Елена Ярилина

Светлый берег радости

Глава 1

В ПОЕЗДЕ

«Не люблю просыпаться ночью», — подумала я, открывая глаза и вглядываясь в темноту. Ночью почему-то не сразу вспоминаю, где я, что я, и испытываю тягостное чувство не столько страха, сколько неловкости. Словно я на самом деле не знаю, кто я такая, где нахожусь и какой сейчас век на дворе. Слава богу, такое состояние длится недолго. Поэтому я спокойно лежала, ожидая, когда рассудок мой проснется, машинально следя за отблесками мелькающих огней на потолке. Вспомнились детские сны, которых я когда-то так сильно боялась. Впрочем, это был всего лишь один сон, повторявшийся с небольшими вариациями. В нем я видела и чувствовала себя потерявшейся маленькой девочкой в огромном и чужом городе, не знала, куда мне идти, и даже имени своего не помнила. После такого сна я всегда просыпалась в слезах. Ну сейчас-то я уже не маленькая девочка и плакать не буду. Но из глубины сознания все явственнее лезло беспокойство. Я уже не могла его игнорировать и замерла, пытаясь понять, что же так пугает меня? Все ощущения свидетельствовали о том, что я вполне здорова, ничего у меня не болело. Я повела глазами по сторонам и прислушалась. Никакой опасности не обнаруживалось, все было обыденно и спокойно — мерное покачивание вагона, стук колес и сонное дыхание людей. Свет фонаря попал в вагон, отразился от зеркала на закрытой двери купе, и этого мгновения хватило, чтобы рассмотреть, что все действительно в порядке: попутчики спят, посторонних нет. Казалось бы, можно успокоиться, но тревога не умолкала. Напротив, у меня вдруг возникло ощущение, что я вплотную приблизилась к чему-то неведомому и темному. И это неведомое вглядывается в меня, ждет, что вот сейчас я растеряюсь, струшу и тем самым впущу его в себя. И уж тогда «оно» войдет, вползет, наполнит меня до отказа, а потом… Что будет потом, я не знала, но мне было страшно, меня бил озноб, а во рту было сухо. Я облизала губы, и это неожиданно взбодрило меня, вырвало из круга страха и заставило разозлиться на себя. Как не стыдно, что это еще за бредни, что за истерика?! Мысленный окрик довершил разгром невидимых врагов, они разбежались, растаяли в темноте. Я расслабилась и медленно погрузилась в сон. Когда я снова проснулась, было уже совсем светло, но в купе все еще спали. Посмотрела на часы: они показывали четверть шестого. Действительно рано, можно еще поспать. Но спать не хотелось, а вставать было ни к чему, еще разбудишь кого ненароком, да и что делать в такую рань? Я вспомнила свои ночные страхи, и мне стало неловко, словно кто-то мог видеть мою панику. Может быть, мои странные ощущения объясняются тем, что я не дома, а в дороге? «Ничего страшного, — утешила я себя, — вот скоро приеду, и все будет в порядке». А куда, куда я приеду? Вопрос впился в мозг как отравленная стрела. Не желая повторения ночного ужаса, я попыталась справиться с назойливым вопросом. Но сколько ни силилась, ответить на него не могла. Я и вправду не знала, куда еду! Это было до того нелепо, что мне стало смешно. Я вдруг представила, какие будут лица у моих попутчиков, когда они проснутся и я огорошу их идиотским вопросом: куда идет этот поезд? Когда же мою память расклинит? Вот уж не думала, что со мной может произойти такое. Никакие попытки сосредоточиться не помогали, я решила подойти с другой стороны и вспомнить, о чем думала, когда садилась в поезд. Смешно, но, как садилась в поезд, я тоже не помнила. Чем больше я задавала себе вопросов, тем явственнее зияла пустота в моей памяти. Не память, а черная дыра, в которую провалилась жизнь. Хотя нет, с отвлеченными понятиями все было ясно, но то, что касалось непосредственно меня, кануло в туман беспамятства. Осталось лишь слово «я», пустое, ничем не обеспеченное, даже имени за ним не стояло, не слово, а круглая сирота! Уцепиться не за что, но я не сдавалась. Пусть я не помню, кто я, как оказалась в этом поезде, зачем и куда еду, но ведь как-то же я в нем оказалась. Не могла же я материализоваться сегодня ночью из ниоткуда на этой верхней полке! И впорхнуть, как бабочка в окно, тоже не могла. А стало быть, вошла как все — ножками и предъявила билет, иначе бы меня проводники не пустили. Попросить свой билет у проводника? Ну а чем мне поможет эта бумажонка? Да ничем. И сам проводник тоже. Только попаду впросак со своими глупыми вопросами, еще за сумасшедшую примут. Нет, не буду я ни у кого ничего спрашивать. Но что же мне делать? Так, а что у меня есть при себе?

Возможность хоть что-то предпринять так воодушевила меня, что я резко села, ударившись головой о багажную полку, и тихо ойкнула. В ушах зазвенело, я потрясла головой, звон смолк. «Нужно обращаться осторожнее с собственной головой», — укорила я себя. Она хоть и пустая, но еще пригодится. Откинула убогое казенное одеяло, осмотрела себя. На мне были легкие спортивные брюки голубого цвета, белая трикотажная кофточка из хлопка с короткими рукавами и белые, тоже хлопковые носки. Белье, надо думать, на мне тоже было, но сейчас оно меня не интересовало. В ногах полки на вешалке висели голубая спортивная куртка и небольшая дамская сумка на длинном ремешке. Я глянула вниз: на полу стояли две пары обуви — изношенные белые босоножки большого размера и гораздо меньшие синие спортивные тапочки из джинсовой ткани. Даже если у меня и появились бы сомнения, могла я или нет напялить под спортивный костюм босоножки, да еще в дорогу, то одного взгляда на свои ноги хватило, чтобы понять: тапки мои. Удовлетворенная осмотром, я опять улеглась, словно проделала бог весть какую работу и устала. Я и в самом деле чувствовала слабость и к тому же боялась приниматься за осмотр сумки, чего именно, я не знала, но боялась. Наконец преодолев себя, я привстала, подползла к сумке и сняла ее. Сумка тоже была из синей джинсовки. Дрожащими руками я расстегнула «молнию» и вытряхнула содержимое на постель. Негусто — носовой платок, расческа, кошелек и маленькая косметичка. В кошельке двести рублей с мелочью, в косметичке пудреница, тюбик помады и пара сложенных салфеток. На всякий случай я вытрясла из нее все, но больше там ничего не оказалось. Стала укладывать все назад, в салфетке что-то хрустнуло. Развернула и обнаружила три купюры по пятьсот рублей. Машинально все свернула как было. Надо же, ни документов, ни ключей, даже зубной щетки и той нет. Щетка-то ладно, черт с ней! Но вот где мои документы? Кто же отправляется в дорогу без документов? А может, они у меня в багаже? Но даже если у меня и есть какой-то багаж, то я понятия не имею, как он выглядит. Придется ждать, пока попутчики разберут свои вещи; что останется, то и будет моим. А вдруг я должна сойти на промежуточной остановке? О том, где выходить, меня, скорее всего, предупредит проводник, но вот какие вещи мои, он мне не подскажет. Хоть бы я ехала до конца, знать бы еще, где он, этот конец.

Тут до меня дошло, что я уже некоторое время слышу шаги и хлопанье дверей. Времени шесть часов, вряд ли это любители ранних подъемов, больше похоже на то, что вскоре будет какая-то станция. Женщина на нижней полке заворочалась и закряхтела, я мигом схватила полотенце, слетела вниз и, вдев ноги в тапки, ринулась в коридор. Возле туалета я оказалась как раз в тот момент, когда из него вышла пожилая женщина. Я тут же шмыгнула внутрь и закрыла за собой дверь. В маленьком помещении было не очень грязно, на краешке раковины притулился обмылок, имелось даже подобие туалетной бумаги — несколько маленьких сереньких листочков, нарезанных неизвестно из чего. Я осмелилась посмотреть на себя в зеркало, которое тоже имелось, правда небольшое и мутное. Ничего не произошло — гром не грянул, пол не разверзся, память не очнулась от летаргического сна. На меня смотрело довольно миловидное лицо: скулы чуть приподняты, небольшой прямой нос, рот ни мал, ни велик — в самый раз. Волосы довольно светлые, кажется не крашеные, светло-серые глаза смотрят печально — да и какое уж тут веселье. Я себе понравилась, нормальное лицо, ничего вызывающего. Пора было возвращаться в купе, посмотреть на своих попутчиков, послушать, о чем они говорят. Я решила действовать по обстановке и не привлекать к себе лишнего внимания. Открывая дверь купе, услышала, как проводница кричит кому-то в другом конце коридора: «Через сорок минут Москва!» Ну вот, одна задача разрешилась сама собой, хорошо бы и с другими так легко разделаться! Ободренная, я шагнула в купе. На верхней полке мужчина еще лежал, хотя и не спал, на нижней сидел второй, широко зевая, почесываясь и распространяя вокруг себя запах перегара и пота. Не только лицо, но и глаза у него были красные, он ни на кого не обращал внимания. Женщина, которая спала на нижней полке, уже собралась и втыкала последние шпильки в свой незамысловатый пучок, который хоть и не был маленьким, но казался куцым на ее крупной голове. Несмотря на некрасивость, на нее было приятно смотреть, я сразу почувствовала, что женщина добра и приветлива. Увидев меня, она забасила и заулыбалась:

— Ну что, малышка, как ты? Получше себя чувствуешь? Это надо же так крепко спать, ты ведь спала как убитая! Мужики было спиртное меж собой не поделили, так хай тут подняли, что цыкай на них, что не цыкай! А ты спишь будто ангелочек какой, и не сопишь нисколько, даже завидки взяли, я-то храплю, что твоя труба. — Женщина рассмеялась.

Я неуверенно улыбнулась в ответ, присаживаясь рядом с ней и думая, что бы такое сказать. Но попутчица, видимо, поговорить любила, да и отсутствием любопытства не страдала.

— Этот твой, лохматый, не знаю, кто он тебе, спать-то тебя уложил, позаботился, ничего не скажу. Я вот только не пойму, куда он вещи твои дел? Я как ставила свой чемодан и рюкзак, так сразу обратила внимание, что ничего нет. Или, может, ты на день аль на два в столицу-то махнула? Да и то, молодежь любит налегке, словно мотыльки, летать. — И она снова раскатисто рассмеялась.

Я поняла, что ни вещей, ни документов у меня нет, почувствовала, что бледнею, и сумела только пролепетать:

— Лохматый?

— Ну да, лохматый, это я его так определила, да ты не обижайся на меня, малышка, я ведь не со зла. Давненько я таких волосатиков не видала, парни-то сейчас все больше бритые наголо ходят, ишь моду взяли, да еще цепями обвешаются, ровно псы дворовые, идут и звенят. А твой-то нет, прическа длинная, волосищ много, да и усы, ну чисто ряженый! Я уж было решила, что поп, но ведь в этих штанах-то джинсовых попы не ходят, да и ты на попадью не смахиваешь. Тоже в штаны обряжена и без платка, только уж больно бледненькая, хвораешь, что ль? Твой-то сказал, что ты два дня не спала, выспаться тебе нужно, мол. Сунул мне билет твой и деньги за постель, чтобы у проводницы взяла, значит, ты-то сама как неживая, словно кукла заводная была. Так проводница мне постель для тебя и не дала, опосля сказала, ну твой ее как-то сговорил, влез и быстренько все застелил. А как ты легла, тут же и подался, торопыга. Кто он хоть тебе есть, торопыга этот, муж, что ль? Ишь ты, одну отпускает, не ревнует разве совсем? Мой-то первый хороший был человек, а без себя ни на шаг не отпускал, словно собаку какую на поводке держал. Второму-то водка глаза застила, на первом месте она у него была, да и то нет-нет, а взревнует, особо не пойдешь никуда. Это теперь я, как схоронила обоих, так и свободная стала, а раньше ни-ни, сестру навестить не моги, во как жила.

Тут в разговор влез мужчина с верхней полки. Он уже не лежал, а сидел на краешке, свесив вниз худые синюшные ноги и ничуть не смущаясь тем, что из одежды на нем были только трусы ярко-розовой немыслимой расцветки.

— Ишь, расхвасталась, двоих она схоронила. Да такая бегемотиха кого хошь со свету сживет, одной массой задавит. Совести нет ни грамма, мужики в землю сырую ушли, а она раскатывает себе для удовольствия, да еще и хвастается, стрелять таких надо. — Мужик говорил скрипучим, как несмазанная телега, голосом. Чувствовалось, что наболело у него давно, а словоохотливая тетка просто попала под руку.

Женщина, столь неожиданно обруганная, опешила на мгновение, но тут же опомнилась и рассвирепела.

— Это кого ты тут бегемотихой назвал, а?! Голяк неприкаянный! Да на тебя дунь — ты и рассыплешься, поскольку сгнил давно от самогонки да портвейну копеечного. А еще туда же, задираться. Доходяга непромытый! Да у меня мужики аж скрипели от чистоты, если хошь знать, чё один, чё другой, да и одеты были прилично, не чета тебе.

В этот момент дверь купе резко поехала в сторону, в проеме появилась ярко-блондинистая проводница с мелкой завивкой на голове и резко-выразительными от расплывшейся туши глазами. Она начала говорить какие-то ранее заготовленные слова, но тут же поперхнулась и после секундного замешательства выпалила:

— Что за скандал? Мужики, вы в своем уме?! Один в майке и трениках, другой вовсе в одних трусах. Постыдились бы! Вон женщины уже и одеты, и умыты, и причесаны. А ну, живо одеваться! Чай не в деревню, в Москву приехали.

Мужчины что-то смущенно забубнили, но проводница, рассеянно глянув в окно, охнула и выбежала в коридор. Я тоже посмотрела в окно: мы подъезжали, поезд замедлял ход. Все сразу засуетились. Я сидела безучастно, придвинувшись к окну, чтобы никому не мешать, держа на коленях свое скудное имущество, сумку и куртку. Я совершенно не знала, что мне делать и как быть. Пойти сначала в милицию или же сразу в психушку обращаться? Но чем мне поможет милиция? Ничем. Я ведь не маленький, потерявшийся ребенок, а взрослый человек, и, значит, должна сама решать свои проблемы. Ну а психушка — это на самый крайний случай, когда уж совсем ничего не останется: или петля, или дурдом. Впрочем, я не о том думаю. Сейчас поезд остановится, я выйду на перрон… и что? Куда я пойду? Может, попросить женщину приютить меня, она вроде бы добрая? Ну хоть на день-два, я успокоюсь, и память вернется. Эта неизвестная личность, «лохматый», сказал, что я два дня не спала, не от этого ли со мной такое приключилось? Я, правда, представить себе не могла, чтобы от недосыпа кто-то мог потерять память, но мало ли? Я понимала, что от полной безнадежности хватаюсь за эту мысль, как утопающий за соломинку, но если больше не за что было хвататься? Увидев в окно, как появился и медленно поплыл перрон, я отчаянным усилием превозмогла нерешительность и открыла рот, чтобы попросить о приюте, но тетка вдруг взвизгнула, радостно тыча пальцем в окно:

— Вон, вон мой племяш! Значит, и сестра где-то рядом.

Я разом сникла, поняв, что тетка не домой к себе едет, как я почему-то решила, а в гости к родне. Где уж мне со своими проблемами соваться… На меня больше никто не обращал внимания, попутчиков моих как-то быстро и незаметно словно вымело из вагона, и я осталась в купе одна. Проверив, для очистки совести, все еще раз и не найдя никаких вещей, я надела курточку, перекинула ремешок сумки через плечо и зашагала к выходу, стараясь, сама не знаю зачем, выглядеть поувереннее. Принимай меня, потеряшку, Москва, принимай, столица!

Глава 2

ЧУЖИЕ РАЗБОРКИ

Москва встретила меня шумом и сутолокой перрона! Шаркали подошвы, цокали каблучки, скрипели тележки носильщиков! Взгляд выхватывал из толпы то озабоченно-деловые, то удивленные лица. Были и радостные улыбки, встретившиеся люди обнимались, то и дело слышался смех. Обходя молодую пару, осыпающую друг друга такими неистовыми поцелуями, словно они век не виделись, я споткнулась о чей-то чемодан, но не упала, а когда выпрямилась, мой взгляд упал на вагонную табличку: «Архангельск-Москва». Что ж, теперь я знаю, что приехала из Архангельска, и, скорее всего, я северянка. Ну и что мне это дает? Сколько я ни повторяла про себя название города, оно не будило во мне никаких воспоминаний и ассоциаций. Может, мне стоит купить билет и сразу же уехать обратно? Но от этой в общем-то вполне разумной мысли почему-то сделалось тошно, сердце сжалось, как от злого предчувствия, откуда-то снизу, словно бы из живота, стала подниматься волна холодного ужаса, и я отказалась от намерения вернуться. Вместе с густой толпой пассажиров спустилась в метро, чувствуя, как страх все еще ворочается в животе, словно липкое пресмыкающееся.

Словно кукла с долговременным заводом, бродила я по огромному городу, дыша его бензиновым смрадом, и все больше и больше тупела. Я слонялась уже много часов. То спускалась в метро и проезжала несколько остановок, то поднималась и шла по шумным улицам, названия которых меня не интересовали. Заходила в магазины, несколько раз постояла в каких-то небольших очередях, но нигде ничего не купила, таращилась на витрины с товаром, ничего не понимая. А может быть, я уже умерла и не заметила этого? Но нет, внутри оставался какой-то островок, живая часть меня, мыслящая. Как некий страж, эта часть приглядывала за мной, чтобы я не попала под трамвай, не свалилась с эскалатора или с платформы, но безмолвно, ни во что не вмешиваясь, словно выжидая чего-то. В каком-то слабо освещенном подземном переходе ко мне вдруг подскочил смуглый, черноволосый пацаненок лет десяти и попытался выхватить сумку, мое единственное достояние. Во мне мгновенно всколыхнулась ярость, я хотела завопить что есть силы, но отчего-то не смогла. Зато совершенно неожиданно не только для мальчишки, но и для себя самой я, крепко прижав к себе сумку, оскалилась и отчетливо зарычала. От такого негаданного оборота мальчишка опешил, но тут же пришел в себя: разве дитя улиц испугаешь чем-то всерьез и надолго? Он покрутил грязным пальцем у виска, презрительно сплюнул мне под ноги и тут же исчез. Это маленькое происшествие слегка оживило мои ощущения, и я почувствовала и голод, и жажду, и усталость.

Выйдя из перехода, я еще некоторое время ходила по улицам, но уже не безразлично, а приглядываясь и принюхиваясь. Вконец оголодавший организм наконец взбунтовался и решил сам проявить инициативу, пока рассудок пребывал в летаргии. Долго я ходила, пока не вышла на какую-то неширокую, но оживленную улицу, в глаза бросилось название — Пятницкая. Пока я пыталась осмыслить название, ноги уже сами входили в двери ближайшего кафе. Конечно, если бы я соображала хоть немножко, то ни за что бы не вошла, ведь с моими деньгами куда разумней было бы рассчитывать на пирожок и стакан газировки с какого-нибудь лотка на улице, но это если бы я соображала. Я вошла, увидела единственный свободный столик в глубине кафе и устремилась к нему, как булавка к магниту. По пути я чуть не сбила с ног официанта, совсем молоденького, почти мальчика. Он что-то сказал мне вслед, но я не обратила на его оклик никакого внимания. Он, видимо, понял, что так просто от меня не отделаешься, во всяком случае без скандала, и смирился. Через некоторое время он даже подошел ко мне, чтобы принять заказ, но стоял в вызывающей позе и бросал на меня неодобрительные взгляды. Я в этот момент сражалась с меню, пытаясь понять, на что хватит моих скудных средств. Наконец у меня наступило минутное просветление, я заказала яичницу с ветчиной, салат из капусты и стакан темного пива. Кажется, на это моей наличности должно хватить. Но что я буду делать потом, истратив все сразу на этот не слишком сытный обед? Заказ принесли быстро. Я порезала яичницу на маленькие кусочки и принялась есть очень медленно, тщательно пережевывая, откуда-то я знала, что так сытнее, да и торопиться мне было некуда. У меня было ощущение, что я не ела очень давно, может, торопилась на вокзал и не успела? Все сильнее давала себя знать усталость, ноги гудели, как телеграфные столбы, но я старалась не обращать на это внимания, клевала салат и посматривала по сторонам. Теперь, слегка утолив голод и обретя временное пристанище, я вновь почувствовала себя живой, и меня даже начало интересовать окружающее.

Люди, сидящие в кафе, были одеты модно и дорого, говорили негромко. Из противоположного угла послышался смех, я повернула голову. Там сидели крупный полный мужчина лет сорока и совсем молоденькая девчушка. Банальная современная ситуация, ничего интересного. Но вот девушка за соседним столиком меня заинтересовала, мне даже показалось, что мы с ней чем-то похожи. У нее была приметная внешность: яркий, но не вульгарный макияж, темные с рыжими прядями коротко и ультрамодно стриженные волосы. Меня удивило, что перед ней стоял только стакан с минералкой. Девушка курила, неспешно затягиваясь. Мне показалось, что она нервничает, может быть, ждет кого-то? Я разглядывала ее до неприличия пристально, но она ничего не замечала, или же ей это было безразлично, привыкла, наверное, что на нее везде обращают внимание. Я дотягивала последние капли пива и пыталась подсчитать, хватит ли мне денег еще на чашечку кофе. Здесь подавали такие крохотные чашечки, чуть больше наперстка, вряд ли они очень дорого стоят. В этот момент моя соседка, от которой я все еще не отрывала взгляда, видимо устав от долгого ожидания, раздраженным жестом загасила в пепельнице сигарету, подняла руку и щелкнула пальцами. В то же мгновение перед ней возник юный официант и склонился с любезной улыбкой. Я даже досадливо повела шеей — н-да! Это не я, с моей заторможенностью и внутренним разладом! Девушка тем временем заказала рюмку коньяку: одну только рюмку и никакой закуски.

— Самого лучшего, какой есть! — крикнула она вдогонку официанту, уже мчащемуся исполнять ее заказ.

Я решила про себя, что, как только он принесет ей коньяк, я тут же закажу мальчишке чашку кофе, и будь что будет. Мальчишка появился буквально через пару минут, неся рюмку на маленьком подносе, но теперь он уже не летел, а шел степенным шагом, боясь расплескать драгоценную влагу. Ему оставался какой-нибудь метр до столика, когда вошел худощавый блондин в черной шелковой тенниске и светло-серых брюках. Он был настолько светлым, что казался альбиносом, на лице его было насмешливое выражение. Именно его, видимо, и ждала моя соседка, потому что заулыбалась ему и тут же повернула голову в сторону подошедшего официанта, готовясь принять рюмку с коньяком. Но не тут-то было: словно чертики из коробочки, откуда-то сбоку выпрыгнули два до этого момента неприметно где-то сидящих парня, раздался негромкий хлопок, и альбинос словно споткнулся на последнем шаге. Потом он качнулся, выкрикнул каким-то неестественным высоким голосом:

— Аська, беги! — и рухнул на стол прямо к этой самой Аське.

Стол перевернулся и накрыл его собой. В то же мгновение раздались еще два хлопка, и понравившаяся мне девушка по имени Ася, так и не успевшая пригубить свой коньяк, и юный официант, так напрасно спешивший, молча упали. Стрелявшие попятились к двери, — видимо, они сделали все, что собирались, но тут наперерез им выбежал какой-то высокий крепкий мужчина. Судя по форме, это был охранник. Где он пребывал ранее, почему вылез в столь неподходящий момент и так безрассудно устремился навстречу своей гибели, теперь уже не узнать. В руках у него что-то было, может оружие, но он не стрелял, а вот в него выстрелили сразу. Охранник упал на колени, изо рта его хлынула кровь, и он упал уже окончательно, но не вперед, а почему-то вбок. Наверно, убийцы не ожидали сопротивления, потому так рассвирепели, по крайней мере один из них. Он отбросил пистолет с глушителем, что был у него в руках, и выхватил более мощное оружие. Помещение кафе заполнили чудовищный грохот и звон. К этому моменту все оставшиеся в живых посетители кафе находились уже под столами, одна я сидела как мумия, прикипев к своему стулу. Что-то очень горячее чиркнуло по моей шее, я еще успела понять, что в меня вонзилась пуля, что меня убили, и потеряла сознание.

Очнулась я от громких голосов, раздававшихся надо мной. Я открыла глаза, увидела чьи-то черные ботинки и поняла, что не убита, только ранена, валяюсь ничком на полу, а надо мной стоит убийца, готовый меня добить, в чем меня убедило донесшееся до моих ушей непечатное ругательство. Я моментально зажмурилась, надеясь, что никто не видел, как я только что открывала глаза, и что если я буду лежать неподвижно, изображая труп, то, может быть, мне повезет и меня не добьют.

Голос надо мной не унимался:

— Ну надо же каких молодых девок завалили, чем они им помешали, интересно?! — Интонация молодого, грубоватого голоса была, пожалуй, даже сочувственная.

Пока я пыталась понять, что это может для меня означать, услышала рядом еще чьи-то шаги, и уже женский голос произнес:

— Тут что, только трупы или есть для нас работа?

Пора перестать изображать мертвую, а не то и в самом деле упакуют в пластиковый мешок, чего доброго. Я зашевелилась и застонала.

Врач «скорой помощи» достаточно быстро оказала мне помощь, тем более что это оказалось вовсе не сложно. Никакая пуля в меня не попадала, просто в шею вонзилась острая щепка, отскочившая от стенной панели. Крови вытекло немного, так как щепка сидела прочно, даже кофточка не испачкалась. Помимо обработки этой пустяковой раны, мне еще сунули под нос ватку, пропитанную нашатырем, чтобы быстрее пришла в себя. Запах был едким, но я вдыхала его охотно, а поскольку ватка быстро выдохлась, то я попросила намочить ее еще раз, чем несказанно изумила врачиху. Ну не будешь же ей объяснять, что мои мозги и без того давно не функционируют, а тут я еще в такую переделку попала. Может, хоть нашатырь поможет, немного всколыхнет память? Напрасные надежды, мою память и кувалдой не разбудишь! Правда, и в этих мрачных обстоятельствах был для меня маленький плюсик: деньги за то, что я съела и выпила, никто не требовал: официант был убит, обслуга то ли разбежалась, то ли попряталась, но только я никого не видела. Правда, тут же одернула себя: столько убитых, а я, видите ли, радуюсь, что поела на халяву. Милиционер, вернее, два милиционера — один в форме, а другой в штатском — помогли мне подняться с пола, вежливо подали черный пластиковый пакет, который валялся возле меня, и усадили возле самой стенки — наверное, чтобы я не упала. Я прижала к себе пакет и стала нервно озираться, ища свою сумку на длинном ремешке. Сумка, оказывается, висела на спинке того стула, на который меня и усадили. Обрадованная находкой, я и ее прижала к себе. Милиционеры терпеливо переждали, пока я собирала вещички, и тут уж насели на меня вплотную. Увы! Я мало чем могла их порадовать: В моем представлении убийцам нужен был молодой светловолосый мужчина, похожий на альбиноса. Именно его они и поджидали, видимо, знали, что он придет в это кафе. А вот девушку и официанта, как мне показалось, убили заодно как свидетелей. Когда же перешли к самим убийцам, то милиционеры чуть не взвыли от моей бестолковости и тупости. Я их понимала, сочувствовала, рада была бы и помочь, но нечем было. Единственное, что я могла им сообщить, — это то, что убийц было двое, они поджидали свою жертву здесь, а не вошли вслед за ним. Вот и все, мало конечно.

— Нет, они не были в масках.

— Нет, лиц я их не видела.

— Да, наверное, должна была бы видеть, но не видела, может быть, потому, что сразу испугалась.

— Нет, как одеты, тоже не видела. Просто метнулись откуда-то сбоку две серые тени, и раздались хлопки.

И сколько со мной ни бились, ничего больше я сообщить не смогла. Они злились, а я начала переживать, что сейчас у меня начнут спрашивать имя, фамилию и адрес, чтобы зафиксировать свидетельские показания, а что я им скажу? Что и сама хотела бы это знать? Но в этот момент моих мучителей отозвали: нашлись свидетели лучше, чем я, — некая молодая пара, которая сидела по другую сторону входа и видела убийц достаточно близко. Я посидела еще несколько минут, окончательно приходя в себя, попробовала привести свою одежду в порядок, отряхивая рукой брюки и куртку, но усилия мои были напрасными. На меня никто не смотрел, и я поняла, что надо уходить, пока кто-нибудь опять не прицепился. Я встала и поплелась к выходу, ноги гудели и ныли, хотя пока еще держали, но вряд ли их хватит надолго. Хватило на несколько метров, я споткнулась не знаю обо что и чуть не упала. Пришлось опереться о стенку дома. Толпа обтекала меня, никто не обращал на меня внимания. Я подумала, что могла бы поймать такси или частника, деньги ведь еще не истратила. Ну и куда я на такси поеду? Может, на вокзал? Авось до вокзала мне денег хватит, ну а потом? Вопросы, вопросы, на которые нет ответов, голова уже распухла от них. Все, к черту! Ловлю такси и еду на Ярославский вокзал, заваливаюсь спать на какой-нибудь скамейке, и пропади все пропадом! Я полезла в сумку, чтобы достать косметичку, но тут обратила внимание, что у меня в руках болтается еще какой-то пакет. А это у меня откуда? И тут же вспомнила, что его подал один из милиционеров. Пакет лежал возле меня, и он, естественно, решил, что это моя вещь, а я в таком состоянии даже не обратила внимания. И что же теперь, как быть? Вернуться назад и отдать его? Сказать, что это не мой, а я растерялась и не сразу сообразила? Вернуть-то несложно, а если они ко мне опять прицепятся и на этот раз я так легко от них не отделаюсь, что тогда? Мысль холодила и неприятно тревожила. Надо было на что-то решаться, и я решила заглянуть в пакет.

Глава 3

АНАСТАСИЯ

В пакете были всего две вещи: свежий номер журнала «Вог» и маленькая сумочка без ручек из очень мягкой шелковистой кожи. Я оглянулась по сторонам, на меня никто не смотрел, но все-таки я не стала доставать сумочку из пакета, открыла прямо в нем. Небольшой бумажник, носовой платок, ключи, помада, еще ключи с какой-то штучкой и… паспорт. Я подняла пакет повыше, придержала его поднятым коленом и раскрыла паспорт: Белкина Анастасия Альбертовна. Я уже поняла, чей это паспорт, но листнула дальше, вот фотография, так и есть. Это она, убитая девушка, соседка в кафе, на которую я все смотрела, это ее назвал Аськой блондин, прежде чем упал. Это ее паспорт и ее пакет. Одной частью своего мозга я понимала, что вещи чужие и их нужно немедленно вернуть, что паспорт — документ серьезный, а присвоение чужого паспорта преследуется по закону. Но другая часть мозга вопила — нет! Ни за что не отдавать! Теперь это будет мой паспорт, мы действительно немножко похожи, а девушка мертва, мертвым документы не нужны. Вслед за этим появилась мысль, что если в бумажнике есть деньги, то с этим паспортом я смогу устроиться в гостинице, а не ночевать на вокзале. Да, стоит только начать, так и покатишься по наклонной плоскости! Сначала паспорт, теперь еще и чужие деньги. Но я успокоила себя тем, что у меня нет другого выхода, а этот шанс сам пришел ко мне в руки, ведь пакет мне дал не кто-нибудь, а милиционер.

Я приоткрыла бумажник, увидела доллары и тут же закрыла: не пересчитывать же их посреди людной улицы! Меня занимали ключи. Вот эта связка поменьше — уж не от машины ли? И если да, то от какой? А эта штучка, прикрепленная к ним, мне тоже кое-что напомнила. Не без страха я нажала на нее, на мои манипуляции отозвался писком красивый серебристый «опель», стоящий в двух метрах от меня. На ватных трясущихся ногах я подошла, взялась за ручку дверцы, секунду помедлила, ожидая, что сейчас на мое плечо ляжет железная длань слуги закона и ехидный голос за спиной спросит: а куда это ты, голубушка, собралась?

Но никто меня не хватал, было тихо, я глубоко вздохнула, словно собралась бросаться в глубокую воду, отцепилась от дверцы, обошла машину и решительно села на водительское место. Страха не было, было удивление и почти детское любопытство. Машина тронулась с места, может быть, и не очень уверенно, но все-таки чувствовалось, что водить я умею. Первым делом мне надо уехать подальше от этого места, остановиться где-нибудь и решить, что делать дальше. Пришлось немного понервничать, никак не удавалось влиться в поток, машины шли бампер к бамперу. Наконец образовался просвет, и я юркнула в него. Через некоторое время я остановилась на тихой улице, на которой располагались почти сплошь офисы, в это время уже закрытые, так что кругом не было ни души. Я достала паспорт и посмотрела прописку: Мичуринский проспект; где это, я не знала, но можно спросить у кого-нибудь. Так, дальше, штампа о браке нет, записи о детях тоже, возраст двадцать четыре года. Конечно, не факт, что она живет, вернее, жила одна, но это можно проверить только опытным путем. Что касается возраста, то я решила, еще раз оглядев себя в зеркало, что мне чуть больше, скажем лет двадцать шесть, но это разница небольшая, пустяковая разница. Конечно, спутать нас может только слепоглухонемой и идиот вдобавок, но у меня просто нет другого выхода, а в отчаянии все средства хороши. Правда, совесть вопила, что я становлюсь авантюристкой, но я затолкала ее поглубже и решила, что у меня совести пока нет. Если у меня пропала такая наинужнейшая вещь, как память, то на кой ляд мне совесть? Решив больше не думать об этом, я осмотрелась в машине. Взгляд упал на бардачок, я протянула руку и открыла его. Там были права и документы на машину в небольшой планшетке, тряпка, аэрозольный баллончик для протирки стекол, карта города, пачка сигарет, две аудиокассеты и — о ужас! — небольшой серебристый пистолет! Я повертела его в руках, потом направила в пол и нажала на спуск. Я угадала, это была всего лишь зажигалка. Убрав все, кроме карты, и отыскав на ней Мичуринский проспект, я сориентировалась, как мне ехать, и тронулась в путь. Ехала дольше, чем нужно, два раза сворачивала не там, где надо, но все-таки доехала. Отыскивая нужный мне номер дома, я размышляла о том, где настоящая хозяйка машины Анастасия оставляла на ночь свою серебристую красавицу, ведь не на улице же? Голову я себе ломала зря: у нужного мне дома была охраняемая стоянка, все как у белых людей. Охранники эту машину, видимо, хорошо знали и беспрепятственно пропустили, один даже приветливо помахал мне рукой. Неужели он слепой и не видит, что за рулем знакомой ему машины сидит совершенно чужая баба? Я припарковалась, вылезла из машины, прихватив пакет и сумку, и хотела побыстрее уйти, пока меня кто-нибудь не разоблачил. Дорогу мне преградил здоровый дядька с пузом как у беременной женщины.

— Ну ты, лахудра! Сколько раз тебе говорить, чтобы не ставила свою сраную тачку на мое место!

Я струхнула, и мне было обидно, что он так обозвал красивую машину, на которой так хорошо ездить и которую я уже считала чуть ли не своей. Дядька придвинулся ко мне. Я опасливо шагнула назад к машине, не зная, что делать и где место, на которое можно поставить машину без риска вызвать еще чьи-нибудь претензии. Выручил охранник, он уже стоял рядом, теребил меня за рукав и показывал на место буквально в метре от этого.

— Насть, да поставь свой «опель» туда, что ты с ним каждый раз собачишься? Разницы ведь никакой.

Разницы действительно никакой не было. Я переставила машину, вышла из нее, посмотрела, как пузан паркует свой «ровер» на только что освобожденный мною прямоугольник асфальта, и подумала, что совершенно зря считала себя сумасшедшей, есть более тяжелые случаи.

Открывая дверь подъезда, я услышала крик охранника:

— А ты что в таком прикиде? За город ездила?

Что ответить, я не знала, но чтобы не вызывать лишней тревоги у человека, обернувшись, улыбнулась ему и помахала рукой. После этого быстро юркнула в подъезд, боясь, что за мной последует пузан. По номерам квартир на первом этаже поняла, что мне нужно на третий, и пошла пешком, рассудив, что пузан поедет на лифте. Дверь квартиры я открывала трясущимися руками, не знала, кто меня за нею ждет. Но боялась я зря, в квартире никого не было. Квартира была однокомнатная, но большая и комфортабельная. Судя по вещам, несчастная Аська жила одна. Не знаю, кем она работала, откуда брала средства на жизнь, но средства эти были не маленькие. Может быть, она была проституткой? Но в это мне почему-то верить не хотелось. В доме не было ничего вульгарного, безвкусного, ничего, что бы резало глаз, а мне казалось, что это обязательно присуще дамам древнейшей профессии. Шкаф битком набит дорогой и модной одеждой, были вещи классические, были и яркие, но все со вкусом, в пределах определенного стиля. На очаровательном комоде множество баночек и скляночек, все французское. Шкатулка слоновой кости закрыта на замок, но ключик лежит рядом. Смотреть так уж смотреть. В шкатулке — золотой витой браслет, к нему серьги и колье, пара цепочек, нитка жемчуга и все, немного для такой квартиры. В ящиках комода белье и — вот неожиданность! — собрание париков, один очень похож на мою стрижку, лишь чуть-чуть светлее по тону. Аська, видно, любила менять облик, была то темной, то рыжей, то светлой, собирала волосы разной длины. Что ж, это по крайней мере объясняет, почему меня приняли за нее охранник автостоянки и свирепый пузан. Но вряд ли они ее хорошо знали, видели чаще всего мельком, а вот близко знакомые люди уж не обознаются, сразу выведут на чистую воду. Но пока я была одна и какое-то время могла не бояться. Я прошлепала на кухню и первым делом полезла в холодильник. Осмотр его недр убедил меня, что голода я могу не бояться. Захлопнув дверцу холодильника, я несколько мгновений решала, что лучше: сначала поесть, а потом вымыться или наоборот? Победило стремление к чистоте. Я сполоснула и наполнила ванну, налила туда ароматной пены и несколько минут блаженствовала, а потом поняла, что сделала ошибку: ванна расслабила меня настолько, что я едва могла бороться со сном. Кое-как вымывшись и обсушившись громадным полотенцем, желтым как цыпленок, я накинула полупрозрачный пеньюар и побрела на кухню, засыпая на ходу и теряя тапки. Есть уже не хотелось, но я все-таки заставила себя выпить стакан сока. Уснула я мгновенно, едва коснувшись подушки на большой угловой софе.

Проспала я аж до одиннадцати часов дня, уж очень сильно вымоталась накануне. Открыв глаза, обнаружила, что чувствую себя отдохнувшей, голодной, но по-прежнему беспамятной. Взбодрившись душем, я приготовила себе роскошный завтрак, перевезла этот завтрак на сервировочном столике из кухни в комнату. Потом включила телевизор, села в мягкое кресло и принялась поедать яйца-пашот с черной икрой и запивать превосходным кофе. Рассеянно щелкая пультом, я думала о том, что жизнь моя как качели — то вниз, то вверх. После кофе мне захотелось пить, я решила не следовать англо-американским шаблонам и налила себе не апельсинового сока, хотя был и такой, а виноградного. Когда я вернулась в комнату, начались новости, их-то я как раз и ждала. Попивая мелкими глоточками сок, я мрачно думала, что вот сейчас расскажут о вчерашней перестрелке в кафе, покажут мертвое лицо Аськи во весь экран и попросят отозваться всех, кто ее знает. Я уже высчитывала, как скоро меня арестуют как мошенницу и самозванку, и тут в самом деле стали говорить о вчерашней перестрелке. Женский голос за кадром звучал жизнерадостно, как будто передача велась с детского утренника, а не из кафе, полного трупов. Аську показали, но мельком. Я слушала очень внимательно и услышала, что пуля попала ей в лицо. Ну, в таком случае опознать ее не так просто, но успокаиваться было рано. Подумав немного и вспомнив, что светлого парня убили со спины, я рассудила, что опознать его можно по лицу, а через его знакомства и связи выйти и на Аську. Тем более, что я сказала милиционерам, что она явно ждала в кафе этого парня, а стало быть, знала его. Вряд ли вытянут эту цепочку так быстро, день, а то и два могут провозиться, но сей момент меня не арестуют. Что я буду делать через день или два, я даже думать не хотела. Если память не вернется, останусь здесь, а там как бог даст. В этот момент раздался звонок, даже не звонок, а какие-то трели типа соловьиных. На звонок в дверь было не похоже, да и раздавался он в комнате. Сколько ни крутила я головой, но что может так тренькать, не увидела. Треньканье смолкло, но лишь на минуту, а потом возобновилось с новой силой. Наконец я догадалась посмотреть в сумке, которая валялась в соседнем кресле. Так и есть, среди всякой разности в ней обнаружился мобильный телефон. Я достала его, словно бомбу, осмотрела со всех сторон, поняла, как отключить, и отключила. Воцарилась тишина, и я перевела дух. Да, никакая икра и ароматная ванна не компенсируют такую нервотрепку — чужая жизнь есть чужая жизнь, а я нахально влезла в нее, как незваный гость.

Два дня я безвылазно просидела в квартире, спала, ела, нежилась в ванной, смотрела телевизор, включив его из осторожности на малую громкость, ходила на цыпочках, ничем не хлопала и не гремела. Вечером второго дня раздался звонок в дверь. Я в это время пыталась читать какой-то детективчик, который нашла в ванной на стиральной машине. Я замерла как мышь, даже дышать перестала, опомнилась, когда закололо в груди. Подкрасться и посмотреть, кто стоит за дверью и давит на пуговку звонка, я не могла, так как дверь была двойная. Чтобы добраться до внешней деревянной двери с глазком, надо было сначала открыть внутреннюю стальную, а бесшумно этого не сделаешь. Наконец звонивший ушел, может быть, он и не долго звонил, но мне показалось, что вечность. Вызывал ли он лифт или ушел пешком, я не слышала, сердце колотилось так, что его стук отдавался в ушах, словно колокол. Немного успокоившись, я порадовалась, что не успела зажечь свет, так что и по окнам нельзя определить, есть ли кто-то дома.

На третий день я затосковала, да так, что хоть вой! Не знаю, можно ли такое состояние назвать клаустрофобией, поскольку мне не казалось, что стены и потолок давят на меня, но и находиться в квартире я больше не могла, она мне уже напоминала скорее роскошную тюремную камеру, чем жилье. Я довольно быстро убедила себя, что поскольку не имею никакого представления о том, где, когда и в чьем лице подстерегает меня опасность, то и риск для меня будет одинаков, что в квартире, что вне ее. Одевшись в Аськины вещи — легкий шелковый топ золотистого цвета и темно-синие хлопковые бриджи, — я взяла сумку и ключи и выбежала за дверь так поспешно, словно боялась, что кто-нибудь появится и не выпустит меня отсюда. Не снижая скорости, спустилась, торопливо запрыгнула в машину и лихо вырулила со двора. Охранник был другой, постарше прежнего, и не обращал на меня внимания, но я все равно помахала ему на всякий случай. Часа два я каталась по городу, обменяла двести долларов, заправилась бензином, сунула нос в пару магазинов, но ничего не купила. Заехав на рынок, закупила всяких овощей и фруктов, в том числе и клубники, сейчас был самый ее сезон, и весь рынок благоухал клубникой, я никак не могла пройти мимо и соблазнилась на корзинку. Вернувшись к дому, я поставила машину на то же место — боясь повторения скандала, тщательно его запомнила. Забрав из машины все свои пакеты, вошла в подъезд и поднялась на третий этаж. Перехватив пакеты в левую руку, правой достала ключи и стала открывать дверь. Собираясь открыть уже вторую металлическую дверь, я услышала шаги на лестнице, кто-то спускался с верхнего этажа. Я встала так, чтобы моего лица не было видно. Шаги замолкли у меня за спиной.

— Настюха! Наконец-то я тебя поймала! Ну и деловая ты стала, не слыхать и не видать.

Меня пробрала дрожь, но я продолжала греметь ключами, открывая вторую дверь.

— Ты чего молчишь, не в настроении или произошло что? Не горюй, тяпнем сейчас по маленькой, запьем кофейком, и все как рукой снимет. — Женщина за моей спиной явно готовилась войти в квартиру и, видимо, не допускала мысли, что ее могут не впустить.

Конечно, я бы успела, по-прежнему не поворачиваясь, влететь в квартиру и захлопнуть за собой дверь, а что потом? Как будет реагировать Аськина приятельница на столь неожиданный оборот? Да и устала я быть мышью под метлой. Я медленно повернулась.

— Насть, ты чего? Ой, да это и не Настя! А ты… вы кто?

Передо мной стояла молодая женщина лет тридцати в домашнем ситцевом халатике, слегка полноватая. Лицо миловидное, но простоватое, а может, мне так показалось из-за ее круглых, а сейчас еще и вытаращенных от изумления глаз. За те мгновения, что я разглядывала ее, у меня сложился ответ на ее вопрос. Должно быть, я уже привыкла быть авантюристкой, и у меня стали проявляться соответствующие навыки хитрить, изворачиваться и лгать. Хотя, может быть, они и всегда были, что я о себе знаю-то? Видя, что женщина в испуге пятится от меня, я поспешила успокоить ее:

— Настя уехала по делам на пару недель, а меня пригласила пожить у нее, я ее троюродная сестра.

Женщина вздохнула облегченно, неуверенно улыбнулась, но не ушла, продолжая нерешительно топтаться возле двери. Видно, заранее настроилась на общение по-соседски: чашка кофе, легкий треп, и ей трудно так сразу отказаться от затеи. А ведь мне общение тоже не помешает, да и полезным может оказаться это знакомство, подумала я про себя, а вслух сказала:

— Да вы проходите, выпьем кофе, поболтаем, я клубники купила, поможете съесть.

— Да? Вот хорошо! А я не помешаю вам, может, вы чем заняты? Впрочем, если приглашаете, то я зайду на минуточку.

— Ну конечно я вас приглашаю, проходите же.

— А как вас зовут? — спросила соседка, едва переступив порог квартиры.

— Анастасия, Ася, — спокойно ответила я.

Глава 4

МАРИНА

Мы прошли на кухню, она села, а я стала разгружать пакеты и рассовывать купленные продукты по полкам. После недолгой паузы гостья вдруг брякнула:

— Значит, вас зовут Ася? Так вот почему Настя не любила, когда ее называли Асей.

То ли что-то отразилось на моем лице, то ли она и сама уже поняла, что ее слова прозвучали отнюдь не лестно для меня, но она слегка покраснела, захлопала круглыми глазами и попыталась исправить положение:

— То есть я хотела сказать, что вы с ней тезки, ну, вы понимаете?

Я в этот момент мыла клубнику и не стала отвлекаться от этого занятия. Обескураженная моим молчанием, она продолжила свои путаные объяснения:

— Настюха, она… она не любила родственников, никогда не рассказывала о них, только сказала как-то, что все они жуткие ханжи и зануды, поэтому она ни с кем из них не общается. Ой, я не то хотела сказать, то есть она это говорила, наверно, не про вас.

Я поставила на стол клубнику, порезала лимон и достала початую коробку шоколадных конфет, вода в кофеварке уже закипала. Моя гостья сидела багровая от смущения. Я сочла, что достаточно наказала ее молчанием и пора уже проявить великодушие, тем более что оно мне ничего не стоит в этих фальшивых обстоятельствах.

— Да вы не волнуйтесь. Мы действительно общались очень редко, поэтому я даже удивилась, когда она позвонила именно мне. Но мне давно хотелось немного пожить одной, и я сразу согласилась.

— Да, да. Я понимаю. Настя, она такая, когда ей что надо, то становится просто лапочкой! Я ни в чем ей не могу отказать. Но вот что непонятно: она ведь часто уезжала на неделю, а то и на две, а в квартире никто не жил. А что сейчас случилось? — Глаза у простушки при этом вопросе заблестели, словно в ожидании некоего откровения, было ясно, что она обожает чужие секреты.

Пожав плечами, я достала бутылку мартини из холодильника, разлила по рюмкам и поставила на стол.

— Понятия не имею, почему ей понадобилось вдруг мое присутствие, она ведь ничем со мной не делилась, просто попросила пожить здесь, я согласилась, вот и все. — Пригубив вино, я поинтересовалась: — А как вас зовут?

— Да, я и забыла… Меня Мариной зовут, я живу выше, на четвертом этаже.

