ж ко мне как к сыну.

— SОНЬКА-то как? — нетерпеливо спросила Татьяна. — Вы её починили?

— Молоток! — тряхнул хмельной башкой Генька. — Я тут, правда, один из блоков изъял… — кивнул он в сторону куба. — Да она, зараза, теперь ни бражки, ни самогонки жрать не желает. Я пробовал — ни хрена! Её благородию теперь только этого… кислого вина подавай!

— Шампанского, — подсказала Татьяна.

— Ну! Она у меня «интиллиго» заделалась. Одно слово — баба!

— Так мы ж привезли, Генька! — сказал Борис Николаевич. — Как ты просил, четыре ящика.

Генька пьяно раскачивался за столом, обхватив пятернёй стакан с перваком.

— А не поеду я никуда! — вдруг заявил он. — Чего мне? Мне и здесь хорошо. Лето да сентябрь на рыбалку ходил. Такие лещи здесь, Борис Николаич, я вам доложу! — оживился Генька. — Во! — он вытянул вперёд руку со стаканом, расплескав самогон, а другой показал по локоть. И вдруг затянул:

А в Подмосковье ловятся лещи,

Водятся грибы, ягоды, цветы.

Лучше места даже не ищи —

Только время зря потратишь ты!

— О! Поняли? «Лучше места даже не ищи», — и Генька, допив остатки из своего стакана, смачно захрустел огурцом.

У Татьяны упало сердце. Борис Николаевич тяжело исподлобья смотрел на Геньку. «Это плохой признак», — непроизвольно отметила Татьяна, стрельнув глазом на отца.

И действительно, Борис Николаевич вдруг поднялся из-за стола, едва не смахнув с него всю посуду — огромный, как медведь, и схватил щуплого Геньку в охапку.

— Да ты… ты… понимаешь, что ты натворил, гад… Да я тебя… Башку оторву…

— Папа, успокойся, я тебя очень прошу! — насторожилась Татьяна, зная нрав отца.

— Отрывайте, — вдруг покорно согласился Генька, болтаясь тряпочкой в руках Ёлкина. — Я себе другую соображу. Ещё лучше прежней будет, — и пьяно заржал.

— Папа, оставь его, — попросила Татьяна. — Ты же видишь, он пьяный. Пусть протрезвеет, тогда и поговорим.

— Не протрезвеет он тут! — рявкнул Борис Николаевич, швырнув Геньку обратно на место.

К столу подплыла Арина Родионовна, неся полную кружку зелья.

— Ну вот, гости дорогие, — ласково пропела она. — Отведайте свеженькую.

— Спасибо, мы не будем, — сказала Татьяна и сурово посмотрела на отца.

Тот отвёл взгляд.

— А я так люблю выпить, грешница, — пела ладная старушка. — А вы, я извиняюсь, кто ж Геньке будете?

— Научные руководители, — ответила Татьяна.

— У-у, то-то я смотрю, строгие, больно. Вы его не шибко журите-то: он мужик башковитый.

— Сами знаем, — буркнул Борис Николаевич. — Да толку от его башки не много.

— Что ж вы не пьёте, голуби мои? — снова обратилась к гостям Арина Родионовна.

— Завязали, — строго сказала Татьяна и со значением посмотрела на отца.

Борис Николаевич, виновато глянув на дочь, сказал, будто просительно:

— Ну разве одну рюмочку только, — и тут же опрокинул содержимое двухсотграммовой «рюмочки» в рот.

— Пап, выйди-ка на минутку, пожалуйста, — мигнула Татьяна отцу, подождав, пока тот закусит. — Разговор есть.

Борис Николаевич нехотя поднялся, с сожалением осмотрев стол, и вышел в сени.

— Папа, что делать будем? — Татьяна постаралась направить интерес отца в другую сторону. — Оставлять шампанское здесь опасно.

— Он шампанское-то не пьёт, — успокоил её Борис Николаевич.

— Сам не пьёт, да пропить может. Где мы ещё столько достанем? Да и с ним самим что-то делать надо.

— Да-а… — Борис Николаевич почесал в затылке. — Может, это… я Ваську, телохранителя своего, перевербую? А чё? Зашлём его сюда, пусть Гения нашего обрабатывает.

— А что мы ему скажем? Выдадим тайну? Это опасно: можно вообще лишиться всего.

— Это верно. А ты что предлагаешь?

Татьяна соображала, просчитывая ходы. Недаром она математик.

— Во-первых, нужно срочно выводить его из запоя. Для этого приставить к нему кого-нибудь из наших, из посвящённых. Лучше всего — Валю Юнашева. Бросить на это мероприятие все наши силы и денежные средства — это во-вторых. От этого Геньки зависит теперь всё: и наши судьбы и судьба России.

— Ну ты голова, понимаешь, — восхитился дочерью Ёлкин, еще раз пожалев, что Танюха не мужик. — Да я и сам так думал, — маленько схитрил он.

Спустились в погребок. Больше половины его занимала SОНЬКА, в одном месте раскуроченная и зияющая пустотой.

— «Один из блоков он изъял», — передразнил Геньку Борис Николаевич, кивнув на пустое место в машине. — Её бы не пропил. Это наш последний шанс, понимаешь.

— Понимаю, — вздохнула Татьяна.

В погребок перетащили коробки с шампанским и, как могли, спрятали, накрыв сверху соломой и пустыми мешками из-под картошки.

На прощание вернулись в избу. Но прощаться было не с кем: Генька обвёл вошедших мутным взглядом и рухнул головой между мисками с картошкой и огурцами. Арина Родионовна суетилась возле аппарата.

— Эх… — сказали одновременно Борис Николаевич и Татьяна.

Махнув рукой, они укатили в город.

Выпьем с горя. Где же кружка?

На следующий день Татьяна выудила Валентина Юнашева из редакции заводской многотиражки — единственное место, куда журналист Юнашев смог устроиться, — отозвала в сторонку и выпалила с ходу:

— Валя, Отечество в опасности!

И рассказала суть дела.

— Понял! — сказал Юнашев.

Он с удовольствием уволился из газеты, где ему приходилось писать, подыхая от скуки, репортажи из горячих цехов, и поселился у Арины Родионовны.

— А-а, ещё один научный руководитель явился! — встретил его Генька со стаканом в руке в жарко натопленной избе с теми же декорациями и теми же действующими лицами. — Тоже обрабатывать меня будешь?

— Гений Иванович, — начал Валентин Борисович, ещё не решив, какую стратегию и тактику применить к своему подопечному, — вам известно о том, что вышел указ Зюзюкина об уголовной ответственности за самогоноварение?

— А ты что же, сдать меня собираешься?

— Разумеется, нет. Я приехал предупредить.

— Ну тогда садись. Родионовна! Давай нам свеженькую для дорогого гостя!

Арина Родионовна тут же поднесла к столу полную кружку, из печи достала котелок с картошкой, а из сеней принесла солёных огурчиков с грибочками. И сама села к столу.

Когда Генька потянулся разливать по второму стакану, Юнашев прикрыл свой ладонью:

— Я через один.

За вечер попойки Валентин Борисович понял следующее. Что Арина Родионовна пользуется у Гения Ивановича неизменным уважением, и только её он и слушает («Видать, без матери рос», — отметил Юнашев). К нему же, бывшему главе администрации президента, относится с недоверием и даже насмешкой. Что не только SОНЬКА с норовом, но и сам её создатель мужик упёртый. И ещё он понял, что — увы! — представители власти давно потеряли в народе всякое почитание.

На следующее утро Валентин Борисович, улучив момент, когда жаждущий опохмелки Генька отправился колоть дрова для печи, провёл с Ариной Родионовной душещипательную беседу о загубленном русском таланте, утонувшем на дне стакана, о незавершённых научных исследованиях, которые могли бы пойти на благо всему народу, и о засекреченности Генькиной работы, которой интересуются большие люди.

Арина Родионовна оказалась старушкой на редкость сметливой и понимающей. Она только вздыхала тяжко, лукаво и загадочно поглядывая на своего нового постояльца.

— Арина Родионовна! — наконец взмолился Юнашев. — Христом-Богом прошу: верните Гения Ивановича к работе! Он только вас слушает. Вы оказываете на него влияние. К тому же… — Валентин Борисович понизил голос, — … говорят, вы когда-то занимались знахарством. Привороты-отвороты там всякие, заговоры… Сказки да песни ловко поёте… Экстрасенс, одним словом.

— Ох, уж и это разнюхал, милок, — всплеснула руками Арина Родионовна. — Дак когда это было-то? Давным-давно, да быльём поросло. Я уж сколь времён не занимаюсь этим, — и Арина Родионовна лукавее прежнего взглянула на Валентина Борисовича.

— Арина Родионовна, умоляю! — опытный царедворец Юнашев бухнулся на колени перед старушкой. — У нас из-за него три института простаивают, людям зарплату не платят, им детей кормить нечем, — плёл, не слишком заботясь о логике вещей, глава администрации.

— Раз он у вас башкан такой, что ж вы его в таком случае сюда ко мне, да в погреб определили? — сощурилась Арина Родионовна. — Хоромы бы ему выделили.

— Власти нас притесняют, Арина Родионовна, — слёзно жаловался Юнашев. — Выселили из прежнего помещения прямо на улицу, под дождь.

— А может, вы противузаконное чего творите-то? — не унималась проницательная старушка.

— Что вы, Арина Родионовна, драгоценная вы наша! Напротив, самое что ни на есть законное. Только засекреченное. Потому и отыскали именно вас с вашим погребком. Вы же знаете, что Гений Иванович работает в космической отрасли, говоря фигурально, через тернии — к звёздам!

— Видать, шибко вас припекло, коли такие люди ко мне зачастили, — вздохнула Арина Родионовна.

— Очень припекло, Арина Родионовна! Во! — резанул пальцем по горлу Юнашев.

— Ох, милок, не одного гения я на путь вывела… — снова вздохнула старушка, и Валентин Борисович понял, что лёд тронулся.

— Помогите, Арина Родионовна! — уже совсем миролюбиво попросил глава администрации. — Очень вас просим. Верните его к SОНЬКЕ.

— К кому-кому? — оторопела Арина Родионовна.

— Да машина эта его, что в погребе вашем стоит, SОНЬКОЙ зовётся. Он её так в честь умершей жены назвал.

— Вот то-то, что помершей, — догадалась о чём-то Арина Родионовна. — С тоски по ней, видать, и пьёт он. Ладно. Вы мне и подали разумную мыслю: раз машину евонную «Софьей» зовут, то и буду я его на возврат к ней, то есть, как будто к помершей жене Софье, заговаривать. Так уж и быть, помогу вам.

— Арина Родионовна! — приложил руки к сердцу Юнашев.

— Только, чур: я с ним с глазу на глаз работать должна. Ты гуляй пока, мил человек.

— Понял.

И Арина Родионовна взялась за дело.

Валентин Борисович тем временем изучал местный ландшафт и флору с фауной: бродил по осеннему лесу, наведывался на рыбалку с генькиными удочками и обнаружил, что в Подмосковье действительно ловятся лещи, водятся грибы, а ягодам и цветам просто отошёл срок. В жаркую избу Арины Родионовны он возвращался под вечер, наливал себе стопарик из эмалированной кружки, уплетал за милую душу картошку в «мундире» с солёными огурцами да грибками, и с превеликим удовольствием заваливался спать на старинный сундук с кованными углами.

Ещё Валентин Борисович обнаружил неподалёку большую свалку. Несколько раз он выходил на неё. На свалке копошились какие-то люди, летали стаи воронья, даже подъезжали зачем-то «легковушки» и грузовики к стоящим там вагончикам и конуркам, — одним словом, кипела своя жизнь. Юнашев долго заинтересованно наблюдал за этим кипением, но уж больно нехорошим духом несло оттуда. И Валентин Борисович, брезгливо морщась, снова сворачивал в лес. А совершенно напрасно, как мы узнаем из дальнейшего, потому что не будь он таким брезгливым, да заинтересуйся побольше, увидел бы Валентин Борисович на этой свалке много любопытного и важного для себя.

В методы воздействия старушки на российских гениев Валентин Борисович не вмешивался и даже не заговаривал больше с ней на эту тему. Но возвращаясь каждый раз из своих вояжей в избу, отмечал он, что всё менее жарче полыхает печь, всё медленнее капает из краника заветная жидкость в эмалированную кружку, и всё реже Арина Родионовна меняет кружки под краником. И всё чаще отрывает Генька свою хмельную голову от стола и всё дальше отодвигает от себя недопитый стакан.

Молча перемигнувшись с Ариной Родионовной, Валентин Борисович укладывался на свой сундук. И то ли оттого, что гулял он весь день по свежему воздуху, то ли от принятой на ужин чарочки, а может, просто оттого, что сундук был самого что ни на есть девятнадцатого века, кованый да резной, застеленный домоткаными дерюгами да полотном, почивал Валентин Борисович на редкость хорошо, и сны ему не снились.

В один из вечеров Валентин Борисович увидел, что Генька сидит и плачет. Слёзы капают на недоеденный забытый огурец, а стакан от Геньки совсем далеко стоит. Вдруг как хряпнет он кулаком по столу, аж «мундир» на картошке полопался, заскрежетал зубами, выскочил из-за стола и ушёл, саданув дверью. Валентин Борисович перемигнулся с Ариной Родионовной и завалился спать спокойнее прежнего.

А глубокой ночью проснулся он от страшного грохота и скрежета, приподнялся на сундуке — и сердце его радостно забилось: разбирал Генька конструкцию, вытаскивал куб из печи, выливал содержимое. Потом потащил в погреб изъятый блок.

И услышал Валентин Борисович, как завозилась да закашлялась на печи Родионовна и зашептала, славя Всевышнего:

— Сла-те, Господи! Сла-те, сла-те, сла-те.

Валентин Борисович тоже сигнально кашлянул пару раз и блаженно растянулся на коротковатом сундуке: ну, Бог даст, выберутся они из этой ситуации.

Можно звонить шефу: с заданием он справился, процесс пошёл.

Великое примирение

Отправив Юнашева на задание, Борис Николаевич стал нетерпеливо ждать от него добрых вестей. А вестей он ждал только добрых, потому что иных не перенёс бы.

Он продолжал заниматься своими делами, то есть отбивал удары ракеткой о двери комнаты (когда Глебушка отправлялся с кем-нибудь на прогулку), сам любил гулять с внучком и ходил на рыбалку с Софкой. Но главное — произошло его Великое Примирение с Михаилом Сергеевичем Гробачёвым. Это случилось так.

Борису Николаевичу нужно было пройти в ванную комнату. В узком коридоре как раз в эту минуту Михаил Сергеевич и Харита Игнатьевна «зацепились» друг с другом языками (мадам, грешным делом, любила полюбезничать с обаятельным экс-президентом). К тому же, из-за всех этих коммунистических постановлений у её дочери Ларисы случились большие неприятности, и с помощью Михаила Сергеевича мадам рассчитывала их устранить. Борис Николаевич сделал было попытку протиснуться между беседующими, но подумал, что с его медвежьей комплекцией это вряд ли удастся.

— Харибда Игнатьевна, — обратился он к Харите Игнатьевне, — как бы… это… не зашибить вас, понимаешь.

— Борис Николаевич! — наиграно всплеснув руками, сделала испуганное лицо мадам. — Да за что ж вы меня так?! Неужто я так страшна как древнегреческое чудовище?!

Ёлкин понял, что маленько опростоволосился, но самолюбиво промолчал.

— У нас Борис Николаевич всегда пытался проплыть между Сциллой и Харибдой — демократами и коммунистами, — с нескрываемой иронией объяснил ситуацию Гробачёв. — При этом не рассердить ни ту, ни другую, и самому остаться невредимым.

— Ах-ха-ха-ха-ха! — кокетливо расхохоталась Харита Игнатьевна.

— Правда, у него это не всегда получалось, — продолжал острить Михаил Сергеевич, чувствуя явный успех у своей собеседницы. — А чаще всего вообще не получалось: то Сцилла в гневе, то Харибда пасть разевает. Сейчас вообще произошла полная катастрофа: сожрала наша Харибда Бориса Николаевича со всеми его потрохами.

— Ах-ха-ха-ха-ха! — закатывалась мадам, стреляя глазами одновременно по двум окружившим её экс-государственным мужам.

— Михаил Сергеевич! — рыкнул Ёлкин. — Я бы попросил вас попридержать свой язык! — и уже мягче добавил: — Тем более в присутствии дамы.

— Господа! Или, по новым коммунистическим правилам — товарищи! — обратилась к экс-президентам мадам, лукаво посмотрев на обоих. — А у меня идея… — и Харита Игнатьевна вдруг поманила пальчиком обоих мужчин к себе в комнату.

Гробачёв с Ёлкиным недоумённо переглянулись.

— Идёмте-идёмте, Михаил Сергеевич, Борис Николаевич! — Харита Игнатьевна распахнула дверь своей комнаты, приглашая войти.