Мы выпили, и я предложила для простоты общения перейти на «ты». Предложение было встречено с большим энтузиазмом, официоз Марину явно тяготил. Перейдя на привычную манеру разговора, она принялась тараторить без передышки, выкладывая массу всяких сведений. Я молча слушала ее, улыбалась в нужных местах и подливала мартини, впрочем, если я забывала это сделать, Марина не стеснялась сама наполнить рюмку. Со слов Марины я поняла, что Аська занималась каким-то странным бизнесом, нигде вроде бы не числилась, но постоянно с кем-то встречалась, вела какие-то переговоры и частенько исчезала на несколько дней неизвестно куда. Знакомых у нее было много, преимущественно мужчин. У меня язык просто чесался спросить у Марины про альбиноса, но я понимала, что делать этого ни в коем случае не следует. Тогда решила зайти с другого бока. Уловив паузу в разговоре, я тут же вклинилась с вопросом:

— Мариночка, боюсь, что и в самом деле покажусь тебе ханжой, но вот ты говоришь, что у Насти много знакомых мужчин, так, может быть, дело вовсе не в бизнесе, а в личном, интимном общении?

Секунду не мигая она смотрела на меня, переваривая мой вопрос, а потом всплеснула руками:

— Ну вот! Я тебе рассказываю, а ты мне не веришь. Совсем даже и нет. Со всеми этими мужиками у нее какие-то совместные дела, ну всякие там подробности я не знаю, про дела из нее слова не вытянешь, но близко она с ними не общается, ну то есть не спит она с ними, понимаешь? У нее ведь девиз даже такой: «В делах никакого интима!» Личная жизнь у нее, конечно, тоже есть, а как же иначе. Настюха девушка интересная, мужики на нее засматриваются, но это же совсем другое, этих она и в дом приглашает, я их видела, Жека и Вадик, она их называет «мои воздыхатели». Правда смешно?

Но я упорно гнула свое, не теряя надежды узнать что-нибудь посущественней обычных сплетен.

— Воздыхатели, говоришь? А что это сразу два, обычно один бывает?

— Ой, ну какая ты! Ну, не будь, в самом деле, занудой! Может, она еще не выбрала, кто из них лучше и кто ей больше нравится? Я, честно говоря, ее спрашивала об этом. Настька смеется, говорит, что еще не решила, а как решит, так сразу замуж выйдет. А я ей говорю: ну зачем тебе замуж, рожать ты не хочешь, тебе так, что ли, плохо? Я вот была замужем, спасибо! Больше ни за что не выйду…

Дальше я была вынуждена выслушать историю Марининого неудачного замужества. Я даже посочувствовала ей, хотя с ее слов вообще было непонятно, зачем они женились, но, скорее всего, они и сами этого не знали. Брак ее, хотя и неудачный, дал свои плоды в лице младенца, теперь ребенку было пять лет. Я уже решила, что она одна, бедняжка, воспитывает ребенка, и хотела выразить ей искреннее сочувствие, но этого не понадобилось. Жила Марина с мамой и папой, а те, конечно же, во внуке души не чаяли. Я поинтересовалась, как давно она дружит с Настей, оказалось, больше трех лет, с тех самых пор, как вернулась Марина в родные пенаты, сбежав от надоевшего хуже горькой редьки мужа, и обнаружила недавно заселившуюся соседку. Они сразу же, по ее словам, прониклись взаимной симпатией и дружескими чувствами. Я не удержалась и спросила, что же объединяет их, таких разных?

Теперь пришла очередь Марины пожимать плечами.

— Ну не знаю, вроде бы ничего, а все же что-то есть, мне иногда кажется, что мы как сестры с ней. Она такая веселая и остроумная, даже когда у нее денег не было и она у меня занимала, и то все шутила.

Я вытаращила глаза, решив, что ослышалась. Марина заметила мою реакцию и расхохоталась:

— Ну да, она у меня часто занимала деньги, ты не смотри, что я щеголяю в простеньком халатике, оделась в первое, что под руку подвернулось, но я не бедная. Мне муж большие алименты платит, да и у стариков моих денег куры не клюют. Если нужда одолеет, то и тебе могу одолжить. — И она опять засмеялась, весьма довольная собой.

Вскоре Марина засобиралась домой, я пригласила ее заходить почаще, надеясь узнать еще какие-нибудь детали Аськиной загадочной жизни, ведь в любой момент это могло и меня как-то коснуться. Прошла неделя, за это время Марина заходила ко мне еще дважды, все в том же ситцевом халате и тапочках на босу ногу. Я расспросила ее про Аськиных «воздыхателей» Жеку и Вадика и пришла к выводу, что ни тот ни другой не похожи на альбиноса, так что та роковая встреча в кафе была все же деловой. Во время этого разговора вдруг выскользнула деталь, насторожившая меня. Марина вдруг вспомнила еще одного Аськиного кавалера, сморщилась, как от лимона, и сказала, что Аська боялась его. Я заинтересовалась.

— Ну не то чтобы боялась, это я преувеличила немножко, но Жека с Вадиком они как бы ручные, понимаешь? С ними весело, они ухаживают, такие симпапули! А этот угрюмый тип, прямо бирюк какой-то. Я, правда, только один раз его видела мельком, но он мне сразу не понравился, лицо у него неприятное, злое.

После ухода Марины я задумалась. Она сказала, что у этого типа, кстати забыла спросить, как его имя, лицо неприятное и злое, а ведь альбинос усмехался отнюдь не по-доброму. Но с другой стороны, Марина обронила, будто волосы у него темные, только одна прядь седая. Волосы перекрасить несложно, может, хотел замаскировать седину, поэтому и выбрал такой светлый тон. Хотя опять не получается — тип этот проходит по разделу личной жизни, а встреча в кафе носила деловой характер, или нет? Может, он совмещал приятное с полезным? Что-то я совсем запуталась, да и немудрено, поди разберись в чужой жизни, о которой почти ничего не знаешь.

На следующий день я от нечего делать болталась по городу на машине. Зачем-то меня понесло в центр. Припарковалась на Кутузовском, заглянула в пару магазинов, потом зашла в магазин «Цветы» и купила цветок в горшке — зачем, не знаю, наверное, чтобы рядом было что-то живое. Все еще удивляясь своей прихоти, направилась к машине, но вдруг заметила, что возле нее ошивается какой-то тип и поглядывает по сторонам. У меня хватило самообладания не вздрогнуть и не остановиться, а продолжать идти как ни в чем не бывало. Перейдя улицу, я вошла в пивной бар. Швейцар покосился на мой цветочный горшок. Я вздернула подбородок: мол, цветок в горшке не собака, не лает, не кусается. Швейцар вздохнул и пропустил меня. Я выдула два больших стакана пива, пытаясь унять дрожь. Что же мне делать дальше? Как ни крути, а к машине возвращаться придется. С тоской я посмотрела на другую сторону. О, чудо! Никто возле машины не вертелся. Я обозвала себя истеричкой и поехала домой, по дороге все-таки посматривая в зеркало, нет ли за мной хвоста, но ничего не увидела. Горшок я довезла в целости и сохранности. Цветочек мой даже не увял с тоски, пока я заливала страх английским пивом, вот только на нервной почве я забыла его название, будет он теперь, как и я, безымянным.

Маринка пришла через день. День этот, надо сказать, был у меня не из самых лучших. Нет, ничего не случилось, но настроение было паршивое. Меня уже несколько дней одолевали раздумья о никчемности своего существования, а в этот день они сгустились до крайности прямо с утра. Я пришла к выводу, что если раньше я и не была трудоголиком, то и бездельницей не была тоже. Этот вывод оптимизма мне не прибавил. Конечно же да здравствует труд полезный и разумный, но вот как подступиться к этому разумному труду, не имея ни памяти, ни малейшего представления о том, что я знаю и что умею? В таком настроении я открыла Маринке дверь, буркнула:

— Проходи, — и поплелась за ней на кухню. Маринка не долго разглядывала меня, сочувственно вздохнула и пропела:

— Ой, Асенька, да у тебя депрессия! Запускать нельзя, нужно обязательно лечиться, а то хуже будет. Вот у меня была депрессия, когда я со своим муженьком первый раз разругалась, так старики мои даже психиатра ко мне приглашали, представляешь?

При слове «психиатр» меня аж передернуло, но тут же я вспомнила о любимом универсальном лекарстве Маринки и полезла в холодильник. При виде бутылки мартини притихшая было Маринка оживилась, а я, разливая спиртное в разные рюмки — ей побольше, а себе поменьше, все равно ведь не выпью, — пыталась подсчитать, какая это бутылка за время нашего с ней знакомства. Маринкиного оживления хватило только на две порции, после второй она впала в ступор. Пока я решала вопрос, заразилась ли она моим настроением или опять вспомнила о ссорах с бывшим мужем, Маринка опрокинула третью рюмку, пробудилась от несвойственной ей задумчивости, пристально посмотрела на меня, вздохнула и сказала, отведя взгляд в сторону и почему-то стесняясь:

— Знаешь, я тут подумала… Ты только подожди, не перебивай меня. Ведь при депрессии всегда советуют смену обстановки и все такое, ну вот я и подумала… может, ты поедешь со мной на дачу?

Признаться, она меня очень удивила своим неожиданным приглашением, а еще больше тем, как неуверенно она его сделала.

Видя, что я молчу и не отказываюсь, она продолжила уже бодрее:

— Ну хоть на два денька, поехали? Старики меня уже запилили, что я не еду на эту их дачу. Из-за меня и Валерка в Москве сидит, привык, что с ним не только бабка возится, но и я рядом, а ведь уже большой, вполне и одной бабки бы ему хватило. Я эту дачу терпеть не могу, это для меня каторга. А они пилят и пилят: «Заморила ребенка в городе». — Последние слова она произнесла, явно передразнивая кого-то из родителей, и я не смогла не рассмеяться.

Конечно, сменить обстановку — это уже плюс, выехать на природу хоть на пару дней — это второй плюс, все это так. Но ведь на даче будет не одна Маринка с ребенком, будет ее мать, а может быть, и отец, совершенно незнакомые мне люди, а я и сама-то Маринку знаю всего ничего. И вот свалюсь им на голову: здрасте, принимайте меня, я к вам приехала. Маринка смотрела на меня такими умоляющими глазами и так жалобно при этом шмыгала носом, что отказать ей было трудно. Я подбирала выражения помягче, чтобы не обидеть отказом. Пока я думала, как ответить, раздался звонок в дверь. Не успела я опомниться, как шальная Маринка полетела открывать, щебеча при этом:

— Сиди, сиди, я сейчас открою, это кто-то из воздыхателей Насти, что-то давно никого не было.

А я еще искала для нее слова помягче, да надо было наоборот — чем-нибудь тяжелым треснуть по ее глупой голове! Тем временем эта дурында уже впустила кого-то в квартиру и, заливаясь соловьем, вела в кухню, на ходу объясняя про Настю и про меня. Под стол прятаться было уже поздно.

Экземпляр воздыхателя, представленный Маринкой на мое рассмотрение, был неплох, по крайней мере на первый беглый взгляд. Это был молодой щеголеватый блондин лет тридцати, довольно стройный, с широкой улыбкой на лице. От него пахло французским парфюмом. Он вежливо поздоровался со мной, представился:

— Евгений, а для друзей просто Жека, — и с большим достоинством наклонил аккуратно подстриженную и причесанную голову.

Вынул из пакета большую коробку шоколада, перевязанную лентой с пышным бантом, и бутылку «Камю». Из другого пакета выудил букет алых роз, еще не распустившихся, в бутонах, и галантно преподнес мне. Это было приятно, хотя я и понимала, что цветы предназначались настоящей Аське, а вовсе не мне. Я стала хлопотать с закуской — порезала хлеб, намазала его маслом, а сверху икрой, покромсала копченого мяса и сыра. Не слишком изящно, зато быстро. Маринка тем временем достала другие рюмки под коньяк, она прекрасно ориентировалась в этой кухне. Жека наплескал в большие пузатые рюмки коньяка не на полтора пальца, как положено, а до краев. Знай, мол, наших! Я удивилась, но ничего не сказала, какая мне разница, я все равно пить не буду. Тост Жека произнес длинный и красивый, даже чересчур красивый. Пару комплиментов он отвесил Маринке, отчего та зарделась, как принесенная роза. Что касается меня, то не осталось ни одной черты моей внешности, которую бы он не восславил. Назывался сей тост скромненько — за встречу! Выпили, вернее, они пили, а я грела рюмку в руках и думала о том, что это очень нехилый тост для человека, который знаком со мной десять, нет, уже пятнадцать минут и который вообще шел к другой женщине. Все, хватит бояться дурдома, вряд ли его постояльцы так уж сильно будут отличаться от людей, с которыми я сталкиваюсь ежедневно. Пока я предавалась размышлениям, гости вовсю закусывали, причем Жека не отставал от Маринки и даже перегонял ее. У меня появилось подозрение, что он сегодня не только не обедал, но и не завтракал. Я собралась еще чего-нибудь нарезать, но, видимо, Жека уже утолил свой голод, потому что вдруг заметил мою полную рюмку. Я как-то привыкла, что Маринка никогда не делает мне замечаний по поводу того, что я практически не пью, то ли в силу хорошего воспитания, то ли по причине полного ее равнодушия в этом вопросе. Поэтому водопад довольно едких упреков, который обрушил на мою голову Жека из-за моего трезвого образа жизни, застал меня врасплох. Но я быстро собралась и молча уставилась немигающим взглядом прямо ему в глаза, водопад тотчас захлебнулся. Я занялась приготовлением кофе, мило улыбаясь гостям и делая вид, что ничего не случилось. Когда кофе был готов и разлит по чашкам, я вдруг вспомнила, что у меня еще остались тонкие полосочки нежнейшего бисквита, они просто идеально подходили к кофе, и я нырнула за ними в холодильник, радуясь, что так вовремя вспомнила о них. Поставив бисквиты на стол, я взяла в руки чашку, но тут мне бросилось в глаза, что Маринка сидит с каким-то несчастным видом и виноватым взглядом. Я покосилась на Жеку, тот лучезарно улыбнулся мне и взял кусок бисквита. Я поняла, что эту чашку кофе мне лучше не пить. Поставила ее, съела кусочек бисквита и завела светский разговор обо всем и ни о чем, старательно зевнув пару раз.

Мои маневры возымели успех, гости стали собираться. Много времени ушло у Жеки на целование моих рук, сначала одной, потом другой. А когда он сказал, что вскоре непременно заглянет ко мне, и, поглядев мне в глаза, добавил, что, может быть, и завтра, во мне тут же окрепло решение. Проводив Жеку, я поймала Маринку за руку, когда она уже почти исчезла за дверью, и сказала ей, что согласна поехать с ней на дачу. Маринкина неподдельная радость была мне наградой за мое вынужденное решение.

Глава 5

ГУВЕРНАНТКА

На следующее утро я не стала нежиться в постели, как делала это в последние дни, а встала, приняла душ и, наскоро позавтракав, начала собираться на дачу. Нашла подходящую сумку, вместительную, но не слишком большую, уложила туда белье, джинсы, футболку, халатик, шлепанцы и принялась искать купальник. Купальников оказалось несколько, — видимо, Аська ездила отдыхать к морю достаточно часто. Я подобрала себе два: черный с желтым и розовый с белым, оба достаточно закрытые, в отличие от раскованных бикини, которые я забраковала. Теперь встал насущный вопрос о креме от загара. Как почти у всех натуральных блондинок, кожа у меня была белая и очень быстро обгорала на солнце, я уже успела в этом убедиться, помотавшись по городу в открытом топике. Крем нашелся в шкафчике в ванной комнате, французский, еще не распечатанный. Спасибо тебе, Аська! Я сунула косметичку в сумку и закрыла ее, но тут же задумалась: а все ли, что нужно, я взяла? Собираюсь я там пробыть два-три дня, но это я собираюсь, а как все сложится, угадать трудно. Надо подстраховаться на всякий случай, и я добавила тонкий свитерок цвета сливочного масла, вечернее нарядное платье, не слишком шикарное, из тех, которые затейники французы называют «маленькое черное платье», и черные босоножки. Поразмыслив, добавила еще в косметичку немного косметики и маленький флакончик духов, которые поначалу и не думала брать. К шкатулке с драгоценностями я даже не подошла, хотя к черному платью и требовалось что-то на шею. Смешно, но я спокойно пользовалась чужой квартирой, документами, тряпками, деньгами, машиной, даже чужими знакомыми, но вот к золоту не притрагивалась. Не то чтобы я считала эти цацки такими уж ценными, но вот не трогала и все. Может быть, это была та черта, через которую я пока переступить не могла, а может, просто какой-то фортель моей психики.

Я уже закончила сборы, но была все еще в халате, когда услышала знакомый голос во дворе. Теперь, когда я додумалась выдавать себя за Аськину сестру, я уже не боялась, что меня кто-то увидит, и держала окна открытыми. Подойдя к окну в кухне, я с удивлением увидела Марину. Одетая в кокетливый крепдешиновый сарафанчик, она укладывала в багажник черной «Волги» вещи, в машине кто-то сидел, но сверху не было видно кто. Они что, без меня уезжают? Вот это номер! Но все тут же разъяснилось. Маринка захлопнула багажник, и машина тронулась, она помахала вслед рукой и, повернувшись, задрала голову. Увидев меня в окне, задорно улыбнулась и пошла к подъезду. Войдя в квартиру, она тут же пошлепала на кухню и плюхнулась на табуретку с видом крайнего утомления.

— Привет! Как хорошо, что ты еще не собралась. Давай хоть немного расслабимся, а то мои меня с утра загоняли. Когда мамахен собирается на дачу, то это полный абзац! Уже все собрали, погрузили, сели, почти уже уехали, но нет, она вспомнила, что забыли положить Валеркины игрушки. «Ах, как ребенок будет жить на даче без своих любимых игрушечек?» Как же, без игрушечек! Да у него там тонны три игрушек, правда больше поломанных, но и целых хватит на группу детского сада. Совсем избаловали ребенка! А ты чего сидишь-то, Ась? Расслабляться мы что, не будем?

Я сначала удивилась, чего это она сегодня прямо с утра начинает, но потом поняла, что выпить она себе может позволить, только когда не видят родители. На даче она будет все время у них на глазах, вот и решила расслабиться, так сказать, впрок. Не могу сказать, чтобы мне нравилось ее пристрастие к спиртному, но я ей не нянька, она взрослый человек, может быть даже старше меня, пусть думает о себе сама. Себе рюмку я не стала и доставать, а ей плеснула от души. Увидев на ее лице признаки разом поднявшегося настроения, я решила, что пора и о деле поговорить.

— Марин, а на чем мы с тобой поедем, на Настиной машине?

— Ой! Я совсем забыла тебе об этом сказать. Надеюсь, ты не станешь возражать? Я так не хотела ехать с мамахен! Ты же водишь машину? Я вообще-то тоже вожу, но не очень хорошо, я уже две тачки разбила. Папахен сказал, что водитель из меня вообще никакой и что больше он мне машины покупать не намерен. Подумаешь, испугал! Как будто такси нет. Да и вообще, куда мне ездить-то? Можно подумать, что у меня жизнь — одна тоска, а не жизнь.

Но несмотря на свою тоскливую жизнь, выглядела она сейчас вполне довольной. Я оставила ее в столь милом ее сердцу обществе бутылки, пожалуй, самой близкой из ее подруг, а сама пошла одеваться. В дорогу я выбрала себе белые шорты с синей окантовкой, полосатую, как тельняшка, кофточку и белую кепку с козырьком, обулась в белые с синим матерчатые туфли без каблуков, ну чем не морской волк? Маринке мой вид понравился до чрезвычайности, она обошла меня кругом, хлопая в ладоши, как ребенок вокруг наряженной елки, потрогала козырек моей кепки и, очень довольная, захихикала. Впрочем, веселье ее можно было объяснить и другими причинами — пока я одевалась и закрывала окна, она успела выпить больше половины бутылки. Но и оставшееся убрать не дала, сунула под мышку и собралась на выход. Отнять у нее бутылку не удалось, и я махнула рукой. Так мы и загрузились в машину: я с вещами, Маринка с бутылкой. Ехали мы если и не весело, то шумно — это уж точно! Маринка поставила кассету с какой-то залихватской музыкой, подпевала ей во весь голос, неимоверно фальшивя и время от времени прикладываясь к бутылке.

Дача Маринкиных родителей впечатляла. Конечно, я не ждала, что это будет какой-нибудь скворечник на шести сотках, но и увидеть загородный особняк, окруженный клумбами и затейливо стриженными кустами, я тоже не ожидала. Располагался этот шедевр архитектуры в охраняемом поселке на берегу Москвы-реки недалеко от Звенигорода. Я вышла из машины, глотнула чистого, напоенного ароматом цветов воздуха, увидела речку, сосновый бор на взгорке, освещенный солнцем, и почувствовала, что именно этого мне и не хватало.

Марина познакомила меня со своей мамой Ниной Федоровной, которую не только за глаза, но и в лицо называла как-то по-дурацки — мамахен. Нина Федоровна — женщина лет пятидесяти, довольно просто одетая, полноватая, с приятным округлым лицом и круглыми же глазами. Маринка была очень на нее похожа. И по виду, и по сути она явно была той, что называется: простая добросердечная женщина. Я как-то сразу освоилась в ее обществе. Валерик, Маринкин сынишка, сначала меня дичился, а потом буквально прилип ко мне. Как только мы приехали, Нина Федоровна собралась нас кормить, — видимо, ее любимым занятием было кормить досыта любого, кто подвернется под руку. Есть я еще не хотела и насилу вымолила у нее позволения хоть немного погулять до еды. Вот тут-то мальчишка и прилип ко мне. Маринка с усталым видом растянулась в гамаке, словно не сидела только что в комфортабельной машине, а шла из Москвы пешком. Нина Федоровна сказала, что пойдет распорядится, чтобы для меня к обеду приготовили что-нибудь особенное, и я поняла, что, хотя угощает она, готовит кто-то другой. В результате показать мне окрестности взялся Валерик. Сначала он показал мне участок, размером не меньше гектара, а потом водил по всему поселку. Несмотря на свой юный возраст, он оказался хорошим гидом. Сначала мальчик шел чинно, держась за мою руку, как и велела ему бабушка, но потом ускорил шаг, стал подпрыгивать, то и дело забегать вперед, ему явно не хватало движения. В этой малоподвижной семье ему не с кем было побегать и поиграть, хотя, может быть, он играет с какими-нибудь соседскими детьми? Я тоже ощущала недостаток движения и дала себе слово, пока я здесь, как можно больше играть с ребенком, о чем ему тут же легкомысленно и сообщила. Валерик запрыгал на одной ножке и завопил от радости во всю силу своих юных легких. Поскольку к этому моменту мы уже вернулись на участок, эффект от его вопля был потрясающим. Маринка чуть не свалилась с гамака, Нина Федоровна стояла перед домом с прижатыми к сердцу руками, словно ожидая трагических известий, в проеме двери замерла с паникой на лице женщина лет сорока в белом переднике, а от гаража бежал шофер с большим гаечным ключом в руках. Не знаю, что уж он подумал, но по его лицу было видно, что он готов всех нас защищать. На месте хозяев я бы прибавила ему зарплату. Но зарплату ему прибавить никто не догадался, даже за стол не посадили обедать, сели только Нина Федоровна, Маринка, Валерик и я. Обед был превосходным, но слишком обильным. Я хоть и пыталась есть поменьше, но хозяйка старательно подсовывала мне то одно, то другое, а про два блюда сказала, что их приготовили ради меня, не могла же я их хотя бы не попробовать. В итоге я вылезла из-за стола, чувствуя себя отяжелевшей и сонной. Ребенку надо было спать, он хоть и не капризничал, но и ложиться не хотел, я пообещала после сна пойти с ним на речку, и он тут же дал бабушке увести себя. Маринка вздохнула:

— Я понимаю, что этот человек достанет кого угодно, но все-таки нехорошо обманывать ребенка.

Я удивилась:

— Почему обманывать? Я действительно собираюсь после сна пойти с ним на пляж, сегодня так жарко. Здесь есть какой-нибудь пляж? А впрочем, не важно, была бы река. Или ты против? Если ты не разрешаешь, то, конечно, мы не пойдем, но боюсь, что мальчик расстроится.

Теперь уже удивилась Маринка:

— Ты что, и вправду собираешься с ним идти? Я думала, ты шутишь. Пляж здесь есть, но речка грязновата, это тебе не бассейн. Если ты надеешься, что этот надоеда даст тебе спокойно полежать и позагорать, то ты сильно ошибаешься. Он одними вопросами замучает: что это, а что то? И следить за ним все время надо: чтобы в воду не полез, чтобы песок себе в волосы и глаза не насыпал, чтобы не испачкался, чтобы не упал — короче, замучаешься.

Я хотела возразить, что ребенок на то и ребенок, чтобы везде лезть, задавать вопросы и что ни один ребенок еще не вырос без синяков, шишек и порванной одежды. А относительно загара, то в движении он даже лучше пристает, да и полезнее двигаться, чем лежать. Но потом раздумала, все это давно известные истины, если бы она хотела, то и без меня их знала бы. Вместо этого я попросила показать, где меня устроили.

— Не знаю, — зевнула Маринка, — наверное, в одной из гостевых комнат на втором этаже, подожди, сейчас мамахен придет и все тебе покажет.

Я удивилась Маринкиной лени и безразличию, но уже шла Нина Федоровна, извиняясь, что еще не показала отведенную мне комнату. Комната на втором этаже была небольшая, квадратная, оклеенная желтыми в мелкие серебристые цветочки обоями. Нина Федоровна показала мне санузел, извинившись, что он без ванны. Ванны действительно не было, зато были унитаз, умывальник и душевая кабина, чему я была очень рада. Но что добило меня, так это балкон с видом на реку. И сосновый бор за ней. На балконе стояло кресло-качалка, я тотчас в него уселась, собираясь полюбоваться рекой. Прошло всего несколько минут, и я укачалась. Проснулась я около четырех, воздух был знойным, и я вся была мокрая от пота. Поплескавшись под душем и сменив одежду, я спустилась вниз, раздумывая, как долго будет спать мальчик, но уже в холле услышала его голос, он спрашивал обо мне.

На пляж мы пошли втроем, Маринка все-таки решила пойти с нами. Нина Федоровна снабдила нас всем необходимым, на ее взгляд, конечно, этого необходимого набралось две сумки, словно мы собирались в длительный поход. Одну сумку ворча понесла Маринка, другую, из которой выглядывал большой термос, — я. Валерик нес надувной мяч и совок. Мое необходимое было при мне: купальник надет, очки от солнца на носу, кепка на голове, крем от загара в кармане шорт. Пляж мне понравился, большой, частью травяной, частью песчаный. Здесь были оборудованы раздевалки, стояли лежаки, навесы от солнца — все это роскошество было огорожено и охранялось.

Маринка расположилась на лежаке в мини-бикини, подставляя солнцу пышное незагорелое тело. Все мои призывы хоть чуть-чуть подвигаться и объяснения, что столько лежать вредно, действия не возымели. Махнув на нее рукой, я быстро разделась, намазалась кремом и раздела ребенка до трусиков, не забыв оставить ему кепку. Мы и бегали, и прыгали, и строили из песка волшебный замок, и играли в футбол. Какое-то время Маринка, снисходительно улыбаясь, следила за нашей возней, но потом уснула. Мы разбудили ее брызгами, отряхиваясь после купания прямо над ней, словно две собаки. Маринка заверещала, села и вдруг уставилась на нас круглыми от ужаса глазами. Не понимая, что ее так напугало, я оглянулась — за нами никого не было. Валерик отступил от матери на шажок и потупился. Оказалось, что ребенку запрещалось даже близко подходить к воде. Чертенок конечно же знал об этом, но мне не сказал, а самой мне такое и в голову не могло прийти — на пляже в тридцатиградусную жару запрещать ребенку купаться! Мы тут же стали собираться домой, Маринка выглядела недовольной, но я и не думала волноваться. Пусть хоть на голову встанут, а мальчик успел и набегаться, и накупаться, он шел домой усталый, но счастливый, крепко держал меня за руку и все норовил заглянуть мне в лицо. Я подмигнула ему, и он залился радостным детским смехом. Нормальный жизнерадостный малыш.

Я приготовилась выдержать бурю, но буря была тихая. Маринка о купании вообще не заикалась, ее явно интересовал только ужин, а Нина Федоровна, поминутно вздыхая, мягко попеняла на мое неразумное поведение, тщательно перечислив все опасности, подстерегающие ребенка в воде: грязь, микробы, пиявки, захлебнется, утонет. Я выслушала ее с самым серьезным видом и не менее тщательно перечислила все опасности малоподвижного образа жизни ребенка: раннее ожирение, слабость мышц, пониженный жизненный тонус, апатия, склонность к замкнутости и, как следствие всего этого, неустойчивое состояние нервной системы, нарушения психики. Картину я нарисовала, что и говорить, мрачную. Нина Федоровна ужаснулась до онемения. Придя в себя и усвоив полученную информацию, она благоговейно спросила:

— Асенька, ты так много знаешь о детях, так хорошо разбираешься в детских вопросах… Ты специалист какой или у тебя свои дети?

Я совершенно не задумываясь ответила на оба ее вопроса отрицательно, но за ужином задумалась, и мысли мои были отнюдь не веселые. Специалист я или дилетант в детских вопросах, меня волновало мало, но вот вопрос о собственных детях! Странно, что до этого момента я даже не задумывалась об этом, но, может быть, это как раз и есть знак того, что никакого ребенка у меня нет? А вдруг все-таки есть, но я не помню об этом, а он где-то ждет, плачет, зовет? Мне стало так плохо, что даже затошнило. После ужина все собрались в гостиной и включили телевизор. Я сказала, что у меня заболела голова и поэтому иду спать. Валерик огорчился, он надеялся еще поиграть со мной до сна. Нина Федоровна расстроилась; она решила, бедняжка, что голова у меня болит из-за ее выговора, а поскольку ребенок за ужином выказал невиданный ранее аппетит и тем подтвердил правильность взятой мною линии, ее мучило раскаяние. Я успокоила ее как могла, сказала, что слишком много была сегодня на воздухе и на открытом солнце, лягу пораньше и завтра все будет в полном порядке. Наконец меня отпустили, и я ушла к себе.

Мне не спалось, меня одолевали вопросы, на которые я не знала ответов. Надев халат, я вышла на балкон и села в качалку. Долго следила, как из-за леса всходит молодой тонкорогий месяц, как мечутся в темнеющем небе птицы. Доносящийся из сада запах ночных цветов сладко обволакивал и дурманил. Постепенно мысли, так остро терзающие меня, утрачивали свое жало, размывались и исчезали. Заблестели звезды, наращивая свой блеск и силу по мере того, как темнело небо, становясь из темно-голубого бархатно-синим, а потом и темно-фиолетовым. Я подумала, что перед лицом этого волшебного мироздания мои шараханья, падения и ошибки — это ничто. И откуда-то пришла уверенность, что, что бы ни случилось со мной, как бы ни повернулась моя изменчивая судьба, я все вынесу, выдержу, разгадаю все тайны, не сдамся и не сломаюсь.

На следующий день все вошло в свою колею, мы ели, гуляли, купались, играли и читали книжки с Валериком. Он был мил и послушен, ходил за мной хвостиком, смотрел мне в рот и, что бы я ни сказала, бросался исполнять сломя голову. Никто больше не оспаривал мои методы воспитания ребенка. Я ехала на дачу отдохнуть, развлечься и отвязаться от прилипчивого Жеки, а оказалась в роли гувернантки. Никто против этого не возражал: Маринка была довольна, что ребенок не пристает к ней, Нина Федоровна радовалась возросшему аппетиту внука и его крепкому сну, Валерик был просто в восторге, что с ним играют. Мне тоже это нравилось, я много двигалась, была деятельна, мне некогда было предаваться мрачным раздумьям и терзать себя бесплодными вопросами. Даже Маринку мне удалось чуть-чуть расшевелить, мы ездили на машине в Звенигород, иногда гуляли, болтали о всяких пустяках, так что с нее почти слетела сонная одурь, делающая ее похожей на дурочку. А когда Нина Федоровна, болтая как-то за завтраком, сообщила, что неподалеку есть приличная база отдыха, где имеется бар, можно потанцевать и куда захаживают летчики из соседнего гарнизона, то Маринка даже о еде забыла. Сначала она замерла, мечтательно глядя куда-то вдаль, потом очнулась, вскрикнула:

— Хочу танцевать с летчиками! — и тут же стала умолять меня пойти на танцы сегодня же вечером.

Я вспомнила, что взяла с собой вечернее платье и оно уже пятый день висит в шкафу без всякого толку, и согласилась. Но не все складывается так, как мы планируем.

Глава 6

НЕЗНАКОМЕЦ

После завтрака мы, как обычно, отправились втроем на пляж. Марина прилегла, но мысли о предстоящих танцах, а может быть, даже и флирте будоражили ее. Повернувшись на лежаке, она встала, подошла к воде, опасливо потрогала ее ногой, но заходить не стала и подошла к нам. Мы с Валериком строили замок из мокрого песка, вернее, замок мы уже построили, а теперь подводили к нему дорогу с мостом через ров, чтобы могла проехать карета. Карету изображала маленькая ярко-красная гоночная машинка, предусмотрительно захваченная из дома. Полюбовавшись на нашу работу, Марина даже внесла посильную лепту в нее, отыскав щепку, чтобы подпереть мост, он у нас то и дело рушился. Потом она решила поиграть с сыном в мяч и действительно пару раз бросила его. Но когда ребенок попал ей мокрым мячом по груди и намазал ее песком, играть ей сразу расхотелось. Валерик не настаивал и, когда мать бросила игру и вернулась на свой лежак, нисколько не расстроился. Мы с Валериком бодро шагали домой на обед, просыхая после последнего купания и толкаясь, как два сорванца. Распаренная и красная от жары Марина еле-еле тащилась за нами и ворчала по поводу моего легкомысленного поведения:

— Ума меньше, чем у Валерки!

Я улыбнулась — знала бы она, что у меня его и вовсе нет! Валерик побежал вперед, но вдруг остановился и, оглянувшись, махнул нам рукой, призывая идти побыстрее.

— Дедушка приехал! — радостно завопил он и помчался здороваться с дедом.

Я остановилась подождать Маринку, она подошла ближе и вдруг скривилась:

— Кикимора приехала! Ну папахен дает, уже сюда ее приволок. Трахал бы ее на работе, так нет, привез нам с мамахен глаза мозолить. Совсем обалдел, старый козел!

Я почувствовала, что в семье назревает такая ситуация, когда любой гость будет помехой. Но на веранде все было спокойно. Нина Федоровна, как всегда, мило улыбалась и, видя, что Маринка от злости позабыла о вежливости, сама представила меня своему мужу Алексею Степановичу и его молодой секретарше Миле. Мужчина сдержанно поздоровался, едва мазнув по мне взглядом, все его внимание было отдано внуку. Девушка держалась очень скромно и глаз почти не поднимала, тем не менее у меня создавалось впечатление, что она внимательно рассмотрела меня, не пропустив ни одной детали. Нина Федоровна сказала, что обед будет через сорок минут на веранде. Я отправилась к себе мыться, переодеваться и вытряхивать песок из волос.

За столом я внимательнее рассмотрела Милу, все так же не поднимающую глаз, но бросающую взгляд исподтишка то на Нину Федоровну, то на меня, на Маринку она не смотрела вовсе, а зря. Уже один этот штрих выдавал характер ее отношений с шефом. Маринка — дочь шефа, стало быть, не рассматривается как соперница, другое дело жена или я, вообще не пойми кто. На вид Миле было года двадцать два, светлые, явно крашеные волосы собраны в пучок высоко на затылке, очки придавали ей вид человека далекого от всяких соблазнов. На лице никакой косметики, но руки ухожены, маникюр свежий, а светлый льняной костюм явно стоил немалых денег. Такие вещи на рынках не продаются. Кажется, права Маринка, относясь к ней с такой неприязнью. А Нина Федоровна, бедолага, проявляет такое радушие, угощает обедом и разговорами, наверняка ни о чем не догадывается. Только я пришла к такому выводу, как подметила взгляд Нины Федоровны, который она метнула на мужа, думая, что ее никто не видит. Во взгляде этом смешались гнев, боль, обида и даже затаенный страх. Стало быть, все она видит и понимает, да руки у нее связаны, или же действует по поговорке: не буди лихо, пока спит тихо — мудрая женщина. Стержень же всех этих потаенных страстей, именуемый Алексеем Степановичем, по сторонам не смотрел, обедал с удовольствием и с еще большим удовольствием общался с внуком. Валерик с увлечением рассказывал деду, как он проводит время на даче, как купался в речке и даже смог проплыть целый метр. Какие чудесные крепости строил и как научился бить ракеткой по волану так, чтобы тот летел высоко-высоко, «выше неба». В рассказах ребенка поминутно слышалось мое имя, но дед при этом ни разу не посмотрел на особу, доставившую его любимому внуку столько радостных минут. Все это, вместе взятое, заставляло меня держаться настороже, но внешне я выглядела совершенно спокойной. Наконец обеденный церемониал, столь затянувшийся, подошел к концу, Нина Федоровна увела Валерика спать. Домработница, бесшумно ступая, быстро убрала со стола, и воцарилось молчание. Алексей Степанович курил. Маринка продолжала дуться на отца. Мила смотрела в пол, я любовалась алыми цинниями на ближайшей клумбе. Первой заговорила Мила. Хорошо поставленным спокойным голосом она завела светский разговор о дороге из города, о жаркой безветренной погоде, о том, какой милый мальчик Валерик. Я поддержала ничего не значащий разговор, ответила на ее вопросы о пляже и чистоте воды в реке.

Нехотя и Марина вступила в разговор. Хозяин дома, мужчина лет пятидесяти с лишком, среднего роста, с наметившимся брюшком, обширной лысиной и объемистыми щеками, покуривая, молча разглядывал сидящих перед ним трех молодых женщин, казалось совсем не прислушиваясь к разговору. Но стоило Миле ответить на Маринкин вопрос о каких-то тряпках с едва заметным оттенком иронии в голосе, он послал ей такой взгляд, от которого та поежилась и потупилась. Сразу видно, серьезный мужчина! Нина Федоровна все не возвращалась, видимо, Валерик, возбужденный приездом деда, никак не засыпал.

Наконец Алексей Степанович вступил в разговор, совсем было увядший:

— Ну что, дочка, я смотрю, ты здесь не скучаешь, подружку с собой привезла, а раньше и ехать сюда не хотела. Это твоя новая подружка, что-то ты мне про нее ничего не говорила?

Маринка оживилась и стала рассказывать отцу, кто я такая и как мы с ней познакомились. Услышав, что я Аськина сестра и поселилась в квартире на время ее отсутствия, Алексей Степанович уставился на меня таким взглядом, что мне захотелось куда-нибудь спрятаться. В висках заломило, но я справилась с приступом паники и ответила вежливым спокойным взглядом, как бы говорящим: пожалуйста, можете сверлить меня своим взглядом хоть до посинения, мне скрывать нечего. Я ждала, что сейчас последует ряд вопросов, но ошиблась, хозяин потерял ко мне всякий интерес и даже не смотрел в мою сторону.

Пришла Нина Федоровна, заговорили о знакомых семьи, ни мне, ни Миле этот разговор был неинтересен, и мы, извинившись, ушли с веранды. Она пошла в дом, а я прогуляться по участку. Видеть никого не хотелось, и я отошла подальше, в самый конец участка, на берег реки. В этом месте берег был чрезвычайно крут, не сломав шеи, не спустишься, отсюда открывалась чудесная панорама. Это место мне очень нравилось, но пришла я сюда всего второй раз — с ребенком здесь находиться опасно, а без ребенка я бывала нечасто. Кто-то славно придумал сколотить здесь скамеечку под жасминовым кустом. Куст набрал бутоны, но еще не зацвел, и я подумала, как прекрасно будет сидеть на этой лавочке потом, когда он зацветет. Я услышала тихий не то шелест, не то вздох и повернула голову. Возле противоположного конца лавочки стоял мужчина, непонятно откуда появившийся, и пристально смотрел на меня холодным, неприятным взглядом. У меня мелькнула мысль, что он приехал вместе с хозяином, может, это его охранник, ведь у богатых людей почти всегда бывают охранники. Вполне подходит на эту роль, столько скрытой силы в непринужденной вроде бы позе. Я уже открыла рот, чтобы поздороваться, но тут увидела в его темных, коротко стриженных волосах выделяющуюся седую прядь. Меня вдруг захлестнул панический ужас, и тут еще незнакомец протянул руку в мою сторону, то ли призывая к молчанию, то ли, наоборот, собираясь заговорить. Я мгновенно сорвалась с места и побежала так, словно за мной гнался разъяренный носорог, хотя меня никто не преследовал. Пролетев на одном дыхании весь участок, я замедлила бег и перешла на шаг лишь перед домом, не хотела, чтобы кто-нибудь видел, как я несусь, словно взбесившийся осел. На веранде никого не было, я ушла к себе и долго стояла под душем. Вода успокаивает, а я хотела избавиться от малейших остатков недавнего ужаса. Мне было стыдно за свою глупость и к тому же досадно, ведь я могла узнать что-то важное, если бы не сбежала так поспешно. Но тут я представила себе, как стою и разговариваю с незнакомцем, и страх, вроде бы растворившийся, шевельнулся во мне снова. Не знаю, почему его боялась Аська, у нее могли быть для страха конкретные причины, я же боялась его беспричинно.

Остаток дня прошел совершенно бездарно, никто никуда не пошел, все были какие-то вялые, перебрасывались ничего не значащими фразами, листали журналы, смотрели телевизор. Ребенок против обыкновения не лип ко мне, часто посматривал в мою сторону, но не подходил, играл на ковре в гостиной новыми игрушками, что привез ему дед, и был каким-то тихим. Никто не проявлял беспокойства по поводу заторможенности ребенка, я тоже лезть не стала. За ужином Алексей Степанович обронил вдруг, что привез свою секретаршу сюда до завтра, она-де много работает, пусть подышит чистым воздухом. Ему никто не возражал, пусть дышит. Маринка, зондируя почву, сказала, что мы с ней думаем пойти сегодня на танцы. Мать повела глазами в сторону отца, а тот, слегка помолчав, выдал, что мы обе давно вышли из того возраста, когда бегают на танцульки. Что касается меня, тут он пас, я имею право идти куда хочу, но что касается Маринки, то им надо поговорить сегодня вечером. Маринка надула губы, но возражать отцу не стала. Я решила, что этот разговор он придумал только сейчас, как предлог, чтобы не отпускать дочь. По поводу самих танцев я не расстраивалась, просто с приездом хозяина дома атмосфера стала напряженной, а тут еще встреча на скамейке у обрыва. Не уехать ли мне завтра в Москву? Да, но как воспримет мой отъезд Маринка? Боюсь, она будет не в восторге, а еще мне совсем не хочется, чтобы ее деспотичный отец посчитал мой отъезд бегством от его бдительных и недобрых глаз. Утро вечера мудренее, завтра будет видно, как мне поступить. Кое-как добив вечер, все разошлись по своим комнатам. Готовясь ко сну, я вдруг задалась глупым вопросом: придет ночью Алексей Степанович в комнату к Миле или будет изображать примерного супруга? Опомнившись, я отругала себя за такие пошлые мысли и только протянула руку, чтобы выключить свет, как услышала в коридоре шаги. Я так и стояла, замерев с протянутой рукой, когда в мою дверь раздался легкий, но уверенный стук. Запахнув потуже халат, я отозвалась. Нет, не к Миле, а в мою комнату пришел сегодня ночью хозяин дома. Я пригласила его сесть на легкий табурет без спинки, а сама села на кровать, стульев в комнате не было. Он долго не начинал разговор, думал о чем-то, смотрел в пол, играя поясом шелкового халата, очень длинного, из-под которого виднелись такие же шелковые брюки.

Наконец, обдумав что-то, он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза жестким немигающим взглядом:

— Кто вы? Откуда и зачем появились?

— Я троюродная сестра Насти, она позвонила мне и попросила пожить у нее в квартире, пока она будет отсутствовать.

— Насколько я знаю, нет у нее никакой сестры. Ну хорошо, допустим, что ты и вправду сестра. Когда ты приехала и как смогла попасть в квартиру?

Судя по задаваемым вопросам, он, конечно, мог меня принять и за домушницу, правда, для домушницы я что-то слишком задержалась. Но нет, не так все просто. Я чувствовала, видела по глазам, что он не только не верит ни одному моему слову, но он знает, что Аська мертва, убита, может быть даже по его приказу. Вот влипла так влипла, попала в мышеловку. Недаром умные люди говорят, что бесплатный сыр бывает только в мышеловках, я этим сыром уже две недели питаюсь, а теперь мне еще и хвост прищемят. При всем этом водовороте мыслей я была холодна и собранна, словно и в самом деле была Аськиной сестрой. А почему бы и нет? Зачем-то угодно было случаю свести нас вместе в кафе, кем-то же мне надо быть, буду сестрой. Я пожала плечами:

— Я приехала 23 июня, как мы с Настей и договорились. Живу за городом, приехала на электричке. Настя встретила меня на вокзале и повезла к себе. Дома она дала мне ключи, сказала, что холодильник полный, а если чего не хватит, то вот деньги, и что я могу пользоваться ее машиной, пока она не вернется. Вот и вся история, ничего таинственного в ней нет.

Алексей Степанович буквально сверлил меня взглядом, но я держалась стойко. Число я назвала настоящее, то число, когда я появилась в Москве и когда убили Аську, пусть попробует опровергнет.

— Почему же она оставила машину, на чем поехала и куда?

— Зачем оставила машину, я не знаю, куда поехала, тоже не знаю, она мне не говорила, а я не спрашивала, мы не слишком с ней дружны. Знаю только, что из дома она поехала на такси. Уходя, сказала: «Если что, не поминай лихом» — и засмеялась.

Сама не знаю, зачем я придумала Аське эту последнюю фразу, как-то она сама придумалась и вылетела. Услышав мои слова, Алексей Степанович словно бы вздрогнул внутренне, нет, по нему ничего видно не было, но я почувствовала.

— Насколько я понял, речь шла о двух неделях, они уже прошли, ну и где же она?

— Вы меня спрашиваете? Откуда мне знать? Мне она сказала, что постарается уложиться в две недели, наверно, не уложилась. Поскольку я не знаю ни куда она поехала, ни по каким делам, то и судить, почему она задерживается, не могу. Но думаю, что скоро она появится.

Тут у него в глазах что-то мелькнуло, и он спросил меня с безразличным видом:

— Что, она даже не звонила, не предупреждала, что задерживается?

— Нет, не звонила, да у нее и телефона-то нет.

— Есть у нее телефон, мобильный, если не взяла с собой, то где-нибудь в квартире валяется, может, отключен. Ну ладно. И что ты собираешься делать?

— Ждать ее приезда, я же обещала.

— Интересно, чем ты таким занимаешься, что спокойно можешь по первому зову сестры, с которой даже особенно не общаешься, все бросить, приехать и ждать неизвестно сколько времени? Ты что, не работаешь, тебя муж содержит или любовник, как же они отпустили тебя одну?

— Никто меня не содержит и не держит, как собаку на привязи. Обеспечиваю себя сама, я дизайнер по интерьеру квартир, свободный художник в некотором роде. А сразу согласилась приехать потому, что мне и по своим делам надо было в Москву, пора налаживать здесь связи, дома мне стало тесно, заказов нет.

— Ну и что, наладила связи?

— Пока нет, была на выставке стройматериалов, вроде бы появилась зацепка. Надо бы поездить по магазинам, а меня занесло сюда к вам на дачу, думала, на два дня, а закрутилась с ребенком и задержалась. Но надо ехать и по делам, и Настя могла уже приехать, а меня нет.

Я слушала, как легко мой язык переплетает большую ложь с маленькой правдой, и удивлялась сама себе.

— Ну-ну, дизайнер, говоришь? А если я закажу тебе кое-что отделать?

Опять влипла, но блефовать, так уж до конца.

— Если вы серьезно, то я буду очень польщена, такой серьезный клиент только упрочит мой деловой имидж.

— Не все так быстро, а что касается твоей Насти, то не дергайся, в квартире никого нет.

Он встал, собираясь уходить, ночной допрос был окончен, капкан разжал свои челюсти и отпустил жертву на волю, но вот надолго ли?

Я окликнула его у двери:

— Алексей Степанович! А почему вы меня расспрашивали? Вы что, меня за воровку или наводчицу приняли? Или просто волнуетесь, с кем дружит ваша дочь?

Тут я впервые увидела его улыбку, даже и не улыбку, а намек на нее, слегка раздвинутые губы.

— Так, девочка, так. Если ты ни в чем не замешана, то и должна была это сказать, — проговорил он очень тихо, словно для себя, и добавил чуть громче: — Спокойной ночи!

Ничего себе, спокойной ночи! Да после такой нервотрепки разве уснешь? И опять я не угадала, уснула почти сразу.

Утром я проспала и явилась к завтраку последней. Сегодня все выглядели бодрее, чем накануне. После завтрака Валерик запросился на пляж, просился он у деда, но оглядывался на меня. Дед милостиво согласился и неожиданно попросил взять с собой Милу, причем обратился он с этой просьбой не к дочери, а ко мне. Мила сразу скуксилась и сказала, что она бы с удовольствием, но у нее нет купальника. Осмотрев секретаршу, я предположила, что ей вполне подойдет мой купальник, у меня есть запасной. Не знаю, что ей не понравилось — сравнение наших с ней фигур или то, что придется надевать чужую вещь, — но она скривилась, хотя и промолчала. Я принесла ей розовый с белым купальник, и мы вчетвером отправились на пляж.

До пляжа ребенок был все еще немного заторможенный, но, раздевшись, снова стал прежним, оживленным и шумным. Мы с ним много возились и долго пробыли в воде, на этот раз ему удалось проплыть дальше, чем получалось ранее. От радости он визжал и брызгался, я, смеясь, заслонялась от него руками. Неожиданно я почувствовала жжение в затылке. Повернувшись, увидела на берегу мужчину в голубых джинсах и черной футболке, он не стесняясь рассматривал все доступные взгляду части моего тела, — это был вчерашний незнакомец. Я разозлилась на его преследование и бесцеремонность и уже открыла рот, чтобы отбрить его как следует, но Валерик подгадал именно этот момент, чтобы, прыгая, упасть мне под ноги. Я не устояла и шлепнулась, подняв целую тучу брызг. Когда я поднялась и выудила хохочущего мальчишку, незнакомца на берегу уже не было. Выйдя на берег, я хотела спросить у Маринки, тот ли это мужчина, о котором она рассказывала, но мне опять не повезло. Нет, на этот раз она не спала. Но, предоставленные самим себе, они с Милой уже не только не смотрели в разные стороны, но, лежа на сдвинутых топчанах, увлеченно обсуждали последний показ парижской моды. Я вздохнула, даже если бы мимо них прошли сейчас марсиане в скафандрах, они бы и то не заметили.

Глава 7

РУСАЛКА

Когда мы вернулись с речки, дом гудел от наплыва гостей, как муравейник. Ну да, сегодня же суббота, вот все и устремились за город. Я пригляделась повнимательнее — гости не были похожи на обычных семейных гостей, которые ходят друг к дружке по субботам на чашку чая или бокал вина. Были одни мужчины, в основном молодые, мне бросились в глаза два здоровенных бугая, из тех, которые в бандитской иерархии именуются «быками». Интересно, по какому случаю сбор? Пока я таращила глаза, чрезвычайно оживившаяся Маринка уже липла к какому-то типу, как и она, слегка полноватому, с темно-русыми кудрями, голубыми, слегка навыкате глазами и чувственными полными губами — смерть девкам. Я сразу почувствовала, что такой тип мужчин мне до тошноты не нравился. Хотя, может быть, мне вообще мужчины не нравятся? Ведь все, кто ни встретится, вызывают у меня неприятие. Мои интригующие догадки по поводу моего предположительного мужененавистничества бесцеремонно перебила Маринка, подтащив ко мне своего кудрявчика.

— Ася, лапа, отгадай, кто это? — игриво улыбнулась она мне.

Я только хотела ответить, что никак не могу знать, как меня вдруг осенило, что это может быть ее бывший муж, Валеркин отец, ведь навещает же он когда-нибудь своего ребенка? И я уже стала отыскивать у него похожие черты, но Маринка проговорила ликующе:

— Это же Вадик!

На что я пожала плечами, правда, тут же опомнилась, ах да! Это же второй воздыхатель бедной Аськи, ну и вкус у нее был! Вадик уже говорил что-то, и наклонял голову, и шаркал ножкой, и лобызал руку, причем не одну, а, как и Жека, сразу обе. Однако сквозь влажную негу расчувствованных Вадиковых глаз проступала настороженная цепкость.

За обеденным столом, вернее, столами я продолжила свои наблюдения. Не считая нас шестерых, добавилось еще семь человек. Помимо уже знакомого Вадика и примелькавшихся «быков», было еще двое молодых мужчин и двое постарше. После обеда ребенка увели спать, взрослые рассыпались на кучки в гостиной и на веранде. Вадик, как хороший петух, успевал распустить хвост и обслужить мужским вниманием и Маринку, и меня, но вот на Милу он свое обаяние не распространял, должно быть, на нее было наложено табу, как-никак хозяйская добыча. Она с утомленно-скучающим видом просматривала в сторонке какой-то журнал, наверно, ждала, когда ее отвезут в город. Вадим выказывал мне все признаки скороспелой влюбленности. Вяло отбиваясь от его комплиментов, я размышляла, что если даже и ошиблась насчет второго дна его взглядов, то он, будучи Аськиным кавалером и зная, что я ее сестра, не задал мне ни одного вопроса о ней, не высказал никакого беспокойства ее затянувшимся отсутствием. А ведь должен был бы. Такое поведение наводило меня на невеселые мысли. Раздумывая об этом, я не заметила, как пролетели два часа.

Проснулся Валерик, спустился вниз и немедленно принялся канючить, чтобы мы с ним опять пошли на речку. Я была бы только рада улизнуть подальше от всех этих типов, но Алексей Степанович, откуда-то вдруг вынырнувший, предложил свой план развлечений для нашей троицы. Говорил он вежливо и улыбался приветливо, но так, что не откажешься. Он предложил нам прокатиться на машине в Звенигород, погулять по городу, зайти в магазины. Когда мы втроем — Маринка, Валерик и я — послушно пошли к выходу, он, словно только что надумав, велел взять сопровождающего для надежности, как он это определил. Сопровождающий — конечно, им был Вадик — уже ждал нас на ступеньках. Маринка вся залучилась от счастья, я сглотнула и промолчала. Но это было еще не все, ехать нам предписывалось на черной «Волге» с шофером, опять же — для надежности. В городе шофер не остался в машине, а таскался везде за нами, и я отметила, что у них с Вадиком было разделение обязанностей: шофер присматривал за Маринкой с Валериком, а Вадим за мной.

Маринка с удовольствием ходила по магазинам и даже, купила себе разноцветную юбку, похожую на цыганскую, и какие-то мелочи. Предложила и мне что-нибудь себе присмотреть, а она заплатит. Вежливо поблагодарив, я отказалась. Меня вдруг заинтересовала истинная подоплека назойливого ухаживания Вадима, он ходил за мной как пришитый. Улучив момент, я, сделав вид, что хочу кое-что примерить, улизнула. Спрятавшись, я стала наблюдать за ним. Сначала он вел себя спокойно, потом занервничал, потом здорово разозлился. Вел он себя не как ухажер, волнующийся, не случилось ли что с его девушкой, а как конвоир, потерявший своего поднадзорного. Я убедилась в своих подозрениях и подошла к нему с чарующей улыбкой на устах. Но улыбалась я напрасно, Вадима моя улыбка не очаровала. Не сдержавшись, он довольно злобно спросил, где я была.

Я сделала круглые глаза и надула губы:

— А что такое, Вадик? К чему эти вопросы? Что такого ужасного я сделала?

Сказать ему было нечего, и он буркнул что-то маловразумительное. Зато после моей детской выходки он почти целый час не приставал ко мне со своими приторными комплиментами и нежностями.

Когда мы вернулись на дачу — я задумчивая, ребенок усталый, а Маринка довольная, — здесь дым стоял коромыслом! Причем и в переносном, и в буквальном смыслах — жарили шашлыки. Мила не уехала, была печальной и, я бы сказала, жалкой. В самом деле, шеф приволок ее на дачу к чужим людям, которые относятся к ней с плохо скрываемой неприязнью, вещей у нее при себе нет. Элегантный светло-бежевый костюм, который годится только для города, давно в плачевном виде: запылился, измялся. Ей бы сейчас джинсы надеть, жаль, что у меня здесь только одни, а Маринкины ей не подойдут. Тем временем пикник набирал обороты, все шумели и суетились, и от этого шума казалось, что народу гораздо больше, но потом я увидела, что и в самом деле появились две какие-то, похоже, семейные пары. Позже выяснилось, что это соседи по даче. Я все раздумывала, чем бы мне подбодрить Милу, но тут ее разлюбезный шеф приметил, что его секретарша сидит в кресле, когда все суетятся, и велел ей пойти пособирать хвороста для костра на участке или за его пределами. Меня указание разозлило, ну надо же! Как будто мало здесь молодых мужиков, привык командовать ею на работе, вот и здесь продолжает.

И я конечно же встряла:

— А вот интересно, для такого грязного дела выдается спецодежда или потом сразу новый костюм покупается?

Алексей Степанович оглядел костюм своей несчастной секретарши, махнул рукой в знак отмены приказа и буркнул в мою сторону:

— Умная больно! Ты в брюках, вот взяла бы и заменила ее, — но буркнул не зло, а так, по инерции.

Мила, уже приготовившаяся к трудовым свершениям с улыбкой на лице, больше напоминающей болезненную гримасу, плюхнулась обратно в кресло, не скрывая своего облегчения. Поблагодарила она меня за мое заступничество уже обычной улыбкой, но все же вялой.

Я спросила ее:

— Ты чего такая кислая, есть, пить хочешь или болит что?

— А ты разве не пойдешь за хворостом? Алексей Степанович ведь тебе велел, — спросила она, уклоняясь от ответа.

— Даже и не собираюсь — кому он нужен, тот пусть и принесет, да и мужиков хватает. Ну так что с тобой?

Прежде чем ответить, Мила покрутила головой, проверяя, нет ли кого рядом. Можно было надеяться по этому жесту, что сейчас она откроет мне нечто эдакое, загадочное и волнующее. Напрасные надежды! Оказалось, что близятся ее критические дни, сильно болит живот, а у нее с собой нет ни анальгина, ни прокладок, ни даже запасных трусов. Шеф, забирая ее с собой прямо из офиса, сказал, что они едут всего на два-три часа. А я-то еще раздумывала, почему это я не люблю мужчин. Пусть скажет спасибо ее шеф, что я не обладаю никаким, хотя самым завалященьким даром каратэ, чтобы свернуть ему шею. Облегчив душу такими мыслями, я занялась перевоспитанием своей собеседницы.

— Неужели нельзя было сказать мне, Марине или Нине Федоровне?

— Живот стал сильно болеть только недавно, ни тебя, ни Марины не было, а обращаться к Нине Федоровне я не буду.

Я посмотрела на нее и поняла, что и в самом деле — умрет, но не будет. Что ж, какие бы грехи ни были у нее на совести, но сейчас ее стоило пожалеть. У меня с собой ничего не было, у Маринки, может, и есть, но она сейчас где-то в саду, но, кажется, я знаю, что делать. Я взяла Милу за руку и, невзирая на ее робкое сопротивление, повела на кухню. Мария Сергеевна, домработница, хлопотала как пчелка ввиду наплыва гостей, но, выслушав меня, как истинная женщина, прониклась моментом и сказала, что сейчас все поправит. Начало ее поправок несколько удивило меня: она поставила перед Милой чашку чаю, капнула туда немного ликера и положила ложку меда. Выставила блюдо с пирожками и, сказав: «Я сейчас!» — исчезла. Отсутствовала она минут пятнадцать, за это время Мила не только выпила чай, но и прикончила не менее четырех пирожков, а они были не маленькие. То ли на нее на нервной почве жор напал, то ли она за обедом не ела. Мария Сергеевна принесла не только прокладки, но и трусы и джинсы, все это она позаимствовала в комнате Маринки. Мила начала возражать, но добрая женщина ей объяснила, что прокладок навалом всяких и разных, трусиков тоже, эти новые еще, а брюки, наоборот, старые, Маринке давно малы, так что и говорить не о чем. В завершение она достала из шкафчика анальгин. Мила его пока принимать не стала, боль немного утихла, но взяла, вдруг потом понадобится. Неприятности были устранены, и мы пошли вливаться в число участников пикника. Мила боялась надолго исчезать с начальственных глаз, вдруг шеф начнет ее искать, а не найдя, разгневается, правда, она боялась, что, увидев на ней брюки дочери, он тоже может разозлиться, да и сама Маринка тоже. Я уверила ее, что никто не узнает на ней этих брюк, включая их бывшую хозяйку, а скорее всего, вообще никто не обратит внимания, во что она одета.

Сама я пошла искать Валерика, было начало десятого, ему пора было ложиться спать. Я подозревала, что в связи с наплывом гостей Нине Федоровне сейчас не до внука, а рассчитывать на благоразумие Маринки у меня не было причин. Все было почти так, как я и думала. На Милу никто не обратил внимания, Нина Федоровна летала мухой, выполняя пожелания гостей и мужа, вот только Маринка пожаловалась мне, когда я ее спросила о сыне, что уже дважды пыталась увести его спать. Один раз даже довела до дома, но он ускользнул и носится теперь по саду, возбужденный смехом, шумом, аппетитными запахами, а больше всего костром. Именно к костру я и отправилась и тут же отловила непослушного мальчишку. Схватив его на руки, я собралась нести его в дом, невзирая на брыкания и вопли, но тут на меня напустилась какая-то женщина, очевидно гостья с соседней дачи, она явно приняла меня за гувернантку:

— Вы что себе, милочка, думаете? Почти десять часов, а бедный ребенок еще не спит! Поменьше надо на кавалеров смотреть, а побольше заниматься своими непосредственными обязанностями. — Голос у женщины был громкий и визгливый, весь шум как-то сразу стих, и отчетливо было слышно ее каждое слово.

Нина Федоровна, которая расставляла в этот момент блюда, только что принесенные ею с кухни, покраснела от смущения и хотела пуститься в объяснения со вздорной бабой, но я не дала. Открыв свой изящный ротик, я громко, но без визга довела до сведения скандалистки, а заодно и всех присутствующих, что, покуда в саду стоит такой шум, ни один нормальный ребенок спать не сможет и что если они в состоянии понять это, то пусть найдут другое место для своих ночных оргий! Во время своего выступления я искала глазами Алексея Степановича, нашла и получилось так, что основной упрек адресовала ему. Мне показалось, что у него на лице мелькнула усмешка. Я повернулась и гордо зашагала с ребенком к дому, услышала, как хозяин командует брать бутылки и тарелки с едой, и поняла, что победа осталась за мной, пикник куда-то перемещается.

Я умыла ребенка, переодела, уложила под легкое одеяло, рассказала две сказки и спела одну песню. На все у меня ушло чуть больше получаса. Я удивилась своим сказочным и песенным талантам, и тут же полезли мысли о моем собственном ребенке, который, может быть, где-то ждет меня. Думать на эту тему я себе запретила еще несколько дней назад, поэтому постаралась переключиться. Внизу меня ждал Вадик, он сообщил мне, что все пошли на речку, а он остался, чтобы сопроводить меня, а то я еще потеряюсь в темноте. Я помедлила, поскольку не решалась оставить спящего ребенка одного, но тут вошла Нина Федоровна, неся в руках грязные тарелки. Она меня успокоила, сказав, что сама присмотрит за мальчиком.

Когда я пришла, все уже были навеселе или почти все. Мелькнувший в толпе Алексей Степанович со стаканом в руке показался мне трезвым, трезвым был и один из молодых людей, который повсюду следовал за ним как тень, похоже телохранитель. Мой телохранитель Вадик сказал, что, мол, нехорошо, что мы трезвые среди пьяных, и предложил налить мне вина. Я согласилась, и он чуть ли не вприпрыжку бросился к импровизированному столу и, схватив первый попавшийся стакан, стал щедро плескать туда из разных бутылок. Я сделала вид, что не замечаю его подлых штучек, и спокойно поднесла стакан ко рту. Когда через пару минут он посмотрел, стакан был пуст больше чем наполовину. Вадик постарался скрыть улыбку, я тоже. Как будто сложно в густых синих сумерках, когда кругом полно народу, выплеснуть то пойло, которое он мне намешал, наивняк! Я не собиралась ни пить, ни есть, бродила бесцельно вокруг костра и вдруг услышала за спиной знакомый негромкий голос, говоривший кому-то:

— Пойми, дурочка, тебе нельзя сейчас возвращаться, здесь ты в полной безопасности.

Я незаметно повернулась, так и есть — шеф и его секретарша. Мила слушала своего начальника, расслабленно приникнув к нему, было понятно, что выпила она изрядно. Ее ответ я уже не слышала, потому что двинулась дальше, не хотела, чтобы они меня заметили.

Пройдя дальше по берегу, я дошла до высоких кустов. Отсюда хорошо были видны и весь этот балаган, и чудесные отблески костра в реке. Позади меня хрустнула ветка, и не успела я обернуться, мой рот закрыла чья-то рука, вторая рука обвила талию, и я оказалась крепко прижатой к стоящему за мной мужскому телу. Мне почудился мускусный запах. «Звериный», — подумала я.

— Не ори! — сказал мне в самое ухо приглушенный голос, и шею обдало жарким дыханием.

Я послушно закивала, руку с моего рта отняли, но я по-прежнему стояла прижатой к чьему-то горячему телу, и тревожный запах продолжал дразнить мои ноздри. Выждав несколько секунд и убедившись, что я не собираюсь поднимать шум, мой пленитель вполголоса продолжил:

— Не знаю, кто ты такая, но ты хоть имеешь представление, в какую паутину влезла? Хочешь кончить, как Аська? Уноси ноги, забейся в какую-нибудь нору, может, и пронесет… — Он явно собирался сказать что-то еще, но тут сбоку в кустах что-то сильно затрещало, кто-то охнул.

Человек сзади меня на мгновение замер, потом отнял от меня руки и тут же исчез, бесшумно канул в ночь. Но перед тем как исчезнуть, он не то лизнул, не то легонько укусил меня за шею. «Надеюсь, что он не вампир», — подумала я, совершенно ошеломленная, сбитая с толку неожиданным происшествием. Спина у меня горела, словно еще ощущала чужое прикосновение, а голова кружилась, хотя я ничего не пила.

Утром я встала как обычно, спустилась вниз. Нина Федоровна, Валерик и Алексей Степанович как раз садились завтракать, я села с ними. Ни Маринки, ни Милы, ни Вадика не было. Чуть позже Марина появилась, правда, аппетита у нее не было, но кофе и сок она выпила. Ребенок запросился купаться, я согласилась, а Марина заколебалась. С похмелья тяжело находиться на солнце, но, видимо, она решила, что родители с их неизбежными нотациями еще хуже, и потащилась с нами на пляж. Я обрадовалась компании и посоветовала ей взять зонтик от солнца. Она послушно пошла за зонтиком, а я нырнула в кухню, нашла в холодильнике банку пива и спрятала ее в пляжную сумку. На пляже по случаю воскресенья было много народу, и для Валерика сразу нашелся подходящий товарищ для игр, что было мне на руку.

Посматривая на ребенка, подсела к Марине на лежак и сразу приступила к делу:

— Слушай, Марин, а откуда этот Вадим взялся на вашей даче?

— Ну как откуда? Приехал, — ответила она, морщась от головной боли.

Видя, что так с ней каши не сваришь, я достала из сумки банку пива и подала ей. Она присосалась к ней, как пиявка, и через некоторое время у нее стало осмысленное выражение лица. Она обратила на меня благодарно-вопросительный взор.

Я повторила, изменив вопрос:

— Вадик что, знаком с твоими родителями, ведь он кавалер Насти?

Тут выяснились любопытные вещи. Оказалось, что Вадим работает в фирме отца Маринки, неизвестно, правда, кем, и что с Аськой его познакомила Марина, причем по его просьбе.

— Сначала он ухаживал за мной, но папахен такой зануда, сказал, что ему такой зять не нужен, ну тут он и переключился на Настю.

Маринкино бесхитростное объяснение ситуации выглядело достаточно правдоподобно, но меня как-то не убедило, пусть она считает как хочет, но тут что-то не то.

— Ну хорошо, а чего он за мной увивается, да и этот прилизанный Жека тоже, не пойму, чего им от меня надо?

— А чего тут понимать-то, ты женщина, а они мужчины.

— Ну и что? Что они, на каждую женщину бросаются?

— Скажешь тоже, на каждую. Да ты в зеркало на себя смотрела?

Было ясно, что, кроме этих банальных объяснений, я от Маринки больше ничего не получу, все, что могла, она мне уже сказала. Что ж, спасибо и за это.

Прибежал Валерик с жалобой на приятеля, что тот толкается. Я взяла ребенка, и мы пошли купаться. Сегодня было жарко, солнце шпарило, как в Сахаре, и мы с удовольствием плескались чуть ли не целый час. Рядом в воду полезла какая-то развеселая компания теток и мужиков, не то они с утра успели нахлестаться, не то с вечера не могли остановиться. Один из мужиков, самый пьяный, желая покрасоваться перед дамами, зашел глубже и стал показывать, как он умеет нырять. Я собиралась уже выйти на берег, но, отослав ребенка, осталась: не нравилось мне лихачество этого молодца, еще утонет. Нырнув несколько раз под одобрительные возгласы всей компании, он вдруг вынырнул с криком:

— Эй, люди! Там русалка, ща я ее достану, — и нырнул опять.

Сердце мое замерло от злого предчувствия. Он вынырнул, таща что-то за собой, и вдруг толкнул это что-то с силой вперед, хвастаясь с пьяных глаз своей добычей и желая, чтобы все ее видели. Тело колыхалось ничком в воде, видна была светлая то ли рубаха, то ли кофта, длинные светлые волосы плавали нимбом вокруг головы. Одна из женщин заголосила. Разом протрезвевший ухарь перевернул тело лицом вверх. Я уже поняла, кого сейчас увижу. Передо мной плавало Милочкино лицо с широко открытыми, навек испуганными глазами. Я повернулась и пошла на берег, подхватив ребенка на руки и стараясь как можно быстрее унести его.

Вслед послышалось чье-то:

— Вот тебе и русалка!

Глава 8

ПОЧТИ ПО ДЮМА

Подойдя к дремлющей под зонтом Марине, я толкнула ее, а когда она недовольно открыла глаза, бросила ей:

— Одевайся, уходим, — и стала быстро одевать притихшего мальчика.

Маринка заартачилась, но мне было не до церемоний, и я рявкнула:

— Или ты одеваешься, или остаешься одна, мы уходим. Ну?

Тут она увидела наконец все увеличивающуюся толпу на берегу, услышала испуганные возгласы, испугалась и стала поспешно собираться. Я не стала ее ждать, не маленькая, догонит, я досадовала на себя, что промедлила и не увела ребенка раньше, и в то же время понимала, что догадки догадками, но я не могла уйти, не удостоверясь, что это Мила. Маринка догнала нас в тот момент, когда ребенок, чье молчание тревожило меня, спросил:

— А почему эта тетя лежала в воде, она заболела? Я вздохнула с облегчением, главное, что он заговорил, и ответила ему спокойным голосом:

— Да, она немножко заболела, долго купалась и была на солнце без головного убора, вот ей и стало нехорошо, но сейчас ей помогут, и она выздоровеет.

— Да, я знаю, без кепки нельзя быть на солнце, а то голова заболит, — сказал повеселевший Валерик с важностью, что он знает такие нужные вещи, а тетя нет.

Маринка слушала наш разговор, побледнев и вытаращив от ужаса глаза. Она хотела что-то спросить, но я показала ей глазами на ребенка, и она послушно закрыла рот. Я стремилась как можно быстрее дойти до дачи и уведомить о случившемся Алексея Степановича, но на половине дороги мы его встретили. Он шел быстрым шагом, за ним неизменный телохранитель, сзади, поднимая пыль, топали два «быка». Мы обменялись с ним быстрым взглядом, Маринка потянулась к нему что-то сказать, но он бросил:

— Идите домой, — и даже не остановился.

Не знаю уж, как это могло произойти, но только я по его взгляду прочитала, что он знает о случившемся. Когда он уже скрылся с глаз, я подумала, что, должно быть, на пляже был кто-то из его соглядатаев, вот только как он успел так быстро сообщить? Ах я недотепа! Позвонил по сотовому — и все дела!

На даче все уже были в курсе, я поняла это по остановившемуся взгляду Нины Федоровны и заплаканному лицу домработницы Марии Сергеевны. Маринка поняла, что все вокруг все знают, одна она не в курсе, и закричала в раздражении:

— Кто-нибудь мне скажет, наконец, что происходит?

Я пошла дальше с Валериком, который не обратил на выкрик матери никакого внимания, а она осталась на веранде. Вскоре мальчишка уже возил игрушечный поезд по полу, с увлечением пыхтел, подражая звукам паровоза. Я сидела в кресле без сил и только надеялась, что кто-нибудь уже все объяснил Марине, я сейчас не в состоянии говорить об этом. Я вспомнила, как вчера вечером пыталась помочь Миле выпутаться из ее мелких женских неприятностей, а сегодня… К горлу подступила тошнота. Господи! Что же это за жизнь?! На моих глазах погибает уже вторая молодая женщина! Я раскачивалась в кресле, обхватив себя руками и беззвучно воя, со стороны могло показаться, что я убаюкиваю сама себя. Ребенок смеялся, ползая за поездом, за окном заливались птицы, пахло розами из сада, а из кухни доносился аромат свежесваренного кофе — жизнь продолжается в этом мире, прекрасном и ужасном!

Обедать я не пошла, кусок не полез бы мне в горло. Я все бродила по саду, словно заблудившаяся тень. Да и не было привычного обеда, на стол ничего не подавалось, кто хотел есть, перекусывал тем, что под руку попадется. Хозяин приехал вечером. Я читала в гостиной Валерику книжку про Карлсона. Помимо него, слушателей у меня оказалось много, все оставшиеся в доме жались друг к дружке и, не сговариваясь, собрались в гостиной. Алексей Степанович был угрюм, но спокоен, сказал, что голоден и через пятнадцать минут будет готов к ужину. Это заявление мужа вывело из прострации Нину Федоровну, и она поспешила на кухню осведомиться об ужине. За столом, помимо домочадцев и меня, были еще Вадим, телохранитель и два «быка», все ели молча, не поднимая глаз. Мужчины пили водку, предложили выпить женщинам, но мы отказались, даже Марина. То ли она не любила водку, то ли выпивка на глазах у родителей не доставляла ей удовольствия.

В конце ужина Алексей Степанович обвел глазами присутствующих и сообщил следующее:

— Вы все в курсе того, что случилось. Милиция еще работает на месте происшествия, но я разговаривал со следователем, они считают почти установленным фактом, что это несчастный случай. Пьяные часто лезут в воду освежиться и тонут, именно так и произошло. Очень жаль, конечно. Я полагаю, что разговоров в доме на эту тему больше не будет.

Никто никак не прокомментировал его слова, и, когда он обвел тяжелым взглядом присутствующих, все опять опустили глаза. Все, кроме меня, я выдержала его взгляд, но ничего не сказала. После того как все разошлись по комнатам, я тоже ушла и долго сидела на балконе, качалась в кресле, думала. Я не верила, что Мила утонула сама. Но что я могла сказать по этому поводу? Что я видела поздно вечером Милу вместе с Алексеем Степановичем? Ну и что? Поговорив, они могли тут же разойтись в разные стороны. И она действительно была пьяна. В чем можно было обвинить ее шефа — что не уследил за ней? Но она взрослый человек, а у него куча гостей, которые требуют внимания. С другой стороны, мог ли он убить ее? Я не сомневалась, что он мог бы убить любого, кто встал бы у него на пути, а уж сам или приказав кому-то, — не суть важно. Но вот стал бы он делать это таким образом? Это весьма сомнительно. Пусть все было сделано под несчастный случай, ну не дурак же он, в самом деле, убивать человека на своей даче. Да еще собственную секретаршу, которую сам же и привез сюда. Нет, это явно не он. Но вот кто-то, какой-то Икс, кто хотел насолить ему, подставить его, но не прямо, а завуалированно, этакая скрытая угроза — это больше похоже на правду. Но тогда на первый план выдвигается незнакомец, изловивший меня в кустах. На него вполне можно подумать, вполне, но… не хочется. Сама не знаю почему, просто не хочу представлять его в роли убийцы и все. Глупое женское упрямство. Что он мне советовал? Скрыться, найти нору и забиться в нее? Нет у меня никакой норы, совершенно никакой, да и поздно мне забиваться в нее, боюсь, что поздно. Я согласна с ним, что попала в паутину, прямо в центр ее. Может, это и глупо, но у меня какая-то уверенность, что если я и могу уцелеть, то именно не прячась, а пребывая на самом виду. Будущее покажет, кто прав. Было уже поздно, и я отправилась наконец в постель.

Едва я ступила с балкона в комнату, ко мне вошел, не постучавшись, а как-то коротко царапнув по двери, Алексей Степанович. Он опять был в длинном шелковом халате с тяжелым поясом, но не темно-синем, как в прошлый раз, а в темно-зеленом, на изломах ткань отливала малахитом. Выглядел он уставшим, под глазами резче обозначились морщины, в углах рта залегли складки. Я молча присела на кровать. Он садиться не стал, а прислонился к балконной двери. Помолчали.

— Что ты будешь делать? Вернешься в Москву?

— Я еще не говорила об этом с Мариной, но хотела бы завтра вернуться.

— Будешь заниматься поиском выгодных клиентов и заказов?

Я промолчала.

— Ты вот что, не суетись пока, я, может быть, предложу тебе кое-какую работу, но не по дизайну, уж извини. — Он усмехнулся, но не весело.

Я ждала, что он скажет дальше. По его виду, по тому, как он вошел ко мне сегодня, как стоял у балконной двери, я отлично понимала, что, хотя разговор этот чем-то важен для него, пришел он ко мне не из-за него, поговорить со мной он мог в любое время. Пауза затянулась, и я пришла на помощь ему, а заодно и себе, чтобы закончить наконец этот разговор, этот трудный день и лечь спать.

— Вы пришли ко мне не за утешением, вряд ли оно вам нужно, вы достаточно сильный человек, вы пришли за моим телом. Видно, у вас уже выработалась привычка иметь в своем распоряжении молодое женское тело, вот и пришли, хотя и не доверяете мне. Зря! Я имею в виду, зря пришли. Моим телом вы располагать не будете ни сейчас, ни потом. Милу я вам не заменю. Что касается дела, то подожду, что конкретно вы мне хотите предложить, тогда и поговорим, если не передумаете, конечно. Где меня найти в Москве, вы знаете.

Огонек ненависти вспыхнул в его глазах, погорел и погас. Тяжело ступая, он повернулся и вышел из комнаты.

Я уехала в Москву на следующий же день. Встала рано, как ни странно бодрая, настроение хорошим назвать было нельзя, но вполне терпимое, если учитывать вчерашние обстоятельства. Пока все спали, я сбегала на речку, искупалась. В воде меня не оставляло ощущение, что за мной кто-то наблюдает, и я несколько раз нервно оглядывалась, но возле пляжа кустов не было, где, спрашивается, мог прятаться наблюдающий?

После купания, повесив купальник сушиться, я пошла на кухню. Мария Сергеевна хлопотала с завтраком, увидев меня, огорчилась, что у нее пока еще ничего не готово. Я успокоила ее, заявив, что мне достаточно чашки кофе, можно растворимого, и бутерброда. Женщина разворчалась, что не хватало ей еще травить меня растворимой гадостью. Не прошло и пяти минут, она налила мне из турки ароматный и крепкий кофе и сделала пару бутербродов. Мое замечание, что не мешало бы ей самой сесть и позавтракать как следует, она отмела, сказав, что позавтракала еще час назад и кофе на завтрак она не пьет, чай тоже, только свежий сок.

Когда я, собрав свои нехитрые пожитки, спустилась вниз, все домочадцы завтракали на веранде. Я поблагодарила за гостеприимство и попрощалась коротко со всеми разом, сделав исключение только для Валерика. Я погладила его по голове, попросила вести себя хорошо и не капризничать, обещала навестить его, как только смогу. Мальчик еще окончательно не проснулся, глазенки у него были сонные, он никак не отреагировал на мои слова, наверно, не понял их. Хозяин кивнул мне, но глаз от тарелки не поднял. Нина Федоровна вздохнула и пригласила приезжать еще. Маринка заерзала, хотела что-то сказать, но, поглядев на угрюмого отца, вскочила из-за стола и бросила, что проводит меня до машины. Вадик молча помахал мне рукой, выглядел он как-то вяло и невыразительно. «Быки», наскоро прожевав и проглотив что-то, вполне членораздельно и дружно сказали мне «до свидания» и даже улыбнулись, вежливые люди, оказывается! Маринка чуть ли не за руку потащила меня к машине, так ей хотелось поскорее скрыться от родительских глаз. Но как только мы оказались в гараже, прохладном и полутемном по сравнению с верандой, уже нагретой солнцем, Маринка стала упрекать меня, что я бросаю ее на съедение старикам, и заныла, что тоже хочет в Москву.

— Мамахен, может, и отпустила бы меня, но вот папахен — такой вредина! Сказал — сиди с ребенком здесь, нечего в такую жару болтаться в городе. Можно подумать, что здесь Арктика. И на танцы так и не сходили, а так хотелось. Ой, ну, может, останешься, а? Ну хоть на пару деньков? Что, не хочешь? Я вообще-то тебя понимаю, я и сама теперь боюсь, после того что случилось, вот ужас! В воду теперь ни за что не полезу, хоть режь!

Я только пожала плечами — в воду Маринка и до этого случая не лазила, — чмокнула ее рассеянно в щеку и села в машину.

Москва встретила удушающей жарой и бензиновым смогом. В доме осталась только бакалея, но отправляться в поход по магазинам в полдень было бы безумием, и я отложила это мероприятие на вечер. Спать днем смысла не было, да и желания тоже, читать нечего. Мысль о книгах навела меня на размышления о бумагах вообще и об Аськиных в частности. Странно, но в ее квартире, кроме грошового романа, не было ни единой бумажонки, не считая туалетной разумеется, и я решила проверить, так ли это. Перерыла все, но нигде ничего не нашла. В изнеможении рухнула в кресло, и тут мой взгляд упал на журнал «Вог», который валялся на нижней полке журнального столика. Стоп! А он-то откуда взялся? Я его не покупала, это точно. Какое-то время я в недоумении таращилась на него, но тут у меня в голове словно что-то щелкнуло, и я вспомнила, что этот журнал был в черном Аськином пакете вместе с дамской сумочкой без ручек. Я смотрела на журнал, не решаясь взять его в руки, словно он мог взорваться. Его присутствие здесь меня тревожило, ведь больше ни книг, ни журналов, ни даже открыток у Аськи не было. Но потом я резонно рассудила, что в самом журнале нет ничего особенного, обычное женское чтиво, вполне могла купить почитать, скажем, на сон грядущий, а что он один, так тоже ничего загадочного. Может, она регулярно покупала журналы, читала, а потом выбрасывала за ненадобностью. Я взяла журнал и стала листать его, даже прочитала статью о мехах. Много времени это не заняло, но мне представилась вдруг ванна, в которой я могла бы успешно убить время, и ощущение липкости тела. Захлопнув журнал, я кинула его на журнальный столик, но не рассчитала силу, он пролетел по столу и шлепнулся на пол. Вставать было лень, но я все равно собиралась идти в ванную, поэтому, покряхтев, все же выкарабкалась из кресла. Возле журнала валялся маленький розовый листочек, видимо, вылетел из него. Я подняла его и повертела, листок был чистым. Журнал я положила на место, а листок смяла в руке. Постояла несколько секунд, решая, куда же мне бросить его. Кроме мусорного ведра на кухне, больше некуда, и я поплелась на кухню, сжимая бумажку в руке. На кухне я открыла шкафчик, где стояло ведро, и стряхнула в него листок, чуть прилипший к руке. Короткого мгновения, пока он падал, мне хватило, чтобы увидеть, что на нем все-таки что-то написано. Я чертыхнулась и полезла в ведро, благо оно было чистое, достала листок, расправила его. Действительно, какие-то синеватые строчки, проглядеть я их никак не могла, значит, сначала их не было видно, а теперь они проявились, должно быть от тепла руки. Ничего себе! Прямо роман «Граф Монте-Кристо», но только там текст проявился от тепла горения, а у меня всего лишь от температуры тела. Ну и что мне с этим делать? Ведь ничего же не понятно. На листке было пять строчек в столбик: сначала следовала какая-нибудь латинская буква, а потом целый ряд цифр группами по три, по пять, а то и больше, без какой-либо системы. Цифры эти нельзя было соотнести ни с датами, ни с номерами телефонов. Конечно, с чем-то они очень даже соотносились, но это мог знать только тот, кто их написал, да еще Аська, которая, увы, уже ничего не расскажет. Откуда-то у меня было убеждение, что не Аська их писала, она была лишь передаточным звеном. Теперь мне предстояло решить, что делать с этой бумажкой, уж лучше бы я ее не находила. Поскольку я к этому моменту была уже в ванной, засунула бумажку в начатый пакет прокладок «Котекс» на каждый день, все равно я ими не пользуюсь, пусть валяется там. В теплой благоухающей ванне я валялась больше часа, после нее меня так разморило, что ни о каком походе по магазинам не хотелось и думать. Я сделала себе чаю и провалялась весь вечер в кресле перед телевизором. Мне ночью снилась какая-то невнятица: то я нахожусь в воде и за мной кто-то охотится, но кто именно, непонятно. То я в какой-то пещере в сундуке нашла шелковые свитки, а на них иероглифы, и мне почему-то до зарезу нужно их расшифровать, а я даже не имею понятия, какой это язык. Проснулась я в дурном расположении духа и поплелась под холодный душ — лучшее средство от ночных страхов. Позавтракала чашкой кофе с сырными крекерами, больше просто ничего не было. Пора было идти за покупками.

В ближайшем к дому магазине меня не устроил ассортимент сыров, мясо показалось жилистым, и я поехала в другой магазин. Там я смогла отовариться по вкусу и даже купила книжку Поляковой. Чем-то меня эта авторша привлекла, я явно обрадовалась, увидев ее: может, раньше она мне нравилась? Я сочла это хорошим знаком: может, мою память начинает мучить совесть, и она не сегодня завтра начнет колоться? Когда я загрузила пакеты в машину и была уже за рулем, меня окликнули. От ступеней магазина ко мне направлялся мужчина очень маленького роста, немного смахивающий на Де Вито, но потоньше и респектабельнее. Я вылезла из машины и захлопнула дверцу. При виде этого вроде бы безобидного карманного мужичка ледяной холод прошел по моему позвоночнику, но холод не страха, не тревоги, а как бы это поточнее выразиться, встречи с неведомым, что ли. Я чувствовала, что знаю этого человека, хотя не помню откуда.

— Ася! Асенька, здравствуйте, дорогая! Какая неожиданная встреча! Никак не ожидал увидеть вас в этом районе. А я здесь живу, знаете ли, да совсем недалеко: вот туда налево и еще чуть-чуть пройти. Вы ведь у меня не были, а я у вас был. А в здешние края вы как попали, по делам, вероятно?

Я слушала его, и у меня все плыло перед глазами. Все, что было со мной с момента приезда в Москву, я помнила, и этого человека в моих воспоминаниях не было, а он, тем не менее, называет меня Асей. Так что, я и в самом деле Ася? Я пыталась успокоиться, но не могла. Мужчина продолжал говорить, но заметил, что я не в себе, встревожился и схватил меня за руку:

— Ай-ай-ай! Дорогая, да вам нехорошо! Это от жары, конечно, такая невыносимая погода, я и сам от нее страдаю, вы же знаете, какой я чувствительный. Пройдемте вон туда, там, кажется, кафе-мороженое, съедим по мороженому, вам сразу станет лучше. Машину вы закрыли, да? Ну, тогда пойдемте, только тихонько, осторожнее!

Маленький говорун потихоньку увлекал меня к двери кафе, возле которой на тротуаре стояла пара столиков под тентами. Он бережно усадил меня, а потом не менее бережно и как-то очень тщательно угнездился сам на соседнем стуле и ободряюще похлопал меня по руке. Тут же к нам подошла официантка в голубой наколке и в таком же фартуке. Мой неожиданный кавалер заказал нам по порции мороженого с клюквенным вареньем и по стакану виноградного сока. Заказ был выполнен почти мгновенно. Мороженое мы съели молча, оно было удивительно вкусным, но порция маловата.

Отпив холодного сока из запотевшего стакана, мужчина возобновил разговор:

— Надеюсь, вам лучше, Асенька? Правда? Я рад, но вы молчите и как-то странно смотрите на меня. Ведь вы не могли забыть милягу Аркадия Михайловича, не правда ли? Без ложной скромности могу сказать, я очень немало для вас сделал и хорошо помог вам в апреле, ведь далеко не с каждым клиентом я так хлопочу и уж тем более выезжаю из Москвы. Я человек хотя и подвижный, но не люблю покидать город, знаете ли. А тут еще самый север, Архангельск, когда мы приехали туда, там еще снег лежал, просто страшно вспомнить! Тем не менее, невзирая на свою хрупкость, я все же поехал тогда с вами и все, что надо, сделал. Правда, и вы не обидели меня, вы щедрая клиентка.

Я наконец превозмогла оторопь и дурноту и взяла себя в руки.

— Это просто от жары, никак не могу прийти в себя, что делать, женский организм, ну вы же понимаете? Я вам очень благодарна, Аркадий Михайлович, вы мне действительно очень помогли тогда, никогда не забуду.

Он заулыбался и допил свой сок, а я сидела и думала, как бы узнать, за что я выражаю ему благодарность.

— Полагаю, что с тамошним нотариусом у вас никаких проблем не возникло, я ее очень подробно проинструктировал, провинция все-таки. А наследство очень-очень недурное, просто лакомый кусок, можно сказать. Вы теперь завидная невеста с немалым приданым или уж замуж вышли? Нет? Ну так и не торопитесь. Среди мужчин всякие бывают. Ну я побежал, милочка моя, ведь вам в самом деле лучше? Время у меня расписано буквально по минутам. Это я только из расположения к вам задержался, вижу, что вам нехорошо. Ну, до встречи. Что? Деньги за мороженое? Ах, это пустяки! Если вам будет нужна моя профессиональная помощь, то телефон вы знаете, визитка моя у вас есть. Адью!

Глава 9

РАЗГОВОРЫ, РАЗГОВОРЫ

Еще долго я сидела в кафе оглушенная, не могла ни на чем сосредоточиться. Очнувшись, я заметила, что возле меня стоит официантка и уже второй раз спрашивает, чего я хочу. Я заказала еще сока, но вдруг вспомнила, что у меня продукты лежат в машине, стоящей на самом солнцепеке, залпом выпила сок, наскоро расплатилась и пошла к машине.

Дома я не дала себе думать ни о чем, быстро положила продукты по предназначенным им местам и отправилась принимать душ. Вода оказала на меня магическое действие, я снова могла спокойно дышать и даже думать. Я налила себе холодного чая с лимоном и голышом уселась в кресло, кинув на него шелковую простыню. Вот теперь можно было и пораскинуть мозгами, но спокойно, только спокойно. Сколько я ни думала, как ни перетасовывала полученные сведения, у меня получалось следующее: я жила раньше в Москве, в апреле я наняла Аркадия Михайловича, который, скорее всего, адвокат, и мы вместе с ним поехали в Архангельск, чтобы я могла получить какое-то наследство, явно немалое. Это факты, сообщенные мне Аркадием Михайловичем, «милягой», как он сам себя назвал. Теперь выводы: в этом северном городе со мной что-то случилось, что-то жуткое, недаром от одной мысли, что я туда вернусь, мне стало плохо с сердцем еще на вокзале. Я потеряла память, и какой-то лохматый парень позаботился о том, чтобы я вернулась в Москву. Почему он обо мне заботился? Может, просто не знал, что со мной делать, вот и отправил восвояси в надежде, что дома я оклемаюсь и все вспомню? Кстати, что он лохматый, — это вовсе не факт — снимет парик и вполне может оказаться лысым! Обычно в детективах, не помню, откуда я это знаю, причина преступления бывает скрыта — это называется, если я ничего не путаю, мотив. У меня этот мотив известен — это «лакомый кусочек», наследство, но вот как и что именно со мной сделали, неизвестно. А почему я думаю, что сделали? Может, я сама где-нибудь навернулась головой о камень? Ага, а лохматый? Он-то откуда тогда взялся, хлопотун безвестный? Нет, тут явно что-то нечисто, да и голова у меня цела, ни синяков, ни шишек, и не болит нигде, я уж щупала и в поезде, и потом. В поезд меня посадили с такими жалкими пожитками, что и говорить смешно, а наследство мое, значит, тю-тю, увел кто-то. Да черт с ним, с наследством с этим, из-за него все и случилось, погналась, видно, за богатством, пусть и законным, и вот на тебе! Ах, где же мои документы? Ведь в Архангельск я не могла ехать без документов, никак не могла. Конечно, там они могли случайно затеряться, но что-то мне не верится в эту случайность. Нет, чувствую, что документики мои понадобились тому, кто довел меня до такого почти идиотического состояния. Эх, знать бы, кому спасибо за это сказать. Странно, что меня вообще в живых оставили. Значит ли это, что мои неведомые враги уверены, что память ко мне не вернется? Но как можно быть в этом уверенным?! Непостижимо! Я попробовала поставить себя на их место, и у меня получилось, что отправить человека без памяти, без документов и почти без денег в Москву не так уж и рискованно. Деться такому человеку некуда, денег хватит на несколько часов. А потом что? Где бы я была вечером 23 июня, истратив в кафе все деньги? Выходит, меня выручила Аськина смерть, как ни кощунственно это звучит; и путаница с черным пакетом, дай бог здоровья тому милиционеру, что мне его вручил! Да, в тот день все это меня спасло, но чем дальше, тем больше я погружаюсь в зыбучее болото неведомых, но явно криминальных дел, на этот раз, правда, Аськиных, а не моих. Такая я уж, видно, «везучая». Кстати, она Аська, а я Ася, потрясающее совпадение, прямо мистика какая-то. Что же делать? Мне не распутать этот клубок, нет, даже два клубка, одной. А к кому обратиться? Можно было бы сразу к Аркадию Михайловичу, он и вправду мил и заботлив, наверно, и профессионал хороший. Но что-то подсказывало мне, что, если бы я вдруг рассказала ему все, он бы содрогнулся от ужаса и под любым предлогом отмежевался от меня и моих непонятных проблем. Уж больно он носится с собой, его испугает любая опасность. Да и поздно теперь о нем думать, его визитка с телефонами была у меня в той жизни, а в этой никаких координат. Рассказать Маринке? Смешно! Выслушать-то она выслушает, для нее это будет вроде триллера, которые она любит смотреть по телевизору, но чем она поможет? Да и болтлива она. Ее отец? Возможности у него есть, и немалые, но ведь не доверяю я ему ни капли. К тому же сдается мне, что у него свои проблемы назревают. Остается только ждать, быть внимательной и собранной. Утренняя встреча возле магазина и переживания, с нею связанные, вымотали меня, но теперь я расслабилась и задремала прямо в кресле, накинув на себя угол простыни. На несколько минут я погрузилась в сладкую бездумную негу, но резко прозвучавший звонок в дверь вырвал меня из нее и опустил на грешную землю. Открывать я не пошла, и не только потому, что была голышом, а просто, кроме Жеки, звонить было некому, его же я видеть не хотела. Прозвучало всего два звонка. Мне пришло в голову, что, если бы это был Жека, звонил бы дольше, он ведь наглый. Поэтому я, закутавшись в простыню, отправилась к окну и встала возле него таким образом, чтобы меня не было видно. Поразительно, но из подъезда никто не показался, хотя подъездная дверь отчетливо лязгнула. Значит, человек прошел под самыми окнами, чтобы остаться незамеченным, час от часу не легче! Кто бы это мог быть?

Время до вечера провела как сонная муха, перебираясь с места на место, не в состоянии чем-либо заняться, даже купленная книга не читалась, у меня самой ситуация заваривалась столь круто, что злоключения книжной героини не впечатляли. Около восьми вечера в дверь опять зазвонили настойчиво и как-то весело. Теперь я была одета и решила открыть одну дверь, посмотреть, кто там трезвонит. Когда я была уже в прихожей, услышала Маринкин голос, восклицающий в нетерпении:

— Ну давай же, открывай!

Маринка стрелой пролетела на кухню, прижимая к груди какой-то пакет. Закрыв дверь, я пошла за ней, несколько заинтригованная.

— Привет! Только вчера утром ты мне плакалась, что тебя ни за что и никогда не отпустят с дачи, а сегодня вечером уже тут как тут! Отец, что ли, смилостивился? Снизошел к твоим мольбам?

— Ну да! Много ты понимаешь! Папахен у меня кремень. Но ведь ему же надо работать, хи-хи! Вот я и смоталась. Знаешь, все разъехались, а сидеть с мамахен и ребенком такая тоска! Я и сделала им ручкой. Машину с шофером брать не стала, а то он сразу настучит, соседи ехали в город, взяли меня с собой. Мамахен заохала, да быстро успокоилась, а Валерик ее даже лучше слушается, когда меня нет рядом. А ты что, не рада? Чего такая кислая? Ну ничего-ничего, сейчас будет полный порядочек, у меня есть чем поправить твое настроение. Ты-то небось ничего не купила?

Она была права, не ожидая скорого возвращения своей непутевой приятельницы, я и не подумала купить ее любимый мартини. Она с ловкостью фокусника развернула пакет и подала мне бутылку шампанского, чтобы я положила ее в морозилку. Затем она достала очень большую плитку шоколада, чуть ли не в полкило весом, и повертела ею в воздухе для пущего эффекта.