Михаил Сергеевич, как истинный галантный кавалер, не могущий отказать даме, прошёл первым. За ним неуклюже последовал Борис Николаевич.

— Друзья мои! — снова обратилась к экс-президентам Харита Игнатьевна, когда за ними закрылась дверь. — Идея у меня вот какая: я хочу вас помирить! Ну сколько можно портить друг другу жизнь?

И, видя, что оба стоят буками, подошла к ним и взяла за руки.

— Господа, ну что вы стоите, как два бычка? Ну? Давайте, как мирятся дети: возьмите друг друга за мизинцы… — Харита Игнатьевна подошла к мужчинам, сцепила мизинцами их опущенные руки и немного покачала их из стороны в сторону. — Теперь повторяйте за мной: «мирись-мирись, больше не дерись»! Всё! Теперь вы снова друзья и никогда больше не будете враждовать друг с другом! — И Харита Игнатьевна разбила своей рукой мизинцы Елкина и Гробачёва. — Теперь мы по этому случаю выпьем шампанского…

Харита Игнатьевна достала из холодильника бутылку «Советского» и стала разливать по фужерам.

«Откуда у неё дефицитное шампанское?» — подозрительно покосился на бутылку Ёлкин.

«Наверняка из валютного магазина», — отметил про себя Михаил Сергеевич по тому же поводу.

Харита Игнатьевна поднесла фужеры мужчинам, чокнулась с каждым, со значением глядя поочерёдно в глаза каждому, и заставила их выпить на брудершафт. Борис Николаевич упрямился и смотрел исподлобья. Михаил Сергеевич стоял некоторое время, опустив уголки губ, а потом обратился к Ёлкину с краткой речью на двадцать минут, в которой в сжатой форме охарактеризовал изначальные их благожелательные отношения с последующим не слишком благоприятным их развитием на фоне взаимного соперничества, индивидуальных черт характера и отношения к реформам. В заключение Гробачёв сказал:

— Действительно, Борис Николаевич, навоевались мы с тобой столько, что на всю жизнь хватит. И оказались в результате наших боёв в одной коммунальной квартире: я когда ещё говорил, что мы в одной лодке, помнишь, Борис Николаевич? Я так думаю, что нам с тобой больше делить нечего: власть в квартире, я так понимаю, принадлежит пахану Железе, и отдавать её он никому не собирается. А делить друг с другом коммунальные влияния — это нам с тобой, Борис Николаевич, я думаю, не по рангу. Я готов выпить с тобой, так сказать, на брудершафт и протянуть тебе свою дружескую руку.

Ёлкин упрямо вздохнул.

— Борис Николаевич, — игриво обратилась к нему Харита Игнатьевна, — ну не будьте букой. Нехорошо отвергать протянутую вам руку для примирения. Поверьте мне, вы вполне могли бы быть друзьями. Вы вместе так прекрасно смотритесь!

Ёлкин, всё ещё глядя сердито, вдруг начал улыбаться. Улыбка его становилась всё шире и шире, наконец он, впрямь как молодой бычок, собравшийся бодаться, нырнул рукой с фужером шампанского под локоть Михаила Сергеевича.

— Только чур, уговор, — сурово сказал Ёлкин, — никаких разговоров о политике!

— Согласен, Борис Николаевич!

И Михаил Сергеевич с Борисом Николаевичем выпили шампанское на брудершафт к великой радости Хариты Игнатьевны. Она заставила их расцеловаться, крепко пожать друг другу руки и говорить теперь друг другу «ты» (впрочем, Михаил Сергеевич в этом смысле опередил события).

— Михаил Сергеевич, хочешь, я тебя в теннис играть научу? — щедро предложил Ёлкин. — У меня и вторая ракетка есть.

— Э-э нет, Борис Николаевич, — возразил Гробачёв. — Это не для меня. Мне бы что-нибудь поспокойнее. Например, по лесу побродить с корзиной.

— Ну-у, поспокойнее — это не для меня, — сказал Ёлкин. — Не больно-то люблю я это спокойствие. Рыбалочку разве что.

— На рыбалку и я согласен! — пришёл к консенсусу Михаил Сергеевич. — А от политики — честно скажу, Борис Николаевич, я устал.

Последнее признание Михаила Сергеевича было вызвано тем обстоятельством, что ему вернули его заявление о приёме в КПРФ из первичной организации, куда он обратился по совету Зюзюкина.

В знак исторического Примирения Михаил Сергеевич подарил Ёлкину замечательную гавайскую удочку, а Борис Николаевич сначала хотел было подарить своему новому другу теннисную ракетку, но, посовещавшись с Малым Женским Советом, подарил ему большую корзину для грибов.

Эх, яблочко, куда ты котишься?

На следующий же день, чтобы отметить своё Великое Примирение, Ёлкин и Гробачёв решили вместе отправиться на рыбалку. Софку с собой не взяли: место, где можно разживиться червями — под кирпичами, обрамляющими дворовую клумбу — Борис Николаевич давно проведал сам.

Один был крепкий уговор у экс-президентов: ни слова о политике! О чём угодно — о погоде, рыбной ловле, жёнах и родственниках, но только не о политике. И слово своё оба держали.

Такого сухого тёплого октября, как в этом году, в Москве давно не было. Голубое небо плескалось в Москве-реке, и жёлто-красные листья цеплялись за поплавки. Михаила Сергеевича Раиса Максимовна заставила надеть шляпу, а непокрытую шевелюру Бориса Николаевича, такую же серебристую, как сверкающие на солнце рыбёшки, трепал лёгкий ветерок.

На обратном пути, проходя мимо пивного ларька, оба экс-президента переглянулись и молча, будто по команде, направились к нему.

— Я угощаю, Борис Николаевич, — Михаил Сергеевич жестом остановил Ёлкина, полезшего было в карман.

— Ну чё, у меня денег что ли, нету, — самолюбиво сказал Борис Николаевич. Хотя деньги на карманные расходы ему выделяла Татьяна из скудного семейного бюджета, основанного в основном от продажи утюгов. — На кружку пива уж найду мелочишко.

— Сделай одолжение, Борис Николаевич, — попросил Гробачёв. — Позволь мне тебя угостить пивком.

— Ладно уж, — нехотя согласился Борис Николаевич, решив в самое ближайшее время перещеголять друга в угощении.

Когда Михаил Сергеевич принёс две кружки пенистого пива, и друзья сделали по паре глотков, Борис Николаевич вдруг подозрительно покосился на Гробачёва:

— А откуда это у тебя, Михаил Сергеевич, деньжонки водятся? Может, тебе персональную пенсию не задерживают?

— Это вопрос политический, Борис Николаевич, — уклонился от коварного вопроса Гробачёв, слизывая с верхней губы пенку. — А на политические темы — у нас уговор.

— Политический, так политический, — не стал возражать Ёлкин. — А я думал, что экономический.

Оба снова отхлебнули из кружек.

— Эх, тараночки к пивку не помешало бы, — мечтательно произнёс Ёлкин.

— Или солёных креветок, — добавил Гробачёв.

— Михаил Сергеич, Борис Николаич! — окликнул вдруг дружков знакомый голос.

Оба обернулись. Через два столика от них не спеша потягивал пивко бывший московский мэр, теперь временно исполняющий обязанности городничего до новых, коммунистических выборов, Юрий Михайлович Лужников. Он был в неизменной кепочке, неприметный, без свиты, ничуть не отличаясь от толпящегося здесь люду.

— Сделайте одолжение, — пригласил он жестом экс-президентов. — Тараночки к пивку не желаете ли?

Вообще-то с Лужниковым они прежде не больно-то якшались, да чего уж вспоминать… Теперь все равны, все опять — товарищи. К тому же тараночки хочется…

Гробачёв с Ёлкиным переглянулись и, захватив свои кружки, пересели к Юрию Михайловичу. Тот достал из внутреннего кармана куртки две жирные тарани и щедрым жестом бросил на стол:

— Угощайтесь! Свою-то не скоро насушите, — кивнул он на небогатый экс-президентский улов. — На что берёт?

Разговор пошёл исключительно о рыбалке, где, что и на что ловиться, где продаётся хороший мотыль, и что лучше идёт на мормышку.

Взяли ещё по кружке пива.

— Эх, Борис Николаевич, Михаил Сергеевич, — совсем раздобрел Юрий Михайлович, — я ведь такие места в Подмосковье знаю! У меня и лодка есть. Давайте как-нибудь махнём с ночёвкой на вечерний и утрешний клёв, а? Палатку возьмём, примус, ухи наварим.

— Замётано! — авторитетно сказал Гробачёв.

— Молоток! Предложение принимается, — согласился Ёлкин.

— Только чур: ни слова о политике! — поднял палец Лужников.

— О политике — ни слова, — согласился Ёлкин, заметно соловея.

— Вот что я вам скажу, — глубокомысленно изрёк Гробачёв, обсасывая тараньин хвост, — а зачем вообще эта политика? Лично мне она надоела. Это моё такое мнение. Надоела — и всё.

— Мы с Михаилом Сергеевичем решили уйти из большой политики, — выдал Борис Николаевич, обмакнув в остатки пива спинку тарани.

— Насовсем, — согласился Гробачёв, швырнув на стол обглоданный хвост.

— На рыбалку! — воскликнул Ёлкин, облизывая пиво со спинки.

— За грибами! — поддержал его Гробачёв и заглянул в пустую кружку.

— Мужики, не пора ли нам это дело отлить? — внёс серьёзное предложение Лужников, тяжёлым взглядом шаря по сторонам. — Вон там, за углом.

Троица с трудом поднялась из-за столика и гуськом, держась за попадающиеся на своём пути стулья и чьи-то плечи, прошествовала за угол.

— Мужики, предупреждаю: туалет платный, пятьдесят копеек с носа, — разъяснил и. о. городничего Лужников.

— Обдираловка! — возмутился Гробачёв.

— У, сатрап! — Ёлкин поднёс к носу Лужникова тяжелый кулак. — Ты мне брось свой дикий капитализм, понимаешь.

— Ни слова о политике! — напомнил Гробачёв.

— Пусть этот буржуй свою нужду за пятьдесят копеек справляет, — обиделся Ёлкин. — А мы, простой народ, понимаешь, и забесплатно отольём.

Борис Николаевич направился к ближайшим кустам. Михаил Сергеевич последовал за ним. Юрию Михайловичу, чтобы не отстать от вновьприобретённых друзей ничего не осталось, как, поглубже надвинув на лоб кепку и озираясь по сторонам, пересечь границу осеннего скверика. Но как только он раздвинул кусты, глазам его представилась любопытная картина.

Эта удалённая часть сквера, представляющая собой небольшую полянку, использовалась простым народом исключительно как альтернатива «буржуйскому» платному туалету. Трава здесь давно не росла, а чахлые кустики едва прикрывали срамоту его пользователей. Посреди полянки Юрий Михайлович к своему удивлению обнаружил некое скопление народу, мужского, разумеется, кому-то внимающего. Он подошёл ближе и увидел стоящего на кочке и ораторствующего Григория Явленского. Он был одет в длинную, до пят, чёрную сутану с белым воротничком, на манер протестантских священников. В руках он держал книгу со множеством закладок. «Молитвенник, наверное, — отметил Лужников. — Или Евангелие».

— Вы поступили неправильно, отдав свои голоса Зюзюкину, — выговаривал Явленский пастве. — Теперь вы имеете то, за что голосовали. Вы сами проголосовали за такую свою жизнь. Так вам и надо. Вот если бы вы отдали свои голоса за другого кандидата — за меня — вы имели бы другого президента. То есть, меня. Если бы вы голосовали за меня, то поступили бы правильно. Если бы вы выбрали меня президентом, всё было бы совсем по-другому. Было бы правильно.

— Как «правильное пиво»? — поинтересовался кто-то из паствы.

— Ещё лучше. Я же вас учил, чтобы вы голосовали за меня. А вы меня не послушались, и не выбрали. Вы поступили неправильно.

— А что лучше: правильный президент или «правильное пиво»? — снова поинтересовался тот же голос.

— Правильный президент лучше, — уверил Григорий Явленский. — Потому что при правильном президенте будет много правильного пива.

— Ай-яй-яй, что же мы наделали! — сокрушилась паства.

— Вы получили того президента, за кого голосовали, — терпеливо объяснил Явленский. — Теперь вы будете без правильного президента и без правильного пива.

Паства сокрушённо молчала — пожалуй, больше сожалея о потере правильного пива.

— Никак Григорий в монахи подался? — подошёл к Лужникову Ёлкин.

— Это он от отчаяния или в знак протеста, я так понимаю, — предположил Гробачёв.

— Кабы только не сбежал Григорий из своего монастыря, — усмехнулся Лужников. — От беглых Гришек много смуты на Руси.

Когда Явленский, окончив свою обличительную проповедь, гордо и независимо прошествовал мимо трёх друзей, они смогли рассмотреть молитвенник Григория, прижатый к груди и с заложенным в него пальцем. По чёрному бархатному переплёту молитвенника шла тиснёная золотом надпись:

Пятьсот и один день Программа Спасения

Танец маленьких лебедей

Подходя к своему дому, Ёлкин и Гробачёв обнаружили ещё одну небольшую толпу возле своего подъезда.

— Никак очередной пастырь пасёт своих овец, — предположил Михаил Сергеевич.

— Своих баранов, — буркнул Ёлкин.

Нехорошее предчувствие кольнуло ему сердце. И оно не обмануло его.

Подойдя ближе, друзья ахнули: на старой липе, что росла в палисадничке под окнами, висели два тряпичных чучела — одно Ёлкина, другое — Гробачёва. Чучела были подвешены на верёвке за шею, а руки их были связаны сзади. На груди обоих красовались таблички с надписями. У Ёлкина было написано: «Он был демократом», а у Гробачёва: «Он начал, а Ёлкин докончил разваливать Советский Союз». Обе таблички были подписаны: «пучки».

Народ глазел на повешенных, читал таблички и гадал, кто такие пучки. При появлении прототипов повешенных, народ возбудился ещё больше, расступился и стал ждать реакции.

Ёлкин пришёл в бешенство. Чучела висели достаточно высоко, чтобы самому снять их.

— Это же террор начинается, Михаил Сергеевич! — окончательно рассвирепел Ёлкин. — Самый настоящий красный террор, понимаешь!

— Я так полагаю, что не красный, а коричневый, Борис Николаевич, — поправил совисельника Гробачёв. — Я бы даже так сказал: красно-коричневый. — И про себя подумал, что, видать, совсем без политики им не обойтись.

Ёлкин, заскрипев зубами, быстрым шагом направился домой. Гробачёв попытался удилищем снять повешенного друга, но безуспешно.

Мрачнее тучи ворвался Ёлкин к себе в комнату. Тут его ждал новый удар.

— Папа, кажется, у них началась тотальная централизация, — тревожно сказала Татьяна, кивнув на включённый телевизор. — Большинство газет уже отменены, за исключением двух-трёх прокоммунистических. Газетные киоски завалены только «Правдой» и «Советской Россией». По первому каналу весь день крутят «Лебединое озеро» как во времена путча.

Борис Николаевич подлетел к телевизору. По всем каналам бегущей строкой один и тот же текст гласил: «Уважаемые товарищи! В связи с реконструкцией нашего канала просьба переключиться на основной, центральный канал». Ёлкин переключился на основной, центральный канал. Танец маленьких лебедей приветствовал его.

Это был предел. Борис Николаевич зарычал как медведь и со всей силы трахнул кулачищем по телевизору. Маленькие лебеди подпрыгнули, закружились в фуэте и посыпались на землю умирать.

— За что?! — вдруг отчаянно рыкнул Ёлкин во всю глотку. — ЗА ЧТО ??!!

Его рык услыхали жильцы во всех комнатах и содрогнулись. Они решили, что за их соседом уже нагрянули люди из органов и перед тем, как увести, избивают ногами. Михаил Сергеевич понуро сидел на диване в своей комнате, и весь его вид говорил, что следующая очередь будет за ним.

— За что я столько лет боролся?! — продолжал отчаянно взывать Ёлкин. — Сколько жизней наших россиян положил и чуть свою не угробил, понимаешь! А какие-то пучки меня повесили!

— Боря, может, это подростки похулиганили? — робко предположила Наина Иосифовна.

— Подростки?! Не-ет… Ты видела, что они написали на табличках? Красно-коричневые фашисты! И это, так сказать, репетиция.

— Не волнуйся так, тебе нельзя волноваться, — снова попыталась утихомирить мужа Наина Иосифовна. — Иди лучше пообедай.

— Не могу я есть, когда меня только что повесили! — снова рассвирепел Ёлкин. — Кусок в горло не лезет! Ная, как ты можешь говорить о еде в такой момент?!

— Папа, не гони волну! — встала на защиту матери Татьяна. — И, пожалуйста, не устраивай истерик. Всё утрясётся.

— И это говорит мне моя дочь?! Уйди, ты недостойна своего отца! Предатели! Вам хорошо рассуждать, это не вас повесили!

Ёлкин с досадой направился к двери, открыл её — и кучка перепуганных жильцов, не успевших отпрянуть, в испуге уставилась на него.