Признаться, я слегка удивилась, потом занервничала:

— Почему шампанское? Ты же любишь мартини? И потом, отец твой работает днем, но на ночь он ведь домой приходит, как же ты ему покажешься? Надеюсь, ты не собираешься ночевать здесь?

— Ой, ну до чего же ты мне нравишься! Наивная прямо как не знаю кто. Папахен и при мамахен не всегда дома ночует, а сейчас и вовсе не подумает заявиться. А шампанское потому, что я решила поменять привычки, должно же быть хоть какое-то разнообразие. Заодно отпразднуем мое освобождение из дачного плена! — Маринка тараторила, как из пулемета, и вид у нее был возбужденный.

Я достала сыр, крекеры и фрукты, а Маринка, не выждав и пятнадцати минут, уже срывала фольгу с бутылки. Я смотрела, как всплывают и лопаются пузырьки в фужере, и мне неожиданно захотелось выпить. Странно, обычно один вид спиртного вызывал во мне неприятные чувства. Шампанское было слегка прохладным, я отпила несколько глотков, чувствуя, как пощипывает язык и нёбо. Вкус отменный! Я взглянула на бутылку: «Абрау-Дюрсо». Интересно, где Маринка его раздобыла, что-то я не видела такого в продаже. Я выпила за вечер полтора фужера и, почувствовав, что в голове зашумело, закончила на этом возлияния. Маринка допила бутылку и огорчилась, что не взяла две, ей показалось мало. Еще с час она чирикала о всякой ерунде, а потом неожиданно смачно зевнула и призналась, что хочет спать просто смертельно. Она ушла, чмокнув меня на прощание в щеку влажными губами.

Часы показывали десять, спать было рановато, но по телевизору меня ничего не заинтересовало, да и на душе было как-то не ахти, что я приписала действию спиртного. Улеглась в постель, но долго не могла уснуть, а когда все же задремала, меня сразу начали мучить кошмары. Мне снилась вода, я вхожу в нее и при этом знаю, что на глубине меня ждет что-то ужасное. Потом из воды показывалась мертвая голова Милы с остановившимся взглядом и начинала надвигаться на меня, я хотела отодвинуться и никак не могла. Я просыпалась со стоном, ругала себя за выпитое шампанское, засыпала, и все начиналось снова. Потом сон изменился, и мне уже казалось, что это не Мила утонула, а я сама расслабленно качаюсь в воде, но при этом ощущаю почему-то, что вода очень горячая, в глазах темно, а в уши назойливо бьются два голоса, мужской и женский. Проснулась я с криком, отдышалась, посмотрела на часы, еще не было шести, вставать рано, а засыпать страшно. Я пошла на кухню, открыла холодильник и долго тупо смотрела в него, потом все-таки выбрала фруктовый йогурт, налила полстакана и с удовольствием выпила. Легла снова и довольно быстро уснула, больше мне ничего не снилось.

Встала с тяжелой головой и сказала себе — не пила раньше и не пей впредь! После легкого завтрака в голову пришла светлая мысль, что в этом огромном городе есть не только магазины, но и театры и выставки. Сейчас лето, театры наверняка на гастролях, но вот выставок, должно быть, полно, почему бы мне и не посетить какую-либо? Мои рассуждения прервал звонок в дверь. Ну ясно, появилась Маринка, начнутся хождения туда-сюда, прощай тишина и покой! Я поплелась открывать, не потрудившись как следует запахнуть короткий шелковый халатик, под которым были только маленькие трусики. Распахнув обе двери, я произнесла:

— Заходи, Ма… — и споткнулась на полуслове, замерла с приоткрытым ртом.

На пороге стоял темноволосый незнакомец с седой прядью и смотрел непонятно куда. Хотя нет, понятно, он смотрел на мою грудь. Я резко запахнула халат, покраснев и рассердившись на себя сразу за все: и за то, что пошла к двери в таком виде, и за то, что покраснела, как дитя, и за мелькнувшую подлую мыслишку, что грудь у меня не слишком пышная. Пока я справлялась с халатом и с собой, незнакомец прошел в квартиру, почти коснувшись меня.

— Вы что себе позволяете? Входите как к себе домой, я вас не приглашала.

Он окинул квартиру беглым взглядом, потом повернулся ко мне:

— А ты уверена, что у тебя больше прав здесь находиться, чем у меня? Я вот не сомневаюсь в обратном. Как ты здесь оказалась, можешь объяснить? И налей что-нибудь попить, с утра жара адская.

С этими словами он сел в кресло, но не развалился в нем, как Жека, а опустился так, словно через мгновение собирался встать. Это впечатляло, но и тревожило вместе с тем.

— Спиртного в доме нет, — буркнула я, растерявшись от его уверенности в себе и смутно представляя, что я ему буду говорить.

Он скупо улыбнулся, но даже и такая улыбка красила его, делала жесткие черты лица чуть мягче.

— Разве я сказал «выпить»? Я сказал «попить», а это ведь не одно и то же, не так ли?

Наливая ему апельсиновый сок в высокий стакан, я подумала, что впервые слышу его голос, до этого слышала только шепот, и этот голос вполне соответствует ему: под мягкими, бархатистыми нотками, словно бряцание оружия, слышится звук металла. Когда я подала стакан, то получила еще одну улыбку, такую же скупую, как и первая.

— Ты, однако, щедрее, чем кажешься, я думал, ты мне воды из-под крана нальешь.

Я невольно улыбнулась, но тут же насупилась и села в кресло напротив. Хотела закинуть ногу на ногу, чтобы показать, что я уверенно себя чувствую, но вовремя опомнилась: вряд ли это стоило делать в таком коротком халате. Может, взять одежду и пойти в ванную переодеться? Ну уж нет, я его не приглашала, сам приперся, пусть видит в чем есть. Он пил сок и рассматривал меня, то и другое делал не спеша, но без вызова, словно машинально. У меня зародилась надежда, что он забыл о своем вопросе.

— Ну так что же ты молчишь? Я давно жду твоих объяснений. Откуда у тебя ключи от этой квартиры? Следов взлома я не видел. Аська никому не доверяет своих ключей.

Я отметила размеренность и правильность его речи и еще то, что он, как и убитый альбинос, называет Настю Аськой. Вздохнула и начала выкладывать свою байку, с волнением ожидая его реакции. Он выслушал меня серьезно и вдруг захлопал в ладоши, гулко и размеренно. От неожиданности я вздрогнула.

— Придумано неглупо, вполне правдоподобно. А что касается твоих поисков заказчиков, то у тебя явно хорошее воображение, тебе бы романы писать. Но вот одна малюсенькая деталь портит все впечатление и сводит на нет все твои усилия запудрить мозги. У Аськи нет и никогда не было никаких сестер, так что либо срочно выдумывай другую версию, либо говори правду. Я бы посоветовал тебе последнее: быстрее и проще, и на снисхождение можно рассчитывать. — Последние слова он опять снабдил улыбкой, но уже откровенно язвительной.

Я почувствовала, что начинаю заводиться, это было неплохо, потому что, когда я злюсь, теряю чувство страха и обретаю уверенность.

— Я не нуждаюсь в вашем снисхождении. А вы излишне самоуверенны, подвергая сомнению мои слова. Как вы можете знать, есть у нее троюродные сестры или нет? Мой отец — двоюродный брат Настиной матери, и у меня есть еще младшая сестра, а то, что Настя почти не общается с родственниками, отнюдь не отменяет наше сестринство. — Я упирала на то, что даже хорошо знакомый человек может не знать всех дальних родственников, это вполне естественно. Но вместе с тем я сильно рисковала, вот спроси он меня сейчас, к примеру, как зовут Аськину мать, и я тут же попадусь. Но он не спросил. Поверил или нет, не знаю, но заговорил о другом:

— Ну и куда же поехала твоя сестричка и когда ее ждать обратно?

Я ответила как могла, намеренно подчеркнув, что уже волнуюсь, что ее долго нет. Ожидая его ответа, я думала о том, что на даче, ночью, когда он шептал мне на ухо, явно дал понять, что знает об Аськиной гибели, а сейчас делает вид, что ведать об этом не ведает, и говорит о ней как о живой. Как, интересно, понимать такое несоответствие? Повисло молчание, мой незваный гость смотрел на меня тяжелым взглядом, словно дырку во мне высверливал. Я вскинула подбородок, как бы принимая вызов. Но наше молчаливое противостояние было прервано неожиданным звонком в дверь. Уж теперь-то это точно Маринка, подумала я и встала, чтобы открыть ей дверь.

За дверью и вправду стояла моя веселая соседка, только сейчас она была заспанная и всклокоченная и с порога начала жаловаться на свою тяжелую жизнь:

— Нет, Ась, ну ты прикинь, какая невезуха! Мой непредсказуемый папахен заявился вечером домой и устроил мне грандиозную головомойку, можно подумать, что сам святой. Кстати, он обвинил тебя, будто это ты меня спаиваешь, и потребовал, чтобы я с тобой больше не встречалась, прикинь?! Сейчас он на работу покатил, а я сразу к тебе пошлепала, поделиться новостями. Слушай, мы вчера все допили? У тебя больше нет? Может, есть, а? Ну для снятия стресса, ведь святое же дело! — Слова лились из Маринки нескончаемым потоком, мне никак не удавалось вклиниться и сказать, что мы не одни. Но тут она и сама увидела моего неожиданного посетителя, встала как вкопанная и выпучила глаза.

— Ба-ба-Борис! А что ты тут делаешь? — Она испуганно оглянулась на меня и слегка попятилась.

— Здравствуй, Марина, ты чего так нервничаешь? Я зашел узнать, нет ли каких известий о моей невесте, что тут странного?

— А-а… а разве Настя твоя невеста? — спросила Марина каким-то не свойственным ей тонким и ломким голосом. Видно, она и в самом деле боялась этого человека.

— А разве нет? — ответил он вопросом на вопрос.

— А, ну да. Хотя я не знаю. Ну я пойду. — И, не глядя на меня, она быстро пошла к выходу.

Задерживать ее никто не стал.

— Ну вот, теперь мы знакомы. Ты, стало быть, еще одна Ася. А я Борис, что же ты не говоришь: «Очень приятно познакомиться»?

Я уже не злилась, но и насмешки его меня совсем не радовали. Как бы я ни хорохорилась, чувствовалось, что он сильнее меня, увереннее, лучше владеет ситуацией, и я сказала почти устало:

— Я стараюсь не лгать без особой необходимости.

— Значит, у тебя есть острая необходимость жить здесь и выдавать себя за Аськину сестру, так надо понимать? — сделал он неожиданный вывод.

Теперь он уже не смеялся надо мной, говорил серьезно, наклонясь вперед, словно для того, чтобы его слова лучше дошли до меня:

— Аську убили. Я полагаю, ты прекрасно это знаешь, хорошо еще, если не принимала в этом участия, искренне на это надеюсь. Не знаю, зачем ты здесь, но непременно влипнешь в темные дела, если уже не по уши в них, и самой тебе ни за что из них не выбраться. Подробностей я не знаю, но догадываюсь, что задействованы серьезные люди. Они церемониться с тобой не будут, прихлопнут как муху — чужие жизни для них ничто. Положиться тебе не на кого. Маринкин отец — лошадка темная и опасная, уж больно крутые у него бывают повороты: сегодня так, а завтра эдак. Жека с Вадиком — слизняки, скользкие трусы, но при случае и укусить могут. Остаюсь только я, подумай как следует, и ты поймешь, что мне стоит довериться и рассчитывать на мою помощь. Вот тебе номер моего сотового, как надумаешь, позвони. — Он встал, посмотрел на меня несколько мгновений, ждал, что я скажу, но, поскольку я молчала, двинулся к двери.

Я молчала, потому что раньше мне не приходило в голову, что меня можно заподозрить в убийстве Аськи, и это ошеломило меня. А что, в этом действительно есть резон — живу в ее квартире, пользуюсь ее вещами, трачу ее деньги, я и сама на месте Бориса так подумала бы. Ах да, Борис! Я окликнула его, когда он уже был у двери:

— Постойте! Теперь объясните мне две вещи. Первое, почему я должна вам доверять? Второе, по какой такой причине вы собираетесь мне помогать? Вы что, как средневековый рыцарь, помогаете всем дамам, попавшим в беду, или я какая-то особенная?

Он вернулся, подошел и вдруг опустился на корточки возле кресла, в котором я сидела, как-то ищуще глянул мне в глаза и улыбнулся:

— Ну, с доверием отгадка совсем простая, тебе ведь некому больше доверять, а быть совсем одной не просто. Я твоя соломинка, других у тебя нет, я наблюдал за тобой. Со второй отгадкой чуть сложнее.

Тут он встал и сделал несколько кругов по комнате, словно думал, что сказать, и подбирал слова, походка у него была плавная, ходил он неслышно. Как зверь, опять мелькнуло у меня в голове сравнение. Я нетерпеливо следила за ним. Наконец он повернулся ко мне, выражение его лица удивило меня: зрачки расширились, глаза выглядели почти черными и какими-то слепыми, уголок рта подергивался. Чего это он? Разозлился или… неужели страдает?

— Аська была небезразлична мне, вряд ли я любил ее, для этого она была слишком… слишком, ну, впрочем, не важно. И я хочу знать, кто ее убил и за что. А ты по какой-то причине чересчур близко подошла к ней, почти влезла в ее шкуру: живешь в ее квартире, ездишь на ее машине, общаешься с тем же кругом лиц, что и она, даже имя носишь такое же. Значит, и проблемы у вас должны быть похожие, если не одни и те же. Занимаясь Аськиными проблемами, я в любом случае буду сталкиваться с тобой, так не лучше ли, чтобы это была дружба, а не вражда. Что же касается твоей особенности, то, пожалуй, да. Есть в тебе какая-то изюминка, которая интригует и привлекает одновременно.

Его откровенность произвела на меня сильное впечатление, и даже мыслишка, что он специально притворяется и лжет, не поколебала этого впечатления. Он повернулся, чтобы уйти, но внезапно раздался звонок в дверь. Я решила, что это Маринка пришла в надежде, что я уже одна, но Борис, видимо, думал иначе. Он шепнул мне:

— Ни слова обо мне, меня здесь нет!

Ушел в ванную и тихо притворил за собой дверь.

Я удивилась такой предосторожности, но на всякий случай сгребла со стола листок с телефоном Бориса и сунула в карман халата. Открывая дверь, я подумала, что денек сегодня выдался просто зашибись! За дверью стояла не Маринка, а ее отец, в сером шелковом костюме, белой рубашке и при галстуке — полный официоз. Я сделала приглашающий жест рукой и отодвинулась в сторону. Он все равно прошел чересчур близко ко мне, пахнув в лицо дорогим одеколоном. Войдя в комнату, сел в кресло, где совсем недавно сидел Борис. Я осталась стоять, полагая, что он собирается мне прочитать нотацию. Пауза длилась довольно долго, на этот раз я не собиралась помогать ему и начинать разговор первая, еще чего!

— Ася, я к тебе по делу всего на пару минут, решил зайти сейчас, не откладывая. Милы нет, а мне требуется личный секретарь, женщин у меня в конторе много, но все не то. А у тебя, как мне кажется, получится. Работа, конечно, не творческая, но в оплате я тебя не обижу. Может, попробуешь?

Мне стало жарко. Что работа не творческая, это ерунда, но вот то, что у меня нет документов, это да! Ведь не предъявлю же я ему Аськин паспорт. Черт! Что же делать? Мне просто обрыдло бездельничать, согласна на любую нормальную работу. Пока я терзалась этими мыслями, он продолжил:

— Правда, есть один нюанс: никакого оформления, работать будешь под фамилией Милы — Русакова, словно она сама вышла на работу, понимаешь?

Я, естественно, ничего не понимала, но, поколебавшись немного, сказала:

— Пожалуй, я согласна, не люблю сидеть без дела. Но учтите — я соглашаюсь на работу, а не на интимные услуги, только попробуйте полезть ко мне, я такой тарарам подниму, мало не покажется!

Алексей Степанович улыбнулся и показался в этот момент почти симпатичным.

— Ну и характер у тебя! Но мне нравится. Что ж, договорились, я принимаю твое условие. Завтра мне некогда, а послезавтра в девять утра я зайду за тобой.

Глава 10

СТРАННАЯ ВСТРЕЧА

Проводив его, я вернулась в комнату и почти наткнулась на Бориса, о котором совсем забыла, занятая мыслями о предстоящей работе. Он придержал меня за локоть. Хотел что-то сказать, но вместо этого вдруг притянул меня к себе и начал осыпать лицо и шею мелкими жгучими поцелуями. Что-то странное творилось с моим телом, оно совсем не хотело сопротивляться. С телом ладно, это всего лишь химия организма, но и душа вдруг возликовала. И все-таки я пересилила себя и рванулась из его рук. Он сразу опомнился.

— Извини. Я… Извини. — Он отвернулся от меня, с силой провел ладонями по своему лицу, пригладил волосы.

Я молчала, стараясь отдышаться и умерить бешеный ритм сердца. Заговорил он не глядя на меня:

— Ты подумай над тем, что я тебе сказал, как следует подумай. Если что, сразу звони мне, а номер Аськиного мобильника я знаю. Надеюсь, он цел? Кстати, я понял, наконец, что мне показалось здесь сегодня странным, — тишина. При Аське в квартире без конца звонил телефон, поговорить нельзя было толком.

Я решила, что скрывать телефон глупо, достала его из сумки и подала Борису.

— Кажется, он не работает. Борис потыкал кнопки.

— Понятно, кончился оплаченный срок, ты ведь не платила, нет? Я так и подумал. Аська без конца забывала это сделать вовремя, частенько об этом заботился я. Завтра же он будет работать.

Когда он ушел, я без сил рухнула в кресло. Вот что значит целоваться со зверем. Но какое у него чутье, чудеса, да и только! Когда в дверь звонила Маринка, он и не шелохнулся, а как только ее отец, сразу спрятался. Он что, через дверь видит?

Следующим утром за завтраком, помня о том, что это мой последний безработный и беззаботный день, я наметила сразу два дела. Съездить купить, как минимум, один деловой костюм, а то в Аськином гардеробе ничего подобного не было, и все-таки посетить выставку. Костюм я купила, и даже не один, а целых четыре — два с юбкой и два брючных. Но этим дело не кончилось, понадобились две пары туфель под костюмы и сумка, здесь я уже решила обойтись одной, ну и кое-что по мелочи. В конечном итоге я завалила свертками и коробками все заднее сиденье машины. Тяжко вздохнув над суммой, в которую все обошлось, я отправилась на выставку. Выставка была большая и пестрая, собравшая большое количество посетителей, несмотря на будний день. В последнем для осмотра зале я остановилась перед понравившейся мне скульптурой. Из глыбы желтовато-розоватого камня наполовину выдвинулась фигура совсем юной девушки. Я смотрела, и мне казалось, что камень не выпускает ее, символизируя, сколько еще тяжелого и непроявленного есть в ее натуре. Но лицо с вьющейся возле нежной щеки прядью волос, правое плечо, грудь и тонкая рука с еще детским запястьем были уже свободны, уже как бы предвкушали предстоящую радость жизни. От девушки веяло не только радостью и светом, но и силой, чувствовалось, что такая пройдет через все жизненные испытания и не потеряет своей чистоты и добра. Я стояла как зачарованная, потеряв чувство времени. Прийти в себя меня заставил женский голос, звучавший за моей спиной, он показался мне смутно знакомым. Обернувшись, я увидела двух молодых женщин и мужчину постарше, совершенно незнакомых мне. Одна из женщин говорила, едва сдерживая раздражение:

— Не понимаю, о чем он думал, делая такую вещь, ведь это кощунство, ставить на могиле такой памятник!

Я поняла, что любовалась только что не воплощенной в камне мечтой художника, а реальным портретом девушки, которой уже нет в живых, и сердце сжалось от ощущения какой-то потери и от жалости. Тем временем говорившая женщина замолчала и воззрилась на меня с удивлением. Я хотела отойти, но женщина вдруг схватила мою ладонь и сжала ее:

— Сашка! Какая неожиданная встреча, сто лет тебя не видела! А ты сильно изменилась, с трудом узнала тебя. Знаешь, ты похорошела, и даже очень. Как живешь-то?

Я вытащила свою руку:

— Извините, но вы ошиблись, мы не знакомы.

— Да ты что, забыла меня? Я Лида, Лида Зотова, мы с тобой в школе учились вместе, ну, вспомнила? Мы даже дружили в девятом классе. Ты всегда была немного странной, словно не от мира сего, поэтому я так сильно удивилась, когда узнала, что ты поступила в медицинский. Совсем неплохо для мечтательницы. А как сейчас твои дела? Замуж вышла, дети есть? Что, не вышла?

Я покачала головой:

— Вы ошиблись, меня зовут Анастасия, я никогда не училась с вами и не поступала в медицинский.

— Ой, а как вы похожи! Хотя, если приглядеться, то не очень, вы уж точно не из породы мечтательниц. Ну извините, обозналась я.

Я уже доехала до дому, а заноза, засевшая внутри, все еще саднила: вот тебе и сходила на выставку! Соорудив себе на скорую руку обед, я попыталась разобраться в себе. От чего мне так неймется? Ничего особенного, ну обознался человек, бывает. В ушах моих вдруг явственно прозвучало как я говорю: «Меня зовут Анастасия», и поняла, что именно здесь собака зарыта. Я хлопнула себя по лбу. Боже, какая же я несообразительная! С чего я взяла, что меня зовут Анастасия? Просто гипноз этого имени — и ничего больше. Сначала я его себе присвоила просто так, надо же было как-то называться, да и чужой паспорт на это имя я взяла себе. Потом Аркадий Михайлович, этот маленький адвокат, при встрече назвал меня Асей, и я решила, что меня и в самом деле зовут Анастасия. Но ведь Александра тоже может зваться Асей! Неужели я только что встретила свою одноклассницу? Нет, не может быть, наверно, она все-таки обозналась, ведь узнала она меня не сразу и потом сказала, что похожа не очень. А голос? Мне ведь сразу показался знакомым ее голос! Странно, что я не помню ни событий, ни лиц, ни имен, а голос помню. Чушь какая-то! Впрочем, что я знаю об амнезии? Ничего. А если бы я была врачом, помнила бы хоть что-то? Нет, я все-таки дура непроходимая, можно подумать, что амнезия разбирает, кто врач, а кто нет, и делает врачам поблажки. Я запретила себе думать на эту тему, но весь оставшийся день, что бы я ни делала, то и дело ловила себя на мысли: а вдруг я и вправду Сашка? В начале одиннадцатого, когда я уже собиралась идти в ванную, зазвонил телефон. Я удивилась и встревожилась, но это был Борис.

— Я заплатил за телефон. Ну как ты? Собираешься завтра на работу? Не нервничаешь?

— Да есть немного.

— Не нервничай, все будет нормально. Ни пуха тебе!

Залезая в теплую воду, я подумала: может, надо было ему рассказать все как есть? Я представила, как излагаю ему свою невероятную, нелепую историю, как он насмешливо кривит рот, и мне поплохело. Нет, не могу я ему довериться и все рассказать, да и никому не смогу, пусть все идет как идет. Но должна себе признаться, что он мне нравится, шельмец этакий, хотя и отдаю себе отчет, что все его слова и поступки вполне могут быть тонкой игрой, рассчитанной как раз на то, чтобы понравиться мне, войти в доверие. Я вспомнила, как он охарактеризовал свою роль — соломинка. Ха! Он такая же соломинка, как я монах Шаолиня. И все-таки нравится, ничего не могу сделать с собой, нравится он мне.

Для первого рабочего дня я надела светло-бежевый костюм со скромной юбкой до середины колена и немного подкрасилась. Без двух минут девять раздался звонок в дверь, на пороге стоял Алексей Степанович. Он окинул меня придирчивым взглядом и остался доволен.

— Молодец, Ася! Я не предупредил тебя об одежде и боялся, что ты будешь в джинсах. Это, конечно, не смертельно, но в костюме лучше, тем более поначалу. Но ты все и сама сообразила, умница.

Я предполагала, что в офисе он соберет всех сотрудников и представит меня им или же молча, никому не представляя, посадит на рабочее место — трудись, мол. Правда оказалась посередине. Шеф представил меня двум своим замам, юристу и, как он назвал, администратору, которая, как я потом поняла, соединяла в своем лице завхоза и отдел кадров. Один из замов постарше, строгого вида, являлся правой рукой шефа. Второму лет тридцать пять, и сначала я никак не могла решить, какие же его функции, но потом по его цепкому, словно бы фотографирующему взгляду поняла, что, скорее всего, он отвечает за безопасность. Меня несколько удивил юрист Юрий Исаевич, можно Юрочка, как он мне потом отрекомендовался, лет тридцати, не больше, черный, как жук, от южного загара, очень подвижный и слегка нагловатый. В момент представления он отвесил мне цветистый комплимент и лобызнул ручку. Но поскольку было видно, что шеф относится к нему со снисходительным терпением, я решила, что, несмотря на свою молодость, этот Юрочка является хорошим специалистом. В конторе было еще не меньше двух десятков работников, но их я видела мельком. Офис располагался на втором и третьем этажах солидного дома на Остоженке. Несмотря на то что это был самый центр Москвы, при доме имелся даже малюсенький садик, очень чистый и ухоженный. На первом этаже здания, кроме какого-то офиса, имелось еще небольшое кафе, которое обслуживало работников всего здания. Кабинетик мой был небольшой, но приятный, предварявший кабинет шефа, в который вела массивная двустворчатая дверь темного дерева. В общем, все было хорошо, кроме самой работы, я боялась, что не справлюсь и окажусь в глупом положении. Хорошо, что хоть не надо было стенографировать, у меня отчего-то было твердое убеждение, что вот этого-то я точно не умею. Насчет компьютера у меня тоже были большие опасения. Если я и вправду медик, то вряд ли смогу квалифицированно с ним обращаться, разве только включить и выключить. Шеф, показав мое рабочее место, оставил меня осваиваться и пока не беспокоил. Включив компьютер трясущимися руками, я быстро успокоилась. Пальцы словно сами знали, что им делать и на какие клавиши нажимать, я решила дать им волю и не напрягаться напрасно. Освоившись, я стала разгребать бумажные завалы на столах. Те документы, с которыми я не знала, что делать, откладывала в сторону, но много было и таких, с которых информацию надо было просто перекачать в компьютер, чем я и занялась. Спохватившийся шеф, вспомнивший о моем существовании часа через полтора, застал меня, к большому своему удовольствию, по уши в работе. Я даже удостоилась его широкой улыбки, что бывало, прямо скажем, не часто. Я показала ему отложенные документы, он дал исчерпывающие и точные указания по каждому. Я подумала, что если он всегда дает такие четкие указания, то работать с ним будет легко. Возилась я почти до половины второго, а когда закончила, почувствовала зверский голод, что в общем-то было немудрено: утром я волновалась и толком не позавтракала. Заглянула к шефу, доложила, что иду обедать, и поинтересовалась, не надо ли ему чего-нибудь принести из кафе. Он покрутил головой и хмыкнул:

— Все-таки вспомнила о моей персоне. Да, ты явно не Мила, та бы уже и кофе приготовила, и накормила давно. Ладно, не тушуйся, мне нравится, как ты работаешь, когда совсем освоишься, то будешь справляться, пожалуй, быстрее, чем она. Приносить мне ничего не надо, я через пять минут уезжаю на деловую встречу, которая будет проходить в ресторане, так что голодным не останусь. Потом у меня намечены еще кое-какие дела, поэтому, если до пяти не вернусь, можешь уходить, только закрой все как надо. Да, чуть не забыл, зайдешь к администратору, она распорядится, чтобы тебя отвезли домой, а если не хочешь, добирайся сама. Завтра будешь добираться самостоятельно, где стоянка, ты знаешь.

Справившись с обедом, я минут двадцать сидела в кресле у себя в кабинете ничего не делая, просто отдыхала, благо, шефа не было. Потом принялась за бумаги с пометками, но все пошло не так гладко, как я надеялась. Я билась над одним проклятущим документом без всякого толку, но тут заглянул наш юрист Юрочка, нахально уселся прямо на мой стол, увидел, что я вся красная и злая, и быстро объяснил, что я делаю неправильно. Я проработала под его мудрым руководством почти час, практически все сделала и прониклась к нему живейшей симпатией, хотя пришлось-таки разок треснуть по его нахальным рукам, чтобы не тянул их куда не надо. Юрочка не обиделся, сказал, что я совершенно несовременная, но отчаиваться не стоит, он приложит старания, и через неделю я стану совсем ручная, а через две недели настолько перевоспитаюсь, что сама начну приставать к нему. В ответ я только посмеивалась, пусть говорит что хочет, он мне здорово помог, а что будет дальше, мы еще посмотрим. В пять часов, когда шеф не появился, я собралась домой. Просить администратора, чтобы меня отвезли домой, я не стала, а отправилась домой на такси.

Платили на фирме еженедельно, но поскольку я вышла на работу в четверг, то в пятницу, день выдачи денег, мне заветного конвертика не дали. Шеф утешил, сказав, что получу в следующую пятницу за две недели и за эти два дня в придачу. Я и не расстроилась, поскольку отнюдь не голодала, правда, Аськина пачечка долларов заметно похудела, но кое-что в ней все же оставалось. Неделя пролетела как один день, работы было немало, но я справлялась. Шеф был доволен моей работой, но не доволен тем, что я завела дружбу с Юрочкой. Он предупредил меня, что Юрочка отчаянный ловелас. Я поблагодарила за предупреждение, но в душе веселилась, можно подумать, что я сама ничего не вижу и не понимаю. Юрочка был остроумен и забавлял меня разнообразными байками. Слушать его было интересно, а всякие вольности я пресекала на корню, да и они быстро сошли на нет, поскольку, как посетовал Юрочка, рука у меня была тяжелая. Маринка появилась у меня всего один раз вечером после первого дня работы, выпить не просила, чем удивила меня, жаловалась на отца, который следит за ней, по-прежнему не разрешает со мной общаться.

Тоска ее вконец заела, и она решила вернуться на дачу, где и то веселее, чем здесь.

В пятницу я получила из рук шефа конвертик и спросила, где мне расписаться. Он ответил, что так как я работаю не под своей фамилией, то и расписываться мне не надо, без меня обойдутся. А я совсем и забыла об этом. Выйдя из его кабинета, я заглянула в конвертик и обрадовалась увиденному. Хватит на хлеб с маслом, а может, и с икоркой, если мне вдруг ее захочется, и главное — это были мои, заработанные мною деньги. Шеф отбыл около четырех, сказал, что поехал на дачу. Меня не пригласил, видно, и в самом деле не хочет, чтобы мы с Маринкой встречались. Я отправилась домой, по случаю зарплаты накупила всяких вкусностей и устроила себе пир. По телевизору шла «Формула любви», я с удовольствием смотрела этот фильм, хотя, судя по тому, что предугадывала поступки героев, я видела его раньше. Но не беда, хороший фильм не грех и лишний раз посмотреть. Около девяти вечера раздался звонок в дверь. Я подумала, что это либо Борис, который звонил в четверг и пообещал, что зайдет на днях, либо Маринка, все-таки не уехавшая на дачу. К сожалению, я не угадала. Стоило только открыть дверь, как в квартиру даже не вошел, а ввалился Жека, причем в явном подпитии. От его былой респектабельности не осталось и следа, выглядел он весьма неприятно, а поскольку он мне и в лучшем виде не нравился, я попыталась выгнать его из квартиры. Не тут-то было! Хоть и пьяный, он был сильнее и, прижав меня к стене, тут же в прихожей, при полуотворенной двери, которую я просто не успела закрыть, набросился на меня. Дыша мне в лицо перегаром, он говорил всякие гадости и пытался меня раздеть. Из его слов я поняла, что он за что-то страшно зол на меня и что я ему не только не нравлюсь, но и смотреть-то на меня всегда было противно. Его слова и действия были в явном противоречии, но мне было некогда в этом разбираться. Одежда уже трещала на мне, а кое-где и порвалась, я еле успевала отцепить одну его руку от своей груди, как он тут же пускал в ход другую. Вдруг он ударил меня по лицу, не очень сильно, так как стоял прижавшись ко мне и размахнуться не мог, но попал мне по носу, и сразу же потекла кровь. Почувствовав кровь, я разъярилась, как бык от красной тряпки, и заехала ему коленом туда, куда давно следовало. Дальше я действовала как автомат: когда Жека согнулся, я, сцепив руки в замок, с силой ударила его по шее. Он как подкошенный упал у моих ног и свернулся в позе эмбриона.

Борис появился как раз в тот момент, когда я пыталась ударить незадачливого насильника ногой в живот. Оценив обстановку, Борис спросил у меня:

— Тебе помочь?

— Да, помоги вышвырнуть его отсюда!

— Нет проблем, а ты иди смой кровь и приложи лед к носу, а то распухнет сильно.

Глава 11

МАЧЕХА

— Ты делаешь те же ошибки, что и Аська, — сказал мне с укором Борис, когда я переоделась и привела себя в порядок.

Мы с ним пили на кухне ароматный, только что заваренный Борисом чай. Я сделала несколько глотков — жасминовый. Давно надо было обратить внимание на эту пачку, сиротливо стоявшую в шкафчике.

Посмаковав напиток, я решила наконец ответить на критику:

— Если под ошибкой ты имеешь в виду этого пьяного идиота, то он ошибка природы, а не моя. Он при мне пришел второй раз, причем первый раз его впустила Маринка, не спросив меня, а сегодня я ему открыла только потому, что была уверена, что это ты пришел.

— А глазок в двери, интересно, зачем существует? Все-таки ты слишком беспечна.

Выговор был заслуженный, и я промолчала, шмыгнув распухшим носом. Борис уверял, что уже завтра все пройдет и ничего не будет видно… Мы выпили по чашке чаю со сливочной помадкой с цукатами, съели по персику, и наконец Борис заговорил о деле, из-за которого пришел. Его интересовало, не заключала ли фирма, в которой я тружусь, договора с какой-либо среднеазиатской страной, все равно какого и все равно о чем. Я решила, что неэтично предавать интересы фирмы, образно говоря, кусать руку, кормящую меня, о чем и сказала. Борис возразил, что ничего я не предам, поскольку подробности его не интересуют, только сам факт. Я мысленно перебирала все договоры, которые успела увидеть. Речь в них шла в основном о поставках руды, леса, нефти и немного алюминия, преимущественно одно сырье, и везде фигурировали районы Сибири, никакой Средней Азии. Я ответила отрицательно, выслушав меня, он задумался. Я собралась спросить его, зачем ему эти сведения, но поостереглась. Не стоит лезть в то, что меня не касается, и без того хватает поводов для головной боли. Борис заговорил на нейтральные темы, я его поддержала — рассказала о посещении выставки, но о встрече, происшедшей там, конечно же умолчала. Тема его неожиданно увлекла, он попробовал описать мне работы одного молодого художника, которые случайно открыл для себя давно, но потом сказал, что довольно смешно описывать живопись словами, гораздо лучше увидеть.

— Знаешь, кажется, та выставка еще не закрылась, она небольшая, если хочешь, я зайду за тобой в воскресенье часов в одиннадцать и отведу туда. Лучше бы пойти завтра, но у меня, к сожалению, дела.

Я тотчас согласилась. Уходя, Борис поцеловал меня в щеку совсем легко, едва коснувшись.

Суббота прошла в мелких хозяйственных хлопотах. Вечером я бездельничала, дочитала купленную книгу, посмотрела телевизор, но в основном я морально готовилась к завтрашней встрече. Борис не на шутку волновал меня, и это тревожило. Я боялась усугубить и без того непрочное свое положение в этом мире, где я никто, где у меня даже имени нет, уж мне ли влюбляться?

Борис был точен и пришел без пяти одиннадцать, я встретила его во всеоружии. На мне было тонкое обтягивающее платье золотисто-бронзового цвета, оно все переливалось, ткань была почти невесомой. Платье было довольно открытым, но не настолько, чтобы в нем нельзя было появляться в дневное время. Я обула босоножки на высоком каблуке и слегка подкрасилась. Борис окинул меня внимательным взглядом, но не сделал никакого комплимента, даже не улыбнулся, а, наоборот, отвернулся. И тут меня осенило: ведь это Аськино платье! Наверняка он его видел на ней. Ну и дура же я, так опростоволоситься! А еще хотела впечатление произвести. Я затопталась на месте, не зная, что делать, и испытывая сильное желание сорвать с себя это платье, оно уже жгло мне кожу, словно отравленная шкура Несса. По-прежнему не глядя на меня, Борис сказал:

— Ты, кажется, готова. Пойдем?

Я подумала, что менять платье теперь было бы совсем глупо, с подавленным вздохом взяла свою сумочку, и мы вышли. Настроение было испорчено, ничего хорошего от сегодняшнего дня я уже не ждала. Мы сели в красную «мазду» Бориса и поехали. Дорогой молчали, я уже больше не ругала себя за оплошность, но и говорить не хотелось, а он, видимо, вспоминал Аську. Галерея состояла из анфилады небольших комнат с невысокими потолками, но душно не было. Обещанные картины стоили того, чтобы их увидеть. Изображенное на них казалось странноватым, но только на первый взгляд. Чем больше я вглядывалась в них, тем яснее видела за тревожными, мятущимися штрихами и мазками красок, как тоскует и стремится к свету душа художника. Точно эта душа знает, что сколько потоков низменных страстей ни проносилось над ней, светлый берег радости обязательно будет, он и сейчас уже кое-где проглядывает, то светлым мазком, то сломанным, но таким прекрасным цветком. А на последней картине за спинами явно ссорящихся на уродливо-гротескной городской улице мужчины и женщины был виден луг. На этом лугу ребенок, вроде бы девочка, с венком на голове из желтых, белых и голубых цветов держала на раскрытой ладони очень яркую бабочку. Увидев эту картину, я подумала: вот он, берег радости, совсем недалеко, за нашими спинами, стоит только перестать злиться и спорить, просто повернуться к нему лицом, и обретешь свет, тишину и любовь. Я долго стояла возле этого полотна, а когда повернулась к Борису, то увидела на его лице улыбку, радостную и немного смущенную.

— Я так боялся, что ты не поймешь! Но это потому, что я еще тебя не знаю, а ты, оказывается, все можешь понять, может быть, даже лучше, чем я.

Я была благодарна ему за высокую оценку моего чутья, за то, что он забыл про мою глупую ошибку. Я и сама в этот момент забыла обо всем, что нас разделяло, и чувствовала себя так, словно, кроме этих картин, его и меня, в этом мире ничего не существовало. Жизнь любит, как мне кажется, преподносить такие редкие подарки, но длятся они, как правило, лишь мгновение. Наше мгновение кончилось.

Рядом с нами оказалась пара: очень эффектная высокая блондинка лет тридцати, сверкающая бриллиантами, словно елка игрушками, и при ней мужчина, старше ее по крайней мере лет на двадцать, явно скучающий и потому раздраженный. Странно было видеть их здесь, на этой небольшой выставке, явно не из разряда модных и рекламируемых. Они подходили скорей к дорогому ресторану, к какой-нибудь светской тусовке.

— Борис! Как я рада, что встретила тебя! Я только что говорила о тебе Нику, правда, Ник? Но, дорогой мой, почему же ничего не продается? Я бы хотела купить что-нибудь. Вон ту, со сломанной незабудкой, и вон ту, кажется, она называется «Расстрел». И особенно картину с девочкой, я от нее в восторге! Тебе ведь тоже понравилось, Ник, дорогой мой, что же ты молчишь?

Ник что-то буркнул и отвернулся.

— Здравствуй, Нора, что ты здесь делаешь?

— Ну как что? Странный вопрос! — Нора театрально всплеснула своими красивыми ухоженными руками, и от перстней, сверкающих на ее пальцах, аж зарябило в глазах. — Неужели ты полагал, что я не пойду смотреть твои работы? Или ты думал, я не узнаю, что ты наконец выставил их? Но уж и галерею ты для этого выбрал, должна тебе сказать. Ведь мы с Ником предлагали тебе самые лучшие залы. И все молчком, тайком, ну не совестно ли тебе?

— Вот это правда, здесь даже стыдно появиться, — вдруг ожил Ник.

Меня обуревали сложные чувства. Сначала я разозлилась, что Борис обманул меня, сказав, что ведет смотреть работы какого-то неизвестного художника. А мне было и невдомек при входе, что имя, красующееся на плакате — Борис Суворин, — это его имя. Потом я подумала о том, сколько скелетов в моем собственном шкафу, сколько мне самой приходится лгать и изворачиваться, и я простила ему его ложь. Но кроме этих чувств, примешалось еще раздражение на претенциозную Нору и ее угрюмо-хамоватого спутника. Однако, поверх всего, сильнее всего было конечно же восхищение талантом Бориса.

Между тем Нора не молчала:

— А почему ты не представишь свою спутницу, Борис? Это ведь Ася, о которой ты как-то говорил, я права?

Борис нехотя представил нас друг другу. Потом Нора представила своего спутника, который оказался ее мужем. Тот, сунув пухлую, вялую ладонь, отрекомендовался Николаем. После знакомства возникла неловкая пауза, и Борис начал прощаться, чему я от души порадовалась. То, что меня приняли за Аську, отнюдь не добавило мне радости, подумать только, что еще совсем недавно я сама себя за нее выдавала. Распрощаться не удалось, Нора оказалась прилипчивой, как смола. Она начала уговаривать Бориса (меня она в расчет не принимала) пойти перекусить в каком-то ресторанчике недалеко отсюда. Ее муж, внезапно оживившийся при слове «ресторан», присоединился к ее уговорам. Борис вопросительно посмотрел на меня, я была удивлена не тем, что он спрашивал моего мнения, а тем, что он не мог противиться напору Норы, хотя было яснее ясного, что видеть ее ему неприятно. Я заколебалась: меня заинтриговали их взаимоотношения, что-то скрывалось за ними, и непустячное, к тому же я смутно чувствовала, что отказ для меня станет проигрышем без боя. Ах, эти вздорные, тайные женские бои!

Я поймала на себе презрительно-насмешливый взгляд прекрасных темных глаз Норы и произнесла:

— Действительно, Борис, почему бы нам не перекусить? Эмоции съедают немало энергии, я проголодалась, к тому же можно продолжить столь приятное знакомство.

По окончании моей краткой речи на меня уставились сразу три пары глаз. Борис смотрел настороженно. Николай так, словно только что проснулся и увидел меня; его набрякшие веки приподнялись, и серые, отнюдь не глупые глаза глянули остро и весело. Нора посмотрела на меня с жалостью, смешанной с презрением. Кажется, она приняла меня за дурочку; что ж, это ее проблемы, я ей их облегчать не собираюсь. До ресторана ехали порознь: Нора с Николаем впереди на белом «мерседесе», мы с Борисом сзади на «мазде».

В машине он только и сказал мне:

— Ты что, действительно хочешь есть?

— Да, а ты разве нет?

Его ответом было молчание.

Происходящее ему не нравилось, но я действовала в его интересах, по крайней мере мне так казалось, и его недовольство не обескураживало меня.

Мне хотелось сказать ему: «Эй, ты же мужик, почему не дашь отпор этой щучке? Почему позволяешь давить на себя? Вот мне и приходится вести скрытые боевые действия вместо тебя, а ты еще губы надуваешь!» Ничего этого я ему, естественно, не сказала, только преисполнилась решимости, словно и в самом деле шла на бой, а не перекусить в ресторан. Ресторан был не очень большой, но, судя по всему, для очень богатой публики. Обслуживание выше всяких похвал — мы не успели сесть, как подошел официант, почтительно приветствовал нас и подал меню в тяжелой черной папке с золотым тиснением. Все время, пока мы выбирали блюда, он стоял рядом и ненавязчиво пояснял наш выбор, отвечал на вопросы и советовал. Николай решил обедать всерьез. Его заказ содержал немалый перечень блюд, включая суп. Нора, видимо заботясь о фигуре, заказала себе два салата: овощной и фруктовый и к ним рюмку ликера. Борис так долго колебался, что я уже стала думать, что от раздражения на всех нас он не закажет ничего, но он все-таки взял лангет с овощным гарниром. Мой заказ сложился почти сразу после просмотра меню, и, когда очередь дошла до меня, я произнесла:

— Креветки, спаржу, кусок запеченной форели и бокал белого вина.

Почему-то я была уверена, что на этот раз вино послужит мне во благо, а не во вред. Разговор за столом шел сначала пустячный, так, одно-два слова, короткие фразы, словно пристрелка. В момент, когда я уже расправилась с рыбой и смаковала спаржу, последовал выстрел уже более точный — Нора спросила меня участливым тоном:

— Кажется, милочка, вы работаете каким-то дилером у этого ужасного… как же его? Вспомнила — Пестов, имени не помню, а вот отчество смешное — Степанович, словно купец какой. Тяжело, должно быть, приходится, ведь у него отвратительный характер?

Первым на эту реплику отреагировал Николай.

— Акула! Причем самая настоящая! — Это он пояснил мне, а потом совсем другим тоном в сторону жены: — А ты-то оттуда, занятно было бы знать, имеешь представление о его характере? Ты же говорила, что не знакома с ним?

Но щучку таким прямым наскоком было не взять, и она быстро объяснила с приятной улыбкой на устах:

— Но ты же мне сам все рассказывал, дорогой, — и опять уставилась на меня.

— Вы ошибаетесь, я всего лишь секретарь. Характер у Алексея Степановича не сахар, но работать с ним можно, — ответила я безмятежным тоном, словно и не чувствовала оскорбительного тона и подтекста ее слов, пусть себе гадает, в самом деле я дурочка сладкая или же, наоборот, себе на уме.

— Ах вот даже как! Так вы, стало быть, вынуждены каждый день ходить на службу, работать целый день в такой ужасной обстановке, чтобы заработать себе, так сказать, на пропитание. — При этих словах она окинула уничтожающим взглядом мое платье, видно, под питанием она подразумевала исключительно тряпки, и продолжила: — Я бы так не смогла, это было бы слишком большим унижением для моей натуры, я так люблю свободу. Да я бы лучше с голоду умерла.

Не знаю, почему она полагала, что начиняет свои слова ядом, для меня ее слова практически ничего не значили и уж тем более не обижали. Я пожала плечами и заметила:

— Свобода вещь острая, об нее можно уколоться, и больно.

Нора моих слов не поняла и в напряжении смотрела на меня, гадая, что они значат. Борис насторожился и бросил на меня испытующий взгляд. Я с невозмутимым видом цедила освежающее вино, посмеиваясь про себя над замешательством Норы, а также еще кое над чем, что ускользнуло от глаз этой щучки. Дело в том, что ее муж, «дорогой Ник», уже насытился и его потянуло на другой «десерт». Он недвусмысленно поглядывал на мои ножки, и виденное ему более чем нравилось. Интересно, подумала я, зачем ему жена, если он так откровенно падок на любую случайную плоть? Хотя я, кажется, задаюсь дурацкими вопросами. Не столько ему нужна жена, сколько ей нужен муж, причем не просто муж, а денежный мешок, ведь свобода в ее понимании стоит очень недешево. Обед подошел к концу, и все вздохнули с облегчением, кроме Ника. Он желал продолжить знакомство со мной и под шумок попытался вручить мне свою визитку, которую мгновенно перехватил Борис, заметивший его поползновения. Нора, поправлявшая свои роскошные волосы, этой мизансцены не заметила. Когда она повернулась, то увидела лишь визитку мужа в руках у Бориса и удивилась:

— Зачем она тебе, уж ты-то и так все знаешь?! — Но дурой она не была, и, глядя на наши невозмутимые лица, поняла, что попала впросак, и, надо думать, тотчас же пожалела, что затеяла этот обед, если, конечно, не пожалела об этом раньше.

Попрощались мы наскоро, не глядя друг на друга. Только Нора, уже садясь в свою машину, бросила в сторону Бориса загадочный взгляд, от которого тот нахмурился, что доставило ей удовольствие.

Да, лично я свою, маленькую битву выиграла, а вот Борис свою — нет. Чувствовало мое сердце, что это далеко не первый его проигрыш, но как бы мне хотелось, чтобы последний! По дороге домой Борис продолжал хмуриться, я прикидывала, как бы мне выудить из него подробности этого странного и болезненного для него противостояния? Ведь не скажет небось ни словечка, а без этих подробностей как мне ему помочь? Возле моего дома Борис застыл в машине как истукан. Я поняла, что он заходить ко мне не собирается, и, отвергнув пришедшую в голову мысль самой предложить ему заглянуть ко мне на чашку кофе, собралась выйти из машины. Он порывисто схватил меня за руку, но, оказывается, только для того, чтобы задать дурацкий вопрос:

— Неужели ты бы стала встречаться с этим индюком Ником?

Я уже собиралась обрушить на его голову весь доступный мне сарказм, но посмотрела ему в лицо и спросила мягко:

— Мы здесь это будем выяснять?