— Вы что тут делаете, швабры?! — рыкнул на них Ёлкин.

— Вы, товарищ Борис Николаевич, не больно кипятитесь-то! — осадила его божья старушка Ниловна. После всех демонстраций и пикетирований, в которых она участвовала, она ужасно осмелела. — Чем вам коммунисты плохи? Лишь бы войны не было.

— Лишь бы войны не было?! — оторопело переспросил её Ёлкин. — Вот! Вот за что я боролся: чтобы людям кроме убогого «лишь бы войны не было» ещё чего-то захотелось. Чтобы они… чтобы вы… нормальной человеческой жизни захотели!.. Чтобы жили по-человечески!.. Эх! — сказал он в сердцах.

Он снова ворвался в комнату и поспешно стал натягивать куртку.

— Боря, ты куда?! — заволновалась Наина Иосифовна.

— Нужно начинать всё сначала, — решительно сказал Ёлкин. — Нужно поднимать массы! — И, воинственно выкрикнув: — Сарынь на кичку! — выбежал из квартиры, грохнув дверью.

— Боря!

— Папа!

— Борис Николаевич! — неслось ему вслед.

— Уйдите! — рычал Ёлкин. — Предали меня! Все предали!

Он нёсся по улице, ещё сам не понимая, куда. Жажда деятельности охватила его. Ему срочно нужно было совершить что-то подвижническое.

— Борис Николаевич, умоляю, не бегите так быстро! — вдруг услышал он за своей спиной чей-то запыхавшийся голос. — Мне не поспеть за вами! Пожалейте!

Ёлкин на ходу обернулся и увидел бегущего за ним прихрамывающего телохранителя Василия.

— А ну тебя, — отмахнулся он. — Не до тебя мне, понимаешь.

— Да куда вы хоть бежите-то?

— Сам не знаю. На танк, наверное: нужно поднимать массы.

— Этот вам не подойдёт? — кивнул Василий на стоящий на постаменте Т-34, защищавший Москву в декабре сорок первого года, мимо которого они как раз пробегали.

— Сойдёт, — согласился Ёлкин и стал карабкаться на постамент. — Помоги-ка мне.

— В мои обязанности это не входит, — проворчал Василий. Но плечо всё же подставил.

Взобравшись на выкрашенный зелёной краской с алой звездой на боку Т-34, Ёлкин воззвал с верхотуры:

— Россияне! Коммунистическая гидра жива! Ударим по ней ещё разок, да посильнее! Красный фашизм не пройдёт! Да здравствует демократия!

Две старушки остановились у танка. Потом подошли двое мужчин и мамаша с ребёнком в коляске.

— А нам при коммунистах хорошо жилось, милок, — сказали старушки.

— Сыты мы по уши этой «демократией», — буркнул один из мужчин.

— Это была не демократия! — крикнула мамаша. — Это был геноцид!

— Навоевались мы за твою демократию, — отмахнулся второй мужичок. — За что боролись, на то и напоролись.

— Ищи дураков!

И разошлись.

Ёлкин остался стоять на танке в полном одиночестве, молча опустив голову на грудь.

— Борис Николаевич! — позвал его из-за постамента Василий. — Слезайте ради Бога, пока в милицию не забрали!

Ёлкин медленно сполз с танка на землю. Случившееся было для него полным крахом.

— Это что ж такое творится-то, понимаешь? — растерянно спросил он у своего соглядатая.

— Что ж не понять-то? Творится то, что и должно было сотвориться, — философски заметил Василий. — Навоевался народ, не хочет больше. Хочет жить спокойно. Хватит с него революций и потрясений.

Втянув голову в плечи, сгорбившись, Ёлкин побрёл куда глаза глядят. Рушилась, окончательно рушилась вся его жизнь. За ним, прихрамывая, брёл Василий.

— Ты чего хромаешь-то? — наконец очнулся от своих горьких раздумий Борис Николаевич.

— А, — смущённо махнул рукой Василий, — к Серёге вчера вечером в гости на антресоли ходил. Обратно слезал, ну и…

— А-а… То-то я ночью грохот слыхал. Это у тебя чё, производственная травма считается?

— Да какой там…

— Тебя как по-батюшке будет-то? — поинтересовался Ёлкин у своего вынужденного попутчика.

— Василий Иванович.

— Чапаев, что ли?

— Почему Чапаев-то? Панкратов.

— Черный?

— Почему Черный-то? Красный я. — И добавил виновато: — Мне семью кормить надо.

Некоторое время молча брели по городу.

— Вернулись бы домой, Борис Николаевич, — робко предложил Панкратов-Красный, едва поспевая за своим объектом.

— Ну! — цыкнул на него объект. — Тебе моим «хвостом» быть велено, ну и волочись молча. Проголодался, небось, вот и ноешь.

— Не без этого. Да и вы тоже, Борис Николаевич, без обеда остались.

— Не вернусь я домой, — упрямо сказал Ёлкин. — С голоду помру, а домой не вернусь. Предатели все. Родные меня предали, народ мой меня предал. Пучки меня повесили…

— Куда же вы теперь, Борис Николаевич?

— А вот никуда не пойду, на улице жить буду. Бомжом заделаюсь.

Вдруг Ёлкин наткнулся на длинную очередь. Она змеёй огибала угол и уходила в подворотню.

— За чем стоим, россияне? — спросил Ёлкин.

— Наборы хорошие выбросили, — восторженно сообщила дамочка в шляпке. — Килограмм гречки, банка сгущенки, а в нагрузку — одна пачка прогорклого маргарина!

Побрёл Ёлкин дальше и наткнулся на очередь, длиннее прежней.

— За чем стоим, россияне?

— За синей птицей счастья стоим, — сострил мужчина лет сорока.

— За чем? — не понял Ёлкин.

— Чего человеку голову морочишь? — одёрнула весёлого искателя счастья супруга. И «раскололась»: — Цыплят по рубль-семьдесят-пять дают. По три штуки в одни руки.

Побрёл дальше экс-президент и наткнулся на такую длинную очередь, что сколько глаз его охватить мог, а конца её не увидел. Шёл-шёл он вдоль очереди, два квартала прошёл, к голове так и не пришёл.

— За чем стоим, россияне? — воззвал он устало.

— За основным завоеванием социализма стоим, — зло сказала дамочка с хозяйственной сумкой. — За колбасой по два-двадцать!

— Ну не скажите, — бодро поправила её румяная тётка в платке. — За стабильностью стоим! Вот и дождались светлого дня!

— У нас здесь своеобразный женский клуб общения, — весело добавила другая оптимистка пенсионного возраста. — Я себе тут двух подружек нашла, — и она указала на стоящих рядом Авдотью Никитичну и Веронику Маврикиевну.

— Главное: клуб-то бесплатный! — добавила Авдотья Никитична и облизала отвисшую нижнюю губу. — Хоть и алитный!

— Мы чудесно проводим время! — восторгнулась Вероника Маврикиевна. — Я связала здесь две кофточки и подарила своим подругам по клубу. И уж так наобщалась, так наобщалась! Авдотья Никитична совершенно права: наш клуб элитный. Здесь собрались избранные! О-хо-хо-хо-хо! — манерно закатилась Вероника Маврикиевна.

— У нас Вероника Маврикивна здесь себе и жениха нашла, — пояснила Авдотья Никитична. — Он у нас ещё в двух очередях стоит: за наборами с гречкой, да «синюю птицу счастья» ловит.

— Одну Синюю птицу счастья он уже поймал в моём лице, — кокетничая сказала Вероника Маврикиевна. — О-хо-хо-хо-хо!

— Ну да, если в твоём лице, то очень синюю, — съехидничала Авдотья Никитична и закудахтала, как наседка.

— Магазин закрывается! — вдруг пронеслось по всей очереди.

В женском клубе общения эту весть приняли вполне спокойно.

— Что ж, девочки, до завтра!

Предстояло выдержать ещё одну процедуру: по очереди ходили организаторы с химическим карандашом и писали на ладони номер очереди.

— У меня семьсот семьдесят семь — три семёрки! — воскликнула Вероника Маврикиевна, глянув на свой номер. — Джек Пот!

— Ну, Маврикивна, значит, завтра колбасу отхватишь, — догадалась Авдотья Никитична.

— Мужик, давай руку, — обратился к Ёлкину дядька с химическим карандашом.

— Этого мужчины тут не стояло! — пылко обличила экс-президента злая дамочка с сумкой.

— Пошли отсюда, Василий, — махнул рукой Борис Николаевич. — Не нужно нам вашего завоевания социализма.

Снова побрёл Ёлкин по городу, понурив голову, опустив плечи. Тяжело было у него на душе. За ним хромал Василий Иванович.

Вечерело. Стало совсем прохладно. Борис Николаевич поднял воротник куртки.

— Ночь скоро, Борис Николаевич, — опять заканючил Василий. — Вы где ночевать собираетесь?

— А вот здесь и собираюсь, — сказал Ёлкин и улёгся на бульварную скамейку.

— Замёрзнете, Борис Николаевич, — встревожился Василий. — У вас склонность к простудным заболеваниям, воспаление лёгких было.

— Вот и пусть, и помру, — упрямо сказал Ёлкин. — Будут тогда знать, понимаешь. — Он натянул куртку на голову и повернулся спиной к Василию, собираясь спать.

Василий сел рядом. Что за своенравный объект ему достался! То на рыбалку чуть не каждый день за ним таскайся, даже сбежал однажды! Теперь сиди на улице в холодную осеннюю ночь, карауль. Хорошо Серёге: ему Гроби достался. Каждую ночь в тепле ночует, и никаких неожиданностей.

— Борис Николаевич, — осторожно обратился к спине экс-президента Василий. — Я за сигаретами сбегаю, ладно? Вы только, пожалуйста, не уходите никуда. А?

— Иди, чё мне. Я не курю. Я спать хочу.

— Ага, я мигом.

Василий Иванович похромал к ближайшему киоску — нет его любимых L&M! В соседнем киоске тоже нет. Даже болгарские исчезли: переходила страна на отечественный табачок. С полупустых витрин блекло взирали «Беломорканал» да «Прима». И пока прохрамывал Василий от одного табачного киоска к другому, к его непредсказуемому объекту подкатил милицейский «газик».

— Эй! — потряс Ёлкина за плечо один из стражей порядка. — А ну, вставай! Чего разлёгся как на диване?

— Может, заберём его? — предложил второй. — Надо план по задержаниям выполнять.

— Гражданин! — уже настойчивее тряхнул за плечо Ёлкина первый милиционер.

Никакой реакции со стороны гражданина не последовало: уж если уснул Ёлкин богатырским сном, фиг его так просто разбудишь.

— Конечно пьяный! — уверил второй милиционер.

С трудом растолкав ничего не соображающего со сна Ёлкина, милиционеры сунули его в «газик» и укатили.

Когда Василий, зло терзая картонный мундштук «беломорины», прихромал к своему оставленному объекту, то увидел лишь пустую скамейку. И дико взвыл.

Где место президенту

— Слушай, как мужик этот на Ёлкина похож, — сказал первый милиционер, вглядевшись при свете в подобранного на скамейке бродягу.

— Может, это он и есть? — заржал второй милиционер.

— Нет, ты только глянь, — не унимался первый милиционер, сидевший вместе с подобранным гражданином на заднем сиденьи. — Ну вылитый! Похудел, вроде, только.

— А ты с ним что, был лично знаком? — насмешливо спросил второй милиционер. — Может, в его охране служил?

— Что я его по «ящику» не видел, что ли? — обиделся первый милиционер.

Второй милиционер, сидевший рядом с водителем, обернулся и тоже стал вглядываться в бродягу. Тот, откинувшись на спинку сиденья, спал мертвецким сном.

— Двойник, небось, какой-нибудь, — утешил товарища второй милиционер. — Сейчас их развелось… Шоу двойников устраивают, бабки заколачивают.

— Может, он того… из шоу этого? — предположил водитель.

— Чёрт-те знает. Эй, сиди прямо, не заваливайся! — прикрикнул на бродягу первый милиционер, когда тот стал крениться ему на грудь.

Милиционер поддал плечом, отчего бродяга стал заваливаться на другой бок. Во сне он выпростал левую руку, положив её на колени. Оба милиционера одновременно уставились сначала на эту руку, потом друг на друга. Холодок пробежал по спинам обоих: на руке не хватало двух пальцев!

— Может, это… — переходя на шёпот, предположил первый милиционер, — совпадение.

— А я так думаю, что вляпались мы в нехорошую историю, — тоже шёпотом сказал второй милиционер. — И какого чёрта нам нужно было останавливаться возле этой скамейки?

В это время «газик» как раз подъехал к вытрезвителю и остановился.

— Что делать-то будем? — спросил водитель.

— Нужно как-то от него избавиться, — одними губами и жестами показал второй милиционер.

— Как?! — таким же образом спросил первый милиционер, покосившись на спящего.

— Высадим где-нибудь, — предложил второй милиционер.

— Если нас увидят — нам крышка! — предположил первый милиционер.

— В черте города опасно, — согласился второй милиционер. — Обязательно кто-нибудь засекёт.

— Я место одно за городом знаю, — вспомнил водитель. — Пустырь. И недалеко. Может, ломанём?

— Ломанём, — согласились остальные милиционеры.

— И чем скорее, тем лучше, — поторопил второй милиционер.

«Газик» резко рванул с места и, взвизгнув тормозами, скрылся за углом.

Санитар вытрезвителя, вышедший покурить, увидел этот странный манёвр, похлопал глазами и ругнулся про себя:

— Тьфу, самих бы не мешало к нам под холодный душ.

Глубокой октябрьской ночью милицейский «газик», следующий по пригородному шоссе, свернул на небольшую грунтовую дорогу, ведшую неизвестно куда. Проехав некоторое расстояние, «газик» остановился. Погасли фары. Стараясь не шуметь и не хлопать дверцами, двое милиционеров выволокли из машины грузного мужчину, оттащили несколько метров от дороги и бросили. Потом снова сели в машину и включили фары. Яркий свет прорезал черноту ночи, при развороте машины выхватил из темноты лежащего в поле человека, и снова уставился в дорожные колдобины. «Газик» выехал на шоссе и быстро исчез по направлению к городу.

Борис Николаевич Ёлкин проснулся от холода. Он никак не мог сообразить, где же он находится. Кругом была темнота — хоть глаз коли. Борис Николаевич пошарил вокруг себя и понял, что лежит на голой земле; к тому же весь дрожит. С большим трудом он поднялся на ноги, огляделся и прислушался. Откуда-то слабо доносился шум проезжавших машин, но с просонья Ёлкин никак не мог сообразить, откуда. Он стал наугад пробираться, как ему казалось, на шум, но скоро наткнулся на деревья. Глаза постепенно привыкали к темноте. Ёлкин понял, что впереди лес, и в него лучше не заходить. Тогда он пошёл вдоль опушки, постоянно спотыкаясь о кочки и проваливаясь в рытвины. Он шёл довольно долго, рокот машин исчез за лесом, но ни возвращаться назад, ни входить в лес ему не хотелось.

Ёлкин продолжал брести вперёд и скоро почувствовал под ногами твёрдую землю: это была дорога! Он пошёл по дороге, увидел впереди светящиеся вразброд огни и пошёл на них, догадавшись, что это костры.

«Цыганский табор, может», — подумал Ёлкин.

Он почуял резкий неприятный запах, идущий со стороны костров. Подойдя ближе, Ёлкин стал различать людей у костров. Неприятный запах усилился. Наконец он вышел к людям, — даже при свете костров они выглядели весьма чудно, — и спросил:

— Это где же я нахожусь-то, понимаешь?

— Как это где? — весело удивился мужичонка у костра. — На свалке!

Всё равно уж…

Утром Ёлкин проснулся в странном сооружении, куда его уложили ночью и которое рассмотреть толком по причине темноты и собственной смертельной усталости он не мог. Он нащупал под собой жёсткий матрац, поставленный на кирпичи, и торчащую из матраца пружину, что всю ночь упиралась ему в бок. Окон в сооружении не было, дверей тоже. Свет проникал в какие-то щели в стенах, из которых ужасно дуло. Борис Николаевич откинул драные вонючие одеяла и тряпки, которыми был накрыт, попытался было встать, но поднял вверх руку и нащупал картонный потолок: подняться в полный рост ему вряд ли удастся — разве что выбить головой верх, как пушкинский царь Гвидон днище бочки. Тогда Ёлкин встал на четвереньки и стал руками обшаривать стены, тоже оказавшиеся картонными, в надежде найти хоть какой-нибудь выход из этого картонного склепа. При этом обшаривании склеп ходил ходуном, грозя рухнуть на своего жильца.

— Мать твою, понимаешь, — ругнулся от досады Ёлкин.

Тут же, как от волшебного «сим-сима», обе руки его провалились, откидывая заслонку выхода, и Борис Николаевич наполовину вывалился из своего заточения. На четвереньках он выполз на поверхность, как пёс из конуры, и с большим трудом поднялся, наконец, на ноги.

Было раннее осеннее утро, и Борис Николаевич при дневном свете стал осматриваться, куда же он вчера забрёл. Забрёл он на огромную свалку в чистом поле. Где-то вдали чернел лесок. По краям свалки стояли дощатые, фанерные и картонные, из какой он только что выполз, хибары. По всей видимости обитатели этих хибар ещё спали сном праведников. Только на другом конце свалки шлялся бессонный народец, да копошилось вездесущее вороньё.

Борис Николаевич поёжился от утреннего холода и присел у тлеющего костерка. Скоро стали просыпаться обитатели и выползать из своих хибарок — точно также, как только что выполз Ёлкин — на четвереньках.

Весьма странное зрелище представляли собой эти обитатели. Чумазые, одетые, кто во что горазд — в дары свалки, и с такими же своеобразными лицами. Они выползали, почёсывались, зевали беззубыми ртами и лениво разбредались по свалке.

Чуть позже стал просыпаться и выползать второй поток — лица поинтеллигентнее, одеты поопрятнее. Кое-кто из них даже умывался из кастрюлек и делал физзарядку.

Вот кто-то из второго потока прошёл на самую середину свалки к торчащему оттуда длинному шесту, который Борис Николаевич заметил только сейчас, и — к великому его изумлению — на шесте, который оказался флагштоком, взвился настоящий российский триколор — без серпа и молота на красном фоне! По каждой полосе триколора зелёной краской шла какая-то надпись; когда лёгкий утренний ветерок расправил знамя, Борис Николаевич, повертев головой и приловчившись, прочитал:

УМОМ РОССИЮ НЕ ПОНЯТЬ

— Мужик, ну ты, блин, на Ёлкина похож! — сказал один из обитателей свалки, подойдя к Борису Николаевичу.

— А я Ёлкин и есть, — равнодушно сказал Ёлкин.

— Ну?! — удивился обитатель.

— Чего «ну»? — вдруг разозлился Борис Николаевич. — Вот на свалке очутился, понимаешь!

— А чё, здесь не люди, что ли? — обиделся за свою мини-державу обитатель. — Да у нас знаешь, какие здесь люди… У нас тут всякие есть, понял? У нас со всей страны народ! У нас даже флаг свой, понял?

— Ты чё раскричался-то? Ну понял, — смирился Борис Николаевич.

— А теперь ещё и свой президент будет, коль не шутишь! — широко раскинул руки обитатель, будто желая от всей души обнять Ёлкина.

— Ну ладно… — отстранился Борис Николаевич. — Поесть-то чего будет у вас?

— А как же? — заносчиво ответил обитатель. — У нас всё путём. Накормим по высшему разряду, президент!

Бориса Николаевича действительно накормили царской пищей: самоварной тушёнкой с печёной картошкой. Оказалось, тушёнку обитатели делают по очень простой технологии: все найденные здесь мясные продукты долго переваривают в ведре. Борис Николаевич сначала этого не знал, и позавтракал с большим аппетитом. А когда ему рассказали рецепт царского блюда, подумал: «Да чего, всё равно уж…»

В девять стали приходить первые машины с мусором, и у обитателей свалки начался обычный трудовой день. Вооружившись крюками и баграми, терпеливо и кропотливо, как археологи или геологи, выискивали они в подвозимых кучах полезные ископаемые.

К тому факту, что среди них появился бывший президент, обитатели свалки отнеслись весьма спокойно: эту публику трудно было чем-нибудь удивить. Решили: президент, так президент. Где ж ещё быть бывшему президенту, когда поменялась власть? У них ему самое место. Здесь все «бывшие». И нечего канитель разводить — работать надо!

Старые знакомцы

Всё утро Борис Николаевич праздно бродил по свалке, обдумывая очередной виток своей судьбы и свои дальнейшие действия.

К великому его изумлению, свалка оказалась вполне обитаемым местом и представляла собой целый городок. Скорее, даже государство. Кроме уже виденных им хибар, здесь находились полуразрушенные фургоны, строительные, без колёс, вагончики и драные, местами латанные случайными заплатами, туристические палатки. Кое-где жилища обитателей и вовсе стояли без крыши, без стен, меблированные лишь помоечной мебелью.

Работа среди обитателей бурлила. Машины, выгрузив городские отходы, отъезжали, и обитатели набрасывались на оставленные ими сокровища с рвением и азартом золотоискателей. Так как Ёлкин не привык к бездействию, а привык быть с народом и в массах, он, вооружившись палкой-копалкой, тоже стал копошиться в свежепривезённой куче мусора.

— Эй, президент! — окликнул его заросший щетиной мужичок в кепке «adidas» со сломанным козырьком. Понимая, что президент президентом, а в их деле-то он новичок, мужичок решил поучить его уму-разуму. — Стекло собирай: бутылки, бой. Бумагу и тряпки тоже можешь собирать. Вон в том вагончике, — мужичок кивнул на стоящий поодаль вагончик на колёсах, — вечером всё сдашь. — И подмигнул лукаво: — У нас тут интересная дамочка этим делом ведает. Ну, а остальное, что найдёшь — всё твоё! — и мужичок обнажил в новорожденной улыбке — без единого зуба! — рот. — Может, чего интересное надыбаешь: у нас в прошлом году один мужик в томе Маркса сто сорок долларов нашёл!

В одиннадцать к свалке подкатила красная «Нива» — российский джип — и остановилась неподалёку.

— А вот и начальство приехало! — обитатели стали разгибать натруженные спины.

Борис Николаевич тоже оставил свой мешок с откопанным скарбом и поднял голову.

Из «Нивы» вышел толстячок в оранжевом жилете и строительной каске и направился к обитателям. В фигуре и одежде его нового начальника Ёлкину показалось что-то знакомое, и он стал пристальнее вглядываться. Ну, конечно, это был он — Владимир Вольфович Жигулёвский собственной персоной! Только поверх бронежилета он надел оранжевый жилет работников муниципальных служб и форсил в нём, как когда-то в малиновом пиджаке.

— Вольфович, ты никак в начальники свалки выбился, понимаешь? — встретил Жигулёвского Ёлкин.

— Борис Николаевич, вы тоже здесь? — ничуть не удивился такому положению бывшего президента Владимир Вольфович. — Я ж говорил, что сюда стекаются лучшие люди России! Попомните моё слово, — Владимир Вольфович сделал широкий поворот корпусом, привлекая всех обитателей к своей пророческой речи: — скоро все здесь будут! Все! Вся страна! Вся Россия! Лучшая часть России! — и снова обратился к Елкину: — Только, Борис Николаевич, слушайте сюда, что я вам скажу. Может, это вы считаете, что живёте на свалке. Ну, наверное, вам так нравится думать. Бывает такое, что человеку нравится думать, что он живёт на помойке, или там свалке. Но я, например, считаю себя начальником не свалки, как думаете вы, а начальником полигона по уничтожению бытовых отходов — сокращённо ППУБО. Чувствуете разницу? Слушайте сюда, что я вам скажу. Тут такое богатство, что можно хорошо жить. Можно очень хорошо жить, если с умом использовать своё богатство. Нет, если его не использовать, или использовать без ума, то можно жить плохо — как жила и живёт до сих пор вся наша страна. Можно даже вообще не жить — кому как нравится. Вы знаете, Борис Николаевич, сколько здесь макулатуры — бумаги, там, картона? Нет, вы не знаете! Так вот я вам скажу: её на моём полигоне каждый день собирают по несколько центнеров! Каждый день на моём полигоне собирают утиль центнерами: тряпки там всякие, ветошь. Сколько стекла! Металлолома! Есть цветные металлы. Это ж такое богатство, и всё пропадает. Смотреть невозможно, как это добро гниёт, а металл ржавеет. Когда всё это можно собрать и хорошо продать. Получить хорошие деньги. Сколько народу я кормлю! — Владимир Вольфович окончательно развернулся к народу, которого он кормит, и возвысил голос до ораторского. — Они должны быть мне благодарны! Они собирают всё это добро на моём полигоне, приносят всё это мне, а я даю им за это деньги. Я их всех кормлю, забочусь. Я им, можно сказать, папа родной. Я добрый! Пользуйтесь моей добротой! — родной папа ППУБО широко швырнул в народ свою несказанную доброту и обратился непосредственно к чумазым обитателям, поясняя им, неразумным, в чём состоит его несказанная доброта. — Я организовал вам приём вторсырья — вы получаете деньги. Вы одеваетесь и питаетесь с моего полигона. Я ж не отбираю у вас эту одежду и продукты, что вы тут нашли. Хотя мог бы. Всё, что находится на этом полигоне, принадлежит мне! Я мог бы отобрать у вас одежду, что вы носите, и продукты, что вы едите. Я мог бы сам всё это носить и есть. Но я дарю всё это вам. Забирайте! Носите! Ешьте! Я добрый.

К двум часам к вагончику на колёсах, стоявшему несколько в отдалении, подкатила светлая «девятка». Из неё по специально проложенным мосткам процокала на каблучках стройная элегантная дамочка — разглядеть её издалека Борис Николаевич не смог, — открыла амбарные замки вагончика и вошла внутрь.

— Ещё одна благодетельница явилась! — воскликнули ппубовцы.

Подхватив свои бутылочно-тряпочно-бумажные трофеи, они потянулись к вагончику.

— Эй, президент! — окликнул кто-то Ёлкина. — Идём нашей мамзель на милость сдаваться.

Борис Николаевич собрал в один из найденных здесь мешков бутылки, в другой — макулатуру и утиль, взвалил на плечи и поплёлся к вагончикам. Подойдя ближе, его слух вдруг резанул знакомый ему голос «мамзель», который спутать с другим было невозможно: голос принадлежал Ирине Муцуовне Якамада!

— Сколько раз говорить, чтобы прочнее перевязывали бумагу?! Что, верёвок на свалке не хватает? Что, Якамада должна вам верёвки искать? — выговаривала она кому-то. — Ровнее стопочки ставьте, ровнее. Газеты в один угол, картон — в другой. Двенадцать килограмм! — подытоживала она. — Двенадцать копеек. Следующий!

Приём вторсырья шёл ходко. Борис Николаевич, пока стоял в очереди, досконально узнал, что расценки у «Муцовны» ровно вдвое меньше, чем в городе — в знак компенсации за антисанитарные условия работы. А бутылка и вовсе стоила три копейки.

— Борис Николаевич, вы ли это? — воскликнула Ирина Муцуовна, когда Ёлкин швырнул на весы свои перевязанные стопки макулатуры.

— Я! — только и ответил он.

— Борис Николаевич, что же вы в общей очереди стояли? Зашли бы прямо ко мне, я бы вас без очереди приняла. Давайте в следующий раз…

— В следующий раз я опять буду в общей очереди! — резко оборвал её Ёлкин.

— Ну, дело хозяйское, — быстро погасила конфликт Ирина Муцуовна, памятуя, что в начале своей трудовой деятельности Ёлкин обычно отказывается от привилегий. — Давайте-ка мы лучше посмотрим, что вы нам сегодня принесли, Борис Николаевич, — как к ребёнку, обратилась она к Ёлкину. — Та-ак, макулатура… пять килограмм… Для первого раза неплохо, Борис Николаевич. Пятачок ваш. А в том мешке у вас что? Бутылочки? Оч-чень хорошо. Давайте мы их поставим в этот ящик и пересчитаем. Сколько у нас бутылочек? Та-ак, восемнадцать, из них шесть битые… по цене боя. Итого… Двенадцать на три, да бой по копеечке…

— Хоть бы копеечку на бутылку накинула, — проворчал Ёлкин. — А то обдираловка, понимаешь.

— Хорошо, Борис Николаевич, — опять с готовностью и милой улыбкой согласилась Якамада. — Итак, за двенадцать бутылочек — по четыре копеечки — получайте сорок восемь копеек, Борис Николаевич. Только для вас.

— Не нужно только для меня! — снова насупился Ёлкин. — Или всем накинь, или никому!

— Хорошо, — моментально согласилась Ирина Муцуовна. — Вы правы, Борис Николаевич: лучше никому. Получайте свои сорок две копеечки за бутылки плюс макулатурный пятачок.

Ёлкин вышел из вагончика, пересчитывая на ладони свои первые заработанные «помоечные» деньги.

— Президент! — окликнули его из очереди. — Первую получку надо обмыть! Сколь заработал-то сегодня, на пол-литра хватит? Если нет, скинемся — у нас народ дружный!

Ленин — с нами!

Тем временем вся страна, как один, торжественно готовилась к празднованию Великой Октябрьской социалистической революции. Вышел указ Зюзюкина об украшении городов и населённых пунктов красным кумачом. Так как все фабрики, до перестройки выпускавшие кумач, либо перепрофилировались на пошив мужских трусов, либо вовсе простаивали, пришлось несколько тонн материи закупить за рубежом.

На площадях крупных городов предполагалось провести грандиозные военные парады и, разумеется, демонстрации трудящихся масс. За месяц до ноябрьских праздников рабочие на предприятиях были сняты с основной работы и брошены на подготовку к демонстрации. Для украшения праздничных колонн были привлечены лучшие силы и таланты, весь имеющийся в наличии автотранспорт. Сколачивались огромные транспаранты, гигантские сцены, которые устанавливались на машинах. На сценах предполагалось являть народу свои таланты художественной самодеятельности, а транспаранты предназначались прославлять величие партии и её неотрывную связь с массами. На стенах зданий, где прежде резала глаз чуждая советскому народу реклама западной продукции, висели теперь огромные панно с шестерёнками, тракторами и токарными станками:

МИР — ТРУД — МАЙ

По фасадам зданий, поперёк улиц растягивались кумачёвые полотнища, а вдоль дорог устанавливались стенды наглядной агитации. Так как все надписи на них были сделаны белыми буквами по красному фону, то молодёжь издалека принимала их за рекламу кока-колы. Какое же было её удивление, когда при ближайшем рассмотрении она прочитывала следующие странные надписи:

СЛАВА КПРФ!

МИРУ — МИР

РЕШЕНИЯ ВСЕХ СЪЕЗДОВ КПРФ — В ЖИЗНЬ!

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ВЕЛИКАЯ ОКТЯБРЬСКАЯ СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ И ЕЕ ОРГАНИЗАТОР И ИДЕЙНЫЙ ВДОХНОВИТЕЛЬ В. И. ЛЕНИН!

а также:

РЕВОЛЮЦИЯ ПРОДОЛЖАЕТСЯ!

и

ЕСТЬ У РЕВОЛЮЦИИ НАЧАЛО, НЕТ У РЕВОЛЮЦИИ КОНЦА

Относительно двух последних лозунгов поколение «Pepsi» решило, что имеется в виду сексуальная революция — и плакаты ему понравились. Правда, не хватало в них иллюстративного материала, и поколение подрисовывало его само.

Военные училища и воинские подразделения каждую ночь маршировали на городских площадях. Жители близлежащих домов не могли спать от стройного топота ног и мата командиров. Когда на репетиции вышла тяжёлая техника, начались припадки.

Студентов и школьников снарядили в подвалы и чердаки учебных заведений на раскопки минувшей эпохи. Порой поиски были удачны: из всевозможного хранившегося там под толстым слоем пыли хлама извлекались бюсты Ленина и Карла Маркса с отбитыми носами и ушами. Их срочно реставрировали и выставляли в оборудованных Красных уголках. С восторгом неандертальцев следопыты извлекали откуда-то фанерных голубей и ромашки на палочках. Наиболее ретивые откопали даже плакаты и транспаранты с цитатами:

ДОГОНИМ И ПЕРЕГОНИМ АМЕРИКУ!

и

ЭКОНОМИКА ДОЛЖНА БЫТЬ ЭКОНОМНОЙ

Но им сказали, что это не надо.

В младших классах готовили первых школьников, достойных стать октябрятами.

Художники и скульпторы были завалены заказами. К годовщине Великого Октября намечалось массовое открытие памятников революционеров и вождя всех трудящихся, варварски снесённых «демократами».

Зураб Церетели спешно монтировал гигантский памятник Ленину на Красной площади. Ленин стоял широко расставив ноги, чтобы между его ног могли проходить колонны демонстрантов. Одна его рука как бы опиралась на ГУМ, другая — с кепкой — показывала направление на восток. Памятник должен был символизировать многоукладность экономики, торжество идей ленинизма и что путь России лежит отнюдь не на Запад, как пытались это доказать так называемые «демократы». Юрий Михайлович Лужников предложил в голове Владимира Ильича в дальнейшем устроить обсерваторию с обзорной площадкой в открытом рту и с выходом телескопов из глаз и ушей.

Артисты ведущих театров готовили сборный большой праздничный концерт в Колонном зале Дворца Съездов «Мы за партией идём, славя Родину делами». Бывший Мариинский, теперь вновь Кировский театр готовил свой подарок: восстанавливал балет «Броненосец Потёмкин». Второй, оставшийся в Москве состав балетной труппы Большого театра, репетировал новую версию «Лебединого озера». Одетта должна была танцевать в красной косынке.