Борис загнал машину на стоянку, сунув охраннику хорошие чаевые, и молча поднялся в квартиру. От кофе он отказался, а заварил жасминовый чай. Мешать я ему не стала, скинула босоножки и забралась с ногами на диван, чувствуя, как расслабляются наконец душа и тело. Наполнив и подав мне чашку, он повторил свой вопрос, который от повторения звучал еще глупее. Я вздохнула.

— Извини, но твой вопрос настолько глуп! А поскольку глупость, как мне показалось, совершенно тебе не свойственна, то я была уверена, что ты не повторишь своего вопроса. Но ты повторил, и теперь я не знаю, удивляться ли мне, печалиться ли, что ты неуважительно ко мне относишься, или возмущаться той наглости, с какой ты смеешь обвинять меня черт знает в чем при полном отсутствии моей вины! Борис выслушал, хмыкнул и улыбнулся, но довольно криво.

— Нет, говоришь, признаков твоей вины? А кто ножку на ножку закидывал, так что платье, и без того не длинное, еще больше поднялось, ведь ты не будешь утверждать, что не делала этого?!

— Не буду. Закидывала, ну и что? Если ты намекаешь, что этот жест рождает у кого-то грешные мысли, то за это пусть отвечает тот, у кого они рождаются. Почему мужчины в собственных слабостях и грехах всегда обвиняют женщин? Вы что, настолько несамостоятельны, что даже за ваши мысли и желания должны отвечать мы, женщины?

На этот раз я попала не в бровь, а в глаз. Борис крякнул, вздохнул и отвел глаза. После минутного молчания он улыбнулся мне уже вполне искренне:

— Меня, кажется, занесло куда-то не туда, извини. Ты права, такая глупость мне не свойственна, просто эта встреча выбила меня из колеи.

Я удовлетворилась извинением и принялась за другую тему:

— Я не спрашиваю тебя, почему ты мне не сказал, что эти работы твои. Может, хотел сказать потом и не успел, но в любом случае это дело твое, я тоже тебе о многом не говорю, ты это знаешь. Картины мне понравились независимо от того, кто их автор, просто прекрасные работы. Хотя, конечно, я не знаток. Так, значит, ты художник?

— Нет, я не художник, по крайней мере я о себе так однозначно не сказал бы. Рисовать любил всегда, еще с детства, но никогда серьезно к этому не относился, тем более не предполагал, что займусь когда-нибудь живописью. Но в моей жизни случился такой период, когда я вдруг стал писать картины. Это продолжалось недолго — года три, три с половиной. Я был тогда сильно выбит из колеи, и это занятие просто спасло меня и физически и, особенно, духовно. Но больше никаких работ у меня нет, и я даже не помышляю, во всяком случае пока, заниматься живописью. Выставляться я не собирался, считал это глупостью, даже когда мне предлагали, ведь столько серьезных художников, отдавших этому искусству годы и все свои силы, хотят выставляться и не могут, а тут я полезу! Но один знакомый сказал мне, что я эгоист, оставляю свои работы только для себя, не показываю их, предложил эту галерею, о которой модная публика, падкая на дешевые сенсации, знает, и я согласился. Когда сегодня повез тебя туда, я никак не ожидал, что мы встретим там Нору.

То, что эта встреча была совершенно неожиданной для него, я поняла еще на выставке, но этот факт нисколько не приоткрывал покрова с секрета воздействия на него Норы. Я хотела непременно добраться до этого секрета, поэтому и спросила его напрямую:

— Кто она тебе, Нора? Почему так действует на тебя? Твоя бывшая жена, любовница?

Борис медленно встал с кресла, отошел к окну и встал спиной ко мне. Такой его маневр внушал тревогу, что же такого он скажет, что не может сказать лицом к лицу?

— Она моя мачеха, — бросил он через плечо. У меня что-то пискнуло в горле, а он продолжил, не поворачиваясь: — Бывшая мачеха, она несколько лет была женой моего отца.

У меня было ощущение, словно мне со всей силы врезали по лицу. Когда частота моего пульса снизилась до нормальной, я рискнула задать еще один вопрос, чтобы поставить уже все точки над «i»:

— Ты спал с ней?

— Да.

— То есть я имею в виду не потом, а тогда, когда она была твоей мачехой?

— Да-да! Именно тогда! Теперь тебе все понятно или еще вопросы будут? — вызверился он на меня.

Но для того, чтобы это сказать, а вернее, крикнуть, он повернулся ко мне лицом, а это было уже хорошо. Значит, он не настолько стыдится себя, чтобы не смотреть мне в глаза. Он тут же остыл и спросил глухим голосом:

— Тебе очень противно?

— Противно? Да нет, это совсем не то слово, скорее жаль. А точнее было бы жаль тебя, если бы я не знала, не угадывала бы, что ты сильный человек. Поэтому я скажу тебе вот что: хватит жалеть себя, хватит стыдиться того, что было когда-то! Падение — еще не катастрофа, нужно встать, выбраться из ямы, какой бы она ни была, и идти дальше, не оглядываясь на эту яму, ты слышишь меня? Человек, ушедший от своих грехов, преодолевший их, достоин уважения не меньше, чем никогда не грешивший, а может, и больше. Хватит размазывать сопли по своему прошлому, это говорю тебе я, не имеющая его.

Я тут же спохватилась, но Борис, кажется, не заметил моей оплошности. Он проговорил задумчиво:

— За одного раскаявшегося грешника семь праведников дают, так, что ли? — И вдруг принялся хохотать.

И чем больше он смеялся, тем больше светлело его лицо, словно со смехом от него уходило прошлое, спадало, как болячка спадает с ранки, когда на ней нарастает новая, еще розовая кожица.

Глава 12

СТОЛКНОВЕНИЕ

В понедельник я вышла на работу с намерением расспросить шефа о Норе и Николае, ведь если они знают о нем, то, по идее, он должен знать о них, может, и всплывет что-то важное. Но к шефу не приступишь просто так с разговором, нужно выбрать подходящий момент, и я все утро ломала себе голову над тем, как бы половчее это сделать? До обеда такой момент не подворачивался, шеф выглядел сердитым, а после обеда, который я провела, как обычно, с Юрочкой, вообще куда-то уехал. Но я не унывала: впереди еще много дней, а стало быть, и попыток. Работы было невпроворот, да и Юрочка появлялся то и дело, смешил меня, сыпал комплименты, он все еще не оставил намерения соблазнить меня. Сидя, по обыкновению, на краешке моего стола, с напускной печалью в голосе он жаловался на несправедливость жизни — все вокруг считают его моим любовником, а он даже не знает, какого цвета мои трусики.

Я засмеялась:

— Белые, Юрочка, белые.

— Что? — не понял он.

— Я говорю, что ты совершенно напрасно так расстраиваешься, можешь всем отвечать, что я ношу белые трусики.

— Ну знаешь ли, Ася! Я к тебе всей душой, а ты издеваешься надо мной. Ведь это просто выражение такое, а ты «белые, белые». Сердца у тебя нет, вот что. Эх, и за что я только пропадаю?

— Выражение такое, говоришь, надо же! И насчет твоей души я тоже что-то не пойму, разве ты душой ко мне стремишься? Я думала, телом.

Юрочка делал вид, что обиделся, и исчезал на час-другой, чтобы объявиться потом как ни в чем не бывало.

В среду шеф появился около одиннадцати, спросил у меня папку срочных бумаг, вызвал заместителя, потом бухгалтера и устроил у себя совещание. Целый час они там что-то решали, шеф злился, мне было слышно, как он то и дело повышает голос, что на работе с ним бывает нечасто. Потом он велел мне вызвать к нему Юрочку и еще двух сотрудников. Снова за дверью начался галдеж и базар, но все покрывал чей-то уверенный голос, настаивающий на своем. С удивлением я узнала голос Юрочки. Так вот он какой, когда не амурничает, а говорит по делу, уже не Юрочка, а Юрий Исаевич. Около часу дня распаренные и слегка взъерошенные сотрудники стали покидать кабинет. Их вид несколько заинтриговал меня, уж не дрались ли они там? Потом неспешно выплыл, словно лебедь по лону вод, наш юрист, уже опять в образе Юрочки, так как подмигнул мне и смешно округлил рот. Я не успела спросить у него, кто победил, меня вызвал к себе шеф. Я зашла, думая, что застану его раздраженным и уставшим от споров, но он был на удивление свежим и спокойным. Значит, ничего особенного не произошло, заключила я про себя, обычные рабочие моменты. Шеф вышел из-за стола и неспешно обошел меня вокруг, пристально рассматривая. Я сегодня пришла в брючном костюме бледно-сиреневого цвета, деловом, но очень элегантном. Может быть, шефу не нравится, что я в брюках?

— Костюм ничего, подходит, но вот личико… может быть, ты подкрасишься? Есть у тебя чем? Если нет, возьми у кого-нибудь, женщины вечно таскают с собой килограммы всякой ерунды в сумках. Да и волосы расколи, пусть будут свободными.

Я воззрилась на шефа, открыв рот, потом спросила:

— Зачем? Зачем мне краситься и для чего подходит мой костюм? Что вы затеваете, шеф? Надеюсь, вы не собираетесь выдать меня замуж?

— Ишь ты, разбежалась, замуж! Делай, что тебе говорят, даю тебе пятнадцать, ну хорошо, двадцать минут, чтобы собраться, будешь сопровождать меня на деловую встречу. Я давал тебе время войти в работу, освоиться, теперь ты достаточно ориентируешься в основных рабочих вопросах, пора тебе сопровождать меня, это часть твоей работы, ты ведь личный секретарь, а не машинистка. Иди собирайся, марш, марш!

Я колобком выкатилась из кабинета, села за стол, достала косметичку и начала наносить боевую раскраску. Косметики я не пожалела, выполняя, с одной стороны, волю начальства, а с другой — желая его удивить. Решила придать себе облик фам фаталь — роковой женщины. Правда, такой макияж больше подходит для вечернего освещения, и при дневном я буду выглядеть несколько вульгарно, но что мне за дело?! Сказано — сделано, я уложилась в двадцать две минуты и расчесывала волосы перед зеркалом, когда шеф вышел из кабинета с папкой в руках. Когда я повернулась к нему лицом, то он… нет, папку он не уронил, но его глаза расширились, он застыл на месте. К сожалению, в себя он пришел уже через несколько секунд.

— Вот, значит, какая ты можешь быть? Я тебя недооценивал. Мне, пожалуй, нравится! Почему бы и нет? Мы ведь в одной команде, не так ли?

— Конечно, шеф! Слушаюсь, шеф! Я готова, шеф! — Мое дурачество рассмешило его.

Вошедший в этот момент Юрочка, Юрий Исаевич, тоже с папкой в руках, переводил глаза с шефа на меня, не зная, чему больше удивляться — смеющемуся шефу или моему преображенному виду. Наконец он решил, что я важнее, и подошел приложиться к ручке. Шеф отогнал его и погрозил пальцем, словно маленькому шалуну, мне же указал, какие документы взять с собой, и велел прихватить блокнот с ручкой. Это он зря, блокнот и ручка уже лежали в моей сумке, или я не секретарша? Отбыли мы вчетвером, так как внизу к нам присоединился зам шефа по безопасности.

Переговоры шли долго и, я бы сказала, нудно. Наши предполагаемые партнеры, больше смахивающие на противников, упирались, словно быки, которых волокут на бойню. К сожалению, отвлекаться я не могла, должна была внимательно следить за процессом переговоров, чтобы в любой момент вытащить из папки понадобившийся документ или привести нужные цифры. Мне и в самом деле пару раз пришлось подсказать запнувшемуся шефу сумму сделки и название фирмы, которые проходили по бумагам три дня назад. Когда переговоры успешно завершились, то, кроме морального удовлетворения, я почувствовала усталость, словно не сидела два с лишним часа в удобном кресле, а грузила мешки с песком. Теперь я имела наглядное представление о том, что когда шеф уезжает из офиса на несколько часов, то он не баклуши бьет, а изрядно трудится. После переговоров мы все поехали в ресторан — это мне понравилось. Я понадеялась, что когда шеф выпьет, то я найду момент подкатиться к нему со своими вопросами. Но меня преследовала, по меткому выражению Маринки, невезуха. Шеф пить-то пил, еще как, но так плотно увяз в разговорах с новыми партнерами, что мне в этой ситуации уже ничего не светило. Ну а раз так, то мне здесь и делать больше нечего, на часах было начало седьмого, деловая часть давно закончилась, шеф явно забыл обо мне, и я имела полное право уйти. Мне удалось привлечь внимание зама, мимикой я показала ему, что я собираюсь покинуть их общество, и он закивал мне в ответ. Швейцар у входа поймал мне такси. В машине я размышляла о том, что если переговоры несут для шефа прибыль, то для меня только расходы: чаевые швейцару, плата за такси. Я человек не мелочный, один раз куда ни шло, но надо сказать шефу, что мне это не нравится.

В четверг шеф с утра не появился, и это злило меня, я ведь хотела поговорить с ним о моих расходах. Он позвонил только после обеда, сказал, что сегодня в конторе уже не появится, а мне приказал срочно свернуть работу, поехать в хороший магазин и купить себе элегантное вечернее платье. В половине шестого он заедет ко мне домой, мы идем на какую-то презентацию. Я аж подпрыгнула на стуле от такого приказа, а я-то считала расходами чаевые. Да это просто мелочь!

— Слушаюсь, шеф, — прошипела я в трубку, — а бриллиантовое колье и диадему купить не надо? Мне ведь это раз плюнуть.

— Заткнись! И делай, что я приказал, взяла моду умничать. Расходы твои я оплачу, в пределах разумного конечно. И не забудь — ты должна выглядеть роскошно! Все!

Работу я свернула за пять минут, сообщила администратору, что ухожу. Сев в машину, некоторое время гадала, как в понятиях шефа совмещается роскошное платье с пределами разумного? Но эта задача была слишком сложной, и я решила поехать в магазин, куда уже однажды заглядывала. Тряпки в бутике были офигительные, но цены кусались, так что я не смогла там долго находиться, нервы не выдержали. А в этот раз смогу, упрямо решила я, соберусь с духом и куплю себе что-нибудь.

Продавщица, которой я объяснила, что мне надо хорошее платье на вечер, сразу оживилась и притащила мне что-то воздушно-кремовое и «недорого», как она сказала. Я глянула на ценник: в самом деле, всего две с половиной тысячи долларов! Но дешево или дорого, а платье мне не нравилось, я его даже мерить не стала: не хочу походить на давно распустившуюся чайную розу. Я отвергла помощь продавщицы и стала выбирать сама. На это платье натолкнулась не сразу, а когда увидела, то сначала удивилась. Оно было комбинированным: лиф с легким напуском — что-то черное, полупрозрачное, струящееся, а юбка из мягкого трикотажа, тоже черного, но в глубине словно серебряные искры проскакивают, не ярко, как люрекс, а приглушенно. Никогда раньше мне не пришло бы в голову, что можно сочетать два таких разных материала и что мне это понравится. Но мне нравилось, и очень. Если бы меня попросили придумать название для этого платья, то я назвала бы его «грезы ночи». Когда я пошла с ним в примерочную кабинку, продавщица округлила глаза. Спохватившись, я посмотрела на цену — тысяча семьсот, так я на нем сэкономлю. Не знаю, чего она так таращилась, фасон ей не нравился или еще что, но это ее дело, а не мое. Платье сидело на мне прекрасно, но сразу же возникли две проблемы: спина была сильно открыта, а при полупрозрачном лифе появиться в нем без лифчика я не смогу. Хотя некоторые так запросто носят, но я недостаточно раскованна, значит, придется купить под него черную грацию. Вторая проблема — это длина юбки: чтобы не наступать себе на подол, мне нужны туфли на очень высоком каблуке. У меня таких нет, и в Аськином гардеробе тоже, значит, придется покупать и туфли, а смогу ли я на таких каблуках ходить? Но платье было чудо как хорошо, и вдобавок спереди почти под горло, значит, не надо никаких украшений, а у меня их как раз и нет. Продавщица смущенно предупредила меня, что платье это не из Франции, а работы одного молодого и пока не слишком известного модельера, ее знакомого. Он очень просил ему помочь, вот она и вывесила платье, хотя это строго-настрого запрещено, если узнают, то ее сразу уволят.

— Нет проблем, — пожала я плечами.

Она не стала пробивать чек, я заплатила ей и попросила передать благодарность мастеру.

Грацию я купила в соседнем магазине, а туфли через улицу. Дома потренировалась — ходули! Но кажется, на ногах я смогу удержаться. Помаршировав в них с полчаса, я успокоилась, больше времени не было, мне еще мыться и краситься.

В тридцать пять минут шестого я спустилась вниз, шеф уже был там и нервничал, сказал, что собирался уже подняться ко мне и поторопить. Оглядев меня, он заметил:

— Ты опять какая-то другая, незнакомая. Поскольку больше он ничего не добавил, мне оставалось принять это за комплимент.

На презентации (кстати, я забыла спросить, по какому она поводу) народу было не протолкнуться. Шеф быстро подвел меня к мужчине примерно его лет, седовласому и импозантному. Звали его Михаил Ефремович. Не стоило труда догадаться, что именно из-за этого человека шеф и притащил меня сюда. Разговор шел не деловой, а вполне светский: о книгах, нашумевших театральных постановках и последнем аукционе «Сотби», где было продано полотно Ренуара. Но, судя по взглядам, которыми мужчины время от времени обменивались, между ними шел еще один разговор, неслышимый, и разговор этот был острым. «Может быть, они телепаты?» — мелькнуло у меня в голове. Но это не слишком занимало меня, пусть себе телепаются сколько хотят. Я исправно улыбалась, склоняла кокетливо голову и вообще старалась как могла, хоть кокетство явно не моя черта характера. Думала же я о том, смогу ли обойтись одними улыбками? Вполне в духе шефа, если окажется, что он угощает нужных ему людей своими секретаршами так же просто, как, скажем, яблоками или кофе. Но пока все было пристойно. Тем временем разговор как-то незаметно перескочил на любовь. Михаил Ефремович вдруг сжал мою руку, которую уже несколько минут удерживал в своей, и показал глазами на очень красивого мужчину лет тридцати пяти, вокруг которого вились сразу три женщины.

— Как вам такой объект для любви? Скажите откровенно, нравится?

— Для любви? — позволила себе удивиться я. — Это объект вложения денег, а не любви.

Собеседник склонился ко мне, чуть насмешливо сверкая глазами и явно стараясь меня обворожить.

— А вы жестоки, дорогая моя. Значит, вы полагаете, что этот красавец — альфонс?

— Может быть, и альфонс, но скорее всего, жиголо на почасовой оплате.

Михаил Ефремович весело рассмеялся, в его бархатном голосе послышалось мурлыканье огромного, довольного собой кота. Этот смех явился как бы сигналом для шефа об окончании телепатического разговора, и окончании для него удачном — я поняла это по его заблестевшим глазам. Он вдруг как-то засуетился, стал предлагать бокалы с шампанским — пришлось взять. Пить я не собиралась, еще мне было жарко и неловко оттого, что Михаил Ефремович прижимает мой локоть к себе и стоит так близко.

— А уж не презираете ли вы вообще всех мужчин, Асенька? — спросил он вкрадчиво.

— Презирать не презираю, это слишком резко сказано, но если вы хотите непременно знать правду, то вот она — не доверяю я мужчинам.

— Почему же? Вы что, считаете нас дураками и негодяями? Однажды мне так сказала одна моя знакомая, бывшая знакомая.

— Тоже нет. Но все мужчины, как и Адам, сделаны из глины, только захочешь на кого-нибудь опереться, он тут же и рассыпается. — Не знаю, почему у меня вдруг вырвалось это сравнение, я вообще-то так не думала, но оно позволило мне с честью выйти из того тупичка, куда, играя, меня загнал большой и сытый кот Михаил Ефремович.

Он с любопытством посмотрел на меня так, словно ему еще не попадался такой диковинный экземпляр, улыбнулся и отпустил наконец мой локоть. Я вздохнула с облегчением, но тут он заметил, что я так и не отпила из своего бокала.

— Что же вы не пьете? Ну хоть чуть-чуть.

— Извините, но должна вас огорчить — я не употребляю спиртного.

— Как, совсем? Это немножко странно.

Я не успела ничего ответить, как услышала за своей спиной знакомый, слегка манерный голос:

— Ах! Не верьте ей, она просто кокетничает. Мы дружно повернули голову на голос: возле нас, ослепительно улыбаясь, с бокалом в руке стояла Нора в сногсшибательном цвета бледно-голубого льда атласном платье до пола с глубоким декольте. Мужчины заулыбались ей как по команде, шеф слегка наклонил голову в приветствии, Михаил Ефремович, как более галантный кавалер, поцеловал ей руку. И тут же спросил:

— Что вы имели в виду? Вы знакомы с Асей?

— Да, я уже видела ее, поэтому знаю, что она сказала неправду. Но я полагаю, что вы простите ее за это, ведь бедняжка солгала, чтобы произвести на вас впечатление, вы все так же неотразимы.

Ловко! Подивилась я, одной фразой и меня грязью облила, и к мужчине подольстилась. Но поскольку теперь все смотрели на меня, пришлось пуститься в объяснения:

— Да, мы действительно виделись, и я выпила в тот день бокал белого вина за обедом. Но это лишь исключение, которое подтверждает правило.

Михаилу Ефремовичу, до мнения которого мне, в сущности, дела не было, мое объяснение понравилось, а вот шеф смотрел на меня пристально, саркастически изогнув одну бровь. Эта маленькая пантомима не ускользнула от глаз щучки, и она злорадно улыбнулась. Мне вдруг бросилось в глаза, что на ней почти не было украшений, что при таком декольте казалось странным. Это заметила не только я, но и галантный кавалер, который удивился, что столь великолепная красота ничем не обрамлена и не украшена. Щучка стала жаловаться, что ей решительно нечего носить. Пока она старательно развешивала лапшу на ушах мужчин, которые ей с восторгом внимали, я решила пойти перекусить. Накрытые столы стояли в соседнем зале, возле них толпилось изрядное количество народу, но мне удалось положить себе рыбы и налить минералки. Только я собралась приняться за еду, как мне на талию легла чья-то тяжелая рука. Я чуть не пролила воду себе на платье и, разозлившись, обернулась с видом горгоны Медузы. Это был Николай, муж Норы. Поистине от этой семейной пары одни неприятности! Но сам Николай думал иначе. Мало того, что он не убирал свою руку и улыбался с таким видом, словно именно он тот самый подарок, о котором я всю жизнь мечтала, так еще начал говорить мне какие-то сальные и затертые комплименты. Я не могла отцепить его, так как обе мои руки были заняты. Но язык-то у меня свободен — раз этот тип не дает мне спокойно поесть, то я имею право защищаться.

Безмятежно глядя ему в глаза, я сказала:

— Надо же, вы здесь! А я только что видела Нору, она выглядит просто ослепительно. Так жаль, что у нее нет никаких украшений, они бы ей так пошли, особенно к этому платью. Алексей Степанович, мой шеф, и Михаил Ефремович, вы, может быть, знаете его, очень ей сочувствуют, весьма галантные мужчины.

Николай как бы споткнулся, секунду стоял с открытым ртом, словно не мог поверить своим ушам, потом спросил тоном, не предвещавшим для его жены ничего хорошего:

— Где они?

Я показала рукой с зажатым в ней стаканом направление, по которому он и понесся тяжелой рысцой. «Поднявшая меч от меча и погибнет!» — подумала я, глядя ему вслед. Слегка утолив голод, я решила, что ничего с шефом не будет, подождет еще пять минут, пока я схожу в туалет. Туалет я нашла не сразу, потом мне надо было еще вымыть и высушить руки, поэтому подкрашивала губы и пудрила нос уже второпях, шеф, наверно, из себя выходит. Только я сунула пудреницу в сумочку, как увидела в зеркало, что в туалет вошла Нора и ринулась прямо ко мне. Я обернулась. Да, злоба никого не красит, ноздри Норы раздувались, как капюшон кобры. Она схватила меня за руку, больно впившись в запястье ногтями, и зашипела:

— Ты, маленькая дрянь, что ты сказала Нику?

Спокойно, не делая никаких попыток вырваться, я ответила:

— Сказала правду, но дело не в том, что сказала, важно, почему сказала. Есть такая английская поговорка: не бросается камнями тот, у кого крыша стеклянная. Не трогай никого — и тебя не тронут.

— Ах ты, шлюха подзаборная! Очень умной себя считаешь? Ты просто не знаешь, сучка, с кем связалась, но я тебе глазки-то открою! У меня есть такие пилюльки без вкуса и запаха, уж я изловчусь тебе их подсунуть во что-нибудь, недели не пройдет, как тебя всю перекрючит, ни один врач не выпрямит, так и будешь жить каракатицей!

Холодок пополз у меня по спине, но мне не хотелось сдаваться на милость этой спятившей от злобы хищной рыбе.

— Тебе что, свобода надоела? А говорила, что так любишь ее.

— А что мне за свою свободу бояться? Доказать ты ничего не сможешь, этот яд только при вскрытии можно обнаружить, да и то с трудом, но ведь живых не вскрывают. А уж видок у тебя будет что надо, только в цирке показывать!

Черт! Ну надо же, влипла! Что же делать? Занервничав, я машинально открыла и закрыла пудреницу в своей сумке. Раздался щелчок, Нора вздрогнула, а меня вдруг осенило.

— Пленка кончилась, но самое главное я записала, должно получиться четко.

Нора мгновенно отпустила мою руку и изготовилась к прыжку, но было поздно, в туалет уже входили, весело переговариваясь, три женщины. Я обогнула застывшую Нору и покинула кафельную комнату. Шефа я нашла возле столов, он, видимо, уже искал меня, его нахмуренное лицо лучше всякого барометра предвещало грозу.

— Ты совершенно безответственна, на тебя нельзя положиться даже в мелочах!

— В чем дело, шеф? Я делала все, как вы хотели — улыбалась седовласому ловеласу. Единственно, что не выпила шампанского, но что в этом особенного? Вряд ли это могло нарушить ваши планы.

— Уж не тебе нарушать мои планы! — взорвался тот, но постарался все же взять себя в руки. — Не выношу, когда так беспардонно врут! Она не пьет, видите ли! Дома напиваешься до поросячьего визга, а тут бокал выпить не могла, жеманство из тебя полезло.

В первое мгновение я опешила, но потом поняла, что он может так говорить только со слов Маринки. Ну и ну! Удружила подружка-соседушка!

— Такое «лестное» мнение обо мне вы могли составить только со слов дочери, теперь у вас есть выбор — верить ей или мне. Оправдываться я не собираюсь. Работа есть работа, но вытирать об себя ноги я вам позволить не могу, поэтому, шеф, выбирайте, пожалуйста, выражения.

Мой ответ ему не понравился, но, видно, и дочери он не слишком верил. Раздражение все еще кипело в нем и искало выхода. Уже не зная, что еще сказать, он вдруг рявкнул вполголоса:

— Где ты была?

— В туалете, шеф. Надеюсь, вы не потребуете рассказа о том, что именно я там делала? — И сразу же пожалела о своем сарказме, глядя на его наливающееся новой порцией гнева лицо.

Но тут его взгляд упал на мою руку, в его глазах сразу вспыхнуло удивление.

— Что это у тебя?

О черт! Эта тигрица своими острыми ногтями проколола мне кожу, и на запястье выступили капли крови. Н-да! Не слишком подходящее украшение для такого вечера.

— Боюсь, вы мне не поверите, шеф, но в дамской комнате водятся щуки. Мне не повезло, я нарвалась на одну, очень зубастую, еле ноги унесла.

— Ну-ну, все шутишь! Не хватало тебе еще в драки ввязываться. Обмотай руку платком, на, возьми мой, и пошли отсюда, все равно от тебя никакого толку.

Глава 13

КРИЗИС

На следующий день, в пятницу, я пришла на работу с завязанной рукой и сомнениями, работаю я здесь еще или шеф меня уже уволил? Рука не болела, но на ней проступили еще и синяки от пальцев этой чокнутой Норы. Бинт мне показался эстетичнее, чем такие украшения. Шефа с утра не было, зато ко мне привязался Юрочка с вопросами и соболезнованиями, но сегодня у меня не было настроения шутить, и я сделала вид, что слишком занята. Уловка сработала, мой кавалер, видя, что я ни на что не реагирую, спрыгнул со стола и ушел искать не столь хмурое общество. Мне не давала покоя мысль о деньгах. Я истратила на наряды больше двух тысяч долларов, причем эти наряды мне самой были не нужны. Вся эта мишура нужна шефу, но если он здорово разозлился на меня, то с него станется не только не оплатить мне эти расходы, но и сегодняшний конвертик с деньгами не выдать, и тогда я окажусь в свободном полете. Ведь я израсходовала все оставшиеся Аськины деньги и все, что заработала. А назад платье не примут, тем более что оно левое. В этих не греющих душу раздумьях я пребывала до полудня, когда появился, словно ясное солнышко, шеф и с ходу пригласил меня в кабинет. Сесть он мне не предложил, а я своевольничать не стала. Постою, меня не убудет, тем более что насиделась уже с утра.

Шеф долго рассматривал меня, словно я какой-то неведомый науке реликт, потом соизволил наконец открыть рот:

— Послушай, все должно иметь какие-то рамки. Я мирился с твоей дерзостью потому, что меня забавляли проявления твоего строптивого характера, и потому, что это не мешало работе. Но ты перешла уже все границы! Ты вроде бы не дура, так почему же у тебя не хватило мозгов понять, что презентация, где много важных и нужных для интересов фирмы людей, где полно нахальной журналистской братии, не место для глупых бабских выходок?! Если у тебя что-то с нервами или головой — лечись, а здесь тебе делать нечего. Иди доделай все срочное, да не вздумай ничего напортить, шкуру спущу! После обеда получишь расчет. Ну, что стоишь? Марш на свое место! Мне некогда.

Мне уже было ясно, что это очередные щучкины подлянки, но я хотела узнать, что именно она наговорила про меня, поэтому не ушла. Начальственного гнева я не боялась — все равно уже уволили.

— Вы зря волнуетесь, Алексей Степанович, я ничего портить не стану. Но прежде чем уйти, я хотела бы послушать о своем разнузданном поведении, всегда ведь полезно узнать о себе что-то новое.

— Меня не волнует, чего ты хочешь, вон из моего кабинета!

Я не шелохнулась, хотя еще никогда не видела, чтобы шеф так выходил из себя. Он подскочил ко мне и схватил за руку, намереваясь выкинуть из кабинета. Мне было с ним не сладить, слишком силы неравны, но я все же приготовилась упираться. Но этого не понадобилось. Он схватил меня за пострадавшую руку, ощутил под пальцами бинт, чуть вздрогнул и отпустил. С отвращением указав на мою руку, он бросил:

—. Какие тебе нужны объяснения, когда они у тебя при себе. Или ты уже не помнишь, где и как поцарапалась, память отшибло?

В этот момент чья-то голова всунулась в кабинет с робким вопросом:

— Вызывали, Алексей Степанович?

В ответ взбешенный шеф так рявкнул, что робкого посетителя словно ветром сдуло. Я подумала, что раз шеф действительно кого-то вызывал, то ему и в самом деле некогда. Тем не менее заело его что-то во мне, ведь разбирается все же со мной, хоть и орет, как больной слон. Выждав несколько секунд, пока он отдышится после своего вопля, я сказала:

— Я прекрасно знаю, что произошло с моей рукой и почему. Но что знаете об этом вы? В каком свете Нора вам все представила?

— Не понимаю, почему я все еще терплю тебя здесь, и еще менее понимаю, зачем ты затеяла весь этот нелепый спектакль, что ты хочешь мне доказать. Ведь ты сама сейчас сказала о Норе, заметь, не я.

— Что она вам сказала? Вам ведь некогда, ответьте мне на этот вопрос, и я уйду.

— Когда я брал тебя на работу, то не предполагал, что в тебе столько вздорности и бабьей дури. Наоборот, ты мне показалась неординарно и остро мыслящей, странно, что я в тебе так ошибся. У тебя была работа, я тебе нормально платил, ты не утруждалась чрезмерно, и я не приставал к тебе, как ты и хотела, чего тебе спокойно не сиделось? Зачем ты устроила безобразную сцену в туалете? Ну не удалось тебе соблазнить мужа Норы, осечка вышла, но драться-то зачем? Не умеешь проигрывать? Придется научиться, теперь ты еще и работу потеряла. Кстати, ты себя переоценила, мордашка у тебя ничего, но с Норой тебе не равняться, она не только красавица, но и выдержанна, прекрасно умеет себя вести, умна, настоящая светская женщина.

Интересно, мелькнуло у меня в голове, что во мне есть такого, что я не только без конца влипаю в истории, но и все мои поступки воспринимаются с точностью до наоборот? Я задумчиво посмотрела на своего теперь уже бывшего шефа и спокойно сказала:

— Спасибо, что сказали, не дали умереть полной дурой, а что касается Норы, то да, она умна, раз вы так безоговорочно верите всему, что она считает нужным вам сообщить. Относительно же других ее качеств, то она… а впрочем, имеющий глаза да увидит. Она красива, это бесспорно, но я ее красоте не завидую, света она мне не застит. К чему вообще завидовать и соревноваться? Для всех есть место под солнцем. Я и не знала, что собиралась соблазнить ее мужа, это забавно, посмеюсь на досуге. И еще одно, уже последнее: если я себя высоко оценила, по вашим словам, то вы себя явно занизили. Что такого я якобы нашла в Николае, чего не нашла в вас? Вас отвергла, а ему, значит, на шею вешаюсь? Да он по сравнению с вами просто индюк. Не волнуйтесь, это я говорю не в порядке подхалимажа, просто информация для размышления.

Я вышла из кабинета, не потрудившись посмотреть, какой эффект произвели на него мои слова, да и произвели ли? Все срочное я доделала за полтора часа и теперь раздумывала, покачиваясь на стуле, ждать мне расчета, как последней подачки, или взять и уйти? А что, пусть подавится своими деньгами! Перетруждаться мне и вправду не пришлось, хотя и дурака на работе не валяла, а тряпки, что я вчера купила, так они у меня останутся, авось пригодятся когда-нибудь. Жить, правда, не на что, но я придумаю что-нибудь, машину продам, побыла белым человеком и хватит, на метро можно ездить. Я сразу повеселела, мигом собралась, выключила компьютер и, повесив сумочку на плечо, бодро пошла к двери. В дверях я столкнулась с шефом, он минут сорок назад куда-то уходил, а теперь вернулся.

Увидев меня, он нахмурился:

— Ты куда? Я тебя не отпускал еще, слишком торопишься. Обойдешься сегодня без обеда, у меня есть еще для тебя задание срочное, садись и делай, а не то не получишь никаких денег.

Я засмеялась:

— Вы что-то говорили о моей бабьей дурости, если раньше у меня ее не было, то теперь хочу ее заиметь, полезная, оказывается, вещь. Чао! — И я вышла, продолжая тихо смеяться.

Самое удивительное, что это был не нервный смех, а обыкновенный, мне почему-то стало легко на душе. Выйдя из здания, я не оглянулась, значит, и в самом деле отряхнула прах со своих ног.

Дома я первым делом залезла в ванну, сняла бинт с руки и вымылась как следует, намылившись не меньше трех раз. Потом приготовила себе поесть, да не какие-нибудь бутерброды, а рагу из мяса с баклажанами, помидорами, луком и чесноком. Все это время я напевала себе под нос какую-то дурацкую песню со словами: «Дочь капитана Джаней, вся извиваясь, как змей, с матросом Гарри без слов танцует танго цветов». Поставив горшочек с рагу в микроволновку, я задумалась о том, откуда ко мне приплыла эта пошлость, где я могла ее подцепить? Да мы ведь в пионерском лагере ее пели, очень она мне тогда нравилась, да и остальным девчонкам тоже, хотя вожатые нас ругали за нее. Я попробовала вспомнить, какие слова там дальше, и вдруг замерла… да я ведь вспомнила, что-то вспомнила! Конечно, воспоминание это было совсем бесполезное, но оно было. Раздавшийся телефонный звонок слегка вспугнул, но не затушил моей радости. Звонил Борис.

— Здравствуй. Хорошо, что ты уже дома, мне надо с тобой поговорить, я зайду? Я недалеко, буду минут через пятнадцать.

Я закончила разговор и подумала, что к приезду Бориса как раз поспеет мое рагу. Но тут же забыла и про рагу, и про Бориса. И так и этак я пробовала расшевелить свою память, понукала ее, но даже слова песни дальше не вспомнила, не говоря уже о чем-нибудь более серьезном, а жаль. Борис вошел в квартиру с такой хмурой физиономией, что я насторожилась: уж не напакостила ли щучка и здесь? Но неужели он ей поверил? Это после всего-то! Хотя, может быть, именно ей он и поверит, что я знаю о такого рода отношениях? Я накрывала на стол, искоса поглядывая на Бориса, но он, по-моему, не замечал моих хлопот, полностью погруженный в себя. Наконец он встрепенулся так резко, словно его кто в бок толкнул:

— Что у тебя произошло с Норой?

Ну так и есть, уже настучала!

— А в честь чего такой вопрос? — ответила я вопросом на вопрос, начиная заводиться.

— Не увиливай! Так что у тебя было с ней?

— Война у меня с ней была, черная, страшная, не на жизнь, а на смерть! Была, есть и будет! Теперь тебе все ясно или еще чего-нибудь добавить? — уже не говорила, а кричала я.

— Характер у Норы не из легких, но надо как-то цивилизованно решать вопросы, так же нельзя, она плачет.

— Ах, она плачет?! И почем слезы у этой крокодилицы?

— Это уже грубо, а грубость не аргумент.

— Нет у меня для вас аргументов, не припасла как-то! И вообще, надоели вы мне все, а ты больше всех! Все, хватит делать из меня дурочку, я вам не девочка для битья. Давай выметайся отсюда!

Борис не двинулся с места, в глазах у него появился опасный огонек, но мне было море по колено.

— Давай, катись к своей Норе, утешь ее, слезки подотри. А потом вместе будете новые яды изобретать!

Я подлетела к нему и стала колотить кулаками по его груди, но успела стукнуть не больше двух раз. Он схватил мои руки и держал так крепко, что, сколько я ни извивалась, вырваться не могла. Раздался звонок в дверь. Мы оба замерли на мгновение, потом Борис отпустил мои руки и прошел в ванную, тихо закрыв за собой дверь.

На пороге стоял Алексей Степанович, я сначала не хотела открывать, потом передумала и, открыв дверь, зло уставилась на него. Он преспокойно отстранил меня и прошел в кухню. Увидел накрытый на двоих стол, изогнул бровь.

— Я так и думал, что у тебя кто-то есть, времени ты зря не теряешь. И пахнет вкусно, по какому случаю праздничный обед?

Я молчала. У меня было такое ощущение, словно против меня ополчился весь мир, и я боялась разрыдаться, если попробую сказать хоть слово. Бывший шеф мое молчание истолковал по-своему!

— Ты напрасно строишь из себя невинную жертву, у тебя ничего не выйдет, один раз я тебе поверил, когда взял на работу, теперь хватит. Но я и не чудовище, каким ты меня воображаешь, я принес твой заработок за неделю и возмещение за тряпки. Выходного пособия тебе не положено, ты слишком мало проработала в фирме. На первое время денег тебе хватит, а потом что-нибудь придумаем, может, найду тебе заказчика, но не сейчас. Сейчас мне некогда. Хотя знаешь, и как эта мысль мне сразу в голову не пришла? Поедем завтра на дачу, поживешь там до осени, будешь заниматься с Валериком, это у тебя хорошо получается. Ну что, поехали?

— Никуда я с вами не поеду, и денег мне ваших не надо. Это не вы во мне обманулись, а я в вас. Несмотря на ваше барское хамство, мне казалось, что есть в вас настоящие человеческие качества, но я ошиблась. Нет в вас ничего хорошего, вы такой же, как Нора, недаром она вам кажется порядочной. А я предпочту называться кем угодно, только не быть с вами в одной компании. Не тратьте на меня свое драгоценное время, уходите и конвертик свой забирайте, вам он нужнее будет.

— Какая же у тебя тяга к театральности! Не терплю притворства. Подожду, когда с тебя слетит весь напускной апломб и ты станешь хоть чуть-чуть естественнее, тогда и поговорим. А деньгами не разбрасывайся. — Он собрался уходить, но остановился, глядя на меня с удивлением.

Я смеялась, сначала тихо, потом во все горло.

— Вы, вы… ох, не могу, да вы меня уморите! Не любите притворства, это вы-то? — И я опять расхохоталась.

Досада боролась в нем с любопытством, победило любопытство.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Да то, что вы одно сплошное притворство и есть. Хотите пример? Пожалуйста. Вчера вы обвинили меня, что я дома напиваюсь частенько до поросячьего визга, а ведь я каждый день на работу ходила и каждый день разговаривала с вами, почувствовали вы хоть раз, что от меня пахнет спиртным или перегаром? И на даче у вас я ни разу не выпила, и не говорите мне, что я хотела произвести хорошее впечатление, пьющего человека такие пустяки не останавливают. Но вы предпочли поверить дочери, так удобнее, да и дочь все-таки. Насчет Норы не знаю, может быть, вы и вправду не замечаете в ней фальши, в таком случае мне вас жаль. Вполне может быть, что все вы прекрасно видите, но она вам нужна зачем-то, вы и хвалите ее. Это ваше дело, не смотрите, не обожгитесь.

Он не возразил, быстро отвернулся и ушел, только тут я заметила, что конверт с деньгами остался на столе. Ну и черт с ним! В конце концов, эти деньги я заработала. Оставив конверт, я обошла Бориса, который вышел из ванной и что-то хотел сказать мне, и ушла в комнату. Есть я уже не хотела, на меня вдруг навалилась усталость, я легла на диван и закрыла глаза. Было такое ощущение, что я заболела: голова горела, во рту было горько, перед закрытыми глазами мельтешили цветные пятна. Это нервное, надо отдохнуть, успокоиться, и все пройдет. Но какой уж тут отдых, когда Борис зашел в комнату, присел возле меня на диван и стал тормошить меня, желая получить ответы на свои вопросы. Я попыталась отвернуться от него, а когда не получилось, то я села и попробовала спихнуть его с дивана, но он не спихивался. Почему я не заметила, как наша борьба вдруг переросла в поцелуи и объятия?! Я была в шелковом халате, пояс которого тут же развязался. Ощутив горячие поцелуи Бориса на своей шее и груди, я хотела оттолкнуть его и не смогла, руки были словно ватные. Когда мы пришли в себя, оба напоминали рыб, выброшенных штормом на берег, были мокрые и едва дышали. Борис продолжал прижимать меня к себе, моя голова лежала у него на левом плече. Я не хотела сейчас думать ни о том, что между нами произошло, ни о том, что это будет значить для меня, ясно было одно — мой ребенок меня нигде не ждет, до сегодняшнего дня я была девственницей. Борис приподнял голову и попробовал заглянуть мне в глаза, я сильнее вжалась в его грудь, тогда он повернул к себе мое лицо. Из его глаз исчез чувственный дурман, они были ясными и смотрели мягко и нежно.

— Нам надо поговорить.

— Дудки! — ответила я, стремительно откатываясь от него и вскакивая с дивана.

Он не успел удержать меня, так как не ожидал такого маневра, и смотрел теперь на меня чуть растерянно.

Я фыркнула:

— Сначала мыться, потом есть, я умираю с голоду! А поговорить можно и потом, если тебе этого так уж хочется, но мне кажется, что незачем.

Рагу мое почти остыло, пришлось его разогревать. Ели мы молча и оба с большим аппетитом. Чай Борис взялся заваривать сам, почему-то эту работу он мне не доверял, хотя стряпню мою похвалил. После чая я как-то размякла и была готова даже разговаривать. Только я открыла рот, Борис с возгласом «Только не здесь!» повлек меня в комнату, усадил на диван, прижав к себе спиной. Может быть, он думал, что мне будет легче говорить отвернувшись от него? И, прижавшись подбородком к моей макушке, сказал:

— Рассказывай.

— А что тебе сказала Нора? — попробовала я изменить порядок разговора.

— К черту Нору! Рассказывай, и со всеми подробностями, ничего не пропускай.

Я ничего и не пропустила, даже сказала, что платье в магазине купила левое, он задумчиво спросил:

— А платье тебе идет?

— Мне кажется, что очень.

— Тогда молодец, что купила. О деньгах не волнуйся, если не хочешь оставить их себе, то верни, хотя они твои по праву. Но в любом случае деньги не проблема.

Потом он подробно расспрашивал о Михаиле Ефремовиче, чем-то тот его интересовал. Я добросовестно передала ему все, что могла, даже светский разговор о театре, книгах и живописи. Потом он перешел от вчерашних событий и моего сегодняшнего увольнения к нашим отношениям и спросил:

— Ты не жалеешь о том, что произошло?

— Нет, не жалею.

— Конечно, все могло быть гораздо лучше, да и должно было быть лучше, а получилось, что я набросился на тебя, как голодный зверь на добычу. Но мы оба были слишком раздражены и возбуждены и поэтому плохо владели собой. Извини! Я рад, что ты не сердишься.

Потом мы обсудили, стоит ли мне соглашаться на предложение бывшего шефа, если он его сделает, причем Борис заметил:

— Но ведь на самом деле ты не дизайнер, ведь так? Так как же ты можешь согласиться?

— Наверно, это смешно и самонадеянно, но мне было бы любопытно попробовать себя в этом деле.

Борис тихо рассмеялся и поцеловал меня в макушку, а я сидела и думала, что, стало быть, он совсем не поверил в мою байку о себе, что же он тогда обо мне думает? Загадка! Ничего, все когда-нибудь разгадается и разъяснится. Только я успела утешить себя таким образом, его новая реплика взбудоражила и насторожила меня:

— У тебя в прошлом было что-то настолько отвратительное или ужасное, что ты хочешь все забыть и начать жизнь как бы заново — это я могу понять. Но странно, что при том полном одиночестве, в котором ты в последнее время находишься, ты избегаешь какого-либо сближения, даже со мной, даже сейчас. Держишь все время дистанцию, я уже чувствую, почему? Объясни, меня это тревожит.

— Мое прошлое? С чего ты взял?

— Но ты же сама сказала, что у тебя нет прошлого, помнишь? Так говорят, когда отрекаются от него, а от хорошего ведь никто не станет отрекаться, только от плохого. Ну так что? Не хочешь сказать?

Значит, он все-таки слышал те мои слова, слышал и запомнил.

Я криво улыбнулась:

— Скорее прошлое отреклось от меня. Но в общем, ты прав и относительно дистанции тоже, но я не могу тебе ничего объяснить. Принимай меня такую, как я есть, а не хочешь, так пошли к черту, — это все, что я могу тебе посоветовать.

— Я ведь так и делаю, принимаю тебя такую, какой ты себя показываешь.

— Ну хорошо, раз мы все выяснили со мной, то перейдем к тебе, ведь я тоже о тебе ничего не знаю.

Борис удивился:

— Вот так раз! Девочка, но ведь ты сама ничего не спрашиваешь, я так понял, что тебя ничего не интересует. Если я ошибся, спрашивай, я отвечу.

Хорошо, что я сидела спиной к нему, потому что при его словах слегка покраснела. Действительно, я сама его ни о чем почти не спрашивала и даже не задумывалась спросить. Может, это амнезия сыграла со мной такую шутку, что я уже не только себя, но и других воспринимаю без прошлого, как бы вне времени.

— У меня много вопросов: есть ли у тебя близкие родственники, был ли женат? Чем зарабатываешь себе на хлеб?

— Нет, я один. Мать умерла давно, отец семь лет назад. Женат я не был, один раз уже совсем было собрался, но передумал. Не то что берегу свою холостяцкую свободу, просто так получилось, на хлеб зарабатывал в разное время по-разному, сейчас вернулся к прежнему делу, оно у нас семейное — я ювелир.

Почему-то это так поразило меня, что я вскочила на диван на коленки, лицом к нему.

— Ювелир? Не может быть!

— Почему же не может?

— Ну не знаю я, ты как-то совсем не похож на ювелира, никогда бы не подумала.

— А на кого я, по-твоему, похож?

— Да уж скорее на охотника, следопыта, воина, какое-то чисто мужское занятие.

— А ювелир, значит, не мужское?

— Нет.

— Ошибаешься, за редким исключением все ювелиры — мужчины, у нас в семье и дед и отец были ювелирами. Я тоже учился и готовился стать ювелиром, но поработал немного, и мне это показалось скучным. Ведь в молодости все тянет куда-то, и я уехал, сменил профессию, стал военным, как раз по твоему вкусу, но и там продержался лишь несколько лет, да и армия в то время стала разваливаться. Я ушел, перебивался то тем, то этим, а потом вернулся к первоначальному ремеслу и не жалею.