Возвращение тела Ленина в Мавзолей было назначено на 5 ноября.

2 ноября в Санкт-Петербурге на Дворцовой площади состоялся митинг. Патриотически настроенная часть митингующих держала плакаты:

РУКИ ПРОЧЬ ОТ ЛЕНИНА!

НЕ ОТДАДИМ НАШЕГО ИЛЬИЧА!

ГОРОДУ ЛЕНИНА — ТЕЛО ЛЕНИНА!

ЛЕНИН — С НАМИ!

Выступали видные коммунисты города.

Держала речь незабвенная Нина Андреева. Она собиралась сказать, что, являясь патриоткой своего любимого города, не может поступиться принципами и позволить из колыбели революции изъять самое дорогое, имя которого колыбель по праву должна носить. Но накануне Нине Андреевой позвонил сам Зюзюкин и попросил поддержки. И Нина Андреева сказала на митинге, что является патриоткой Ленинграда, но не может поступиться принципами, и город не имеет права присваивать себе то, что принадлежит всему народу. Стало быть, Мавзолею должно быть возвращено тело Ленина, а её любимому городу — имя Ленина. Поделив таким образом вечно живого вождя, Нина Андреева радостно возликовала, что вот пришёл и на её улицу праздник. Патриотически настроенные участники митинга с мстительным прищуром стали интересоваться, на какой-такой улице она живёт?

Бывший губернатор, а теперь городской голова, восстановленный в партии коммунист Владимир Яколев сказал, что тоже является патриотом своего любимого города, и если его предшественник «демократ» Сабчак вернул городу буржуазное имя, то он, коммунист Яколев, вернёт городу священное имя. Санкт-Петербург должен называться Ленинградом, и Ленина они не отдадут. Мавзолей они у себя устроят сами — вырубят в глыбе Медного Всадника. Петру отпилят голову, заменят её головой Ленина, а в простёртую петровскую длань вложат кепку.

Выступление Владимира Яколева патриотами было принято на «ура». Ему долго скандировали, потрясая плакатами, а сторонников возврата тела Ленина в Москву назвали иудами и жидомасонами. Митинг длился трое суток и окончился грандиозной потасовкой патриотов с жидомасонами. Остановить побоище смог лишь шквалистый ветер с дождём в ночь с четвёртого на пятое ноября.

Более радикально настроенные патриоты устроили пикеты непосредственно у самих Литераторских мостков, где почивала нетленная мумия вечно живого Ленина. Они намеревались встретить здесь специальные московские бригады, приехавшие за телом. Их плакаты гласили:

НЕ ПОЗВОЛИМ ОСКВЕРНЯТЬ МОГИЛЫ!

ГРОБОКОПАТЕЛИ — ВОН!

и

ПРИБЕРЕГИТЕ МАВЗОЛЕЙ ДЛЯ ЗЮЗЮКИНА!

Совсем экстремистски настроенная группа патриотов, собравшись на конспиративной квартире, сказала твёрдо: «Мы пойдём другим путём»!

Весь день четвёртого ноября дул ветер и моросил мелкий дождь. К вечеру ветер усилился. Он гнал по небу огромные тучи, гнул к земле деревья и пронизывал до костей влажным холодом. На Литераторских мостках Волкова кладбища вековые дубы тяжело охали и скрипели, с трудом удерживая последние листья. Охрана, бдительно приставленная Владимиром Яколевым к семейной могиле Ульяновых, матерясь, сделала очередной обход и скрылась в сторожевой будке попить чайку.

Вдруг через забор, рядом со знаменитыми могилами чёрными тенями перемахнуло несколько мужских фигур. Часть из них перебежками, пригнувшись к земле, стала прокрадываться к сторожке, остальные — к священной могиле. Охрана в количестве двух милиционеров была бесшумно связана и заперта в заброшенный склеп, где дворничихи хранили мётла и лопаты. Несколько зловещих теней продолжали возиться у могилы Ульянова-Ленина. Потом тени соединились у Великой Могилы и выстроились в линейку.

Чёрные тучи неслись по небу, открывая местами полную луну, балтийский ветер с дождём сбивал с ног. На фоне всех этих природных фантасмагрий несколько мужчин торжественно давали Страшную Клятву Верности. Потом они произнесли: «Спи спокойно, дорогой наш Владимир Ильич, никто тебя больше не обидит». И снова нырнули в чёрную осеннюю ночь.

К полуночи ветер с Финского залива превратился в шквалистый, моросящий дождь — в ливень. В Неве поднялась вода. Началось наводнение. Стихия разбушевалась.

Старожилы потом утверждали, что такого наводнения не было с 1824 года. (Ах, стихия, почему ты не разбушевалась в ночь с 25-го на 26-е октября ст. ст. 1917 года? Глядишь, ничего и не было бы…) Стихия бушевала всю ночь. Дубы Литераторских мостков грозили вывернуться с корнем.

Ближе к рассвету у ближайшего к Великой Могиле дуба отломился огромный сук и рухнул вниз, прямиком на прикрученную проволокой табличку:

ЗАМИНИРОВАНО

Сработал детонатор, и мощный взрыв внёс свою лепту в бушевание стихии, так, что в единственном стоящем поблизости здании — венерическом диспансере — выбило стёкла и забились в истериках бессонные сифилитики.

Нетленная мумия вождя всех трудящихся разлетелась на тысячи мелких кусочков, а ливень и спадающая вода смыли эти кусочки в ближайшую речку Волковку. Понесли мутные воды прах Самого Человечного Человека из Волкуши в Обводный канал, из Обводного канала в Неву, из Невы в Финский залив и Балтийское море. А Балтийское море поделилось своим бесценным сокровищем через Северное, Норвежское и Гренландское моря с Северным Ледовитым океаном. И растворился Вечно Живой в мировом океане. Рыбы, моллюски, морские животные и водоросли, получив атомы и молекулы Вечно Живого, напитали ими людей всей планеты…

Всё-таки великий поэт был Лев Ошанин, написавший свои гениальные строки задолго до случившегося:

ЛЕНИН — В ТЕБЕ И ВО МНЕ

Все великие поэты, как известно, пророки.

Обитатели и большая земля

Сколько прошло времени с тех пор, как Ёлкин поселился на свалке, он не знал. И никто из обитателей не знал. Календари здесь были не в чести. Ни чисел, ни месяцев, ни дней недели. А зачем? Им и так было хорошо. Взошло солнце, значит, впереди день; село, значит — ночь. Холодает, дни короче, значит, дело к зиме. Если машин с мусором утром нет, значит, выходные или праздники.

Всё остальное пространство, кроме их ППУБО, обитатели именовали Материком или Большой Землёй. Ближайший посёлок находился в двадцати минутах ходу. Туда ходили за кое-какой провизией, да меняли у жителей на картошку найденный здесь хлеб, которым те кормили скотину. Учитывая преклонные лета экс-президента, добрые обитатели держали Бориса Николаевича на пансионе, и в посёлок он ни разу не ходил. А зря, потому что наведайся он туда хотя бы раз, может показалась бы ему знакомой какая-нибудь дорожка, или набрёл бы он ненароком на ветхую избушку Арины Родионовны, или случайно встретил на улице Валентина Юнашева.

Борис Николаевич смирился с мыслью, что вполне можно жить и здесь. Ничего не знать, ни о чём не беспокоиться.

В свободное от собирательства время он лежал на полусгоревшей тахте и читал старые газеты. Он стал хуже видеть, едва различал текст, и несколько дней потратил на то, чтобы отыскать себе подходящие очки. У них, правда, было только одно стекло, но и одним глазом вычитывал Ёлкин любопытные вещи.

Оказывается, интересная пресса была всего год назад! Какая свободная, откровенная! Вот в Думу готовились выборы. Какие жаркие шли дебаты! А о самих выборах Борис Николаевич газет не нашёл. Война в Чечне… Опять, что ли? Ведь была уже в девяносто шестом, кажется, и даже закончилась… Газет не найти… Лукашенок снова шебаршит со своим договором… И чего ему неймётся? Премьер Стипашин из Японии вернулся. Стипашин… Выходит, он его премьером назначил? А до него, пишут газеты, Приймаков был. Чего это он так часто премьеров меняет-то? Почти все годы, что он у власти, он подыскивал себе преемника — кому доверить Россию? Вот объявил же: Стипашин преемник. Чего его не выбрали-то? «Лысого» им, видите ли, подавай! Стипашин для них недостаточно что ли лыс? — так это дело будущего.

А ну их, эти газеты! Заболеть от них можно. Лучше не читать. И вообще ни о чём не думать. Пошло оно всё!

Но совсем от известей о жизни на Большой Земле было не уйти. Кто-то из обитателей нашёл маленький приёмник «Дружок», даже с неиспользованной батарейкой. Когда «Дружок», уютно по-домашнему заурчав, выдал позывные «Маяка», у обитателей расплылись рты в радостных улыбках: какая-никакая, а связь с миром.

«Семья Пильщиков из деревни Зубочистки поздравляет дьякона церкви Всех Радостей с днём милиции и с днём молодёжи», — проворковал «Дружок».

— Вот и концерт по заявкам! — обрадовались обитатели.

— Может, и мы напишем? Пусть нас с чем-нибудь поздравят.

— «Обитатели полигона по уничтожению бытовых отходов поздравляют друг друга с наступлением холодов!»

— Может, мы Вольфовичу привет пошлём, напишем, какой он добрый, отзывчивый…

— А что мы ему пожелаем?

— О чём ещё может мечтать «самый преданный сын России»? Конечно, о том, чтобы отдать за неё свою жизнь. Так пусть же сбудется его заветная мечта как можно скорее.

— Ха-ха-ха! — веселились обитатели, забыв, что холода действительно не за горами, и придётся им туго гораздо скорее, чем «самый преданный сын России» отдаст за неё свою жизнь.

Изредка сквозь треск и шипение «Дружка» до обитателей доносились последние известия. Были они всё пресней и пресней — о созыве нового съезда КПРФ, о том, как заботится наша партия и лично товарищ Зюзюкин о трудовом народе. После того, как к власти пришли коммунисты, в стране перестали падать самолёты и вертолёты, тонуть корабли и сходить с рельсов поезда. Все катастрофы стали происходить только на Западе, который опять стал как-то загнивать.

Борис Николаевич всё меньше работал, всё больше лежал на своей полусгоревшей кушетке. Сквозь полудрёму и забытьё слушал он разговоры обитателей, и были они ему милее чтения старых газет.

— Японцы снова про свои острова заговорили, — сообщал кто-нибудь из обитателей. — Думают, может новая власть их отдаст.

— Поделить их надо, и дело с концом, — мгновенно решал другой обитатель многолетний спор двух держав. — Сколь их там — четыре? Значит, два побольше нам, а два поменьше — япошкам.

— А сначала закопать в них ядерных отходов побольше!

— Ха-ха! Ну!

— Слышь, хохлы докопались, что Одессу основал сечевой казак.

— Они теперь докапываются, что и Христофор Колумб был беглый казак с Запорожской Сечи.

— Ничё-ё, — утешал кто-то от другого конца свалки, — скоро все «новые русские» повымрут. Во-первых, они друг друга перестреляют в своих разборках. Во-вторых, сами поубиваются на своих «мерсах» и «джипах». В третьих, у них от их сотовых телефонов начнётся рак мозга, а от пейджеров — заболевания почек и бесплодность. Я читал! А в-четвёртых, они жрали английскую говядину с коровьим бешенством и бельгийскую курятину с этим… ну, заражённую, одним словом.

— А в-пятых, их «достанет» своей политикой и бескормицей Зюзюкин! — дополнил какой-то оптимист.

— Скорее он нас «достанет», — проворчал пессимист. — Скудеть свалка стала. Сколько раньше продуктов и одежды выбрасывали… А теперь не докопаешься ни до чего.

— Вот что замечательно! — воскликнул блаженный профессор, откопавший здесь целую библиотеку философов. — Ведь на смену этим так называемым «новым русским» придёт совершенно иная генерация. Их дети уже будут европейски образованы, будут питать презрение к отцовским наворованным капиталам и авторитетам, а главное, они будут воспитаны в другой формации. Они будут избавлены от многовекового российского рабства…

— Ну-у, мы до этого не доживём…

— Хоть и не жрали английскую говядину!

— Ха-ха-ха!

В одно прекрасное утро из пришедшей машины вместе с мусором вывалился Софокл. Обитатели сначала приняли его за кучу тряпья и поддели крюком. Но куча вдруг зашевелилась, из неё поднялась голова, похожая на старую швабру. Спросонья и с перепоя Софокл долго ничего не мог понять и объяснить, как сюда попал.

Увидев Бориса Николаевича, Софокл ужасно обрадовался.

— Николаич! — растопырил он руки в радостном порыве, готовый бросится на шею бывшему собутыльнику. — Вот ты где! Тебя ж твои обыскались, с ума все сходят…

— Ну как они там? — кольнуло сердце у Ёлкина.

— Дык, чего… Я ж говорю, с ума сходят. Никому не говорят, что вы того, пропали. Говорят всем, что вы где-то на отдыхе. А все знают! Сергеич… этот, Гробачёв который, говорит, надо объявить международный розыск. А Вовчик Железо божится, что тебя за что-то замели…

Ещё Софокл сообщил последние новости квартирного масштаба. Гробачёв под диктовку Раисы Максимовны пишет мемуары «Жизнь и нищета» и тайно продаёт их на Запад — тем и кормится. Мать Чука и Гека вступила в компартию, стала ходить в кожаной куртке и требовать, чтобы её называли «товарищ Серёгина». По её доносу взяли сестёр «духовных». Уж теперь они увидят небо с овчинку…

Софокл остался на свалке. Он прижился, будто вернулся в родную вотчину.

Надвигались холода. Обитатели из найденных досок сколачивали домики, взамен картонных, и ставили в них самодельные печурки.

Борис Николаевич стал зябнуть. Он откопал армейскую шапку-ушанку с красной звёздочкой на лбу, но она оказалась маловата и поднималась на макушку. Пришлось опустить у неё «уши» и завязывать тесёмочки под подбородком. Борис Николаевич в ней ходил и спал, не снимая. Сверху на шапку он надел целлофановый пакет, чтобы не мокнуть под дождём. Шею вместо шарфа он укутал рваным банным полотенцем. «Я теперь как Павел Корчагин, — думал Ёлкин. — В стиле «гранж».

Народ на свалке прибывал. Прибывал всякий, но больше появилось интеллигенции. Приходили актёры, которые не хотели играть идейных коммунистов, а весь остальной репертуар из театров был изъят. Приходили писатели, которые не хотели воспевать прекрасное светлое будущее под руководством коммунистических лидеров, а ничего другого не печатали. Приходили либеральные священнослужители, потому что житья им не стало от прозюгановского церковного мракобесия, а говорить, что вся власть от Бога, они не могли. Приходили инженеры, научные и технические работники, потому что без партбилета им не давали работать. Приходили педагоги, журналисты, киношники, служащие. Жить стало веселее.

В один из ранних вечеров, когда ничего откопать из недр свалки уже было невозможно, обитатели тихо сумерничали у костров. Борис Николаевич, по своему обыкновению, возлежал на полусгоревшей тахте. Он безучастно наблюдал за обитателями, размышляя, что вот полигон по уничтожению бытовых отходов превратился в театр социальных перемещений, и ничего хорошего это не предвещало. Борису Николаевичу было отчего-то так тоскливо, что жить не хотелось. Вдруг, казалось бы, ни с того, ни с сего, так, что Борис Николаевич сам удивился такой неожиданной выдаче его отдохнувшего мозга, пронеслось в его голове: «Паутин!». Вот кого нужно было назначить своим преемником! Всё могло бы быть по-другому! Сейчас не лежал бы здесь на драной тахте и не дох от тоски. Ах, если бы снова вернуться туда, в прошлое… Хотя бы на год назад… Да, года бы вполне хватило. Он назначил бы премьером и, разумеется, преемником, Паутина. Толковый, волевой, решительный — то, что нужно. Медведя одолел. Его бы обязательно выбрали. К тому же он, кажется, лысый.

Суд истории

Как-то Ёлкин, сидя на перевёрнутом вверх дном дырявом ведре, шнурком от ботинок доставал пробки из винных бутылок — как делал это когда-то Софокл. Вот уж не думал Борис Николаевич, что когда-нибудь эта школа ему пригодится. Он терпеливо выуживал петлёй пробку, но эта разбухшая стерва либо снова плюхалась на дно, либо никак не лезла в узкое горло.

— Ах ты ж… понимаешь… — тихонько ругнулся Ёлкин.

— Что, Борис Николаевич, не получается? — вдруг услышал он над ухом знакомый голос.

Ёлкин поднял голову и увидел рядом с собой Григория Явленского. Он был, как и в прошлую их встречу, в пасторской рясе и с томом своего талмуда в руке.

— Это вам, Борис Николаевич, не страной управлять, — назидательно продолжал Григорий Алексеевич. — Может, для того, чтобы страной управлять, и достаточно окончить строительный институт, но чтобы наловчиться доставать пробки из бутылок…

Тут терпение Ёлкина было вознаграждено, и на последней неоконченной фразе Явленского пробка, произведя характерный звук — шп-пок! — вылетела из бутылки прямо Григорию в лоб под пышной курчавой шевелюрой.

— Борис Николаевич, вы нечестно поступаете со своими оппонентами, — посетовал пастор заблудших душ, — вы на них оказываете физическое воздействие. Это неправильно. Своих оппонентов нужно уважать.

— Я тебя уважаю, Григорий, — беззлобно ответил Ёлкин. — Уважь и ты меня: помоги пробки доставать. А то скоро Муцовна свою лавочку закроет, понимаешь, а у меня ещё шесть бутылок осталось.

Явленский весьма оскорбился такому недостойному предложению, гордо отворотил голову и, помолчав, продолжил:

— Борис Николаевич, Вы не находите, что Ваше положение в данный момент не соответствует Вашему статусу бывшего президента?

— Если я не сдам сегодня посуду, то останусь голодным, — спокойно отвечал Борис Николаевич. — Я и так своим корешам много задолжал. Не хочу больше быть на их иждивении.

Явленский с великой жалостью сверху вниз взирал на эту несчастную душу, которую вряд ли ему придётся когда-нибудь спасти.

— А ты-то, Григорий, как на свалке очутился? — спросил Ёлкин.

— Я пришёл наставлять на путь истинный этих заблудших овец, — высокомерно кивнул Явленский на обитателей.

— Ты знаешь истинный путь, Григорий? — миролюбиво спросил Ёлкин, приведя в товарный вид следующую бутылку.

— Да, я знаю истинный путь! — вскинул голову пастырь Григорий. — Только я один знаю. Больше никто.

— Хм! — хмыкнул Ёлкин, дёрнув со всей силы шнурок.

Очередная пробка, вылетев из бутылки, со свистом пронеслась мимо уха Явленского. Тот надменно отстранился.

— Вот и Зюзюкин считает, что только он один знает истинный путь для России, — продолжал спокойно рассуждать Ёлкин. Он здесь за короткий срок превратился в настоящего философа. — И Жигулёвский считает, что только он один знает истинный путь. Я вот тоже думал, что знал. Я думал, что только я, я один смогу вывести Россию из тупика. И, видишь, чем это кончилось? Вот сижу на свалке, пробки из бутылок достаю.

— Мне не нравится этот артобстрел, Борис Николаевич, — опасливо наблюдая за следующей пробкой, проговорил Явленский. — Вы не сможете меня уничтожить!

— А зачем мне тебя уничтожать, Григорий? — удивился Ёлкин. — Ты мне не страшен. И никогда особо не был страшен. Много всяких мосек облаивали меня, понимаешь. А устоял я. Шёл себе, да шёл своей дорогой. Как тот слон из басни.

— Вот именно, как слон, извините, Борис Николаевич, — ядовито заметил Явленский. — Как слон в посудной лавке, можно сказать. Сколько горшков переколотили, сколько народу передавили!

— Это ты о чём, Григорий?

Последняя пробка, описав дугу, опустилась на давно не стриженную голову пастыря. Ёлкин собрал в авоську бутылки и направился привычным путем к вагончикам.

— О том, Борис Николаевич, — крикнул вдогонку Явленский, сняв с головы пробку и отшвырнув её в сторону, — то, что Вы делали, был самый настоящий геноцид собственного народа!

— Ты такими словами не брсайся, Григорий! — строго заметил Ёлкин.

— Геноцид, Борис Николаевич! — упрямо повторил тот.

— Григорий, что за муха тебя сегодня укусила? — желая в корне погасить назревающий конфликт, все ещё миролюбиво спросил Ёлкин. И пошутил: — Уже и мухи-то, вроде, все попрятались, где ты её нашёл?

— Вы всё время только тем и занимались, что разрушали! — не унимался Явленский, всё больше наступая на Ёлкина: пастырь превратился в прокурора. — Ещё на посту первого секретаря обкома в Свердловске вы снесли дом Ипатьева, где была расстреляна царская семья!

— У меня было распоряжение из Москвы, — стал защищаться Ёлкин, прижатый Явленским к возвышавшейся куче мусора. — Мне прислали срочную депешу… Близилась годовщина расстрела…

— Ночью… как воры… подогнали экскаватор… — продолжал наседать пастор-прокурор.

Их окружили обитатели, падкие в своей однообразной жизни до всевозможных зрелищ. По их сперва любопытствующим, а потом хмурым лицам, Ёлкин почувствовал, что дело может принять серьёзный оборот. Он всё больше отступал, поднимаясь на мусорную кучу.

— Вы же помните, какое тогда было время, — стал объяснять он собравшимся, видя, что все они ждут от него ответа. — Я не мог ослушаться. Все приказы из Москвы нужно было выполнять беспрекословно…

— Ну конечно, иначе бы полетели из первых секретарей! — ехидно заметил кто-то из обитателей.

— Но я же ещё и строил… — попытался взять реванш Ёлкин.

— Конечно, строили, Борис Николаевич, — снова взял нить обвинения в свои руки Явленский. — Самое высокое в стране здание обкома КПСС — в двадцать два этажа! Угодить Москве желали. Угодили, Борис Николаевич, Вас заметили.

— Я никогда никому не угождал! — сопротивлялся Ёлкин, поднимаясь тем не менее всё выше. — Я всегда действовал согласно своей совести.

— Добавьте: своей партийной совести! — тряс Явленский талмудом с заложенным в него пальцем. — Совести коммуниста!

Обитатели стекались со всей свалки и всё плотнее окружали их.

— А всенародно избранный парламент в девяносто третьем году тоже с согласия своей совести расстреляли? — снова спросил кто-то из обитателей.

— Они реформы тормозили…

— Да такие реформы мало было затормозить! — зло выкрикнул кто-то.

Ёлкин понял, что с ним перестали церемониться, и первая волна тревоги пробежала по телу.

— Одно название, да треску было, что реформы! — ядовито продолжил тот же голос.

— Плохому танцору… — сам знаешь, что мешает, — добавили из толпы.

Борис Николаевич добрался до самой вершины кучи, отступать ему больше было некуда. Он стоял поникший, в маловатой шапке-ушанке, прикрывающей лишь макушку — тесёмочки больно врезались в подбородок; в расшнурованном ботинке, потому что не успел его зашнуровать, а только сунул в спешке шнурок в карман, — сжимая в кулаке авоську с пустыми бутылками.

— Россияне… — слабым голосом попросил он, беспомощно озираясь в поисках поддержки в народе, и не находя её. — Россияне… Я извиняюсь…

— Народ обнищал окончательно! — продолжали выкрикивать из толпы. — До «ручки» довёл!

— Экономику развалил! Безработица, предприятия стоят…

— А наука!? — с болью выкрикнул какой-то доцент. — Можно считать, что российская наука умерла, и вряд ли скоро возродится!

— Искусство совсем в проститутку превратил! Обслуживает только толстосумов, всех этих «новых русских». Кто не продался — в нищете!

— Образование стало недоступно простому человеку!

— Где наше бесплатное здравоохранение?! Мы вымираем!

— Интеллигенция превратилась в люмпенов!

— А с пенсионерами ты что сделал? — выступила вперёд сгорбленная старуха, укутанная в тряпьё. — Всю жизнь мы на эту страну, на всех вас, бюрократов, пахали, а помираем в нищете. Мы при Советской власти, когда ещё первые коммунисты были, хорошо жили. У меня пенсия сто рублей была, так я всегда сыта была, да ещё детям помогала. А при твоей власти я что? Побиралась! У рынка с протянутой рукой стояла. А теперь и вовсе на помойке, как какой-то хлам, очутилась. Иуда!

— Я русский… — попытался отшутиться Ёлкин.

— Какой ты русский к чёртовой матери? Ты Россию предал и всю Америке продал!

— Я же вас накормить хотел… Я ж хотел… честное слово… как лучше… Я когда в Америке в их супермаркете был… а там… тридцать тысяч наименований. Я ж хотел, чтоб и у нас так… супермаркеты и тридцать тысяч…

— Благими намерениями вымощена дорога в ад!

— А ты хоть знаешь, что в этих твоих супермаркетах мы ничего купить-то не могли? Как в музеи ходили: посмотришь, вздохнёшь, да уйдёшь, не солоно хлебавши.

— Чтобы эти супермаркеты наполнить, ты же всё народное богатство за бесценок распродавать стал: цветные металлы, лес, сырьё. Ты обворовал наших детей!

— Нашим детям останутся твои долги!

— Только дурак так делает: своё богатство на жратву переводит. Такая богатая страна была… Просрали всё!

— Клятвоотступник! — грозно потряс кулаком батюшка в длинной рясе, поверх которой была надета телогрейка. — На Конституции клялся, что при твоей власти народ лучше жить станет! А он не лучше, а много хуже жить стал! — и добавил ехидно: — Если тебе наша Конституция плохая, клялся бы на хорошей, американской!

— Кулаком себя в грудь бил: «На рельсы лягу…»

— Борис Николаевич! — выступил какой-то очкарик. — Вы помните сказку про благородного рыцаря, который прогнал дракона, а потом сам стал драконом? Мы вместе с Вами дракона прогнали — тогда, в девяносто первом. Вы тогда выступили таким рыцарем! Мы в Вас поверили. А получилось точно как в сказке: вы хуже прежнего дракона стали!

— Дач себе понастроил, счета за границей пооткрывал!

— Мы в тебя, как в бога, а ты…

— Россияне… — снова воззвал Ёлкин, стоя на мусорной куче, которая сейчас превратилась для него в эшафот. — Я извиняюсь…

— Заладил: «извиняюсь», «извиняюсь», будто в трамвае на ногу наступил. Жизнь нашу испохабил — и он, видите ли, извиняется! Мы тебе свои судьбы и жизни доверили — ты отвечал за нас!

— У меня сын 21 августа 91-го года родился, — мрачно стал рассказывать мужчина с бородкой. — Я так радовался, что мы победили… Сына Демократом назвал. Теперь над ним ребята в школе смеются.

— А я своего Борисом назвал, в твою честь!

— Окружил себя ворами да негодяями…

— Я им доверял… Я ж думал, только стоит этих коммунистов скинуть, наступит наша власть, демократическая. И все, кто рядом, мои соратники, начнут работать на эту демократию…. что они все преданные…

— Сами себе они все преданные! Своей мошне!

— Вы романтик, Борис Николаевич?

— «Лох» он, а не романтик!

— А за Чечню кто ответит?! — пробилась вперёд женщина, закутанная в чёрные платки. — Я одна сына растила. И его, единственного, убили в Чечне! Не прощу я тебе этого, Борис Николаевич, никогда, пока жива буду! — и женщина гневно блеснула из-под платков глубоко запавшими глазами — то ли выплаканными, то ли высохшими от ожидания.

— Я думал… мы танковый десант на Грозный… За неделю справимся… Мне генералы говорили: молниеносно. А оно… вон как…

Тут на арену снова вышел главный общественный обвинитель, до этого стоявший в стороне и презрительно наблюдавший за всем процессом, — Григорий Явленский. Потрясая над головой своим молитвенником, как бог-громовержец, он пророкотал:

— Основная Ваша вина, Борис Николаевич, заключается в том, что Вы развалили Советский Союз! Миллионы искалеченных судеб на Вашей совести, Борис Николаевич!

Ёлкин стоял на своем эшафоте, жалко озираясь по сторонам. Почему его все так ненавидят? Ведь он действительно хотел что-то большое и важное сделать для России…

«Вот и Христа так: сначала радостно встречали, боготворили, а потом плевали в лицо и просили его смерти, — с грустью думал Ёлкин. — А ведь если сейчас со мной что-нибудь сотворят, потом снова вознесут. Эх, люди…»

Неужели не найдётся ни одного человека, кто бы заступился за него?

Вдруг откуда-то из задних рядов Ёлкин услышал спасительный и знакомый голос:

— Громадяне!

К эшафоту, плотно окружённому обитателями, растолкав всех локтями, пробился Александр Лукашёнок.

— Сашко, и ты тут! — искренне удивился Борис Николаевич. — Какими судьбами?

— Та мы ж объединились, Борис Николаевич, — развёл руками Лукашёнок. — На свою голову. — И снова обратился к толпе: — Громада! Слушайте меня, шо я вам скажу! Я расскажу вам, как всё было на самом деле. Они ж сначала как договорились — там, в Беловежской пуще: подпишут договор об СНГ, а как только Гробачёв останется ни с чем (Советского Союза ж нет, чего он будет президент?), так они опять тут же встретятся и снова всё вернут — армию, флот, рублёвую зону, ну и всё, что уже поделили. Они слово друг другу дали. А когда цель была достигнута, и Гробачёв остался с носом…

— Сашко, не надо ворошить всё это, — попросил Ёлкин Лукашёнка. — Ну зачем ты…

— Нет, надо, Борис Николаевич! — упрямо сказал тот. — Надо ж это когда-нибудь обнародовать, как с вами поступили. И вот, когда Гробачёв остался сам со своим носом, а больше ни с чем, — продолжал свою историю Александр Анатольевич, — эти два субчика — Кривчук и Шишкевич (чтоб они сметаной отравились!) — говорят: «Э-э, Борис Николаевич, какая там единая армия и всё такое? Мы теперь суверенны-нэзалэжни, народ нас не поймёт». Словом, кинули они вашего Бориса Николаевича, как мальчишку какого.

— Я ж говорил: «лох»! — выкрикнул кто-то из обитателей.

— Решил сделать ход конём, да сам себя обманул…

— Громада! — не унимался правдолюб и правдоруб Александр Лукашёнок. — Вы ж не знаете вашего президента! Он не разрешал мне об этом рассказывать, сколько раз я ни порывался. А сейчас, смотрю, время пришло. Он на себя всё взял, пострадал, никому не открылся. Такой крест на себе столько лет тащит…

— Смотри не надорвись! — снова послышались выкрики из толпы.

— Амбиции свои потешить хотели, в историю войти! А мы теперь расплачивайся…

— Паны дерутся, у холопов чубы трещат!

— Да Борис Николаевич святой человек! — старался Лукашёнок.

— Может, для полной схожести мы его распнём?

— Распнём!

— Борьку на рельсы! — вспомнил кто-то.

— Борьку на рельсы! — подхватили в другом конце.

Ёлкин вздрогнул, и настоящий ужас пробежал по его спине и внутренностям: ему вспомнились его сны, когда вот так же орал народ и тащил его к рельсам… и грохотал состав, грозя раздавить…

И двинулась голодная оборванная толпа к Борису Николаевичу. Почувствовал он её леденящее душу дыхание, и мелко задрожали, позвякивая, бутылки в авоське. И не столько своей смерти устрашился Борис Николаевич, а понял он в эту минуту, что много виноват он перед этими озлобленными и несчастными, и что если не сейчас и не перед ними, то всё равно когда-нибудь ему ответ держать придётся. Может, в том далёком девяносто первом, переоценил он свои возможности, не по его плечу сия ноша — Россия — оказалась, не смог он свои иллюзии соразмерить с реальностью. А если совсем честно, обуяла его гордыня, народным героем быть возжелал… Царём всея Руси…

И опустил он на грудь седую голову, упал на колени:

— Простите…

Но народ напирал, тянул руки к эшафоту, жаждал возмездия.

— Громада! Опомнитесь! — встал грудью на защиту своего друга Лукашёнок. — Не свершайте самосуда!

С него сбили шапку. Лёгкий ветерок загулял по реденьким волосам белорусского президента и вдруг поднял кружок зачёса над его лысиной и держал так, образуя нимб. Разгорячённая толпа, увидав этот нимб, вдруг замерла и отшатнулась:

— Гля, мужики, и этот святой!

В возникшую паузу снова вынырнул главный общественный обвинитель и презрительно вынес свой заключительный вердикт:

— Поверженного врага не бьют!

— Мужики! Муцовна уходит! — вдруг заорал кто-то от вагончиков «Вторсырьё».

Обитатели, мгновенно забыв про всех президентов — бывших, настоящих и претендующих, похватали свои мешки с добычей и бросились к вагончикам.

Уже совсем стемнело. Борис Николаевич потерянно стоял у закрытых вагончиков: не успел он — ушла, не дождавшись его, «Муцовна». Намотав авоську на искалеченную руку, сутулившись, стоял он и думал, что вот и холодать стало, а он в лёгкой курточке… Надо бы подыскать кое-чего из одежонки… фуфайчонку бы какую…

— Что, не успел свои трофеи-то сдать? — вдруг услышал Ёлкин за спиной женский голос и обернулся.

Это была женщина в чёрных платках, у которой сын погиб в Чечне.

— Да, вот… не успел…

— Что же ты, без хлеба теперь остался? — просто и по-матерински спросила женщина.

— Вот… получилось… понимаешь…

— Эх ты-ы… Ладно, держи вот, — женщина достала из-под платков на груди буханку чёрного хлеба, разломила пополам и почти сердито сунула половину Борису Николаевичу.