Глава 14

ПИР ВАЛТАСАРА

Борис не остался ночевать у меня, но приехал в субботу, с утра. Я уже проснулась, но еще не вставала, и очень удивилась, увидев его возле своей постели. Оказалось, что у него есть ключи от квартиры, которые ему дала еще Аська, он не считал возможным ими пользоваться до сегодняшнего дня. Борис присел на краешек дивана, приветствовал меня поцелуем и стал стягивать с себя легкую шелковую рубашку фисташкового цвета, которая удивительно шла к его темным волосам и глазам. Но тут я встрепенулась:

— Не торопись. Мне надо еще опомниться после вчерашнего, полагаю, у нас еще будет время на это?

— Да, конечно, извини! Я веду себя как законченный эгоист. Чтобы хоть как-то реабилитировать себя, пойду готовить завтрак.

Мы быстро позавтракали и поехали в Серебряный Бор купаться. Вдоволь наплавались и наплескались, а устав от воды и солнца, пообедали в кафе. Потом он привез меня домой, затеял заваривать чай, но передумал и вообще был каким-то неспокойным, маялся. Мне была понятна его маета, я подошла сзади, обняла и поцеловала его в волосы. Он поднял меня на руки и понес к дивану.

В воскресенье мы, захватив воду и бутерброды, ездили в парк Лосиный Остров, нагулялись так, что ноги гудели от усталости, В понедельник он приехал ближе к вечеру и повел меня в кино. Выйдя из кинотеатра и гуляя по вечерней, остывающей от дневного зноя Москве, мы купили по мороженому. Это был пломбир в вафельном стаканчике. «Жаль, что без «розочки», — почему-то подумала я, и тут перед глазами вдруг всплыла картинка — я ем мороженое с «розочкой», вафельный стаканчик прохудился снизу, и я стараюсь уберечь свое нарядное платье от падающих капель. Я даже замерла, и у меня сладко защекотало в груди, — вот и еще воспоминание, и уже не совсем детское, кажется, мне там лет шестнадцать.

— Малыш, ты что, так и будешь стоять на этом месте? Чем оно тебя так околдовало?

Я улыбнулась Борису и, не отвечая, пошла дальше, лелея надежду, что постепенно вспомню все.

На следующий день за завтраком я думала о том, что теперь мы находимся с Борисом в так называемых «близких отношениях», но на самом деле каждый из нас отдельно, сам по себе. У меня нет прошлого, а он не допускает и мысли о будущем, странная мы, однако, пара! Что нас держит вместе, постель? Не знаю, но что-то держит.

Мои мысли прервал телефонный звонок. Незнакомый мужской голос отрекомендовался Сергеем Львовичем и заявил, что мы могли бы встретиться через часа полтора, посмотреть дом и обсудить все условия. Пока я искала слова, чтобы выразить свое недоумение, собеседник спохватился и объяснил, что ему обо мне, как о способном дизайнере, рассказал Алексей Степанович, и он хотел был заказать мне отделку своего загородного дома. Я почувствовала себя витязем на распутье. Отказаться? Наверняка Борис не оставит меня без денег, по крайней мере пока, но как долго будут продолжаться наши отношения, этого я знать не могу, да и денег брать у него мне совсем не хочется. Но могу ли я согласиться, имею ли право? Но в конце концов, что мне предлагают? Отделать дом, то есть устроить гнездышко, это умеет или должна уметь каждая женщина. Все эти мысли почти мгновенно мелькнули у меня в голове, но пауза затянулась, поэтому я быстро сказала, чтобы уже не иметь возможности передумать:

— Хорошо. Меня устроит через полтора часа. Где вам удобнее встретиться?

Мы договорились встретиться за столиком открытого кафе. Я сообщила ему, как буду одета и как выгляжу, и мы распрощались. В связи с тем что мне предстоял осмотр дома, причем в стадии отделки, я решила надеть джинсы и трикотажную легкую кофточку в красную полоску без рукавов. Я еще даже не дошла до кафе, а из-за столика уже поднялся мужчина среднего роста, лет сорока, одетый тоже в джинсы и старую выцветшую футболку. И вообще вид у него был какой-то небрежный, волосы взлохмачены, на джинсах пятно. Я встревожилась: как у такого типа может быть загородный дом? Хорошо, если ему на гамбургер денег хватает. Тип же тем временем сказал, что он на своей машине поедет вперед, будет показывать дорогу, дом находится километрах в сорока от Москвы и стоит почти в лесу. Я проследила за его указующим жестом и увидела отнюдь не старенький «москвичок», который приготовилась увидеть, а новенькую «БМВ», что меня несколько успокоило. Что ж, как говорится, «безумству храбрых поем мы песню»! С этим мысленным напутствием я тронулась в путь, стараясь не терять из виду темно-серую машину своего неожиданного заказчика. Это было нелегко на переполненных улицах, где то и дело кто-нибудь норовил вклиниться между нами.

Дом стоял в лесу, недалеко от ближайшей крохотной деревни. Забор еще не был достроен, и мы без всяких проволочек вкатились во двор. Снаружи дом показался мне маленьким и компактным, а внутри явно смотрелся больше. На втором этаже располагались четыре комнаты, предназначенные под спальни, и два совмещенных санузла. На первом этаже гостиная, кабинет, кухня, холл и туалет с умывальником. В кухне и гостиной были двери, которые выходили на открытую веранду позади дома, вымощенную белыми плитами с серо-голубыми прожилками под мрамор, а может, и вправду мрамор? Я отметила, что все санузлы полностью оборудованы и отделаны, что меня порадовало. Кроме того, имелась куча заготовленного материала, но Сергей Львович сказал, что ими меня не ограничивает. С этими словами он вручил мне кредитную карточку, по которой я смогу купить те материалы для отделки, которые сочту необходимыми. Но тут же, противореча собственным словам, он стал указывать мне расцветку обоев для разных комнат. Я тут же перебила его, сказав, что не стоит ли ему в таком случае сэкономить на дизайнере и все оформить самому? Он смутился и сказал, что это он просто так, а решать я все буду сама. Потом мы обговорили условия оплаты моих услуг, очень роскошные надо сказать, и условия самой работы. Я узнала, что под моим началом будут двое рабочих, которые и будут осуществлять задуманное мною. У меня камень упал с души, когда я поняла, что ни красить, ни штукатурить, ни клеить мне самой не придется, творить я буду только в воображении. Договорились, что в четверг мы встретимся с ним на том же месте, приедем сюда уже с рабочими и утрясем все технические детали.

Когда вечером я вернулась домой, меня уже ждал Борис с недовольной миной на лице. Я же, наоборот, была радостно возбуждена и полна самых разных проектов. Готовя ужин, я рассказала о свалившемся на меня заказе и даже попробовала изложить ему некоторые из задумок, но Борис притормозил меня:

— Ася, я понимаю, что тебя возбуждают новизна и необычность предложенной тебе работы. Спорить нечего, дизайн интерьера куда более интересная задача, чем какие-нибудь скучные документы, но ведь ты не только не профессионал, но, насколько я понимаю, никогда ничего подобного не делала. А что, если ты не справишься, сделаешь что-нибудь не так? Ведь все это не дешево стоит, хозяин может потребовать оплатить издержки, ты отдаешь себе в этом отчет? Я бы предложил тебе отказаться от этой затеи, можно найти какой-нибудь приличный предлог, и заодно скажи Пестову, чтобы не трудился больше искать тебе работу. Посиди дома, отдохни, а я тем временем, не торопясь, подыщу что-нибудь по твоим силам. Как тебе эта идея? А о деньгах не волнуйся, у меня их хватит на все твои нужды.

— По моим силам, говоришь? А каковы они, мои силы, ты знаешь? Не знаешь, да и не можешь знать, я их сама-то не знаю. Я хочу себя попробовать в новом деле, пусть даже с риском, а когда что-то новое бывает в жизни без риска? Не тормози меня, очень прошу. Да, и еще, что бы ни было, как бы ни повернулось дело, я не буду просить тебя оплачивать издержки моих рискованных затей, — это исключено.

Ужинали мы молча, у меня было испорчено настроение, а Борису не понравился мой ответ. Сразу же после ужина он собрался уходить, я его не удерживала. Поцеловав меня на прощание очень сдержанно, он ушел. Я закрыла за ним дверь и подумала, что вот и еще кое-что новое узнала о себе: оказывается, мне не нравятся обидчивые мужчины. Обижаться — это привилегия женщин, и то без нее вполне можно обойтись, а уж мужчин такое качество совсем не красит.

Приступать к работе нужно было с четверга, а в среду я с самого утра обегала киоски и книжные магазины, накупила книг и журналов по интерьеру. Потом, подумав, купила еще большую пачку форматок для черчения, линейку, карандаши, фломастеры и даже акварельные краски. До обеда я просматривала купленную литературу. Книги были хорошие, только читать их как следует было некогда, а вот в журналах, к моему большому удивлению, мне мало что понравилось. Господствовал английский стиль: полосатая или цветастая обивка мебели, обилие предметов в комнатах. Я пообедала на скорую руку и села набрасывать эскизы, заранее смирившись с тем, что из моих рук выйдет, скорее всего, полная мазня. Слава богу, это оказалось не так. Таланта художника я у себя не обнаружила, но на эскизы моих способностей хватило, и я решила, что наиболее удачные смогу, пожалуй, показать заказчику. На этой мажорной ноте зазвонил телефон, это был Борис. Говорил он сдержанно, я бы даже назвала его тон сухим, но забрал назад свои советы. Спросил, когда я приступаю к работе, пожелал мне удачи. Конечно, я его поблагодарила, что-что, а удача мне была нужна. После разговора с ним я собрала свои наброски и, критически рассмотрев их, все забраковала. Уж слишком я разбрасывалась и торопилась, поэтому, обдумав все еще раз, детально представив, чего хочу, я взяла чистую форматку и перенесла на нее свой замысел. Получилась лишь бледная тень замысла, но это было лучшее из того, что я могла изобразить. Был уже одиннадцатый час, я решила ложиться спать, чтобы завтра встать со свежей головой. Положив готовый эскиз в папку, я встала и невольно рассмеялась. Если раньше Аськина квартира удивляла полным отсутствием бумаг и книг, то сейчас бумагами и журналами был завален весь стол на кухне и немалое пространство пола. Наведя относительный порядок, я отправилась спать.

Без нескольких минут девять я уже была на условленном месте, вскоре подъехал Сергей Львович. Пока я показывала ему свой эскиз и объясняла, какую комнату я так собираюсь отделать, подъехали рабочие на белом «жигуленке». Сергей Львович представил нас друг другу. Относительно эскиза он сказал, что совершенно не способен понять по рисунку, как это будет выглядеть в натуре, и поэтому посоветовал мне начать, а он подъедет через пару дней и посмотрит, нравится ему или нет. Я подумала, что это не слишком практичный подход, но ничего не сказала. Мы отправились с рабочими в магазин и купили по данной мне кредитной карточке почти все, что было нужно, оставшиеся мелочи можно было докупить потом. После магазина отправились на объект, причем я предложила рабочим ехать впереди, так как плохо помнила дорогу. Когда мы добрались, время приближалось к обеду, и я, к своему ужасу, почувствовала голод, а ведь я, балда эдакая, даже ничего с собой поесть не захватила, увлеченная полетом творческой фантазии. Своими неприятностями я упавшим голосом поделилась с рабочими. Они посмеялись над моим горестным видом и проводили меня в бытовку, где была электроплита, стол со стульями и припасы съестного, так что с голоду я в этот день не умерла. Поедая бутерброды с колбасой и запивая слабеньким кофе, я с умильной улыбкой благодарила их и обещала завтра непременно возместить им расходы. Мужики добродушно отмахивались и посмеивались. В этот день мы мало что успели, подготовили фронт работ, и я объяснила им, с чего бы хотела начать. Мы поехали в город, и при расставании мужики посоветовали мне не приезжать с утра, чтобы они успели хоть что-нибудь сделать, а я приехала бы к обеду и оценила. Короче, это был тот же подход, что и у заказчика. Я понимала, что они не хотят, чтобы я все время стояла над душой и маячила за их спинами. Но я заверила, что постараюсь не досаждать им зря. На этом мы и расстались. Я поехала по магазинам закупать провизию, чтобы питаться на работе несколько дней. Первым делом я купила хороший растворимый кофе, помня о том, какую бурду я пила сегодня днем, чай в пакетиках и большую банку растворимого чая с лимоном, сахар, всякие консервы, сыр и сухую колбасу, потом добавила к этому одноразовые тарелки, чашки, несколько пачек салфеток и рулон бумажного полотенца. На этом и успокоилась.

Так потекла моя работа. Заказчик заезжал раз в два-три дня, одобрял все, что видел, хотя и проверял тщательно, позволил закупить за наличные то, что я не смогла приобрести по карточке, и сразу по предъявлении оплачивал мне чеки. В общем, я не могла пожаловаться на своего работодателя, он только просил сделать все в как можно более короткие сроки, а значит, приходилось работать без выходных. С рабочими я ладила, мужики были старательные, покладистые, пили в меру. Мне нравилось, что они не ругаются и относятся ко мне уважительно, я же со своей стороны подкармливала их чем-нибудь вкусненьким. С Борисом мы виделись нечасто, что ему очень не нравилось. Но я была занята, приезжала поздно, уставшая, поэтому его недовольство воспринимала равнодушно, хоть часто вспоминала его и скучала по нему. Пестова, который спроворил мне эту хлопотную, но интересную работу, я видела всего дважды, он заходил узнать, как идут у меня дела. Отметил, что я похудела, но глаза живые, веселые. Выражения моей благодарности за посредничество отмел начисто, сказав, что еще рано об этом говорить, поблагодарю, если будет явный успех.

Так пролетело полтора месяца. Практически все комнаты были отделаны, оставались кое-какие мелочи в холле и кухне, пора приниматься за меблировку. Я понимала, что основная нагрузка будет лежать на мне, но полагала, что обязательно будет присутствовать если не хозяйка (она была где-то за границей), то хозяин уж непременно. Сергей Львович огорошил меня тем, что теперь модно, когда дизайнер все делает по своему усмотрению, вручил мне новые кредитные карточки, забрав предыдущие, и список магазинов, в которых можно отовариваться. Такое отношение накладывало на меня немалую ответственность, ведь мебель сейчас безумно дорогая, я заранее пробежалась по мебельным магазинам, но делать нечего, назвался груздем — полезай в кузов. К тому же эта задача была очень интересная и пришпоривала мою фантазию. С гостиной и кабинетом хлопот оказалось на удивление немного, готовых комплектов было хоть отбавляй, и я без труда подыскала то, что мне требовалось. Я взялась за спальни, вот с ними и начались мучения. Две из них, в традиционном стиле, я, побегав и подергавшись, все же обставила именно так, как хотела, а для третьей, в стиле Юго-Восточной Азии, попадались только отдельные предметы, единого ансамбля купить никак не удавалось. Выход я придумала такой: нашла магазин, где имелась в большом ассортименте необходимая мебель и аксессуары, отловила и привезла заказчика туда и уже в его присутствии отобрала все необходимое. Но для четвертой спальни я не находила ничего, хоть плачь! Модерн был, но такой, что и смотреть на него не хотелось, мне требовался ультрамодерн. Было кое-что в каталогах, но опять-таки не полностью, да и заказ ждать было долго, а времени не было, заказчик очень торопил. Приезжала его жена, а к ее приезду все должно было быть готово.

На следующий день разрешила себе встать необычно поздно для рабочего дня — в десятом часу. Наскоро позавтракала и поехала выбирать кухню в тот магазин, где рядом имелся автосервис, нужно было почистить и смазать машину. Кухню я подобрала быстро, я ее еще раньше присмотрела, договорилась, что зайду завтра с утра и поеду показывать дорогу водителю грузовой машины. Потом я на всякий случай заглянула в другой отдел, поговорила в очередной раз со старым опытным продавцом, но он только покачал головой, обнадежить ему меня было нечем. Во время разговора я обратила внимание, что возле нас вертится молодой парень, судя по спецовке, тоже продавец.

Закончив разговор, я не спеша двинулась по проходу, делая вид, что рассматриваю совершенно ненужные мне большие кожаные диваны. Молодой вертун догнал меня, как только старший продавец скрылся из глаз. Глядя на меня блестящими глазками-бусинками, парень, нисколько не смущаясь, заявил, что, кажется, может мне помочь. Я поняла, что требуется некоторая денежная смазка, был, правда, риск, что этот оболтус просто морочит мне голову в надежде вытянуть из меня немного денег. Я вынула купюру в пятьсот рублей, которая мгновенно исчезла в его руке, но информации не последовало. Я вынула еще одну такую же бумажку, но зажала ее в руке, давая понять, что не отдам, пока не услышу то, что мне надо. Оглянувшись по сторонам и косясь на деньги, парень торопливо объяснил мне, что есть небольшая мастерская, все, что осталось от бывшей мебельной фабрики, где делают вещи на заказ. На данный момент там имеется кое-что готовое из того, что я ищу. Вскинув недоверчиво брови, я спросила адрес и, только услышав его, отдала деньги. Схватив их, мой осведомитель злобно посмотрел на меня и ушел, видимо считая, что его информация стоит дороже. Выйдя из магазина, я взяла такси и поехала по названному адресу, не очень-то надеясь на успех. Но сегодня был день везения. Мастерская была на месте и работала, и в ней — о чудо! — имелось несколько предметов, которые я так безуспешно искала в дорогих респектабельных магазинах. Я сейчас же договорилась о покупке с молодым директором этого хиреющего предприятия. Он оказался конструктором именно этой мебели и уже отчаялся сбыть ее по приличной цене. Услышав эту приличную цену, я несколько обалдела, директор, сразу занервничав, объяснил, что меньше взять он никак не может, так как должен кое-что отстегнуть своему знакомому, который меня сюда направил, а остальное вложить в кассу предприятия. Лично он ничего с этой сделки иметь не будет. Я спросила о машине, поскольку собиралась немедленно увезти мебель. Своих больших машин у них сейчас не было, но это не проблема, заверил меня директор. На этой улице полно разваливающихся заводов, где имеются машины, в том числе и фургоны, уговорить водителя такого фургона ничего не стоит.

— А как насчет чека? Я ведь не себе покупаю, мне нужен документ для отчета.

И с этим тоже все было в порядке, директор был на все согласен, лишь бы я купила мебель. Я задумалась.

— Тогда вот что. Мне нужно забрать машину из автосервиса, минут через сорок, максимум час, я приеду, оплачу мебель и заберу ее с собой, а вы пока договоритесь о машине.

Целый час я носилась как метеор, забрала машину, поменяла все доллары, которые у меня были, и вернулась в мастерскую. Директор показался на пороге, как только я подъехала, на лице у него сияла радостная улыбка, — видимо, он боялся, что я передумаю. Он собрался уже выписать мне чек, но я попросила его пройти в кабинет. Мы зашли в крохотную клетушку, именуемую директорским кабинетом. Закрыв дверь, я сразу приступила к делу и объяснила ему, что так вести дела нельзя, даже если мебель действительно столько стоит, то продавать ее за столь смехотворно низкую цену просто самоубийство. Поэтому я предложила ему выписать чек на сумму в два с половиной раза больше, чем он назвал, а увидев на его лице недоверие, выложила деньги на стол. Ошалевший от свалившейся на него удачи, директор выписал чек. Я подумала о том, что по справедливости надо было бы увеличить и эту цену, но больше денег у меня не было, а откладывать покупку я не хотела. Когда мебель была погружена, я отозвала директора в сторонку и спросила у него:

— Не знаю, буду ли я еще заниматься меблировкой и когда, но если такое случится, могу ли я рассчитывать на то, что мой заказ выполнят быстро, качественно и по умеренным ценам?

Молодой человек твердо заверил меня, что если мастерская еще будет существовать, то для меня все будет делаться в первую очередь. Я записала его телефоны и на прощание посоветовала не слишком много отстегивать приятелю, поскольку он и так уже кое-что получил.

Когда я привезла мебель и ее начали устанавливать, приехал заказчик, что было весьма кстати. Я отчиталась о проделанной работе, отдала чек, тут же получив взамен доллары.

— Сергей Львович, завтра привезут кухонную мебель и оборудование, вряд ли его установка займет больше двух дней, потом мне надо будет докупить и привезти еще кое-какие мелочи, и, смею надеяться, через пять-шесть дней все будет закончено.

Он посмотрел на меня, что-то подсчитал в уме и вдруг просиял:

— Как здорово, что вы уложились в срок! Через неделю приезжает Наташа, моя жена, этот дом — мой подарок ей. Наташа приедет во вторник, а в четверг здесь можно будет устроить банкет, вы приглашены, разумеется. О времени я сообщу позднее.

Банкет был назначен на пять часов в пятницу, а не в четверг, как предполагалось сначала. Все работы были закончены к понедельнику, и в понедельник я получила свой гонорар плюс премию за то, что точно уложилась в сроки и нигде не превысила предполагаемых расходов, даже немного сэкономила. Я долго думала, в чем мне появиться, перетрясла весь гардероб, но ни на чем не смогла остановиться, пришлось снова отправляться в магазины. В одном из небольших, но дорогих магазинчиков, называемых на французский лад бутиками, я нашла юбку густофиолетового цвета из тонко выделанной замши, длиной до середины икр, так называемую миди. Юбка была широкая, шаг не стесняла, но, тем не менее, на ней был еще разрез на боку, укрытый мягкими складками, подол фигурно вырезан и выбит дырочками. Только вчера я мерила невысокие обтягивающие ногу замшевые сапожки. Я решила непременно купить эту юбку, но тут меня ждал сюрприз: это оказался комплект, к юбке полагался еще маленький жилет. С жилетом было дороже, но удобнее, и я взяла. Выйдя из магазина, стала вспоминать, где же я вчера мерила эти сапожки? Вспомнив, поехала и купила их, они словно дожидались меня. Попутно купила еще большой свитер крупной вязки, тоже фиолетовый, но чуть светлее, его я, конечно, не собиралась надевать на банкет, просто хотела, чтобы под сапожки была еще одна вещь, подходящая по цвету. Теперь оставалось только найти блузку к новому замшевому комплекту. Это оказалось совсем несложно, в первом попавшемся магазине я обнаружила тонкую шелковую блузку с длинным рукавом, такого бледно-розового цвета, что это был скорее намек на розовый цвет.

В пятницу до обеда я побывала в парикмахерской, мне подстригли отросшие волосы и сделали укладку. Парикмахерша уговорила меня побрызгать волосы специальной краской, придающей волосам оттенок, цвет волос остался практически таким же, только стал ярче. Дома я еще раз оглядела себя, получилось совсем неплохо. Примерно за час до отъезда мне позвонил Борис и как бы между прочим предупредил, что тоже будет на банкете. Все мое хорошее настроение моментально померкло, ведь он едет не со мной, а с кем тогда? Вдруг с Норой? Только этой щучки мне для полного счастья и не хватает! В последнее время я как-то забыла о ее существовании, но вспомнила, и мне стало нехорошо. Ладно, надо взять себя в руки, чего так раскисать!

Ворота дома были гостеприимно распахнуты, хотя при въезде переминалась с ноги на ногу охрана в камуфляже. Машин у входа было столько, что я еле нашла место, куда приткнуться, а я ведь опоздала всего на двадцать минут, что же будут делать те, кто приедет позже? В доме было народу — яблоку негде упасть. От звуков голосов, легкого смеха, шагов и шелеста одежды стоял гул, но душно не было, уже хорошо. Я заглянула в гостиную: столы, накрытые белыми скатертями и сплошь уставленные, тянулись вдоль одной из стен, дверь, выходящая на веранду, была приоткрыта, что и давало приток свежего воздуха.

За своей спиной я услышала разговор двух женщин.

— Ах, Наташа, ты просто счастливица, у тебя такой заботливый муж, такой роскошный подарок мне и во сне не мог бы присниться, завидую тебе! А почему ты молчишь, тебе что, не нравится дом?

— Наоборот, очень нравится! Ты знаешь, ведь Сережа все устроил, пока меня не было, нанял какую-то специалистку по интерьеру, а я увидела свой подарок всего два дня назад, и сначала он меня ошеломил. Во-первых, я поклонница классического стиля, во-вторых, я как-то представляла себе весь дом в едином стиле, а тут почти все комнаты разные — это как-то удивляло. Но чем больше я ходила и смотрела, тем больше мне нравилось. И теперь я думаю, как хорошо, что не я все оформляла и обставляла, я бы просто испортила дом, сделав его в привычной манере, а через несколько дней перестала бы замечать весь интерьер. Мне очень хочется познакомиться с этой женщиной-дизайнером, Сережа сказал, что она молодая, но, кажется, ее еще нет.

Пока шел разговор, было неудобно поворачиваться, а когда я все же повернулась, они уже замолчали, и я не могла понять, кто из них Наташа, хозяйка дома. Одна из женщин, высокая, с темно-рыжими волосами, одетая в сильно декольтированное платье белого бархата, скользнула по мне равнодушным взглядом. Другая, моложе, ниже ростом, похожая на хорошенького подростка с коротко стриженными темными волосами и веснушками на щеках, не отрывала от меня изумленно-испуганных глаз. Почему она так смотрит? Даже если она и есть Наташа, то ведь на мне не написано, что я — это я, и кроме того, чего она испугалась? Но испуг уже исчез из глаз незнакомки. Она неуверенно улыбнулась и собралась подойти ко мне, но в это время к нам подошла группа людей, состоящая из Сергея Львовича, Алексея Степановича и Норы. Своего мужа и Бориса она держала под руки и ослепительно улыбалась.

— Дорогая моя, — несколько церемонно начал хозяин дома, — разреши представить тебе Асю, ту волшебницу, которая и сотворила все вокруг! — обратился он вроде бы не к рыжей, а к шатенке и, словно для того, чтобы я перестала сомневаться, поцеловал ее маленькую руку с ногтями без маникюра.

Шатенка казалась чересчур взволнованной, силилась что-то сказать и не могла. Видимо, очень нервная и впечатлительная натура, подумала я и пришла ей на помощь.

— Простите меня, Наташа, вас ведь так зовут? Я нечаянно слышала ваш разговор с подругой и очень тронута похвалой моей работе. Мне чрезвычайно приятно с вами познакомиться, и хочу надеяться, что обстановка вашего дома поможет вам жить здесь легко и непринужденно.

Наташа слушала меня с таким напряжением, словно искала какой-то другой смысл в моих словах, или так, как если бы язык, на котором я говорила, был для нее чужим и малознакомым.

Я удивилась и выразила недоумение взглядом. Наташа потупилась, порозовела и сказала, запинаясь:

— Да, да… мне тоже очень приятно, я… мне все здесь нравится, — после чего подхватила мужа под руку и поспешила прочь.

Рыжеволосая начала что-то говорить, но я ее не слушала, у меня было ощущение, словно я провалилась на экзамене, Наташе явно все здесь не нравится, и ее похвалы неискренни. Она хвалит то ли для того, чтобы угодить мужу, то ли чтобы не злорадствовали подруги. Уяснив это, я весьма невежливо, даже не дослушав, что мне говорят, покинула компанию. Я была как в тумане, переходила бесцельно с места на место, ни к кому не подходя, ловила обрывки разговоров, большая часть которых меня не касалась, но были и одобрения в мой адрес, и пара несущественных критических замечаний. Ко мне подошли двое, мужчина и женщина, оба хотели заказать мне отделку, мужчина квартиры, а женщина дачи. Я взяла их визитки, но сказала, что на празднике о делах говорить не стоит. Пристальные взгляды хозяйки, которые я время от времени ловила на себе, меня совершенно сбивали с толку. В этих взглядах не было раздражения, в них был вопрос, но вот какой, что мучило эту столь благополучную женщину? Я уже была готова сама подойти к ней и откровенно задать этот вопрос, заметив ее одну в холле, но не успела. Меня настигла Нора.

— Знаешь, ты как дерьмо! — дохнула она перегаром, и я поняла, что она на взводе. — Вышвырнули тебя из одного места, а ты уже всплываешь в другом. Но придет и твой срок, запомни! — Тут она икнула и уставилась на меня злобным взглядом. — Что, нет при себе сейчас магнитофончика?

— Отчего же, есть, я его всегда при себе ношу. Мы стояли с ней возле некоего подобия колонны, одной из двух, которые являлись самым ярким архитектурным украшением холла, и тут, к моему удивлению и ее ужасу, из-за этого украшения вышли Борис и Пестов, которых мы сразу не заметили. Лицо Бориса было хмурым, а Алексей Степанович приподнял бровь, что могло равно выражать и любопытство, и гнев. Он спросил:

— Что за магнитофон, о чем идет речь?

Мне изрядно надоели все эти тайны мадридского двора, и я ответила:

— Речь идет о магнитофоне, на котором я больше двух месяцев назад записала угрозы Норы изуродовать меня, подсунув мне какую-то пилюлю.

Нора побледнела так, что даже губы у нее стали синие.

— Она врет! Это была просто шутка!

Пестов не слушал ее, он смотрел на меня, бровь его была все так же поднята.

— Так, значит, ты утверждаешь, что всегда носишь при себе магнитофон, ну и где же он?

Ответить я не успела, вмешалась Нора, уже учуявшая своим хищным нюхом, что камешки летят не в ее огород.

— Он у нее в сумочке, я точно знаю!

Я пожала плечами и протянула Пестову свою сумку. Он открыл ее так, чтобы было видно только ему, и быстро перебрал содержимое. Когда он щелкнул пудреницей, Нора нервно вздрогнула и быстро спросила:

— Нашли?

— Кто ищет, тот всегда найдет. Держи, Мата Хари! — И он отдал мне сумочку.

Я взяла ее и хотела покинуть эту надоевшую мне до смерти компанию, но тут возле нас появилась Наташа, по ее лицу я поняла, что она хочет со мной поговорить. Нора куда-то исчезла, мужчины отошли на шаг, заканчивая ранее начатый разговор. Хотя я была уверена, что оба держат ушки на макушке, но я не ожидала никаких откровений, поэтому мне было все равно, Наташа же, по-моему, вообще, кроме меня, никого не видела.

Она нервно облизнула губы и спросила:

— Но ведь это все-таки ты? Я ведь не могла ошибиться, правда? Не знаю, почему ты делаешь вид, что мы незнакомы. Так надо?

Холодок пополз у меня по позвоночнику, ну надо же, опять! А еще говорят, что Москва огромный город. Я хотела попросить ее замолчать, не надрывать мою беспамятную душу, и не смогла.

Она продолжила:

— Но я все равно рада тебя видеть, Саша, и еще больше рада тому, что именно ты все здесь так замечательно сделала. Мне очень нравится, правда. Ты извини, я глупо повела себя, но это от неожиданности и удивления. Я очень удивилась, что ты так резко сменила профессию, и, главное, что ты, оказывается, жива!

Я сглотнула слюну и уставилась на нее, и в этот момент резкий женский вопль покрыл все голоса разом. Я обернулась, люди молча расступались, освобождая пространство пола, где лицом вверх лежал Николай. Рядом стояла Нора, белее мела, с остановившимся взглядом и прижатой ко рту рукой. Наташа, как-то сразу ставшая тверже, решительно направилась к лежащему, я, к своему удивлению, пошла за ней. Она присела на корточки, заглянула ему в глаза, попробовала нащупать пульс сначала на запястье, потом на шее, затем нагнулась и зачем-то понюхала его губы. Выпрямившись, она покачала головой и повернулась ко мне:

— По-моему, сердце, как ты думаешь?

Я уже заметила синеватый цвет губ трупа и сказала:

— Похоже на то. — В то же мгновение я бесповоротно поняла, что меня зовут Саша и я действительно врач, точнее, была врачом. Но это я поняла, а не вспомнила.

Глядя на лежащего, я прошептала:

— «…где стол был яств, там гроб стоит». — Откуда это, я не помнила.

Все вокруг засуетились, заговорили о том, что надо вызвать «скорую», кто-то робко заикнулся о милиции. Я отошла в сторону, с тоской вспоминая, как у меня заныло сердце от плохих предчувствий еще в тот момент, когда позвонил Борис. На пиру Валтасара, как грозное предупреждение, появилась надпись: Мене, Текел, Фарес. Здесь же вместо надписи труп, но предвещает он явно то же самое, вот только кому это предупреждение: хозяину, Пестову, Норе или же мне?

Глава 15

БОЖИЙ ЗНАК

Врач «скорой» установил смерть, зафиксировал время, которое ему сообщили, и сказал то же, что и мы с Наташей — похоже, сердце. Нора на вопрос, жаловался ли ее муж на сердце, растерянно ответила, что не знает, и зарыдала, ее оставили в покое. Все это время, пока не увезли труп, не уехали медики и милиция, Наташа почти не отходила от меня, была спокойная, молчала и только время от времени дотрагивалась до моей руки, словно черпала из нее силы. Муж ее все время был занят, объяснялся с врачами и милицией, причем действовал столь энергично, что никому и в голову не пришло обратиться к Наташе. Поглядывая время от времени в сторону жены, он убеждался, что она выглядит спокойной, и успокаивался сам. Нора продолжала рыдать, и истерике ее, похоже, не было конца.

Поглядев в ее сторону, Наташа равнодушно заметила:

— Надо бы подойти, попробовать успокоить, только вряд ли мне это удастся, да и не хочется, около нее и так нянек полно.

— Вежливость хозяйки? — тоже равнодушно спросила я, меня не волновал этот вопрос, просто надо было что-то сказать.

— Да нет, при чем тут хозяйка? Скорее долг сестры. Но мы всегда были с ней как кошка с собакой, еле терпели друг друга, да и слезы ее фальшивые, на публику. Мужа она никогда не любила, она не способна любить, а мне его жалко, хотя он мне и не слишком нравился, но ведь человек все-таки.

— Да, человек, — отозвалась я.

Меня удивило, что Наташа — сестра Норы. Милая, чуткая Наташа и злая, насквозь лживая Нора. Но это недолго меня занимало. Мне было неловко находиться рядом с Наташей именно потому, что она такая милая. Я совершенно не помнила ее, не могла ничем ответить ни на ее воспоминания, ни на ее чувства ко мне. У меня было ощущение, что я нахально втерлась в доверие к ней, да и не только к ней, но и вообще ко всем нормальным людям, я ведь только зомби по сравнению с ними! Недаром Наташа думала, что я умерла, интересно, откуда она это взяла? Может, расспросить ее? Но как? Придется говорить об амнезии. Ну и что, что в этом такого страшного? Она медик, поймет. Нет, не могу, не знаю почему, но не могу, и не только потому, что сейчас момент неподходящий, вообще не могу. Если бы как-то все узнать о себе, никому не признаваясь, а еще лучше — самой все вспомнить.

Наконец Сергей Львович освободился и взял под крылышко свою жену. Он ее обожал и ничуть не скрывал этого. Я наскоро попрощалась и пошла к выходу, заметив, что большинство гостей уже уехали. У вешалки меня отловил Пестов, помог надеть куртку, что удивило меня, такая галантность была ему совершенно несвойственна, спросил, как я, и предложил шофера отвезти меня домой. Я поблагодарила и отказалась, заметив, что в состоянии вести машину сама. Уже в машине я поняла, что его галантность — это компенсация за то недоверие, которое он выразил мне в истории с Норой, Я невесело улыбнулась, выруливая на дорогу: мог бы и не стараться, я и тогда не сильно обижалась, а теперь даже благодарна ему за то, что дал мне возможность проявить себя в качестве оформителя интерьеров. Кем бы он ни был, какие бы тайные виды в отношении меня ни имел, но вот заботится же все время, не оставляет своим вниманием, а Борис даже не подошел ко мне за весь этот долгий вечер. Женщине опасно одной ездить поздно по загородным дорогам, уже двенадцатый час, но, однако, он не со мной, а остался там, с рыдающей Норой, кажется, он определился в своем выборе. Тут же всплыли в голове строчки какой-то песни: «Каждый выбирает для себя женщину, религию, дорогу, дьяволу служить или пророку, каждый выбирает для себя». Что-то, кроме песен, я и не помню ничего, в очередной раз опечалилась я. Но в глубине души я все же находила извинения Борису, ведь у Норы только что умер муж, должен же кто-то с ней остаться, а он хоть и бывший, но все же родственник, не чужой человек. «Посмотрим, что будет дальше, посмотрим», — шептала я себе.

Борис появился на следующий день к вечеру. Я весь день читала книгу по интерьеру, обнаружила, что совершила по незнанию много ошибок. Но все-таки этот мой первый блин, учитывая впечатление окружающих, явно не был комом, значит, можно считать, что справилась. У меня зародилась мысль, что неплохо было бы отметить первый успех, вчерашний банкет не в счет, это был не мой праздник и к тому же сильно подпорченный трагедией. Может, предложить Борису пойти в какой-нибудь ресторан с экзотической кухней? Я ожидала его прихода с нетерпением, словно школьница, которой обещали поход в кино, но, открыв ему дверь и поглядев в его серьезное, даже печальное лицо, поняла, что зря ждала и надеялась. По тому, что он отказался есть, а остался стоять, подпирая косяк кухонной двери, я поняла, что сейчас услышу что-то неприятное.

— Ася, так это все правда? Трудно поверить!

Я вздохнула с облегчением.

— Понимаю, как тебе все это неприятно слышать, и не обижаюсь, что ты не поверил мне сразу, но это правда, она угрожала мне…

Он перебил меня нетерпеливо:

— Я спрашиваю про магнитофон. Мне показалось, что я ослышалась.

— Что? Что ты сказал?

— Не притворяйся, ты все прекрасно слышала! Ты действительно повсюду носишь с собой магнитофон и все записываешь? Зачем тебе эти записи, для шантажа? Или они нужны не тебе, а кому-то другому?

Теперь я поняла, почему Пестов вчера так заинтересовался магнитофоном, мне и в голову не приходило, что моя маленькая уловка во спасение собственной шкуры получит такое продолжение и будет так дурно истолкована. Впрочем, чему тут удивляться, верно говорят: на воре шапка горит. Ишь, как все забеспокоились.

— Почему тебя это так волнует? Разве ты делился со мной какими-нибудь тайнами? Чем, интересно, я могла бы тебя шантажировать?

— Речь не обо мне. Нора человек нервный, может сболтнуть какую-нибудь чушь не подумав, но это все не всерьез.

— Значит, Нора, говоришь? — И я засмеялась.

— Не вижу ничего смешного. Если такая запись существует, отдай ее мне. Норе сейчас и без того нелегко.

— Почему же не смешно? Очень даже смешно, Боренька! Ты видишь перед собой женщину глупую до неприличия. Ты только представь себе, я ведь вообразила, что ты, хоть и с опозданием, забеспокоился обо мне, ну разве это не смешно? Просто до слез! Но у тебя в мыслях одна Нора, больше ни для кого места нет.

— Ася! Я пришел поговорить с тобой о деле, понимаешь, о деле. Не о наших с тобой отношениях, о них мы поговорим потом, в следующий раз. Так что ревность твоя не уместна, если это, конечно, ревность, не уловка, чтобы увести разговор в сторону.

— Конечно, это не ревность, ревность подразумевает любовь, а где она? Где? Нету! Никогда не было и никогда уже не будет! И уж разумеется, не будет никакого следующего раза, я не книга, которую можно отложить в сторонку, чтобы дочитать, когда появится свободное время и охота. Да, чуть не забыла. Что касается магнитофона, записей, шантажа и прочей шпионской дребедени. Мата Хари плохо кончила, я отнюдь не стремлюсь пойти по ее стопам, ты гоняешься за химерами, мне жаль тебя!

— Это не ответ, но чувствую, что другого сейчас не получу, ты напрасно так горячишься, да еще на пустом месте. Нора пусть и бывшая, но все-таки моя родственница, я должен о ней позаботиться, она сейчас совсем одна. Я жалею, что сказал тебе о том, что у нас с ней когда-то было, все это в прошлом и не повторится никогда. Ты должна мне верить. Тебе совершенно не о чем волноваться, понимаешь?

— О, какой же ты все-таки дурак, глиняный Адам! По твоим словам выходит, что волноваться нужно только о постели. Сама по себе постель еще не соединяет, ведь не соединила же она нас. Не о чем мне, видите ли, волноваться! Что ж, иди, заботься о Норе, она ведь одна, а вокруг меня дюжина заботливых друзей и родственников.

Он посмотрел на меня хмуро:

— О чем ты? К чему эти жалостливые слова? У тебя ведь все нормально, ничего не случилось?

— Ты прав, кажется, я и вправду жалею себя, а это последнее дело. И не случилось у меня ничего, все у меня прекрасно, лучше и быть не может. Ну ладно, все, поговорили и хватит. Иди, Борис, я устала.

— А что же запись?

— Нет никакой записи, иди.

— Хорошо, я ухожу, но это не последний наш разговор, у меня еще много вопросов, и вряд ли тебе удастся отвертеться от них так просто, как сегодня.

Я закрыла за ним дверь на все замки, потом накинула еще цепочку, я была вся мокрая, и меня бил нервный озноб. Такое впечатление, что мы с ним говорим на разных языках. Он совершенно не воспринимает меня, и тут уж ничего не поделаешь, придется смириться. Я ошиблась в нем, мне очень больно, но я это переживу. Главное сейчас — не жалеть себя, не раскисать, приняться за какое-нибудь дело. Я заварила себе чай, не жасминовый, а цейлонский «Дилма», и стала думать. Можно позвонить завтра тем заказчикам, что дали мне свои визитки, но прежде сменить дверные замки, нет у меня желания видеть Бориса и выяснять отношения, мне и так ясно, что все рухнуло. Что еще? Ах да, телефон. Этот дурацкий мобильник, за него, кстати, Борис платит. Значит, куплю себе другой, а этот отключу. Хорошо бы и квартиру сменить, но как? Можно, конечно, снять, деньги пока есть, а будут заказы, будут и еще деньги. Но тут собака зарыта, даже две собаки, и не маленькие. Заказчики из того же круга, в процессе работы я буду активно с ними общаться, дам им номер телефона, значит, установить, где я обретаюсь, ни Пестову, ни Борису труда не составит — это первая собака. Вторая — квартиру я могу снять только по Аськиным документам, все это будет зафиксировано, опять же хвост, по которому меня кто угодно может вытащить из норы. Значит, что? Меняю замки и покупаю телефон, от этого никуда не деться, заказчикам тоже звоню, других-то пока нет. Работаю, никуда не лезу, денежки зря не трачу, а там видно будет — ну не может мне наконец не повезти! А то что же получается, что бы я ни сказала, что бы ни сделала — все оборачивается против меня. Господи! Наверно, я грешница великая, не иначе, но очень прошу тебя, не загоняй меня в угол! Я в твоей команде, Господи, помоги мне хоть чуть-чуть! После этой импровизированной молитвы я перевела дух и посмотрела на часы: начало десятого, можно еще звонить. Я достала визитки, так, кому первому звонить? Позвоню мужику. С ними проще иметь дело. Позвонила, договорилась завтра встретиться с ним прямо на объекте, он продиктовал мне адрес.

В воскресенье утром купила на рынке замки, и мне их очень быстро заменили, — вот что значит жить в приличном доме. После обеда, надев новый свитер, который грел как шуба, и джинсы, я отправилась на встречу. Нового заказчика звали Олег Сергеевич. Он меня удивил, зря я решила, что с мужиками легче работать, видно, мужик мужику рознь. Он хотел, чтобы я в его двухкомнатной квартире изобразила дворец персидского шаха, и при этом предлагал смехотворно маленький гонорар. Я заявила, что первое невозможно, а второе неприемлемо, и не стала слушать никаких возражений. Поняв, что я собираюсь уйти, он растерялся и наконец догадался спросить, что же я могу предложить ему? Подумав немного, я сформулировала свое предложение: он называет мне сумму, которую готов выложить на обустройство своей квартиры, причем сумма должна быть реальной, с учетом нынешних цен. Я несколько дней прикидываю, что можно сделать, смотрю, что есть в магазинах, после чего готовлю ему эскизы двух вариантов отделки. Если он одобряет один из них, то я его осуществляю, но при двух непременных условиях. Он утраивает сумму моего гонорара, одну треть платит вначале, когда одобрит вариант, вторую после отделки, но до меблировки, и последнюю треть — по окончании работы. Условия были достаточно жесткие, но я чувствовала, что иначе нельзя: заказчик явно принадлежит к тому типу людей, которые стараются урвать все на халяву, а если бесплатно не получается, то заплатить сущие гроши. Олег Сергеевич взвыл:

— Да вы меня просто ограбить хотите! Я же не Сергей Львович, чтобы платить такие бешеные деньги!

— Воля ваша, вы можете все сделать самостоятельно, и денег платить не надо будет. А что касается Сергея Львовича, то… — И когда я назвала ему сумму заплаченного мне гонорара, он прикусил язык. — Но это еще не все. Я только придумываю и руковожу, я дизайнер, а не рабочий, то есть клеить, красить, прибивать, штукатурить я не буду, для этого надо нанять рабочих, их могу нанять и я, но их работа оплачивается в любом случае отдельно. Количество рабочих зависит от сроков, если не очень быстро, то хватит и одного.

Закончив свою полуречь-полунотацию, я посмотрела на заказчика, ему было плохо, мысль о рабочих даже не закрадывалась в его голову. Я смотрела на его одновременно и раздраженную, и растерянную физиономию и думала, неужели он предполагал, что я все делала одна в немаленьком доме Сергея Львовича? Да нет, скорее всего, ни о чем он не думал вообще, таким людям нужен только конечный результат, а какими трудами он дается, им до лампочки. И это притом, что сам он вряд ли держал в своих руках что-либо тяжелее кошелька. Мне его нисколько не было жалко, поэтому я сказала:

— Мой вам совет: купите новые обои, засучите рукава и поклейте их.

Тут же повернулась и ушла. С таким типом каши не сваришь. Сев в машину, я засомневалась, звонить теперь женщине или нет? Отделывать дачу в октябре — не самая лучшая из затей, но других заказчиков ведь нет, и я позвонила. Дама оказалась весьма энергичной, готова была тотчас ехать со мной на объект. Мы договорились, и я тронулась в путь, к новому эпизоду своей лоскутной жизни.

Усевшись в машину, дама представилась Людмилой Павловной. «Можно Люда», — дружелюбно заметила она и тотчас поинтересовалась, разговаривала ли я с Олегом Сергеевичем, он-де горит желанием поскорее отделать свою квартиру.

— Да, только что.

— Ну и о чем вы с ним договорились?

— Представьте себе, ни о чем, он хочет на копейку пятаков купить.

Мое резюме Люду не удивило, она кивнула и сказала, что именно так и предполагала.

Дача располагалась километрах в двадцати пяти от города, в живописном месте. Она была компактной и уютной: на первом этаже располагались кухня, санузел, холл-гостиная. Второй этаж был поменьше, в нем размещались две спаленки. Даче было уже три года, и в свое время она была отделана, но сейчас обои уже были содраны, мебель отсутствовала. Над вариантами ломать голову нужды не было, Люда желала отделку в восточном — китайском или вьетнамском — стиле. Над каждой копейкой она не тряслась, рабочие у нее были свои, гонорар определила вполне нормальный. Но требовалось все сделать быстро, это я и сама понимала, мороз на носу. И была еще одна особенность: дама предупредила, что, нравится мне это или нет, но она будет висеть у меня над душой и ездить со мной по всем магазинам. Это было конечно же не слишком приятно, но и здесь имелся свой плюс: с меня снималась материальная ответственность. Я согласилась, но тоже предупредила, что ее мнение по поводу тех или иных сочетаний цветовых оттенков, материалов и так далее будет лишь совещательным, решать буду я, иначе я за работу не берусь. Люда вздохнула чуть ли не трагически, но пообещала. Никакой оплаты вперед я не потребовала, было ясно, что она человек слова. Решили начать завтра с утра, и она попросила номер моего телефона. Я ответила, что он будет у меня завтра с утра или к вечеру, она слегка удивилась, но промолчала. Договорились, где встретиться, и напоследок я спросила, делать ли эскизы, но она, как я и предполагала, отмахнулась, сказав, что ничего в них не поймет. Почти весь понедельник мы с ней мотались по магазинам, потом она меня отпустила, сказав, что доставку купленного организует сама. Я тут же занялась оформлением телефона, и вскоре у меня уже был телефон с номером, которого Борис не знал, по крайней мере пока. Поздно вечером, уже около одиннадцати, я позвонила Люде — она предупреждала меня, что ей можно звонить в любое время, — и продиктовала ей свой номер.

Новая работа была еще более выматывающей, чем предыдущий заказ. Рабочие угрюмые, им по нескольку раз приходилось объяснять одно и то же, не то что прежние, те с лету все схватывали. Да и сама заказчица действовала мне на нервы. Несмотря на наш уговор, ей то и дело хотелось активно поучаствовать и привнести какую-нибудь деталь оформления, которая сочеталась с другими примерно так, как сочетается алюминиевая ложка с тонкой фарфоровой тарелкой. Приходилось все время спорить и доказывать, это утомляло. И вдобавок мне приходилось параллельно вести работу в квартире Олега Сергеевича. Не удалось мне отвертеться от этого заказа. Уже в среду утром несколько смущенная Люда призналась мне, что дала номер моего телефона Олегу Сергеевичу и обещала уговорить меня взять эту работу. Она не смогла отказать, так как была чем-то обязана ему. Мы установили график, где и когда я бываю, но частенько этот график летел псу под хвост, как и бывает во всяком живом деле, которое трудно втиснуть в жесткие рамки. Излишне говорить, что Олег Сергеевич согласился на все мои условия, для меня осталось загадкой, почему он не стал искать себе другого декоратора, ведь их сейчас немало.