Тот инстинктивно локтём прижал хлеб к себе и посмотрел в лицо женщины. На него, будто издалека, глянули её ввалившиеся глаза, и Ёлкину снова стало жутко.

— Простите… — прошептал он.

Женщина посмотрела на него долгим взглядом.

— Бог простит, — сказала она и поспешно удалилась.

— Спасибо…

Борис Николаевич сначала увидел, как хлебная корка в его руке стала быстро покрываться тёмными каплями, а потом понял, что плачет.

Владимир Вольфович находит себя

— Никак сам начальник полигона по нашему уничтожению жалует! — в один из ясных ноябрьских дней вдруг воскликнул кто-то из обитателей, увидев приближающуюся красную «Ниву».

Это был он — любимчик всей страны, завидев которого по телевизору, жители постсоветского пространства бросали свои дела и спешили узреть, а главное, услышать, чтобы потом его изречения и высказывания передавать друг другу, как анекдот.

Выйдя из машины, Жигулёвский стал разминать затёкшие ноги. Обитатели, приостановив труды, потихоньку подгребали к своему начальнику, не скажет ли он им что-нибудь интересное, — не зря же, поди, приехал. А то и просто развлечься — послушать да посмеяться.

Владимир Вольфович прохаживался перед полигоном, готовя себя к речи — будто прибывший в гарнизон генерал, ожидая сбора своих полков.

— Вольфович! — окликнул его от ближайшего костра обитатель по прозвищу Диоген.

Диогеном его назвали потому, что он со своей женой жил в огромной бочке. Сам Диоген утверждал, что в этой бочке когда-то выдерживали коньяк. Остальные обитатели, проходя мимо, не сомневались что квасили капусту.

— Вольфович! — снова окликнул начальника Диоген. — Прошу к столу! — и указал на суп, варившийся в старой кастрюле, переделанной в котелок. — Не побрезгуйте!

Владимир Вольфович, надменно глянув на Диогена, сморщил нос от ароматов варева.

Тут к семейному очагу притопала могутная Диогениха, таща набитый трофеями огромный мешок. В радостном ожидании она заглянула в котелок и нежно спросила:

— Юрчик, что у нас сегодня на обед?

Такое перераспределение семейных обязанностей очень не понравилось Владимиру Волфовичу. Встав так, чтобы дым от костра и запах из котелка были направлены в противоположную сторону, он сделал супругам Диогенам замечание:

— Женщина у вас занимается не своим делом. И мужчина тоже занимается не своим. Должно быть всё наоборот: мужчина должен заниматься общественно-полезным трудом, а женщина должна у костра готовить ему пищу.

— От моего Юрчика у костра пользы больше! — засмеялась голодная Диогениха, готовясь отобедать. — А общественно-полезным трудом у нас занимаюсь я!

— Это позор для мужчины! — Владимир Вольфович набирал обороты, вдохновляясь. — Это потому, что у вас было неправильное воспитание.

И, видя, что обитатели наконец стеклись на его пробный полив, начал свою более развёрнутую речь:

— Место женщины быть на кухне! Там её настоящее место. Ну ещё быть матерью. Она своей природой предназначена быть продолжательницей рода. Но при неправильном воспитании она может сказать: «А я не хочу». И тогда человечество деградирует и погибнет. При таком воспитании от человечества ничего не останется. Мы не можем этого допустить. А сейчас много женщин полезло во всевозможные офисы, стали открывать свой бизнес. А ещё есть женщины, которые полезли в политику. Нечего им лезть в политику, это мужское дело! А женщин нужно отправлять на кухню готовить мужу обед. Ну, конечно, завтрак и ужин тоже. Она должна готовить мужу покушать. Захотел муж, или просто мужчина покушать, и женщина должна ему всё это приготовить. И подать. И ещё она должна потом за ним убрать. И постирать ему. Постирать мужчине одежду, если она запачкалась. И если сам мужчина запачкался, она тоже должна его постирать… помыть, то есть, она его должна.

Тут из вагончика вышла Якамада, шоркая маникюрной пилочкой по своим и без того ухоженным ноготкам.

— Вы хотите сказать, Владимир Вольфович, если мужчина испачкал рубашку, которую постирала ему жена, она должна устроить этому поросёнку хорошую головомойку? — уточнила она. — Я с вами совершенно согласна! А вот что вы вещали насчёт женщин в политике и об их истинном предназначении, я не расслышала? Повторите, пожалуйста.

— Я говорил… — нисколько не смутившись, проговорил Владимир Вольфович, — что женщине совсем не обязательно заниматься политикой, пока есть мы, мужчины. Политика — грязное дело, зачем женщине в неё лезть? Но бывают, конечно, редкие исключения. Редкие исключения бывают. Но они только подтверждают правила. Вот, что я сказал. И всё, больше я ничего не говорил.

На всякий случай Владимир Вольфович всё же отошёл от опасных вагончиков вторсырья. Он победоносно осмотрел свой ППУБО, столпившихся вокруг него обитателей, и неожиданно сказал:

— Что вы тут все столпились и смотрите на меня, как на родного папу? Вы что, думаете, я вам подарки к Новому году привёз? До Нового года ещё далеко. И я не дед Мороз. И вообще вы видите меня последний раз, потому что я ухожу. — Владимир Вольфович немного подождал, ожидая заинтересованных вопросов и слёзных просьб не покидать несчастных обитателей, потому что они все без него осиротеют. Но ни вопросов, ни горьких стенаний по поводу своего ухода он почему-то не услышал. Тогда он продолжил сам:

— То есть я не хочу сказать, что я совсем ухожу из жизни. Нет. Я ухожу от вас. Мне предложили хорошее место.

Владимир Вольфович снова подождал просьб и стенаний, и снова не дождался.

— Мне позвонили домой и предложили очень хорошее место. Я сказал, что я подумаю. Не могу же я сразу согласиться, чтоб они подумали, что я только и делал, что ждал этого звонка. Пусть они решат, что я знаю себе цену.

Владимир Вольфович опять выдержал паузу. Чёрт бы побрал всех этих обитателей, они совсем не интересуются дальнейшей судьбой их начальника! Что с них взять — это же сброд!

Его ожидает воистину головокружительная карьера! Ладно, он добрый, пусть все знают. Он с ними поделится. И Владимир Вольфович не выдержал, его понесло:

— Мне позвонил директор цирка. Что вы думаете, он мне предложил? Может, вы думаете, он предложил мне выступить у него в цирке с моей политической речью на один вечер? Нет, вы ошибаетесь! Он мне предложил выступать у него каждый вечер! Он обещает мне бешеный успех, большие гонорары! Аншлаги каждый вечер, полные сборы! Гастроли по всему миру! Я уже попал в мировую историю как видный политик своего времени. Меня уже будут изучать в школе на уроках по истории России. Теперь я попаду в историю мирового искусства. Весь мир будет у моих ног! Огромные афиши по всему миру, неоновые рекламы:

ГЕНИАЛЬНЫЙ!!! НЕПОВТОРИМЫЙ!!! КОРОЛЬ КЛОУНОВ!!!

ЛАУРЕАТ ВСЕХ ПРЕСТИЖНЫХ ФЕСТИВАЛЕЙ И МЕЖДУНАРОДНЫХ КОНКУРСОВ!!!

— Каких конкурсов? — спохватился Жигулёвский. — Я давно уже вне всяких конкурсов! На конкурсах я буду присутствовать только в качестве председателя жюри и почётного гостя. Двадцатиметровые неоновые буквы на Бродвее! Видно с любого конца Нью-Йорка:

ВЛАДИМИР ЖИГУЛЁВСКИЙ

Париж! Лондон! Рим! Токио! Рио-де-Жанейро! На мои представления люди ночами будут стоять в кассы за билетами. Они будут висеть на люстрах и трапециях, чтобы меня увидеть и услышать. Они будут скандировать моё имя, и администрация будет бояться, что рухнет цирк. Когда будут идти мои представления, не будет ходить транспорт, и летать самолёты. Потому что одни будут смотреть и слушать меня, а другие следить за порядком, чтобы не ограбили вымершие супермаркеты. Всё в мире замрёт, и весь мир будет внимать мне. Люди будут убивать друг друга в очередях, чтобы посмотреть на меня, они будут швырять к моим ногам целые состояния, чтобы я разрешил им стоять рядом со мной. А вы сейчас стоите и смотрите на меня бесплатно. Я с вас не беру денег. Потому что я добрый. Я добрый — смотрите на меня, пока я тут с вами! Пока я живой! Потом будете писать книги «Жигулёвский в воспоминаниях современников». Вас будут приглашать в школы выступать перед детьми «Я видел Жигулёвского», и они будут принимать вас в почётные пионеры. Вас будут уважать только за то, что вы сейчас стоите и на меня смотрите. Я мог бы сейчас собрать с вас за это по рублю, но я добрый. Смотрите себе на здоровье, сколько влезет!

Я гений земли Русской! Я лучший её сын! Я самородок. Я — один. Как был один Пушкин, как один Лев Толстой, Чайковский, Шекспир. Так один на весь мир я — Владимир Жигулёвский. Вы ещё когда-нибудь поймёте, кто был рядом с вами, жил с вами в одно время, а вы этого не знали. Вы ещё оцените меня по всей программе. Вы ещё обо мне услышите! Это однозначно. Вы услышите, кто такой Владимир Жигулёвский — так что я с вами не прощаюсь.

Владимир Вольфович повернулся и пошёл к красной «Ниве», которая в совсем скором времени должна превратиться в «роллс-ройс» с почётным эскортом. Ничего, время работает на него.

— Великий шут земли Русской, понимаешь, — проворчал ему вдогонку Ёлкин.

— Кажется, Вольфович нашёл себя, — усмехнулся кто-то из обитателей.

Проехав несколько метров, Жигулёвский решил напоследок по своей великой доброте сделать прощальный подарок этим несчастным, кому он некогда был родным папой. Он высунул в окно руку с каской и помахал им — пусть именно таким он навсегда войдёт в их память. Но вдруг спохватился, что его голова осталась непокрытой, и какой-нибудь несознательный или просто из зависти, в неё запросто может бросить каменюкой, лишив русскую землю её гения (погиб же так глупо Пушкин!), Владимир Вольфович быстро снова нахлобучил каску на голову. Тут машину подбросило на колдобине, и каска резко опустилась ему на глаза.

Таким он и вошёл навсегда в память обитателей полигона по уничтожению бытовых отходов.

А когда я вернусь?

Стало совсем холодно: быть может, уже наступила зима. Но снега не было. Обитатели всё чаще жгли костры и при их свете копошились в утреннем привозе. Всё чаще варили горящую пищу, и всё чаще бегали в посёлок за сомогоном.

После того, как родной папа обитателей подался вписывать свою страницу в мировое искусство, полигон по уничтожению бытовых отходов совсем осиротел. Воспользовавшись ситуацией, Ирина Якамада свалила за бугор на долгие зимние каникулы. Среди обитателей ходили слухи, что она тайно перекупила полигон у Жигулёвского и теперь будет держать одна этот Клондайк в своих цепких пальчиках.

Ёлкин всё плотнее залегал на своей обгоревшей тахте, и при свете найденной керосиновой лампы изредка просматривал прошлогодние газеты. Его единственное стекло в очках всё чаще стало запотевать, и Борис Николаевич отрывал от тахты кое-где сохранившуюся обивку и протирал линзу. Потом в лампе кончился керосин, и было лень идти за ним в посёлок. Теперь Борис Николаевич читал только при свете короткого дня, а остальное время проводил в полудрёме, закутавшись в тряпьё. Потом он и вовсе перестал читать, и всё лежал, прикрыв глаза.

Кстати, он оказался прав: после того, как его «немножко распяли», обитатели снова стали относиться к нему хорошо.

Пошёл первый снег. Он крупными хлопьями опускался на свалку, удивительно облагораживая её, а обитателей делал похожими то ли на снеговиков, то ли на чёрно-белых пингвинов с красными, обветренными лицами в отблесках костров. И всё это пространство с вагончиками, палатками и убогими лачужками стало похоже на огромную льдину с дрейфующими пингвинами-полярниками. В мерном медленном падении снега казалось, будто льдина с живущим на ней народом со своей особой цивилизацией, отколовшись от материка, плывёт куда-то в неведомую даль, унося своих грустных странников прочь от суеты мира, его скоростей и страстей, ища пристанища где-нибудь в тихой заводи, а может, сразу в раю. И тогда обитатели, запорошенные снегом, сразу превратятся в белых ангелов, расправят за спиной крылья и познают, наконец, в своих душах умиротворение и покой, которые так долго искали.

Снег падал на старую тахту с Борисом Николаевичем, припорашивая черноту обугленного диванного бока, и грузную фигуру Ёлкина. Казалось, ничто уже не шевелится в этой груде тряпья. Только мысль едва тлела в седой запорошенной снегом голове.

«Старый я уже… Пора на покой… Лежать бы вот так где-нибудь в садике на раскладушке… С удочкой посидеть… И ничего больше не нужно. Ничего… Россия… Власть… Зачем? Пусть молодые… На годочек бы только вернуться… Ещё можно бы всё исправить… Паутина бы поставил… Толковый… Лысый… Медведя одолел… Выбрали бы. А сам в отставку… Эх, Генька, что с тебя взять? Гений — а Безмозглый… И так вся Россия… У кого это песня была: «Когда я вернусь?» Эмигрант какой-то… фамилию забыл… Годика бы хватило…

А тот поэт-то, так и помер в чужих краях, не вернулся, понимаешь…

А когда я вернусь?»

Валера рвётся в бой

Эдик Апельсинов был счастлив! Во-первых, он, наконец, нашёл свою «банду», которую давно искал — дээсовцы оказались мировыми ребятами! Во-вторых, Валерия Ильинична взяла его своим оруженосцем, то есть, танкистом.

Эдик гордо прохаживался вокруг ВАЛЕРЫ, осознавая, что он сейчас потрясно выглядит: на нём были чёрный комбинезон, чёрный танкистский шлем, а на ногах высокие чёрные ботинки. В одной руке он держал кожаные танкистские перчатки, которыми похлопывал по ладони другой руки. Эдик понимал, что выглядит сейчас ничуть не менее эротично, чем гестаповские офицеры в своей гестаповской форме. Он безумно себе нравился!

Можно даже сказать большее: он здесь просто возродился! Свежий лесной воздух, свежие идеи, новые друзья. И самый верный показатель Эдичкиного возрождения — у него… этот… (как бы поделикатнее выразиться: Валерия Ильинична не переносит нелитературных слов). Одним словом, у него опять, как в добрые старые времена, перманентная эрекция!

Валерия Ильинична, сидя на пеньке, строчила воззвания и сочиняла листовки. Апельсинов тоже очень любил сочинять листовки. Он считал их самым великолепным жанром в литературе. Правда, Валерия Ильинична не приняла ни одну его листовку и ни одно воззвание, потому что в них был сплошной мат.

— Эд, как вы меня утомили своей подростковой гиперсексуальностью, — жаловалась она своему оруженосцу. — Посидели бы разочек в спецпсихушке, навсегда забыли бы все эти глупости.

Долгими партизанскими ночами Новодровская с Апельсиновым уж набеседовались и наспорились всласть. Двум талантливым литераторам всегда есть о чём поговорить. Порой они спорили и орали до хрипоты. Валерия Ильинична, правда, больше брала убийственной иронией и сарказмом. Но всё же оказалось, что общего у них гораздо больше, чем различий. Главное — оба мечтали умереть в бою!

— Самое позорное для человека — умереть в постели, — утверждал Эд. — Умирать нужно в бою, в перестрелке!

— На баррикадах! — дополняла список прекрасных смертей Валерия Ильинична.

— В восстании!

— И непременно от руки врага!

— Или от собственной, если попадаешь к нему в лапы. Как самураи! «Путь самурая есть Смерть»! — цитировал Эд кодекс самурая.

— И заметьте, Эд, порядочный человек должен умереть вовремя! — делала существенное дополнение Новодровская. — В этом его спасение.

Валерия Ильинична потом прислала Эду набор ножей для харакири, чтобы тот не попал живым в руки врагу. Эд очень дорожил этим подарком и всегда носил с собой, под чёрным танкистским комбинезоном.

Все попытки справиться с комуняками собственными силами — увы! — потерпели крушение. Их для открытого боя было слишком мало. Интеллигенцию Валерия Ильинична запрезирала с новой силой: со дня прихода папаши Зю та пребывала в глубоком обмороке, а после его закручивания гаек и вовсе впала в коматозное состояние. Никакие воинственные призывы Новодровской на неё не действовали. Она периодически поднималась из обмороков, сушила сухари и хлопалась опять.

Всю последнюю неделю Валерия Ильинична сидела на рации и связывалась с Биллом Клинтоном.

— Валерия Ильинична, вы идеализируете Запад, — укорял Новодровскую Апельсинов. — Я там жил: ничего хорошего.

— Эд, не нужно разбивать мою голубую мечту, — просила его Валерия Ильинична. — Иначе получится, что все эти годы я напрасно сражалась.

И вот связь с Биллом была установлена. Он обещал помочь.

— Не нужно нам американцев! — заупрямился Апельсинов. — Они будут действовать не в интересах русского народа!

— Эд, милый, всё, что против комуняк, в интересах любого народа, — увещевала Валерия Ильинична. — А когда мы их уничтожим, я обещаю подарить вам свой танк и перепропагандировать Кантемировскую дивизию на мировую революцию.

Только при таких условиях Эдичка согласился на Билла.

Был назначен день и час.

Накануне Валерия Ильинична, собрав отряд, держала перед ним краткую речь.

— Друзья мои! — обратилась она к своей «банде». — Я с юности мечтала, чтобы на нашу страну упала атомная бомба и убила нас всех, но уничтожила наш строй — это был бы желанный выход. И вот теперь у нас появился шанс: разбомбить Москву, Кремль, но уничтожить в логове коммунистическую гидру. И я холодна, как кока-кола из «Макдональдса» и говорю своё «да!» Настал решающий час нашей битвы. Лучше мёртвый, чем красный! Да здравствует свобода! Ура!

— Ур-ра!!! — сдавленно прокатилось по верхушкам деревьев.

На рассвете Валерия Ильинична взобралась на ВАЛЕРУ, достала ракетницу и дала десять зелёных и пятнадцать красных ракет — условный сигнал для выступления Кантемировской дивизии.

…И закружилось всё…

— Папка! Наконец-то!

— Дед!

— Борис Николаевич!

Ёлкин с трудом открыл веки, засыпанные снегом — как спящая Голова из «Руслана и Людмилы» (ему даже почудилось, что с его ресниц слетели галки) — и увидел радостные лица дочери Татьяны, внука Борьки и Валентина Юнашева.

— Папка, жив! Нашёлся! — волновалась Татьяна, варежкой сметая с отца снег.

— Дед, ну ты даёшь! — пробасил Ёлкин-младший. — Мы же тебя обыскались… — в его руках почему-то была теннисная ракетка.

— Борис Николаевич, если бы я знал, что вы здесь! — не переставал изумляться Юнашев, опознав и знакомый лесок невдалеке, и хоженные дорожки.

— Папка, ты бы хоть нам весточку о себе какую-нибудь подал, — от радости в голосе дочери стояли слёзы. — Мы с ума сходили!

— Да как-то телефон сюда не провели, понимаешь… — пытался пошутить Борис Николаевич, свободным от линзы глазом оглядывая гостей. — А мобильника чё-то не находил никто…

— Борис Николаевич! — поспешил обрадовать своего бывшего патрона Валентин Юнашев. — Безмозглый SОНЬКУ свою починил, нужно возвращаться!

— Возвращаться? — задумчиво посмотрел на него Ёлкин одним глазом. — А когда я вернусь?

— Когда захотите, Борис Николаевич, — уверил Юнашев. — Хоть сейчас. Мы на машине, мигом домчим… Это вон там, за леском.

— Папка, что у тебя за дурацкие очки? — суетилась возле отца Татьяна. Радость от дорогой находки была для неё важнее всего остального. — Давай-ка мы их снимем… — Она осторожно сняла с Бориса Николаевича залепленное снегом стекло на дужках и отшвырнула в сторону. — Как ты себя чувствуешь? Подняться можешь? Что за ужасное тряпьё на тебе? Господи, как ты нас всех напугал…

— Дед, давай мы тебя в «тачку»… — бегал вокруг Борис Ёлкин-младший, без толку размахивая ракеткой.

— Валя, подкати ближе машину, — распорядилась Татьяна.

Юнашев бросился было к стоящей невдалеке «Волге».

— Борис Николаевич! Президент! — вдруг несколько обитателей с воплями подбежали к тахте Ёлкина. — Только что «Дружок» передал: самолёты НАТО летят на Москву бомбить Кремль!

— Бомбить Кремль?!! — воскликнули одновременно Ёлкины с Юнашевым.

Борис Николаевич мигом вскочил с дивана.

— Не бывать этому! — медведем взревел он. — Чтобы какие-то американцы… нашу Москву… наш Кремль! — А в голове промелькнула досадливая мысль: «Лучше бы я монархию объявил и Борьку наследником…»

Выхватив у внука ракетку, Борис Николаевич со всех ног бросился по направлению к Москве.

— Папа, куда ты?! — закричала вдогонку Татьяна. — У тебя сердце!

— В Москве моё сердце! — прорычал сквозь зубы Ёлкин.

— Валя! Боря! За ним! — скомандовала Татьяна.

Взревел мотор старенькой «Волги», но колёса отчаянно забуксовали в непролазной грязи.

Борис Николаевич что есть сил бежал по дороге на Москву, грозно размахивая теннисной ракеткой.

Вдруг из ближайшего леска, где недавно Юнашев собирал грибки, на полном ходу вылетел танк. Это был ВАЛЕРА. Из его башни возвышалась тучная фигура Валерии Ильиничны Новодровской в камуфляжной форме и танкистском шлеме; на груди висел бинокль. Из смотровой щели грозно посверкивали очки Эдика Апельсинова. Когда танк поравнялся с бегущим Ёлкиным, размахивающим ракеткой, Валерия Ильинична любезно обратилась к попутчику:

— Борис Николаевич, вы никак на теннисный турнир торопитесь? Могу вас подбросить. Я тоже ужасно тороплюсь на завершающий турнир с папашей Зю.

— Не откажусь от вашей услуги, Валерия Ильинична, — запыхавшись, проговорил Ёлкин.

— Эд! — обратилась Валерия Ильинична к Эдичке Апельсинову. — У нас появился попутчик в лице Бориса Николаевича. Надо уважить пожилого человека.

ВАЛЕРА притормозил, и Новодровская галантным движением пригласила Ёлкина:

— Прошу! Когда-то — в августе девяносто первого — вы нас, Борис Николаевич, приятно удивили. Услуга за услугу.

— Эх! — воскликнул Ёлкин, запрыгивая на броню, — Москву нужно брать только на танке, понимаешь.

ВАЛЕРА рванул с места. За ним, увязая в снегу и спотыкаясь на колдобинах, далеко отстав, плелась юмашевская «Волга».

Вдруг навстречу несущемуся танку по дороге из Москвы показались несколько правительственных «чаек» и «мерсов». Новодровская поднесла к глазам бинокль.

— На ловца и зверь бежит! — воскликнула она радостно. — Никак сам папаша Зю собственной персоной! Из Москвы драпает. Даже Иосиф Виссарионович в декабре сорок первого в Москве оставался.

ВАЛЕРА прибавил ходу.

«Чайки», видя, что им в лоб несётся легендарный сумасшедший танк, давно наводящий на них ужас, вдобавок с каким-то камикадзе на броне, бросились врассыпную с проезжей дороги и быстро увязли на целине. Из машин повыскакивало правительство и заметалось в панике. С одного убегающего слетела шапка, и блеснула глянцем на декабрьском солнышке лысина.

— Вон он, голубчик, воссиял, аки агнец небесный! — углядела в бинокль Валерия Ильинична плешь папаши Зю. — Одну минуточку, дорогой товарищ, ангелочек ты наш, сейчас вознесёшься к святым праотцам. Газу, Эд!

ВАЛЕРА снова рванул. Вот он, её звёздный час! Валерия Ильинична расплылась в блаженной улыбке. О радость истинного революционера!

— Ты куда это, крыса коммунистическая, направляешься? — догнав Зюзюкина, бесцеремонно поинтересовалась Новодровская.

— Самолёты НАТО летят бомбить Москву! — заорал Зюзюкин.

— Шкуру свою спасаете, сволочи, понимаешь! — крикнул с брони Ёлкин.

— Геннадий Андреевич, — проворковала сверху Валерия Ильинична, — кому суждено повеситься, тот не утонет. Вот и сошлись во поле чистом наши стёжки-дорожки. Эд, дави гада!

— Даё-ёшь!!! — заорал во всю мощь Эдичка и целенаправленно развернул машину.

Грозно лязгнули гусеницы. Геннадий Андреевич попятился, повернулся и задал такого стрекача, что ВАЛЕРА едва поспевал за ним.

— Коммунисты, вперёд! — подзуживала его Валерия Ильинична, колыхаясь всем корпусом над люком.

Новодровская подумала, что она сейчас как Жанна д`Арк — на своём боевом коне мчится спасать Родину. Правда, Жанна спасала её от нашествия иностранцев, а она, Валерия Новодровская, напротив, призывает иностранцев, чтобы спасти свою несчастную Русь.

— Э, Валерия Ильинична, мы с вами так не договаривались! — возроптал с брони Ёлкин. — Я бомбить Москву американцам не позволю. Здесь нам с вами не по пути.

— Что ж, Борис Николаевич, к сожалению, вы всегда были лишь временным нашим попутчиком. Президентские кресла надо заслуживать не в обкомах и Политбюро, а в лагерях и Лефортове. Вы не в состоянии мыслить планетарно. У нас с вами масштабы разные. Позвольте от всей души поблагодарить вас за все ваши разрушения, о большем я даже не мечтала. Папаша Зю напрасно старался бы восстановить прежние времена: восстановить их, слава Богу, уже невозможно. А теперь прощайте: мавр сделал своё дело, мавр должен уйти. Эд! Бориса Николаевича укачало от нашей лихой езды. Тормозни-ка!

— С превеликим удовольствием, Валерия Ильинична! — обрадовался Апельсинов. — Ёлкин с возу — нам легче.

Эдик сделал крутой вираж, и Борис Николаевич скатился с брони в сугроб.

— В жизни периодически необходимо освобождаться от балласта, чтобы ничего не мешало достижению намеченной цели, — сделала резюме Валерия Ильинична. — Я всегда была волком-одиночкой. Эд, вперёд!

— Валерия Ильинична! — напрасно взывал к милости Зюзюкин. — Мадам Новодровская!

— Мадемуазель я, Геннадий Андреевич. То бишь, девица по-нашему. Ма-де-му-азель!

— Ма… мзель… Ма… Ма! Мама!

«Эх, — подумал Геннадий Андреевич, — был бы я Львом, ни за что бы не струсил».

Но он был Рак. И потому бежал по бескрайнему заснеженному полю маленький лысый человечек, а за ним, рычало и лязгало гусеничное чудовище с бесстрашной московской девой в камуфляжной форме.

Это если смотреть планетарно.

Тем временем к валяющемуся в сугробе Ёлкину подъехала Юнашевская «Волга».

— Папа, ты не ушибся?

— Борис Николаевич, как вы себя чувствуете?

— Гони в Москву! — очухался Ёлкин.

— Борис Николаевич, — чуть не плача взмолился Юнашев. — По такой целине не разгонишься!

— Папа, ну чем мы можем помочь Москве, если через пятнадцать минут её начнут бомбить?! — Татьяна попыталась воззвать отца к здравому смыслу.

На некоторое время все в машине подавлено замолчали, прислушиваясь к нарастающему гулу самолётов. Он стоял уже над самой головой.

— SОНЬКА! — вдруг заорал Юнашев. — Вот наше спасение! Мы должны их опередить!

— Валя! Гони!

«Волга» газанула, с трудом выбираясь с заснеженной пашни на дорогу.

— Вон за тем лесочком… — нервничал Юнашев, выжимая из старенького мотора всё, на что тот был способен, и даже больше.

Никогда ещё судьба России не зависела от старенького мотора и от него, Валентина Юнашева. Валентин до крови закусил губу.

— Они уже над нами! — заорал Борис-младший, высунувшись в окно.

Сидящие в автомобиле с ужасом посмотрели на небо. Да, первая линия бомбардировщиков висела над самой их головой, глуша своим рёвом.

— Не успеем… — мертвея, прошептала Татьяна.

Валентин сосредоточился на дороге. Он отдал бы всю свою оставшуюся жизнь за эти пятнадцать минут!

— В каком радиусе действует SОНЬКА? — вдруг осенило Татьяну. — Валя, дай мне свой мобильник! Быстро!

Валентин с полуслова понял Татьяну: недаром они столько времени проработали вместе. Как он сам об этом не догадался?

Валентин быстро достал из внутреннего кармана куртки мобильник и протянул Татьяне.

— Господи! — взмолилась Татьяна, набирая номер подвальчика Арины Родионовны. — Если Ты есть, помоги нам: пусть Гений будет на месте у своей машины! — И она истово взглянула на небо.

Бог, наверное, действительно есть, потому что Он услышал отчаянную просьбу, обращённую к Нему, и как раз в этот момент послал проголодавшегося Гения Ивановича в погребок за солёными грибками. Генька услышал канонаду звонков и взял трубку.

— Гений Иванович! Боевая тревога! Ваша SОНЬКА на ходу?

— Как в аптеке, Татьяна Борисовна. Только рвануть рубильник.

— Гений Иванович, миленький! Мы на подходе! Заклинаю: рвите свой рубильник и что у вас там ещё есть!

— Всего только на годик назад можно… — заволновался Ёлкин. — Скажи ему… Дай мне, я сам… — он выхватил у дочери трубку. — Гений Иванович! Даю приказ: на год назад — пуск!

— Сбацаем, президент! — услышали пассажиры «Волги» последние слова Геньки.

И закружилось всё, завертелось в вихрях машины времени, и погрузилось в темноту и хаос…

В темноте и хаосе слышен голос Горбачёва:

«…Мы ещё разберёмся с вами, товарищи, как говорят в народе: кто есть ху?…»

— Генька, чёрт тебя дери, куда тебя опять занесло?

— Ща-щас, сбацаем!

Незнакомый женский голос:

«Сограждане! Я очень рада, что в России, наконец, на верховный пост, пост президента избрали женщину…»

— Что тебя мотает-то, как конфетку в проруби, понимаешь? Куда теперь-то забросил?

— Да хрен разберёт, Борис Николаевич. Не та реакция пошла. Я ж говорил: на отечественном сырье надо…

— Не осталось уже ничего отечественного!

— Может, уже и Отечества не осталось?

Голос Ельцина:

«Россияне! Что я вам хочу сказать…»

— О, так это ж я!

Вдруг слышится радостный собачий лай.

— Маркедон! Маркедон!

Лай становится радостнее и заливистее.

Женский голос:

«Геня! Где ты?!»

— Соня!!! Сонечка!

— Куда ты, мать твою! Проскочили! В девяносто девятый давай!

— Да пошёл ты…

Голос Брежнева:

«Дорогие товарищи! Позвольте мне открыть очередное заседание XXVI съезда нашей компартии…»

Голос Хрущёва:

«Я могу со всей ответственностью заявить, что поколение восьмидесятых будет жить при коммунизме…»

Голос с грузинским акцентом:

«А теперь послущаем, товарищи, щто нам скажит товарищ Жюков?…»

Картавый голос:

«Дорогие товарищи! Социалистическая революция, о которой столько говорили большевики, свершилась!»

… «Мы, Николай Вторый, Божьей милостью царь всея Руси»…

Эх, Русь, снова понесло тебя… Где остановит?

Сентябрь 1998 г. — март 2001 г.

Content

Елена Лактионова
Вот пришел папаша Зю…

Борис первый страдает бессонницей

Чёрный понедельник

Безмозглый гений

Сонька из Сибири

Кто не пьёт шампанское, тот рискует

«Поехали!»

…И приехали

Геннадий Андреевич поёт соловьём

Основное завоевание социализма

Распоряжения последовали

3-ий социалистический тупик

Процесс пришёл

Горячее сердце Светланы Горячиной

«Московская дева» снова на коне

С добрым утром!

Верное средство Софокла

Сын русской и юриста

Софокл спасает положение

Эксплуатация человека человеком

То, что доктор прописал

Большой женский совет

Три килограмма идей Егора Гардая

На безрыбье и рак рыба

Где порылась собака

Сонька Московская и Sонька Сибирская

Королевский обед Михаила Сергеевича

У Ёлкиных нет денег

И гол, и бос…

Гениальная идея Раисы Максимовны

От тюрьмы и от сумы…

Бизнес Татьяны Доченко

Софокл жарит пельмени, а Чубайс занимается приватизацией

ЧМ — крёстный отец

Если нельзя купить, значит, нужно украсть

Роковая ошибка Михаила Сергеевича

Жив курилка!

Бориса Ёлкина собирают в колхоз

Новая профессия Владимира Вольфовича

Папаша Зю закручивает гайки

Ватерлоо Михаила Сергеевича

Мать

…И «… мать»

Пучки

Вечный подросток Совенко

…А в Подмосковье ловятся лещи…

Выпьем с горя. Где же кружка?

Великое примирение

Эх, яблочко, куда ты котишься?

Танец маленьких лебедей

Где место президенту

Всё равно уж…

УМОМ РОССИЮ НЕ ПОНЯТЬ

Старые знакомцы

Ленин — с нами!

Обитатели и большая земля

Суд истории

Владимир Вольфович находит себя

А когда я вернусь?

Валера рвётся в бой

…И закружилось всё…