Когда я ему представила два варианта эскизов, он подробно их рассмотрел и выбрал безусловно лучший, не ожидала этого от него. Рабочих Олег нашел сам, оба были молодые и смышленые, хоть здесь повезло. Выматывалась я страшно, приходила домой, мылась и сразу бухалась спать. Зато не оставалось ни сил, ни времени на мысли о Борисе и на сожаление о том, как все нелепо у нас получилось. Пестова я видела лишь раз, как-то утром у подъезда, когда садилась в машину. Он покачал головой и спросил: я что, одним воздухом питаюсь? Я улыбнулась и молча помахала ему рукой, нисколько не сомневаясь, что он в курсе, где и у кого я работаю. Пятого ноября я закончила работу у Олега Сергеевича и получила с него последнюю треть денег. Двенадцатого был финал на даче у Люды, она расплатилась со мной и откупорила бутылку шампанского, которое я только пригубила.

Теперь у меня собралась приличная сумма денег, и мне предстояло сделать решительные шаги, чтобы выпутаться из той паутины, куда я угодила в день приезда из Архангельска в Москву. Что именно делать, я не знала, и только молилась, чтобы Бог подал мне какой-нибудь знак. Новых заказов я пока не набрала, хотя Люда и предлагала мне поработать у ее знакомых. У меня появилось свободное время, и я решила стать на время театралкой. Сходила в Сатиру, потом в «Современник». Сюжет спектакля, острый и нервный, чем-то разбередил мою душу, я разнервничалась и ушла с середины спектакля. Домой идти не хотелось, и я бродила по совершенно безлюдному в это время бульвару. Я тихо шла, занятая своими мыслями, и вдруг в конце бульвара, на последней скамейке, почти рядом с большим мусорным контейнером я увидела какую-то копошащуюся фигуру, похожую на пугало. Пугало тоже заметило меня, бросило что-то под скамейку и побежало прочь, хромая, словно подпрыгивая на ходу. Когда я подошла к скамейке, пугало уже скрылось во дворе реставрируемого дома. Мне стало любопытно, что же оно так поспешно швырнуло под скамейку? Я нагнулась и увидела черную дамскую сумку. Понятно, бомж или украл, или нашел где-то эту сумку и потрошил тут свою добычу, а я помешала ему. Я уже стала выпрямляться, как вдруг вспомнила свою молитву о знаке, а вдруг это и есть тот самый знак? Поколебавшись, я достала сумку и заглянула в нее — на меня пахнуло удушливым запахом дешевых духов. Я отодвинула грязный носовой платок со следами кроваво-красной помады, уж не сумка ли это проститутки с какого-нибудь вокзала, а может, даже с этого бульвара? Внутри сумки был карман на резинке; оттянув резинку, я увидела паспорт и замерла — ну если это не Божий знак, то я папа Карло! Уже почти не сомневаясь в своем праве, я выхватила паспорт, бросила сумку под скамью и огляделась — нигде никого. Я прошла весь бульвар, миновала театр и отыскала свою машину в ряду других. Села, зажгла свет, достала паспорт, издающий тот же запах дешевых духов. Моя добыча! Ну вот и я как бомж, хотя я и есть бомж, просто выгляжу по-другому. Наконец я открыла книжечку — Савина Анна Васильевна, в школе небось Совой звали. Тридцать один год, могло быть и поменьше, но и это сойдет, так, прописка есть, где это? Кажется, у черта на куличках, впрочем, все равно, мне там не жить. Еще что-нибудь? Ого, дочь четырнадцати лет, рано ты начала взрослую жизнь, голубушка Анна Васильевна.

Глава 16

«ЦАПЛЯ»

Два дня я искала квартиру, звонила по объявлениям, но ничего подходящего не находила. К услугам риелторской фирмы прибегать не хотелось: чем меньше оставлю следов, тем лучше. На третий день мне повезло. Накануне я по телефону договорилась с какой-то женщиной, что встречусь с ней сегодня, но, когда я приехала в назначенное время, дверь мне никто не открыл. Обескураженная, я спустилась во двор. Возле подъезда гуляла женщина с девочкой лет пяти и с маленькой собачкой, похожей на болонку. Лицо у женщины было усталое и печальное, но мне показалось, что она отзывчивый человек, и я спросила ее о хозяйке нужной мне квартиры. Ответ меня не обрадовал. У квартиры был молодой хозяин, который сам здесь не жил, а сдавал ее кому ни попадя. Значит, мне хотели сдать чужую квартиру, я бы заплатила, вселилась, а через день-два пришел бы настоящий хозяин и вышвырнул меня вон. Весело! Казалось, все ясно, можно поворачиваться и уходить, но я, сама не знаю почему, медлила, завела разговор со словоохотливой женщиной. Собеседница исподтишка меня разглядывала, я почувствовала, что ей есть что сказать, но что-то во мне ее не устраивает. Она еще раз оглядела мою одежду, потом кинула взгляд на мою машину, видела, наверное, как я из нее выходила, и я поняла. Явно женщина жила трудно, на ней была поношенная, хотя и опрятная одежда, Чужая роскошь обижала и оскорбляла ее. И я сказала:

— Это не моя машина, сестра дала на несколько дней, мой старенький «жигуленок» украли, не знаю, кто только польстился на такую развалюху.

— Даже и не знаю, есть вообще-то у меня квартира, после смерти мужа осталась, он год как умер, квартира стоит пустая. Он перед смертью ее на меня оформил, так что вы не думайте чего, все по закону. Я давно хотела ее сдать, но все боялась, что вселится кто-нибудь такой… ну вы понимаете, всю квартиру испохабят, а то и вовсе отнимут, бывает ведь и так. Деньги-то мне ой как нужны: двое детей да мать-инвалид, но уж больно я боялась. А вам-то что за нужда? Неужто жить негде? Вы вроде не бедная, не то что я, голь перекатная.

Я объяснила ей, что я оформитель, зарабатываю неплохо, но поскольку работа нерегулярная, то и заработок такой же — то густо, то пусто. Живу с сестрой, она замужем, ребенок есть, так что в квартире тесно. Купить себе жилье денег не хватает, а вот снять могу себе позволить. Муж сестры был в отъезде, сейчас возвращается, и мне надо срочно что-то найти. Когда я говорила о своей работе, женщина наморщила лоб, она не поняла, чем я зарабатываю себе на хлеб, но сочувственно закивала, представив мою несладкую долю — приживалки при богатой сестре, это и решило дело. Женщина — ее звали Нина Петровна — сказала, что сходит домой за ключами и отведет собаку, но девочку она оставить дома не может. Вышла она быстро, видно решившись, действовала уже без колебаний.

Ехать было недалеко, две троллейбусные остановки. Следуя ее указаниям, я свернула во двор и подъехала к восьмиэтажному обшарпанному панельному дому грязно-желтого цвета. В доме был лифт, и даже не загаженный, на лестницах ничего не валялось, значит, либо уборщица хорошая, либо сами жильцы следят за порядком. Когда я задала этот вопрос, Нина Петровна охотно пояснила, что есть домовый комитет, где всем заправляет бывший полковник, очень строгий, и все его слушаются. Хозяйка квартиры открыла дверь на четвертом этаже, выкрашенную унылой темно-серой краской. Меня удивило, что в квартире почти не было мебели, только в кухне стоял буфет еще дедовских времен, непонятно как сюда занесенный. Как эта махина в дверь-то пролезла? Кухня метров восемь, пожалуй даже около девяти. Прихожая небольшая, почти круглая, довольно удобная, но между нею и комнатой двери не было, был арочный проем, не лучший вариант, но что есть, то есть. Потолки, хоть давно не беленные, без потеков, в комнате выцветшие обои, но все чисто, если не считать тонкого слоя пыли. Я заглянула еще в крохотный совмещенный санузел, хорошо, хоть ванна не сидячая, я вчера во время своих поисков видела и такую. Вся сантехника целая и действует нормально. Я вернулась в прихожую и спросила:

— Сколько вы хотите за нее?

Нина Петровна порозовела, наступил важный для нее момент, продешевить нельзя, очень уж деньги нужны, но и заломить цену тоже опасно, я могу отказаться. Начала она неуверенно:

— Вы же знаете, сейчас за квартиры все дорого просят, но у всех с мебелью, а здесь только буфет, да и совесть у меня есть, ну… ну, скажем, три тысячи — это не много будет? — И, опустив глаза, быстро добавила: — Ну и за квартиру платить надо будет, за свет, за газ, за телефон, никак иначе нельзя. — По тому, как она это сказала, я поняла, какими гирями на ее шее висели эти коммунальные услуги. Квартирой она не пользовалась, а платить-то все равно приходилось.

Деньги у меня пока были, но когда и где найду работу, я не знала. Но не экономить же на женщине с двумя детьми и больной матерью, и я ответила:

— Ну что ж, это нормально — сто долларов в месяц плюс коммунальные услуги. Я хотела бы переехать завтра же, пока у меня еще есть машина, не возражаете? Завтра приходите к обеду, можно приблизительно в это же время, я вам заплачу за месяц вперед и за последний месяц, я, правда, не знаю, когда он будет и сколько я здесь проживу, но ведь так положено, не правда ли? А вы мне дайте ключ уже сегодня, и не волнуйтесь, вот мой паспорт, вы ведь меня, наверно, зарегистрируете?

— Ой, а это обязательно?

— Да вроде бы положено, но я точно не знаю.

— А знаете что, Анна Васильевна, хотя лучше я вас Аней буду звать, а вы меня Ниной зовите, и на «ты» перейдем, тогда я скажу, что ты племянница Толи, мужа моего покойного.

Я пожала плечами, поскольку не видела никакой пользы от ее выдумки, но и вреда тоже, пусть будет как она хочет. На этом мы с ней и расстались, паспорт она не взяла, доверчивая душа, значит, не придется врать, где моя четырнадцатилетняя дочь, я как-то забыла о таком факте «моей» биографии, когда сочиняла свою историю.

На следующий день с утра я взяла свои вещи, приготовленные еще с вечера, все Аськино я оставляла здесь, кинула на журнальный столик ключи от машины и огляделась напоследок. По сравнению с той, куда я переезжаю, эта квартира просто роскошная, но несколько месяцев, что я прожила в ней, были несладкими.

— Спасибо, что приютила, а теперь прощай! — произнесла я вслух, подхватила свои пакеты и вышла.

Ключи от квартиры я забрала с собой, во-первых, как бы иначе я закрыла двери, а во-вторых, кто знает, как повернется жизнь? На такси я доехала до своего нового жилища, закинула вещи и пошла обозревать ближние окрестности. Вскорости набрела на хозяйственный, он-то мне и нужен, я собиралась купить набор «джентльмена»: кружку, миску, ложку. В витрине я увидела детский набор: глубокая тарелка, мелкая тарелка, кружечка и чашка, детского в нем был только рисунок, а размеры вполне взрослые, я сразу его купила. Добавила нож, большую и маленькую ложки, вилку, небольшой чайник, сковородку с крышкой и литровую кастрюльку. Вполне достаточно для жизни. С этим добром я вернулась в дом и, поставив пакеты на резиновый коврик у двери, стала открывать дверь. За этим занятием меня и застукал немолодой мужчина высокого роста в армейском полушубке с голубым меховым воротником, но без головного убора.

— Это что такое? Кто вы? Почему открываете эту дверь?

Пока я собиралась ему ответить, открылась дверь лифта, и оттуда вышла Нина, держа дочку за руку. Я предоставила ей отчитываться перед стариком, наверняка председателем домового комитета, только улыбнулась ему и потащила свои пакеты в кухню. Когда я вернулась к двери, старик уже собрался уходить, видимо получив необходимые объяснения, и бросил мне благосклонно:

— Ну что ж, живите.

Я отдала Нине двести долларов и спросила ее, будем ли мы составлять договор? Она растерялась:

— Ты мне что, не доверяешь?

Я объяснила ей, что так положено, но если она не хочет, то и не надо. Услышав слово «положено», она вздохнула и сказала, что раз так, то можно и составить, но, может, попозже, через месяц? Я согласилась, что пусть этот месяц будет как бы испытательным сроком, получила от нее необходимые документы для оплаты коммунальных услуг, и на этом наше общение должно бы закончиться, но Нина не уходила. Помявшись, она произнесла:

— Я вот все думала, как же ты без машины? Тебе, поди, часто ездить надо? Ты ко мне по-людски отнеслась, ну и я к тебе. От Толи ведь машина осталась, тоже на меня оформленная. Он, Толя-то, аккуратный был, заботливый, пил, правда, иногда, но кто нынче без греха? Так он перед смертью-то, ну когда понял, что уж не жить ему, и квартиру и машину на меня оформил. Квартира его отца была, и гараж тоже, а машина уж Толина, он ее здесь всегда держал и ездил на ней мало. Так что не сомневайся, почти новая машина-то. Продавать я ее не буду, пусть сыну останется как память об отце, но ведь можно сделать, чтобы ты на ней ездила, а машина моя была, забыла, как это называется.

— По доверенности?

— А, ну да, ну да! Ну что, согласна?

— Надо посмотреть, что за машина.

— Так давай сейчас и посмотрим, чего тянуть? И мы спустились вниз. Нина открыла гараж, он был просторным, удобно сделанным, все было основательным и продуманным до мелочей. Темно-синяя «Жигули»-«тройка» выглядела неплохо, я опробовала ее, вроде все в порядке.

— Сколько ты хочешь за доверенность? И когда пойдем оформлять?

Брать плату Нина категорически отказалась, а оформлять согласилась завтра, сегодня ей некогда. Я предложила, что поскольку эта квартира давно просит ремонта, то я берусь ее отремонтировать, и мне жить в нормальных условиях, и это будет плата за пользование машиной. На том мы и порешили. Договорились, что в последний день месяца она будет заходить за деньгами, а сразу после Нового года мы составим договор. Она заспешила домой, а я отправилась в мебельный магазин, все остальное могло подождать, но диван мне был необходим, не спать же мне на полу. Магазин был недалеко, и через час мягкий диван рыжевато-коричневой кожи, конечно же искусственной, красовался у меня в комнате. Я посидела на нем, отдыхая и наслаждаясь комфортом, но вскоре вскочила. Рассиживаться было некогда, у меня дома ни крошки съестного, да и одеяло с подушкой надо купить еще сегодня. Поскольку я сильно хотела есть, то перекусила в кафе, а уже потом купила одеяло, подушку и комплект постельного белья, все вместе оказалось таким тяжелым, что я едва донесла это до дома. Уже возле подъезда мне помог сосед, крепыш лет тридцати пяти с румянцем во всю щеку и простоватым лицом. Отрекомендовался он Сеней, а меня тут же стал звать Анютой, жил он на третьем этаже. Забросив свои покупки на диван, я, едва отдышавшись, вышла опять, нужно было купить продукты, хотя бы одно полотенце, мыло, расческу и зубную пасту со щеткой, свою я оставила в Аськиной квартире. Дурная примета, значит, придется туда возвращаться.

На следующий день у меня уже была машина, и я могла заняться ремонтом, но сначала надо было найти рабочего. Одного предложила Нина, другого в РЭУ. Поговорив с обоими кандидатами, я вежливо, но решительно их отвергла, не понравились мне они. Подходящего я нашла сама, случайно, когда присматривала себе обои, и не прогадала — это был, что называется, «мастер золотые руки». Дядя Миша, как он себя назвал, хотя и был старше меня лет на пятнадцать, мог делать все, да еще аккуратно и быстро. Через две недели квартиру было не узнать, я купила кое-какую необходимую мебель, посуду, вещи и даже небольшой телевизор и пригласила Нину зайти посмотреть. Она всплеснула руками уже при входе и ахала минут пять, а потом заявила, что это непременно нужно обмыть, устроить что-то вроде новоселья. Мы выбрали день, который ее устраивал, меня-то устраивал любой, я ведь ничем не была занята. Закуску я купила заранее, а в этот же день водку и минеральную воду, сварила картошки, нажарила побольше мяса. Нина и дядя Миша пришли, как и договорились, в семь, напросился еще сосед Сеня, который частенько встречался мне, все время шутил, улыбался и отпускал незатейливые комплименты. Нина очень радовалась празднику, видно, давно их у нее не было, а присутствие двух мужчин придавало для нее особенную остроту вечеринке. Но в то же время ей становилось не по себе, когда она переводила взгляд на свое немодное, дешевенькое платье. Но это было только вначале, после первой стопки водки Нина развеселилась и начала кокетничать напропалую. Я пила минералку, решительно заявив, что спиртного не употребляю. Были у меня опасения, что улыбчивый Сеня окажется пьющим, но, к счастью, они не оправдались, пил он умеренно, вел себя прилично. За дядю Мишу я как-то была спокойна. И он не подвел меня и в этом. Вечеринка всем понравилась, одна я только изображала веселость, на самом деле мне было грустно. Вспомнился Борис, как он заваривал для меня жасминовый чай, каким был внимательным и нежным, когда хотел. Видно, гости почувствовали мое настроение и засобирались уходить, да и пора было. Дядя Миша вызвался проводить Нину до дома. Образцовый сосед Сеня стал помогать мне собирать грязную посуду со стола. Принеся посуду в кухню и свалив в раковину, он с неизменной улыбкой обернулся ко мне. Мы были одни, и у меня мелькнуло в голове — ну, держись!

— Анюта, скоро Новый год, как думаешь его отмечать?

— Да не знаю пока, — удивилась я.

— Я вообще-то тоже не знаю, но если придумаю что-нибудь, может, отметим его вместе?

В ответ я только пожала плечами, не представляя, что может скрываться за его «что-нибудь».

Прошло больше недели, тоска все больше охватывала меня, а заглушить ее было нечем, работы никакой не было. С Сеней я виделась раз, мельком у подъезда, он отпустил мне дежурный комплимент, но ничего больше не сказал. За три дня до праздника он пришел ко мне и заявил, что заказал столик в ресторане на 31-е число и что встречать Новый год мы будем там. Меня возмутило, что он ставит меня перед свершившимся фактом, и я уже собралась послать его куда подальше, но тут же представила себе, что сижу в праздничную ночь одна в этих стенах, и согласилась. На мою кислую мину он внимания не обратил и радостно сообщил мне, что зайдет за мной в девять вечера.

Он зашел за мной ровно в девять. Хорошо, что я все-таки надела джинсы с тонким свитерком, а не юбку с шелковой кофточкой, как собиралась сначала. Пока он ловил машину на дороге, я успела замерзнуть. В машине тоже было не жарко, воняло бензином и старыми тряпками, ехали мы минут сорок, и, когда вылезли из машины, у меня уже зуб на зуб не попадал. Я окинула ресторан удивленным взглядом: почему Сеня заказал столик именно здесь? Стоило ли тащиться так далеко, чтобы посетить обшарпанное здание второсортного заведения общепита? Одно название чего стоило — «Цапля», не белая или там розовая, а просто цапля.

— Надеюсь, тут не лягушками кормят? — спросила я у Сени, когда он, подхватив меня под руку, ввел в фойе ресторана.

Сеня жизнерадостно улыбнулся в ответ, его оптимизм просто поражал.

Зал ресторана представлял собой большой квадрат, вдоль стен которого в два ряда располагались столы, а середина была отведена для танцев: просто и без затей, даже непременных колонн не было. Наш столик находился недалеко от эстрады, значит, уши будут болеть от децибел, впрочем, в зале было и без того очень шумно, посетители уже веселились на всю катушку. Пока нам накрывали столик (заказ Сеня, видимо, тоже сделал заранее), я огляделась. Справа от нас сидела пара: парень мощного телосложения и под стать его габаритам крупная девушка, в джинсах, как и я. Слева за двумя сдвинутыми столами довольно чинно праздновала компания из шести человек, а за ними сидела большая группа людей, почти все мужчины не старше тридцати лет. У тех веселье напоминало океанский прибой во время шторма. Н-да, обстановочка не впечатляет! Тут я наконец обратила внимание на то, что стоит передо мной на столе: винегрет, салат «оливье», слегка заветренный, селедочка с луком, сомнительного вида ветчина, что-то отдаленно напоминающее заливную рыбу в затейливой формочке из фольги и бутылка водки.

Официант, уже собиравшийся отойти от нас, заметив мой ошарашенный вид, счел нужным меня успокоить:

— Еще горячее будет!

Голос у меня наконец прорезался, и я сказала почти спокойно:

— Водку оставить, все остальное убрать. А сюда принесите: мясное и рыбное ассорти, пару каких-нибудь салатов, но только свежих, не таких, как этот, сыр, фрукты, маслины, а на горячее цыплят табака. Безалкогольное шампанское есть? Нет, тогда лимонад. Да, еще шоколад принесите.

Официант, поначалу нахмурившийся, расцвел, сообразив, что чаевые могут быть неплохими, и запорхал вокруг нас, словно бабочка.

Теперь уже у Сени был ошарашенный вид, и я решила извиниться:

— Извини, я понимаю, ты старался, но ведь сегодня праздник, я оплачу сама все, что заказала, ты заплатишь только за водку.

Долго уговаривать его не пришлось, он тут же согласился. Веселье в зале все нарастало. Я заметила, что веселый Сеня, исправно пьющий и охотно закусывающий, время от времени посматривает на шумную мужскую компанию, самозабвенно пирующую слева от нас. Непонятно, что его там так привлекает? Мне было невесело, лучше бы я осталась дома, посмотрела телевизор и в час легла бы спать, как паинька. А здесь я чужая среди чужих, и Сеня этот мне не нужен, да и я ему, судя по всему, тоже. Я вяло ковыряла вилкой салат и без всякого интереса смотрела по сторонам. Солист небольшого оркестра на эстраде, пытаясь перекричать гомон веселых посетителей, пел якобы на английском. Мою левую щеку начало словно жечь; резко повернувшись, я заметила за соседним столом, среди нешумной компании, Вадика, которого после отдыха на пестовской даче ни разу не видела. Вот это да! Откуда он здесь? А вдруг Пестов послал его следить за мной? Ну да, и именно поэтому он смотрит так, словно хочет испепелить меня взглядом? Ну а что, может, он злится, что вместо того, чтобы наслаждаться жизнью, сидит в этом облупленном храме чревоугодия, ест третьесортную еду и вдобавок вынужден смотреть за мной? Меня отвлек Сеня, коснувшись моей руки. Он сообщил, что ему надо позвонить, и вообще… и быстренько ушел в сторону фойе. Я почувствовала себя совсем неуютно, хотя Сеня не был галантным кавалером, да и просто на кавалера не тянул, но все же кто-то рядом, но тут началось такое, что все мысли разом вылетели из моей головы.

Пирующая шумная компания то ли решила, что в зале слишком тихо, то ли захотела немедленно устроить салют, но сразу несколько человек из нее затеяли соревнования в стрельбе по люстрам. Поднялся такой шум и визг, что у меня уши заложило. Прибежали два охранника, официанты и повар с кухни, но никто и не подумал вмешаться, только смотрели с интересом. Женщины визжали в разных углах, но поскольку никто вроде бы не трогался с места, то надо было так понимать, что это были визги восторга. Стрелки были пьяны и почти все время мазали, но все-таки в зале стало темно. Я переглянулась с крупной девицей, сидящей за столиком справа, она пожала плечами и вдруг подмигнула мне. Судя по ее спокойному виду, она тоже не находила повода для беспокойства. Сеня все не возвращался, неужели он не слышит в туалете звуки выстрелов? Стрелкам надоели люстры, висящие высоко, и они стали палить по настенным бра. Положение осложнилось, летели осколки стекла, да и попасть в людей ничего не стоило. Все заорали еще громче и повскакали с мест. Я тоже вскочила, хотела ринуться в фойе, но застыла, увидев в трех шагах от себя Вадика, который целился в меня из какой-то странной штуковины с длинным дулом. Все было как в дурном сне, время словно растянулось, я успела подумать: «Вот так Новый год!» За моей спиной грохнул выстрел, я вздрогнула, но упала почему-то не я, а Вадик. Недоумевая, я оглянулась и увидела, что девица, озорно подмигнувшая мне пару минут назад, прячет оружие в карман и идет ко мне. Вот уже она и ее здоровенный спутник подхватили меня с двух сторон под руки и повлекли в фойе. Навстречу нам бежал целеустремленной тяжелой рысцой Сеня, тоже с оружием в руке. На меня он не обратил никакого внимания и проскочил мимо, я хотела остановиться и окликнуть его, но мне не дали. В растерянности от всего происходящего я даже не сопротивлялась, мои непрошеные спутники дотащили меня до двери кабинета, на которой блеснула черная табличка «Директор», и втолкнули внутрь. В кабинете было несколько человек, но я уставилась на одного. За столом, в директорском кресле, сидел Пестов и разговаривал с кем-то по мобильному телефону. У меня вдруг ослабели ноги, я тихо сказала: «Ну вот!» И плюхнулась на кем-то подставленный стул.

Глава 17

НАЗАД В КЛЕТКУ

Пестов закончил говорить и посмотрел на меня:

— Ну здравствуй, красавица! Все еще выкидываешь номера? И чего тебе не живется спокойно?

Я, видимо, совсем обалдела, потому что вдруг сказала:

— С Новым годом! — потом подумала и добавила: — Это не я стреляла.

Пестов хмыкнул:

— Ну тебе еще только стрелять не хватало! Все остальное ты, кажется, уже пробовала.

Вокруг сдержанно засмеялись. Я нервно огляделась: на подоконнике, за спиной Пестова, сидел его всегдашний телохранитель, в сторонке на стульях расположились два «быка», которых я тоже неоднократно видела. В углу на маленьком сейфе испуганно жался незнакомый мне мужчина, я заподозрила, что он и есть директор ресторана и хозяин этого кабинета, хотя сейчас таковым не выглядел. Зато он единственный был одет как надо — в костюм и белую рубашку с галстуком, остальные одеты кто во что. У Пестова под пиджаком была какая-то немыслимая водолазка, совершенно ему не идущая, вид он имел усталый. Я оглянулась, пара, доставившая меня сюда, незаметно исчезла.

Только что Пестов пусть иронически, но улыбался мне и вдруг рявкнул:

— Какого черта ты связалась с этим ментом?!

Я удивилась:

— С ментом? С каким ментом? Я пришла сюда с Сеней. Так это что, он мент? Ну ничего себе, он же мой сосед!

Мне казалось, что на мента он не был похож. Открылась дверь, и вошла пара, доставившая меня сюда. Парень нес три бутылки шампанского и большую вазу с фруктами, девушка — поднос, на котором было несколько плиток шоколада и фужеры.

Поставив принесенное на стол, она пояснила:

— Уже без трех минут, Новый год все-таки. Парень сорвал пробку с одной из бутылок и молча передал ей, так же молча открыл вторую. Может быть, он немой? Даже не зная, как я встречала Новый год раньше, можно было смело предположить, что эта встреча — самая оригинальная из всех. Мы успели чокнуться как раз на двенадцатом ударе, бой курантов был слышен по радио, которое включил директор, но желание я загадать не успела. Даже я выпила полфужера, язык защипало, и я закусила долькой шоколада, которую мне сунул один из «быков». Тут мне снова стало не по себе, я вспомнила о том, что произошло несколько минут назад, и спросила:

— Алексей Степанович! Я ничего не понимаю. Ведь этот Вадим, он же ваш, работает в фирме, то есть работал, и он нормально ко мне относился, почему же сейчас хотел меня убить? Чем я ему так не угодила?

Воцарилось молчание, у директора снова сделался испуганный вид. Пестов поднял одну бровь и сказал:

— Ты тут ни при чем, просто попала в заваруху, вот тебе и показалось.

Я хотела возразить, но не успела, моя спасительница нехотя обронила:

— Да, было. Но ведь все в порядке?

Глаза Пестова зло сверкнули, но он покосился на директора и промолчал. Все тут же встали, импровизированный праздник закончился, и двинулись к дверям, меня подтолкнули тоже, но я уперлась.

— А моя дубленка? И как же Сеня?

— Сеня твой жив и здоров, ходит гоголем и размахивает пистолетом, да еще и дружков себе на подмогу успел вызвать, просил его кто, — раздался знакомый голос от двери.

Я посмотрела и глазам своим не поверила: это был Юрочка собственной персоной! Он-то что здесь делает? Он же не охранник, не боевик какой-нибудь, он ведь юрист. Долго удивляться не пришлось.

Пестов посмотрел на Юрочку и кивнул на меня:

— Проводи!

Но тут почему-то заартачилась девушка:

— Я провожу, — и добавила: — Больше проколов не будет.

И я пошла с ней, словно маленькая девочка в сопровождении няни. В зал мы заходить не стали, а сразу же пошли в гардероб. Я оделась, девушка уже была в куртке. На улице она потянула меня к большому джипу темного цвета, который, несмотря на мороз, завелся с пол-оборота. Я с уважением посмотрела на девушку, она лихо управляла этой, в сущности, мужской моделью.

— Куда? — спросила она, прервав мои наблюдения за нею.

Я назвала адрес, и мы очень быстро доехали. Улицы были совершенно пустые, недавно пробило двенадцать, только часа через два народ выберется на свежий воздух, а пока все едят и пьют. В квартиру девушка поднялась со мной, вошла первой и огляделась, даже в санузел заглянула. «Ага! — подумала я. — Это мы играем в шпионов». Осмотрев все за несколько секунд, она повернулась и молча вышла, бесшумно закрыв дверь, я даже не успела поблагодарить ее, не говоря уже о том, чтобы спросить, как ее зовут.

Я попила чаю с зефиром, хотела включить телевизор, но передумала и легла спать. В одиннадцатом часу меня разбудил звонок в дверь. Накинув халат, я пошла открывать дверь, не сомневаясь, кого за ней увижу. Однако это была не доблестная власть в лице румяного соседа Сени, а хмурый Пестов. Не выспался, должно быть, подумала я, пропуская его на кухню, а сама пошла умываться. Вышла я умытая и причесанная, но Пестова в кухне не нашла, он стоял посреди комнаты и с неодобрительной миной на лице рассматривал нехитрый интерьер.

— Для себя ты, значит, отделываешь так? Потому что тебе так нравится или исключительно для того, чтобы оправдать поговорку: сапожник без сапог?

— Потому что так дешевле, — ответила я, скатывая постель и отодвигая в сторонку. — Что вам не нравится? Чисто, не аляповато и ладно.

— Узнаю твое милое обыкновение: я тебе слово, ты мне два. Но я пришел не об интерьерах с тобой говорить, я чертовски устал, спал мало, давай собирайся и едем.

— Куда? Никуда я с вами не поеду, я вообще завтракать собираюсь.

— Вот и позавтракаешь, но не здесь, а дома. Ну что ты на меня так смотришь? Возвращайся на прежнее место, в квартиру сестры, там тебе будет гораздо удобнее, и на глазах будешь.

— Это вам будет удобнее, а не мне, удобнее за каждым моим шагом следить. Вот только зачем, никак не пойму?

— Я и так каждый твой шаг знаю, что здесь, что там, так что кончай дурака валять, я действительно устал. Нет тебе никакого смысла здесь оставаться, пойми ты это. Если ты от меня хотела убежать, то не убежала, а что касается твоего Бориса…

— Что касается Бориса, почему вы замолчали? С ним все в порядке?

— Значит, он тебя волнует? Тогда договоримся так: ты сейчас быстро-быстро собираешься, я отвожу тебя, оставляю и иду спать. Вечером, часов в семь-восемь, я приду, и мы обо всем поговорим. Так что давай шевелись.

— Ну вы и шантажист, — бросила я, но уже на ходу, собирая одежду, смысла здесь оставаться и правда не было.

Я посмотрела на часы. Почти одиннадцать, наверняка Нина давно на ногах, и я набрала ее номер. К телефону она подошла не сразу, я поздравила ее с праздником и сразу огорошила новостью, что обстоятельства у меня изменились, жить я в ее квартире уже не буду, уезжаю прямо сейчас. Плата остается ей, а кроме того, я оставляю все, что есть в квартире, с собой забираю одежду, да и то не всю. Машина в гараже, ключи от машины и гаража висят на гвоздике в прихожей, ключи от квартиры на кухонном столе, дверь я за собой захлопну, запасные ключи у нее есть. И, не слушая больше ее недоуменные вопросы, ахи и охи, я повесила трубку. Я не стала говорить, что оставила в шкафу триста долларов, пусть сама найдет их, это ей на детей.

Доставив меня домой, Пестов сразу ушел. Я прошлась по квартире, вздохнула радостно и грустно одновременно и сказала вслух:

— Здравствуй, клетка моя золоченая, я опять в тебя вернулась, недолго побыла на свободе!

Золоченая или нет, но, однако, пыльная. Я засучила рукава и больше часа все мыла и протирала. Наконец, удовлетворенная результатами своего труда, села отдохнуть на диван и вдруг почувствовала зверский голод. Ну конечно, Пестов же не дал мне позавтракать, а уже почти два часа. Я пошла на кухню, холодильник был пуст и отключен, посмотрим, что есть в шкафчиках? Макароны, рис, соль, растительное масло, чай, кофе, сахар. Можно, конечно, сварить макароны, но как-то не воодушевляет, придется тащиться в магазин, да еще пешком, машину нужно отчищать от снега, прогревать и заводить. Все-таки как роскошь разнеживает! Ведь пока жила в Нинкиной квартире, ела картошку с колбасой и огурцами, а сейчас мне сразу захотелось и того, и сего, и пятого, и десятого. А денег осталось не так уж много. Ну ладно, праздник сегодня, как-никак, а потом буду жить экономнее. В результате я вышла из магазина, обвешанная со всех сторон пакетами, только в зубах ничего не несла. Дома устроила себе пир, развалясь в кресле и включив телевизор, как когда-то, когда я только вселилась сюда. Незаметно я уснула прямо в кресле. Разбудил меня звонок в дверь.

— Что-то он рано, поговорить, что ли, не терпится? — ворчала я себе под нос, идя к двери.

Только я успела открыть замок, дверь распахнулась, и в квартиру ворвался Борис, схватил меня, прижал к себе, потом отодвинул и несколько раз энергично встряхнул за плечи. Потом подтолкнул меня к комнате, захлопнул входную дверь и, срывая на ходу кожаную меховую куртку и сапоги, прошел за мной. Я успела посмотреть на часы, было только пять часов, вот дура! Надо было сразу посмотреть время, тогда бы я поняла, что для Пестова слишком рано, и не пошла открывать, думала я, прекрасно сознавая, что обязательно открыла бы. Борис взял меня за голову двумя руками, яростно посмотрел мне в глаза. «Сейчас оторвет», — мелькнула у меня мысль, но он как-то медленно сказал:

— Даже не знаю, что мне лучше с тобой сделать, сразу убить или долго мучить?

— Конечно, долго-долго мучить! — ответила я ему, и мы стали целоваться.

На этот раз мы даже до дивана не добрались, хотя и стояли в двух метрах от него, нам и пола хватило. На диван мы потом все-таки перебрались, но это уже когда оделись и даже перекусили, почему-то я опять проголодалась, видно, любовь требует калорий не меньше, чем паровозная топка! Я посмотрела на своего любовника. Только что мы сплетались с ним в таких тесных объятиях, что не понять было, где чье тело. Он шептал мне, а иногда выкрикивал жгучие и нежные слова, а я отдавалась ему с таким пылом, какого и не подозревала в себе. И вот, чуть остыв, сидим рядом, словно чужие, он хмурится, а я ощущаю, как какое-то горькое чувство поднимается откуда-то снизу и душит меня, словно змея. Неужели мы опять сейчас начнем выяснять отношения, не слушая, не понимая друг друга, раздражаться и растить обиды?! Бессмысленно что-то выяснять, не имея самого важного — доверия. Впрочем, когда у людей есть взаимное доверие, им и выяснять ничего не нужно.

— Где ты была, Ася? Почему так внезапно исчезла? Я каждый день звонил в твою дверь, а в ответ было молчание. Я поссорился с Пестовым, он не говорил, где ты находишься, только сказал, что жива, что с тобой все в порядке, значит, знал, но мне не сказал. Я глазам своим сначала не поверил, когда сегодня ты вдруг открыла мне дверь! Где ты была? Ты специально меня мучила? Или это Пестов тебя увез и где-то прятал? Скажи, ты с ним была, да?

— Нет, я была не с ним и ни с кем, я была сама по себе. Зачем уехала и сама не знаю, то ли хотела в себе разобраться, то ли и правда хотела тебя помучить, хотя об этом совсем не думала, не знаю. Да и что об этом говорить, я вернулась, буду жить пока здесь, как долго, не знаю. У меня к тебе просьба, даже две. Первая — не вмешивай Пестова в наши с тобой отношения, он, может быть, как-то связан с тобой или со мной, но не с нами. И вторая, наверно, более сложная просьба. Судя по тому, что произошло, мы нужны друг другу, но стоит нам разомкнуть объятия, тотчас словно глухая стена вырастает между нами. Нет никакой возможности разрушить эту стену, пока мы не начнем доверять друг другу. Как это сделать, я не знаю. Мне ясно одно, что от наших упреков и объяснений стена только прочнее делается, словами ее не преодолеешь. Так давай не будем их говорить, объявим мораторий на любые выяснения наших отношений.

— И как долго будет действовать этот мораторий?

— Пока не отпадет в нем надобность. Либо жизнь повернет нас лицом друг к другу и научит доверять и доверяться, либо разведет в разные стороны окончательно.

— По-моему, это тоже всего лишь слова, но я согласен, все равно ничего другого не остается. Я только хотел бы уточнить, звонить-то я тебе могу?

— Конечно можешь, как же иначе? Звони когда захочешь.

Почти тут же он ушел. После произнесенных слов как-то трудно и неловко было находиться рядом. Я убрала остатки пиршества со столика, вымыла посуду, было почти семь, но я все-таки рискнула и пошла мыться. Оказывается, могла бы и не торопиться: ожидаемый гость пришел почти в девять, но зато свежим и отдохнувшим. Я, пока его ждала, от нечего делать навела легкий марафет и сменила джинсы и свитер на шелковый брючный костюм небесно-голубого цвета. Я не то чтобы хотела произвести впечатление, просто увереннее себя чувствуешь, когда знаешь, что хорошо выглядишь.

— Ну вот, я и пришел, как обещал, надеюсь, ты не скучала без меня. Выглядишь прекрасно, уж не для меня ли красоту навела? Нет? Жаль, мне было бы приятно. А что же ты о Бориске своем не спрашиваешь, неужели неинтересно? Я-то думал, просто накинешься на меня с расспросами, а ты прямо ледяная царевна, да и только. А что же не угощаешь ничем, царевна? Я к тебе в гости пришел сегодня как положено, предупредил заранее.

Я выкатила из кухни сервировочный столик, на котором стояли бутылка арманьяка, тарелочки с нарезанными лимоном, грейпфрутом, сыром, маленькая салатница с оливками, начиненными лимоном, и лежала плитка шоколада. Составила все на журнальный столик перед гостем, принесла ему пузатую рюмку, а себе апельсиновый сок и стакан. Пестов плеснул себе коньяку, понюхал, посмотрел на свет.

— Что ж, ничего не скажу, уважила! Жаль, что сама не пьешь, компанию бы составила, впрочем, такой напиток и в одиночестве пить не грех. Ну так вот, о Борисе…

Но на этом я его прервала, выставив вперед руку:

— Стоп, Алексей Степанович, о Борисе мы говорить не будем.

— Что так? Или он уже побывал у тебя? Опередил, значит. Наш пострел везде поспел! Но ты зря отказываешься, мало ли что я могу сказать тебе о нем?

— Нет, из ваших уст я ничего не хочу о нем слышать.

— Вот как! Ну как знаешь. О чем же мы с тобой говорить будем?

— О Вадиме. Почему эта девушка его убила? Потому что он хотел убить меня? Вряд ли это единственная причина, и уж, во всяком случае, не главная. Ведь никто не мог знать, что я приду в эту злосчастную «Цаплю», а парень с девушкой сидели там заранее, они что, следили за ним?

— Первое и самое основное. Заруби себе на носу, что эта девушка, ее зовут Таня, никого не убивала. Вадима убило шальной пулей, выпущенной из пистолета какого-то пьяного придурка. Палили ведь куда попало, убит не только он, но и еще трое, даже какая-то женщина ранена слегка. Как только началась перестрелка, ты испугалась, спряталась под стол и ничего видеть не могла. А когда эта Таня побежала со своим кавалером, ты побежала вместе с ними, потому что вместе не так страшно. Так что вела ты себя вполне разумно, одобряю. Если бы еще не моталась так глупо по городу да не связывалась с недоумками типа Сени, то вообще могла бы считаться примерной девочкой.

— Я с ним не связывалась, он мой сосед, пригласил встретить Новый год в ресторане, я не хотела сидеть дома одна и согласилась пойти с ним, вот и все.

— Вот и все. А ты понимаешь, что этот законченный идиот следил за кем-то из этих любителей пострелять. Знал, что тот со своей шпаной будет отмечать праздник в этом ресторане, и именно поэтому отправился туда, а тебя взял для прикрытия, чтобы совместить, так сказать, приятное с полезным.

— Не может быть!

— Еще как может, я говорил с ним после того, как вы с Таней уехали, и он сам мне все это выложил, чуть ли не похвастался, какой он умник. Ну да шут с ним! Это клинический случай. А что касается Вадима, то с некоторых пор его поведение стало, мягко говоря, странным, вот я и попросил кое-кого присмотреть за ним. Он встретился в ресторане с человеком, с которым никак не должен был встречаться, поэтому мои ребятки позвонили мне. Я, несмотря на праздник, приехал, дай, думаю, сам спрошу у него, чего это он так себя ведет? Но не успел, его застрелили, не повезло бедняге!

— Неплохая версия, но не все же в милиции такие, как Сеня, есть ведь и умные головы. И что же будут думать эти головы, когда окажется, что Вадима застрелили совсем не из того оружия, которое было у этих пьяных недоумков?

— Правильно рассуждаешь, девочка, умные головы у ментов есть, и не так уж мало. Проведут они экспертизу, она называется баллистической, и установят, что застрелили нашего с тобой печально знакомого Вадима из пистолета «ТТ», который изъяли при обыске из кармана куртки одного из задержанных недоумков. Ведь недоумки, они и есть недоумки, даже разбежаться до приезда милиции не все успели.

— Да вы опасный человек, Алексей Степанович. Вы не только называете черное белым, но и имеете неопровержимые доказательства, что это так.

— Ну вот, уже сразу опасный! Я серьезный человек, глупых шуток не люблю, а еще больше не люблю, когда меня за дурака держат.

Он налил себе еще коньяку и выпил, а я пошла на кухню приготовить ему кофе. Вернувшись в комнату с чашкой кофе, я спросила:

— А когда вам показалось поведение Вадима странным, не в тот ли день, когда я уехала с вашей дачи?

Рука Пестова, протянутая за чашкой, замерла на секунду, но тут же он взял чашку, отхлебнул глоток и только потом невозмутимо проговорил:

— Может быть, точно не помню, а почему ты спрашиваешь?

Я посмотрела на его спокойное лицо и подумала, что мне с ним не тягаться в таких играх, и потому спросила в лоб:

— Это ведь Вадим утопил Милу?

Пестов пристально посмотрел мне в глаза и кивнул. Я была уверена, что он не ответит мне, уведет разговор в сторону, но он ответил, и его доверие слегка польстило мне.

— Но почему, за что?

— Это долго рассказывать, да и ни к чему, могу только сказать, что убивать ее у него не было острой необходимости, но трус — он во всем трус.

— А вы разве не могли предотвратить это? Его глаза сердито блеснули.

— Знаешь поговорку: кабы знал, где упасть, соломки бы постлал? Все предусмотреть и я не могу.

И он со стуком поставил пустую чашку на блюдце. Я машинально спросила:

— Еще? — А мысли мои летели уже дальше.

— Может быть, позже, а коньячку я еще выпью. У него уже было менее благодушное настроение, чем вначале, когда он пришел, но я хотела, чтобы этот вечер был вечером вопросов и ответов, причем откровенных ответов, поэтому продолжила:

— А к Аськиной смерти он имеет отношение? Пестов в момент моего вопроса подносил рюмку ко рту. Выслушав меня, он побагровел, хотел поставить рюмку на стол, но передумал, выпил коньяк залпом, а пустую рюмку сжал в руке так, словно хотел раздавить. Справился с собой, тихо поставил ее на место и отвернулся молча. Это было затишье перед бурей, чувствовалось, что для него это больное место, но я уже закусила удила и не собиралась останавливаться.

— Интересные вещи ты спрашиваешь, Ася. Давно было ясно, что ты знаешь о смерти сестры, ведь с самого лета ты совсем не говорила о ней. Но вот кто тебе сказал об этом, давно собирался спросить, уж не Бориска ли?

— Нет, не Борис.

— Не лги мне! — рявкнул взбешенный Пестов. — Что ты защищаешь его? Ясно, что это он! А уж откуда он знает, я докопаюсь!

— Если я сказала, что не он, значит, не он. И докапываться здесь нечего! Мне никто не говорил о ее смерти, ясно?

— Что значит — никто не говорил? Тогда как ты можешь знать? И не говори мне, что сама догадалась. Ишь, догадливая какая выискалась! А может быть, ты вообще ясновидящая? Их сейчас пруд пруди. Почему бы и тебе не быть из их числа? Только непонятно тогда, зачем ты работу ищешь? Знай дурила бы людям головы да денежки гребла, чем плохо? — Он смотрел на меня с откровенной издевкой, но уже не так злобно.

— Я была там.

— Где это там?

— В кафе, в тот момент, когда Аську застрелили.

— В кафе, говоришь? Ошибаешься, голубушка, убили ее не в кафе и вовсе не застрелили.

— В кафе, Алексей Степанович, в кафе. Я видела все собственными глазами, поэтому, в отличие от вас, ошибаться никак не могу. Это вы знаете с чьих-то слов, кто-то неправильно вас информировал, если вы, конечно, говорите так не для того, чтобы проверить меня.

— Ну-ка, расскажи мне, невежде, что же было на твоих глазах?

— Аська сидела в кафе, кого-то ждала, нервничала, посматривала на часы. Сначала пила минералку, потом заказала коньяк. Когда официант принес ей заказ, в кафе вошел очень светлый блондин, почти альбинос, и направился к ней. Она увидела его, заулыбалась, но тут откуда-то сбоку выскочили два типа и выстрелили в блондина, он крикнул: «Аська, беги!» — и упал. Типы застрелили Аську и официанта, он стоял рядом с ней, и ушли. Ох, нет! Они еще почти у самых дверей застрелили охранника, тот выскочил откуда-то с пистолетом и побежал к ним, они его и убили, а потом ушли.

Пестов внимательно слушал меня, но смотрел куда-то в сторону. Я подумала, что если киллеров в кафе послал он сам, то уже можно заказывать себе гроб. Но сказанного не воротишь, да и какое-то упрямство мешало мне жалеть о собственной откровенности.

— А эти два типа, как они выглядели?

— Наверно, это странно, но я совершенно не разглядела их лиц, только два белых пятна и все. Почему, не знаю, ведь испугалась-то я уже потом. Я милиции тогда ничего не смогла сказать толком, они решили, наверное, что я дурочка.

— Значит, говоришь, что не разглядела их, но они-то, надо думать, тебя разглядели?

Я слегка вздрогнула, такой аспект мне ни разу в голову не приходил. Я пожала плечами. Пестов встал.

— Пойду я, пожалуй, поздно, а у меня еще дела есть. Спасибо за коньяк, за угощение.

На меня он не смотрел, вид имел задумчивый. Я окликнула его:

— Алексей Степанович! Так мне что, гроб себе заказывать или нет?

Он оглядел меня с головы до ног, словно измеряя, и уронил:

— Молодая еще, поживи. Не торопись, умереть всегда успеешь.

Глава 18

ОТКРОВЕНИЯ

Уснула я поздно и спала беспокойно. Перед самым пробуждением мне приснился сон из моего детства. Я бегала по какому-то захламленному двору и кого-то ловила, не то маленькую собачку, не то кошку. Что-то рыжее, пушистое бегало, металось, близко к себе не подпускало и в руки не давалось. Мне было во сне весело, я смеялась и кричала: «Юлька, держи его, держи!» И еще чей-то голос, тоже детский, и, кажется, мальчишеский, кричал: «Вон он, Юлька, вон он!» Уже проснувшись, но еще не открывая глаз, я повторила про себя — Юлька. Это обычное имя вызвало у меня вдруг чувство страха, озноб и сухость во рту.

Сидя за завтраком, я размышляла, тупо уставившись в одну точку. Я решила, что с меня хватит. Все время, которое я помню, я хожу по краешку бездны. Того и гляди, меня убьют, а я даже не знаю, кто я. Все, хватит сидеть спрятавшись, словно улитка в раковинке, надо вылезать и срочно пытаться узнать хоть что-нибудь о себе. Я оделась, спустилась вниз, отчистила от снега и завела машину. Бензина было немного, и первым делом я поехала на заправку. Заправившись под завязку, я решила ехать искать Аркадия Михайловича, того маленького адвоката, который рассказал мне о наследстве. Ясно ведь, что именно с наследством и связано то, что случилось со мной, то, из-за чего я потеряла память и чувствую себя так, словно меня вышвырнули из мира живых людей. Я помнила магазин, возле которого произошла наша встреча, Аркадий Михайлович тогда махнул ручкой, сказав, что живет неподалеку. Больше часа я медленно ездила по ближайшим окрестностям магазина, потом поняла, что это глупо, и поехала домой. Дома выпила жасминового чая; я снова разрешила себе пить его, и от волшебного напитка у меня наступило прояснение в мозгу. Книги «Вся Москва» в доме не было, и я позвонила в справочную, мне дали телефон коллегии адвокатов. Номер был все время занят, а когда я с трудом дозвонилась, мне ответили, что справок по телефону не дают, я быстро, пока не повесили трубку, спросила их адрес.

В коллегии было шумно, по коридору сновали люди, я попробовала обратиться к какой-то женщине, она отмахнулась от меня, даже не выслушав. Тогда я поднялась на второй этаж и заглянула в первый попавшийся кабинет. За столом сидела молодая женщина, судя по всему секретарша, и с тоской смотрела на экран монитора. Не знаю, что уж такое она там видела, но только на мое вторжение никак не отреагировала. Я спросила ее, как мне найти адвоката Аркадия Михайловича. Она подняла на меня грустный взгляд и ответила:

— Просто не знаю, как быть. Что ни делаю, зависает и все.

Ответ был несколько странный, поэтому я решила уточнить:

— Аркадий Михайлович зависает?

— Нет, компьютер, — машинально ответила мне секретарша, а потом словно проснулась: — Что? Какой Аркадий Михайлович?

— Адвокат, такой очень маленький, я его ищу.

— А-а, Молодцов? — Слабая улыбка тронула ее губы. — Так он купается.

Я вздохнула, мысленно посоветовала себе набраться терпения и кротко спросила:

— И где же он купается?

— Точно не знаю, то ли на Таити, то ли на Сейшелах. Зима, а он зиму не любит, всегда уезжает куда-нибудь, где тепло.

— А когда он вернется?

— Ближе к марту. А вам только он нужен?

— Только он, — ответила я и повернулась уходить. Замученная техническим прогрессом женщина вздохнула за моей спиной:

— И что за ним все так гоняются? По-моему, ничего особенного.

Я, естественно, не стала объяснять, что этот неособенный маленький человек является хранителем моего прошлого, по крайней мере какой-то его части. Дома пообедала и включила телевизор, шел какой-то латиноамериканский сериал. Я попробовала вникнуть в сюжет, но это оказалось непросто. Сначала какая-то женщина долго рыдала, а потом все герои фильма — а их оказалось много — по очереди пересказывали друг другу, почему страдает бедняжка, и продолжалось все это минут двадцать. Я тихо зверела, пока не догадалась выключить телевизор. Послонялась по комнате, поглядывая на телефон, наконец подошла и набрала номер, который мне еще летом дал Сергей Львович, один из моих заказчиков. Телефон тут же откликнулся, говорил он сам. Я поздоровалась, напомнила, кто я, и спросила, по какому номеру позвонить его жене. Он очень удивился и спросил:

— Зачем?

Слегка замявшись, я объяснила, что мы когда-то с Наташей вместе учились, несколько лет не виделись, встретились только на банкете, но в связи с трагическим происшествием поговорить толком не смогли. Я хотела бы встретиться с ней и пообщаться. Выслушав меня, Сергей Львович так долго молчал, что я начала думать, что у меня сломался телефон. Наконец он сказал:

— Ну что ж, я в принципе не возражаю, насколько я помню, Наташенька была рада вас видеть. Сделаем так: я сообщу ей, а она вам перезвонит, только я не помню номер вашего телефона.

Я продиктовала ему свой номер и стала ждать. Звонка все не было, и я решила, что Сергей Львович — заправский цербер и никого к своей жене не подпускает. Но через полчаса она позвонила мне, и мы договорились встретиться в кафе, недалеко от ее городской квартиры.

Я приехала первой и заказала себе кофе, мне еще не успели принести заказ, появилась Наташа. Она была очень тепло одета и пояснила мне, что слегка простужена. Появившейся с чашкой кофе для меня официантке она заказала грог. Пока его не принесли, я успела ответить на вопрос Наташи, куда я пропала и почему так долго не появлялась.

Отпивая маленькими глотками свой напиток, она сказала:

— Сашка! Ты ведь всегда такая была: то не отходишь от меня, то пропадаешь куда-то. Но я никогда не могла по-настоящему на тебя рассердиться, ты всегда чем-то привлекала меня, и сейчас я очень рада тебя видеть! А ведь ты даже не позвонила мне после того ужасного банкета, я ведь ждала! Ну ладно, ладно, это я так, болею, потому и ворчу. Как твои дела? Много заказов?

— Да, было много, очень напряженно работала, теперь вот перерыв, отдыхаю. Захотелось увидеть тебя, да и вопрос у меня к тебе есть.

Пока я осторожно подыскивала слова, чтобы сформулировать вопрос, Наташа перебила меня:

— Мне нравится, как ты все делаешь, честно! И все же извини, но мне безумно жаль, что ты изменила своей профессии, своему делу. Тебя так хвалили профессора, возлагали такие надежды, а как тебя обожали твои юные пациенты! Ты же была хирург от Бога! И ведь любила свою профессию. Почему же ушла, что произошло? Деньги? Но ты их и там немало имела. Прости, что так набрасываюсь на тебя, но я все никак успокоиться не могу, подумать только — детский кардиохирург стал дизайнером-оформителем!

— Наташа, — осторожно начала я, — мне сложно все объяснить, но у меня была травма, и я просто вынуждена была искать другую работу, попробовала себя в дизайне, и вот, ты же сама говоришь, что у меня хорошо получается. Я хотела спросить тебя…

И опять Наташа нетерпеливо перебила меня:

— Ну конечно! Мне надо было сразу догадаться, что без достаточно серьезных причин ты бы никогда не бросила любимое дело. Так, значит, все из-за той аварии, в которую ты попала? Ну надо же! А как ты себя сейчас чувствуешь? Но постой, постой… Ведь Юлька… Юлька же сказала, что ты погибла! Или я ее плохо поняла? Да нет же! Она сказала, что ты вышла замуж за какого-то врача, тоже хирурга, но не москвича, вроде бы познакомилась с ним на какой-то конференции, уехала жить к нему, а через несколько месяцев ты с мужем попала в дорожную аварию, вы оба погибли! Юлька еще сказала, что ездила тебя хоронить, а никому не сообщила, потому что телефонов не знала. Значит, муж погиб, а ты нет? Зачем же она меня обманула? Ох, никогда мне эта твоя Юлька не нравилась, и как ты только могла с ней дружить? Пусть я ее и видела-то раза три, не больше, и знала только с твоих слов в основном, но вот не нравилась она мне и все! А ты чего молчишь-то? Заговорила я тебя, да? Ты ведь спросить что-то хотела?

— Да, я как раз и хотела спросить, откуда ты взяла, что я умерла, но ты и без моего вопроса все рассказала уже. Ну а как ты живешь, Наташа? Мне кажется, что у тебя очень хороший муж и очень любит тебя.

Я намеренно перевела разговор на нее, чтобы она не задала мне какого-нибудь вопроса, на который я не сумею ответить. Наташа разом погрустнела и поделилась своей бедой. Сережа у нее хороший и любит ее безумно, но вот с детьми ничего у них не получается, и вина в этом ее. Летом она ездила в Швейцарию, лежала там в клинике, лечилась, муж угрохал на лечение большие деньги, но результатов пока нет. А здесь, в Москве, ей прописали какие-то уколы, она их сама себе делает, но после них плохо себя чувствует, Сережа это заметил и запретил их делать. Еще и простудилась недавно, правда, уже выздоравливает. Наташа была не на шутку удручена, мне было жаль ее, но помочь нечем, да и боялась я с ней долго говорить: в любой момент я могла сказать что-нибудь не то, поэтому стала прощаться.

— Наташа, тебе надо посидеть дома, пока не вылечишься, знала бы, что ты болеешь, не стала бы назначать эту встречу. Давай выздоравливай, я вскоре позвоню тебе.

Когда мы уже вышли на улицу, она неожиданно сказала:

— А помнишь, как ты на первом курсе ездила на лекции из своей Ивантеевки и очень уставала, а я тебя жалела, не знала, чем помочь, и стала приносить тебе из дома то ватрушки, то яблоки, помнишь?

Я погладила ее по щеке:

— Ты всегда была добрым человеком и хорошей подругой, но не надо разговаривать на улице, а то еще хуже простудишься, беги домой скорей!

Наташа смущенно засмеялась:

— Сразу видно, что ты прежде всего врач, и хороший, а из меня вышел совсем никудышный.

Она развернулась и быстро пошла, но на ходу оглянулась и помахала мне рукой в мохнатой варежке. Она уходила, а меня мучило какое-то неясное чувство. Я сорвалась с места, догнала ее и, повернув к себе, быстро сказала:

— Не спрашивай ни о чем, я и сама не знаю. Только вот что, не делай никаких инъекций, не принимай никаких лекарств, все само устроится, месяца через два-три ты забеременеешь. За все остальное я не ручаюсь, жизнь сложная, но ребенка ты родишь, и здорового.

Я тут же ушла. Сев в машину, принялась ругать себя. Что на меня вдруг нашло?! Это ведь не шутки, вот так ни с того ни с сего подать надежду отчаявшемуся человеку. Почему я вдруг стала изображать из себя ясновидящую, после вчерашних слов Пестова? Чушь какая-то! Дома, выпив чашку чаю, я отошла немного и стала размышлять о собранной информации. Чем дальше в лес, тем больше дров, но и тем темнее. Почему эта Юлька солгала Наташе о моей смерти? Ошиблась? Но как она могла ошибиться, если она, по ее словам, ездила меня хоронить?! Может, все-таки ошиблась, муж погиб, а я нет? Стоп! Какой муж, когда я до Бориса девушкой была?! Значит, и здесь ложь. Юлька эта — лошадка о-очень темная! И надо же, моя давняя подруга. Где мне искать эту Юльку, может, в Ивантеевку ехать? Но как я там ее найду, зная только имя? И стоит ли ее искать? Какую роль в моем сегодняшнем положении она сыграла, я не знаю, но чувствую, что очень скверную, где у меня гарантии, что я узнаю ее в лицо?

Во сне я опять видела Юльку, мы с ней, обнявшись, ходили по какому-то длинному полутемному коридору и хихикали. Проснулась я злая на весь мир и на себя, но за завтраком глупая злость как-то сама собой выветрилась. За окном светило солнце и был легкий морозец, я вышла прогуляться. Плохо, что я так мало гуляю, может, от этого вся моя хандра? Надо срочно найти себе дело, но какое, опять дизайн? Вряд ли сейчас есть заказы, зимой мало кто этим занимается, а что тогда? На глаза попалось объявление на столбе: «Срочные курсы английского языка. Возможно трудоустройство». Ну вот, чем не занятие? Буду учить язык, а потом устроюсь секретаршей в какую-нибудь фирму.

А вдруг я знаю язык? Как бы выяснить, так это или нет? О, вон на той стороне книжный, зайду-ка я туда. Открытый доступ, отлично, ну-ка, посмотрим. Вроде бы мне это знакомо, но в любом случае освежить память не мешает. Я приобрела учебник для начинающих и продолжение, буду штудировать дома, вот и занятие на первое время. По дороге зашла в магазин и купила целый пакет фруктов: яблоки, мандарины, бананы. До самого вечера я валялась на диване, поглощала фрукты и листала учебник. Сначала было сложно, вроде бы знаешь, помнишь, а смысл ускользает. Но потом мало-помалу знание стало выплывать из небытия, судя по всему, я когда-то немало времени уделяла языку. Немного позаниматься — и я смогу переводить, но сегодня уже, пожалуй, хватит учиться, надо что-нибудь сообразить на ужин. Только я встала с дивана, зазвонил телефон, никак я кому-то понадобилась. Звонил Борис, я обрадовалась, что он сейчас придет, и уже хотела спросить, что бы он хотел на ужин. Но он погасил мою радость, сказав, что звонит просто так, чтобы узнать, как я. Я заявила, что изучаю английский и что мне некогда. Не успела отойти, телефон запиликал снова, не иначе, Борис хочет спросить, с какого перепугу я вдруг занялась языком. Но это уже был не он, а Пестов. Разлюбезный Алексей Степанович осведомился, одна ли я, и, получив утвердительный ответ, буркнул, что сейчас придет. Этому я даже не успела сказать, что мне некогда, впрочем, вряд ли это его остановит. Что ему на этот раз надо? Разве только коньяк допить? Я добралась наконец до кухни, открыла холодильник и задумалась, что приготовить? Вытащила три довольно мясистые куриные грудки, натерла их солью и специями, поставила в микроволновку, пусть запекаются. Порезала сыр небольшими кубиками, смешала с овощами и маслинами, сбрызнула оливковым маслом, получился салат по-гречески — я этот рецепт узнала недавно, и он мне очень понравился. Тренькнул дверной звонок. Войдя в квартиру, гость, как обычно, направился в комнату, но я завернула его в кухню.

— Я собираюсь ужинать, можете составить мне компанию, коньяк свой допьете.

Мое предложение его не очень воодушевило, не доверяет моим кулинарным талантам? Но упоминание о коньяке подействовало. Я достала бутылку и рюмку, положила в тарелки салат. Салат он разглядывал долго и придирчиво, что-то ему не нравилось. Выпил рюмку, попробовал салат и очень быстро его съел. Я усмехнулась и положила ему добавки. Прозвенел звоночек микроволновки — куриные грудки были готовы. Я положила по штуке ему и себе. Пестов водил носом, запах ему нравился, а когда попробовал, то даже похвалил:

— Готовить ты умеешь.

Подождав, когда он доест, я сварила ему кофе, себе же налила чай и уставилась на него вопросительно. Пора было переходить к делу, не ужинать же он ко мне пришел.

— Ну и что ты опять натворила? — спросил он и, видя мое недоумение, пояснил: — Мне звонил Сергей Львович и жаловался на тебя.

— Жаловался? На то, что я полчаса разговаривала с его женой? Так это не преступление. Он что, вообще ей ни с кем общаться не разрешает?

— Он, конечно, мужик странноватый, носится со своей женой как с писаной торбой, но правда и то, что она у него нервная и впечатлительная, здоровье не ахти, часто болеет. А после вчерашнего разговора с тобой она была сильно взволнована, у нее повысилась температура, что ты на это скажешь?

— Ну что я могу сказать? Человек она впечатлительный, что есть, то есть, но волнение вещь не опасная, даже для впечатлительных людей. Она простужена и еще до конца не вылечилась, когда я договаривалась с ней о встрече, то не знала об этом, узнала только в кафе, поэтому и отправила домой побыстрее. Зима, ветер, она прошлась по улице, температура вполне могла подскочить, но сегодня наверняка уже в норме. Можно позвонить узнать.

Пестов иронически хмыкнул:

— Я вижу, что у тебя на все припасен ответ, а скажи-ка мне, зачем тебе понадобилось вдруг с ней встречаться?

— Неужели и в этом я должна отчитываться? Интересно, с какой стати? И что странного в том, что две женщины встретились и поболтали немного за чашкой кофе?

— Ничего, если бы вы были подругами и встречались регулярно. Но это ведь не так. Ты виделась с ней в начале октября, три месяца ты ей не звонила и не вспоминала о ней. И вдруг звонишь, просишь о встрече, это ведь была твоя инициатива, не так ли? Что же побудило тебя вдруг вспомнить о ней, что случилось?

— Вы слишком большое значение придаете пустякам, на вас это не похоже. Что побудило, спрашиваете? Безделье и скука. Все эти три месяца я была чем-то занята, а сейчас мне делать нечего, я и вспомнила о ней. Устраивает вас такой ответ?

— Ты правда училась вместе с ней, где?

— А что же вы у нее этого не спросили?

— Не увиливай. Я задал тебе вопрос и хочу знать на него ответ, так где вы с ней учились?

— В медицинском институте.

Ох, как мне не хотелось этого ему говорить, но ведь он может узнать от Наташи, если уже не знает. Только бы не спросил, в каком именно, что я ему тогда скажу?

— Значит, ты врач? Интересно! И какая же у тебя специальность?

— Кардиохирург, детский.

— Чем дальше, тем интереснее! Тогда зачем же тебе заниматься дизайном? Руки у тебя вроде бы не дрожат, что же ты не занимаешься своим делом?

— Из-за травмы, я не так давно попала в аварию.

— Травма чего?

— Головы.

— Звучит серьезно.

Он заглянул в свою чашку, она была пуста, и я занялась приготовлением кофе, вздохнув с облегчением, что допрос окончен. Но когда я налила ему свежесваренный кофе и села на место, то вдруг услышала следующий вопрос:

— Ну хорошо. С этим если и не все, то кое-что ясно, я, собственно говоря, просто так тебя расспрашивал, чтобы было что сказать Львовичу, если он опять начнет говорить об этом.

Не успела я мысленно охнуть — вот змей! — как последовал новый вопрос, заданный весьма жестким тоном:

— Как ты оказалась в кафе?

Что он, с ума сошел? Я же все ему русским языком объяснила! Подивившись такой явной тупости, я исполнилась терпения и ответила:

— Меня привел туда Сеня. Я же говорила вам.

— Какой еще Сеня? Ничего ты мне не говорила. А-а, да я тебя не про «Цаплю» спрашиваю, а про «Лимпопо»!

Я вытаращила в изумлении глаза:

— О чем вы? Какое еще «Лимпопо»? Да я понятия о нем не имею!

— Знаешь, дорогуша, ты когда врешь, то хоть запоминай, что именно говоришь. Ты же мне сама не далее как позавчера во всех подробностях описала, что присутствовала при том, как застрелили Аську. Теперь ты хочешь уверить меня, что это неправда? Но я навел справки и выяснил, что твой рассказ, скорее всего, соответствует действительности. Мы говорим с тобой о важных вещах, кончай придуриваться, не зли меня! Ты мне помогла разобраться в некоторых моментах, поэтому я готов относиться к тебе с терпением, но все имеет свои пределы, а терпение не моя добродетель.

— Вы бы сразу сказали, что спрашиваете о том кафе, где Аську убили, я даже не знаю, как оно называется, не посмотрела на вывеску.

— Да черт с ним, с названием этим, да и с вывеской тоже! Как ты могла оказаться в кафе, да еще в этот момент?

Я захлопала глазами, не понимая сути вопроса, от его агрессивного тона и напора у меня мешались мысли.

— Не понимаю, что значит — как могла? Просто вошла и села.

Он побагровел, помолчал некоторое время и повторил медленно, как для дефективной:

— Послушай меня, мы говорим о том, что твоя сестра хотела встретиться с каким-то человеком в кафе, и я знаю совершенно точно, что, идя на эту встречу, она никого не стала бы брать с собой, включая тебя. Тем не менее ты там оказалась, каким образом?

Я закусила губу, чувствуя, что попала в переплет.

— Я была там и все видела. Все, что рассказала вам, правда, я не солгала. Больше ничего сказать не могу.

— Как далеко ты сидела от Аськи?

— Не очень далеко.

— Наверное, не очень, раз все видела так подробно. А она тебя видела?

— Не знаю.

С минуту он смотрел на меня в упор, потом вроде бы смягчился.

— Хорошо, зайдем с другого бока, концы с концами у тебя не вяжутся. Ты говорила, что тебя опрашивала милиция, что было потом?

— Ничего. Они поговорили со мной, почти ничего не выяснили, удивились, что я такая тупая, и переключились на других свидетелей. Ах да! Я и забыла совсем. Там была какая-то пара, они сидели с другой стороны и запомнили внешность убийц, вот милиция на них и переключилась. А я ушла, пока на меня не обращали внимания. И все.

В глазах у Пестова зажглись какие-то непонятные огоньки, он насмешливо прищурился:

— И все, говоришь? А как же Аська? Я растерялась:

— А что Аська, ее же убили.

— Правильно, убили. Но ведь мертвые не растворяются в воздухе сами по себе, с ними надо что-то делать, не так ли? Значит, ты ушла, оставив в кафе труп сестры, и больше не интересовалась им, не забрала его из морга, не похоронила, ведь так выходит? В тот же день ты поселилась здесь, попала в поле моего зрения, и я знаю, что ни о каких трупах и похоронах ты не хлопотала, наоборот, была у меня на даче и уверяла, что ждешь со дня на день возвращения сестры. Как ты все это объяснишь?

Я поняла, что окончательно влипла. А все моя ущербная голова! Даже не продумала все аспекты авантюры, в которую ввязываюсь.

— Ну, что же ты примолкла? Есть ли хоть слово правды из того, что ты мне говорила?

Я вспыхнула:

— Есть! И не одно! Все, что я рассказала о трагедии в кафе, правда от первого и до последнего слова! Я только название кафе не знала, не посмотрела при входе. Да вы и сами знаете, что это правда, вы же сказали, что наводили справки.

— Ну, дальше, дальше! Я все еще не понимаю, как ты могла оказаться в кафе, сидела так близко от Аськи и она тебя не видела, ведь со зрением у нее все было в порядке.

— Видела она меня, просто не обращала внимания…

— Не верю! Не могла она не обращать на тебя внимания.

— Вы лучше слушайте, не перебивайте, мне и так непросто говорить. Видела она меня, вряд ли запомнила, но видела. Дело в том, что я… я не ее сестра, я вообще ей никто! Мы даже не были знакомы, я ее в кафе и увидела, не знаю, почему обратила на нее внимание, что-то в ней такое… Я еще подумала, что мы внешне чем-то похожи.

Алексей Степанович несколько мгновений смотрел на меня тяжелым взглядом, потом резко встал, с грохотом отшвырнул ногой табуретку, крутанулся по кухне и что есть силы кулаком врезал по стене.

— Вот оно! — выкрикнул он. — Вот оно!

Глава 19

ПОИСКИ

Я смотрела на него угрюмо, не понимая и не разделяя его возбуждения. У меня было такое ощущение, что я опустошена, словно из меня силой вырвали что-то, что до сих пор хранилось глубоко внутри и что я не собиралась никому показывать. Страшный человек этот Пестов, страшный! Я даже Борису ничего не сказала, а этот выманил, хитростью и напором выманил из меня признание. Ишь радуется! Вспышка возбуждения, однако, у него уже погасла, и он сел на место, подняв отлетевшую табуретку.

— Мебель-то не ломайте, она не моя, Аськина! — зачем-то сказала я, как будто Аське на том свете могла понадобиться эта табуретка. — Что вы имели в виду, когда кричали «Вот оно!»?

— Разве я кричал? Не заметил. Вот оно! Это момент истины, я ведь все время чувствовал, что в тебе, в твоем появлении здесь что-то не то, что-то ненастоящее, но ты держалась так уверенно, говорила гладко, а главное — сходство! Я сразу его уловил, оно-то и убедило меня больше всего, потому и не копал глубоко, а стоило задать тебе пару-тройку вопросиков, и ты раскололась бы, как гнилой орех.

— Почему это гнилой?! — возмутилась я.

— А вот сейчас мы и посмотрим какой, — сказал он, опять начиная буравить меня взглядом. — Вот теперь у нас с тобой пойдет откровенный разговор, потому что больше тебе не удастся провести меня. Кто ты? Ты не Аськина сестра — это мы уже выяснили. Но кто? Давай подробно: имя, фамилия, род занятий, как попала сюда и, главное, зачем?

— Я не могу вам так все четко объяснить, я…

— Я сказал тебе, что разговор будет откровенным, сказал? Значит, хватит финтить! Я шуток не терплю!

— Финтить, финтить! Вы и представить себе не можете, что могут быть другие побуждения и…

— Рассуждать будешь потом. Как твое имя?

— Александра.

— Вот видишь, что значит отвечать четко и ясно. Фамилия?

— Не знаю.

— Это что еще за шуточки?

— Никакие не шуточки, с вами бы кто так пошутил! Я не знаю своей фамилии, а имя знаю только потому, что так назвала меня Наташа.

Я была на грани истерики, и Пестов это понял, он вылил в рюмку последние несколько капель коньяку и пододвинул рюмку ко мне, я отодвинула.

— Выпей, здесь всего чуть-чуть, не опьянеешь, но зато успокоишься.

— Я и так успокоюсь, посижу немного и успокоюсь, а спиртное я плохо переношу — это то немногое, что я о себе знаю.

Мы помолчали какое-то время, потом он осторожно спросил:

— Насколько я понимаю, это последствия твоей травмы головы, которую ты получила в автокатастрофе?

Был большой соблазн сказать «да» и закончить на этом наш разговор-допрос, но не сегодня, так завтра или послезавтра опять вылезет какая-нибудь несуразица, и кроме того, я устала лгать, устала прятаться от реальной жизни, не хочу больше быть улиткой!

— Нет, это не последствия травмы, да и не было никакой автокатастрофы, а что было, я не знаю. О катастрофе мне Наташа сказала, но ее обманули, это неправда.

— Если ты думаешь, что я хоть что-то понял, то ошибаешься, нельзя ли немного яснее?

— Попробую. Я расскажу это так, как мне открывалось самой. Моя нынешняя история началась 23 июня утром на верхней полке в вагоне поезда. Я проснулась, обнаружила, что еду куда-то в поезде, куда — не знаю, кто я — не помню, вообще ничего о себе не помню. Алексей Степанович, я вижу вашу недоверчивую усмешку, а как вы думаете, почему я молчала, не говорила правды, лгала? Да вот именно потому, что представляла себе чью-нибудь усмешку в ответ на мои слова. Вы думаете, я не представляю, насколько идиотской воспринимается эта ситуация?

— Продолжай, я слушаю. Проснулась ты в поезде, обнаружила, что ничего не помнишь, что дальше?

— Я посмотрела, что у меня есть при себе. Оказалось, только то, что на мне, и маленькая сумка со всякой мелочью, немного денег и никаких документов. Что я почувствовала, говорить не буду. Стали просыпаться попутчики, проводница объявила, что скоро Москва, — так я узнала, куда еду. Я никого не спрашивала ни о чем, боялась, что за ненормальную примут. Среди попутчиков оказалась словоохотливая тетка, она стала спрашивать, как я себя чувствую. Из ее слов я поняла, что накануне в поезд меня в невменяемом состоянии посадил какой-то сильно обросший молодой человек. Тетка все допытывалась, кто он мне?

— И что ты ей ответила?

— Ничего. Она говорила за семерых, ей ничего не надо было отвечать. А потом мы приехали в Москву, я вышла из вагона и увидела на табличке, что поезд прибыл из Архангельска. Я даже подумала купить билет и вернуться обратно, но от одной мысли, что я вернусь в Архангельск, меня охватил ужас. Потом я, как в полусне, несколько часов бродила по городу, шарахалась от встречных милиционеров, пока не набрела на это кафе. Дальше вы знаете.

— Но как ты попала в эту квартиру, если Аську сразу убили? Или все-таки не сразу и ты успела с ней познакомиться?

— Нет, убили ее сразу. Когда убийцы уходили, на них выскочил охранник, они его застрелили, это я говорила, но забыла сказать, что один из убийц разозлился и начал стрелять куда попало. Вот в меня и попало. Я упала и потеряла сознание, очнулась, когда в кафе уже были милиция и врачи. Оказалось, что в меня просто попала щепка, отскочившая от стены, вот сюда, в шею. Меня поднял милиционер, собрал валявшиеся вещи и подал сумку и черный пакет, я машинально их взяла. Когда ушла из кафе, обнаружила, что держу в руках чей-то пакет, и поняла, что мне его дали по ошибке, просто потому, что он валялся рядом со мной. Надо было бы вернуться и отдать его, но я очень боялась.

— Чего? Чего же ты боялась, если не была ни в чем виновата?

— Ну как же вы не понимаете?! Да ведь я никто! Я даже не знала, как меня зовут, у меня не было никаких документов. А если бы меня стали расспрашивать? Как же я могла вернуться, меня бы сразу в психушку отправили!

Я вернулась в свои тогдашние ощущения и говорила с отчаянием, в лице Пестова что-то дрогнуло, или мне показалось, но сказал он мягко:

— Но ведь и на улице оставаться без денег и документов нельзя, это же верная гибель.

— Не знаю, что бы я делала, я решила вернуться на вокзал и переночевать там, но жизнь повернула иначе. Я открыла пакет, в нем была женская сумочка. Это была Аськина сумочка, в ней — деньги, документы и два комплекта ключей, от дома и от машины. На ключах от машины была такая штучка, я нажала на нее, и машина недалеко от меня пискнула, откликнулась, я подошла, открыла дверцу и села за руль.

— Ты знала, что умеешь водить машину?

— Нет, не знала. Я действовала инстинктивно, села в машину, а руки и ноги как-то сами стали все делать. Я теперь все понемножку пробую — получится, не получится, умею, не умею, я ведь ничего не знаю. На даче у вас попробовала плавать, оказалось, умею. На работе, когда вы меня взяли на место Милы, мне было очень страшно включать компьютер, но оказалось, что я умею с ним работать, не слишком хорошо, но вполне достаточно для секретарской работы. А сегодня я купила учебник английского языка, оказалось, что язык я знаю, надо только освежить знания.

— Да, я понял, не будем отвлекаться. Ты села в машину и куда поехала?

— К Аське домой, то есть сюда, что вы удивляетесь? Ведь у меня был ее паспорт с пропиской. Когда входила в дом, боялась, что меня остановят, схватят, но обошлось. Потом пришла как-то, дня через два, Марина, ваша дочь, спросила, кто я. Я представилась Аськиной сестрой и ее тезкой, ведь надо было как-то называться, и я решила — она Аська, а я буду Асей. Вот и все, остальное вы знаете.

— Нет, не все! Что тебе сказала Наташа? И почему ты стала искать с ней встречи?

— На банкете она назвала меня Сашкой, удивлялась, что я жива, вы слышали, наверно?

— Слышал, но не придал значения. Что Александру можно сокращать и Сашкой и Аськой, это я и так знал, а ее слова, что ты жива, принял за восклицание экзальтированной женщины, давно не видевшей подругу.

— Тогда я ни о чем ее спрашивать не стала, да и как бы я смогла? Надо было бы признаваться в амнезии, а это выше моих сил. Потом я работала, потом попыталась сбежать, то ли от вас, то ли от себя самой. А толчок к тому, чтобы встретиться с Наташей, дали мне вы, нечаянно конечно. Когда я рассказала вам об убийстве Аськи, вы обронили фразу, что убийцы видели меня и могли запомнить. Глупо, конечно, но я подумала, что меня могут убить в любой момент, а я ничего о себе не знаю. Я позвонила Наташе, хотела спросить, откуда она взяла известие о моей смерти. Даже и спрашивать не понадобилось, она в ахах и охах все сама мне выложила.

И я пересказала Пестову все, что сообщила мне Наташа. Он выслушал меня с напряженным вниманием, задумался. Пока он думал, я вспомнила еще встречу с женщиной на выставке, и решила рассказать о ней. Только про маленького адвоката я рассказывать не хотела: меня смущала тема наследства.

— Значит, эта женщина сначала узнала тебя, потом решила, что обозналась. Интересно. А может, и Наташа обозналась, она натура впечатлительная?

— Вряд ли! Слишком много подробностей она привела.

— Это ничего не доказывает. Если она обозналась, то эти подробности относятся вовсе не к тебе, ты ведь ничего из того, что она говорила, не вспомнила, или вспомнила?

— Нет, я ничего не вспомнила, но имеются два нюанса. И та женщина на выставке, и Наташа назвали меня Сашкой, странное совпадение, вы не находите? Второй нюанс — Наташа говорила о моей давней подруге Юльке, которая сообщила ей о моей смерти. Две ночи мне снится сон, что я маленькая девочка и бегаю с подружкой Юлькой, причем первый раз сон мне приснился до рассказа Наташи. Нет, похоже, я именно та Сашка, которую знает Наташа.

— Похоже что так. Но давай разберем все варианты. О твоей смерти эта неизвестная нам Юлька зачем-то солгала. Зачем — важный вопрос, допускаю даже, что самый важный, но разгадать сейчас мы его не можем, значит, оставим пока. И ты права, солгала она сознательно, а не ошиблась, поскольку заявила, что сама хоронила тебя. Правда, и здесь есть нюанс. Допустим, что хоронили в закрытом гробу, поскольку останки сильно изуродованы, тогда она ошибиться могла, но это слишком уж много допусков без доказательств, пока говорить об этом не будем. Примем за гипотезу, что она солгала. Но почему ты с такой уверенностью говоришь, что о твоем замужестве она солгала тоже, если ничего не помнишь?

— Не помню, но не было никакого мужа, поверьте мне на слово.

— Опять что-то крутишь? Выкладывай все, если хочешь, чтобы я тебе верил!

Я посмотрела на него с упреком и вздохнула:

— Ох и трудно же с вами, Алексей Степанович! Ничего, кроме моей лжи, вам в голову не приходит, а дело в другом. Не могла я быть замужем, потому что до недавнего времени была девственницей. Теперь понятно?

Его глаза вспыхнули каким-то дьявольским блеском, но тут же погасли.

— Ну что ж, это многое проясняет. Тогда ни о каких закрытых гробах и думать не стоит, поскольку все Юлькино сообщение — сплошная ложь. Надо как-то распутывать этот клубок, и срочно. Ты непростительно затянула это дело. Страхи страхами, любой на твоем месте чувствовал бы себя не в своей тарелке, но прятать на манер страуса голову в песок тоже нельзя! На тебя это совсем не похоже. Ведь неизвестно, чем грозит тебе каждый день промедления, может, этой Юльки уже и в стране нет? Усвистала куда-нибудь, и ищи ветра в поле! Нужно более решительно взяться за Наташу, она наверняка знает что-нибудь еще. Вот только человек она сложный, будет лучше, если ты с ней встретишься и поговоришь еще раз. А я скажу Львовичу, чтобы не препятствовал.

— Нет, так не пойдет. Я не могу говорить с ней, не рассказав про амнезию, а я не собираюсь этого никому сообщать. Не хотела и вам, но вы вынудили меня.

— Чушь собачья! Ты хочешь узнать все о себе или нет?

— Для меня не чушь. Я не смогу вам объяснить свои мысли и ощущения, поскольку вы не поймете, меня может понять только человек, который испытал то же самое. Но это сейчас не важно. Даже рассказав все Наташе, я не добьюсь от нее больше того, что могу добиться и без ее рассказа. До этого дня я никого ни о чем не спрашивала, а кое-какой информацией уже располагаю. Иногда путь молчания, путь обходных маневров бывает более успешным, чем путь лобовых атак и вопросов, — это как раз такой случай. Подождите! Выслушайте меня! Наташа знает обо мне много, но это все не пригодится мне, ведь до встречи на банкете мы несколько лет не виделись, а все случилось со мной недавно, в этом году, нет, уже в прошлом.

Видя, что Пестов see же собирается перебить меня, я даже ногой топнула от раздражения.

— Да подождите же! От Наташи можно узнать две вещи: мою фамилию — это раз, название института, где мы с ней учились, дату поступления и окончания — это два. Узнать проще всего вам, через Сергея Львовича. Название института и годы учебы он и так может знать, а о моей фамилии может спросить у жены как бы невзначай: что мол, это за подруга? Понимаете? Тогда Наташа ничего не заподозрит и волноваться не будет. А узнав все это, я могу справиться сама, хотя нет, это тоже лучше сделать вам, вдруг я нарвусь на знакомых, начнутся ненужные расспросы, а это преждевременно. Я имею в виду, что можно узнать в институтском архиве мои анкетные данные и, главное, адрес.

Алексей Степанович засмеялся, неуверенно заулыбалась и я:

— Чего вы смеетесь? Что я хочу поручить это вам?

— Не обращай внимания, это я так. Уж больно забавно ты выглядела, когда топала на меня ногами. Ишь ты! То как испуганный заяц, который куста боится, а то уже все продумала и решила и меня в работу запрягла.

— А вы против? Не будете ничего узнавать?

— Отчего же, узнаю. С Сергеем ты и правда хороший ход придумала, намного легче с ним иметь дело, чем с его женой. Пожалуй, и вправду лучше, чтобы никто ничего не знал. Сказать можно всегда успеть. А Борису ты рассказывала? Ну, что молчишь?

Я потупилась.

— Я же сказала уже, что никому ничего не рассказывала и не собиралась этого делать.

— Значит, нет. Ну и не говори пока. Постой! Что-то еще у меня вертится в голове, какой-то вопрос. А-а, вот. Дизайнером-то ты когда успела стать?

— На ваших глазах. Вы рекомендовали меня Сергею Львовичу, не могла же я подвести вас?

— Ну ты и лиса! Не подлизывайся, все равно не поверю. Ведь какие-то навыки у тебя были? Не могла же ты вот так с ходу освоить художественную профессию. Это ведь не картошку чистить.

— Может, и были, но я ничего о них не знаю. Просто подумала, что каждая женщина должна уметь устраивать гнездо, пусть и не свое, вот я и попробовала. Вроде получилось, так что, выходит, что все же с ходу, как вы говорите.

— Сильна! С тобой не соскучишься. Ну я пойду, спасибо за ужин, как будут результаты, сообщу, может, не завтра, но сообщу. А ты пока займись чем-нибудь, чтобы не скучать, да глупостей никаких не наделай. Да, ты вроде про английский говорила, ну освежишь его и что, зачем он тебе? Или так просто, от нечего делать?

— Пока так просто, а потом, может, на работу куда устроюсь, скучно дома сидеть, и деньги скоро кончатся.

Пестов нахмурился:

— Подожди пока с работой, не торит. Денег я тебе дам, это не проблема.

— Да не возьму я у вас ничего. Я и у Бориса ничего не беру. Сама заработаю, а не заработаю, машину Аськину продам. Ну это уже на крайний случай. Пока я еще с голоду не умираю.

Когда он ушел, я посмотрела на часы и ахнула — уже почти час! Ничего себе поговорили! Что подумает обо мне Нина Федоровна, его жена? Она, наверно, знает, что он ко мне пошел? Неприятно, если она будет думать обо мне плохо.

Прошло два дня, я занималась английским, гуляла, днем одна, а вечером с Борисом. Потом мы пили с ним чай, дурачились, много смеялись. Оказалось, что он хорошо знает английский и немецкий. Я пробовала с ним говорить по-английски, он сказал, что произношение у меня неплохое, но мне надо тренироваться, и если я не хочу идти на курсы, то надо купить видеокассеты. Я попросила его сказать несколько фраз по-немецки. Внимательно прослушала их и пришла к выводу, что немецкого не знаю. Еще в первый вечер, когда мы с ним гуляли, я увидела на улице забавного пуделя и сказала Борису, что хотела бы завести собаку, но не могу себе этого позволить, поскольку не знаю, что будет со мной завтра и где я буду? Он как-то странно посмотрел на меня и надолго задумался. Через день он пришел с огромным пластиковым пакетом и вручил его мне. Недоумевая, я достала из него большую плюшевую собаку бело-рыжей масти. Собака была размером почти с меня, но очень легкая. Я поцеловала ее в нос, посадила на диван и решила, что назову ее в честь дарителя — Бо. Борис рассмеялся, мы стали целоваться, упали на диван и столкнули собаку на пол. Бедный пес! Потом мы ужинали, Борис принес каких-то больших, невиданных мною креветок, сказал, что это королевские, и собственноручно их зажарил. Мы запивали креветки пивом. После ужина Борис собрался уходить, я встала проводить его до двери, но зазвонил телефон. Это был Пестов, спросил, одна ли я. Я покосилась на одевающегося в прихожей Бориса и ответила:

— Пока нет, но скоро буду.

Мой телефонный собеседник что-то буркнул себе под нос и спросил недовольно:

— Полчаса тебе будет достаточно?

Я ответила, что вполне, и он отключился. Когда я вышла в прихожую, Борис спросил, сжав зубы и побелев:

— Это Пестов?

— Какое это имеет значение? Когда нет доверия, то позвони мне хоть сам митрополит, тебе все равно не понравится.

— Ах да! Пресловутый мораторий.

Он ушел, не хлопнув дверью только потому, что я придерживала ее. Я понимала, что в его глазах веду себя не лучшим образом, но что я могла сделать?

Пестов пришел недовольный, прошел в комнату, сел в кресло, помолчал. Потом заговорил, не глядя на меня:

— Одновременно с Наташей училась Александра Бахметьева, специализировалась по хирургии сердца.

Жила на момент поступления в институт в Ивантеевке в однокомнатной квартире с какой-то родственницей, вроде бы теткой, фамилия другая. Тетка эта умерла три года назад. Через несколько месяцев после ее смерти Бахметьева из квартиры выехала и продала ее. Выехала вроде бы в Москву, но в Москве Александры Бахметьевой с такими данными не значится, другие Бахметьевы есть, и даже Александры, но не такие, где возраст другой, где отчество. Так что эта нитка оборвалась, надо искать другую. — Так, может, все-таки это не я? Пестов достал из кармана и бросил на журнальный столик какой-то маленький квадратик. Я взяла его в руки. С небольшой фотографии на меня смотрело мое улыбающееся лицо, только немного моложе. Фотография поразила меня, таким счастьем и уверенностью веяло от этого лица, что у меня защипало глаза, но я справилась с собой, я еще ни разу не плакала и не собираюсь начинать.

— Откуда это?

— Из институтского личного дела.

Значит, это я, Александра Бахметьева, проживала в Ивантеевке, неизвестно куда делась, испарилась, чтобы объявиться уже никем!

— Что касается твоей подруги Юльки. Я вздрогнула и посмотрела на Пестова:

— Да?

— Была такая, крутилась возле тебя. Дружили вы с раннего детства, жили в одном бараке, потом барак расселили, и вы разъехались. Отзывы о ней разные, но в основном не слишком хорошие, работала швеей, официанткой, потом вроде бы в какую-то фирму пристроилась, но ничего серьезного, так, шарашкина контора — тут купили, там продали. Около года назад фирма лопнула, и Юлька эта исчезла, как сквозь землю провалилась, но, по некоторым данным, тоже направилась в Москву, а вот прописалась здесь или нет, установить очень сложно, наверно невозможно. Дело в том, что Юлька эта вовсе не Юлька по документам, просто все ее так звали, домашнее имя, так сказать. Мать ее вышла замуж за некоего Стропилина, когда девочка была еще маленькая. Неизвестно, удочерил ее тот или нет. Фамилию матери до замужества никто не помнит, говорят, что на татарскую вроде бы похожа, с таким же успехом она может быть и башкирской, и вообще какой угодно. Ни матери, ни Стропилина уже нет в живых. Был еще у Юльки какой-то брат, но и его следов пока не нашли. Пока мои люди еще ищут, может быть, и найдут что.

— Кто ищет? — спросила я, получила насмешливо-неодобрительный взгляд в ответ и поняла, что вопрос мой глупый. — Это большая работа. И за такой короткий срок. Сама бы я и за месяц столько не раскопала, — сказала я дрогнувшим голосом, представляя, как бегаю по всей Ивантеевке и разговариваю с людьми, которые, вполне возможно, помнят меня. Нет, я бы не смогла.

— А тебе и не надо туда соваться, неизвестно, что на свою голову найдешь.

Глава 20

КАК В КИНО

Прошло еще три дня, я купила видеокассеты, углубилась в английский, чтобы ни о чем не думать. Ни о том, что поиски людей Пестова ни к чему не приведут, ни о том, что Борис не звонит и не появляется. Обиделся, а может, и вовсе решил прекратить наши отношения. Вместо него со мной был плюшевый Бо, но он не умел говорить, только слушать. Он так хорошо слушал, что наверняка выучил английский лучше меня.

— Бо! Ты, наверное, самая умная собака на свете. Кроме своего собачьего, знаешь еще два языка: русский и английский. Как жаль, что ты не умеешь говорить, мне не было бы так грустно, понимаешь?

Сегодня с утра я купила все газеты объявлений, какие были в киоске, мне срочно нужна была работа, я уже задыхалась в четырех стенах. Я отметила объявления, заслуживающие внимания, и собралась позвонить по двум из них. Но тут позвонили в дверь.

Это был Пестов. Вид его мне не понравился: возле рта залегли глубокие морщины, глаза смотрят еще более настороженно, чем обычно. Он был в расстегнутом коротком дубленом полушубке, под которым виднелся темно-синий костюм-тройка, рубашка и галстук в тон. Не раздеваясь, он прошел в комнату и начал рассказывать, что поиски Юльки зашли в тупик, он ехал по делам мимо и зашел мне сообщить об этом, тем более что он должен мне… Тут он увидел валяющиеся газеты с объявлениями, подошел, поднял одну из них, увидел мои пометки, и ноздри у него раздулись от злости.

Он потряс газетой в воздухе и отшвырнул ее так, что листы разлетелись.

— Что это? Что это, я тебя спрашиваю? Ты что, искала работу? Я ведь просил тебя этого не делать!

Я взвилась:

— Я не ваша подчиненная! И не ваша рабыня! Вы не заставите меня сидеть в этой клетке. Посмотрите на Маринку. Вы держите ее дома, не пускаете никуда, и она тупеет от безделья. И нечего орать на меня!

Я поняла, что хватила через край, когда увидела, как лицо его сразу посерело, а губы стали белыми.

— Извините, я зря это сказала, ваши семейные дела меня не касаются. Но моя жизнь — это моя жизнь, пусть даже такой ее огрызок. Я буду сама распоряжаться ею.

— Будешь, никто и не спорит, но надо это делать разумно.

Он уже пришел в себя, я хотела возразить ему, но он не дал.

— О чем я говорил до этого?

— Что вы мне должны, — нехотя ответила я.

— Я тебе должен? А-а, да, вспомнил. Я имел в виду, что я должен тебе по крайней мере обед, если не целый ужин, потому и заехал, подумал, что ты засиделась дома и тебе захочется выйти на люди. Одевайся, я подожду внизу, но недолго. Можешь не краситься, выглядишь хорошо, уж поверь мне.

Он вышел, а я подумала, что поди теперь попробуй на него разозлиться, вот хитрый лис!

Обедали мы в небольшом ресторанчике, блюда в нем подавали восхитительные. Я попробовала черепаховый суп, это знаменитое блюдо богатых людей, и он мне понравился. На второе был шашлык из осетрины и цветная капуста, обжаренная в сухарях. Все блюда заказывал сам Пестов, а я только отдавала им должное.

Когда я доедала клубничное мороженое, он заговорил:

— Ася! Я понимаю, что ты молодая, умная, энергичная женщина, тебе скучно сидеть дома без дела и ты рвешься на работу. Но пойми и меня, я ведь не зря предостерег тебя, у меня есть для этого основания. На хорошую работу устроиться не так просто. Я найду тебе работу, обещаю, но подожди немножко. У меня сейчас не лучшие времена, к тому же я немного виноват перед тобой, не хотел говорить, но коли ты так уж рвешься в бой, то скажу. Я летом сделал ошибку, когда взял тебя к себе на работу, конечно, я не мог предвидеть, как все повернется, но не надо было этого делать. Теперь надо пересидеть какое-то время. Ну хочешь, я отправлю тебя отдохнуть куда-нибудь на Канары или в Египет? Позагораешь, поплаваешь, всю хандру как рукой снимет. Соглашайся, хороший ведь вариант.

— Алексей Степанович, у вас крупные неприятности?

— Немаленькие. Денег много потерял, но деньги — это дело наживное, сегодня потерял, завтра нашел, а вот то, что Иуду просмотрел, — это уже похуже будет.

Я вспомнила о Вадиме и спросила:

— Что, еще один?

— Увы, и, скорее всего, не один. Но ничего, справлюсь, силы еще есть, зря они меня за дурака держат.

— С деньгами, говорите, плохо, а меня путешествиями соблазняете, а они ведь дорогие.

— Да разве это деньги, Ася? Поезжай и даже не думай ни о чем.

— Может быть, я бы и поехала, если бы уже все знала о себе, а так нет, не поеду, даже не уговаривайте. С работой подожду, но никуда не поеду.

— Ладно, но я хотел у тебя спросить еще о Борисе, что у тебя с ним?

— Ничего себе вопрос! А вам не кажется, что это мое дело и вас оно никак не касается?

— Дело-то твое, да только вот беда, что-то никаких дел и не видно. Ему бы сейчас самое время от тебя ни на шаг не отходить, а он где? В амбиции, что ли, ударился? По глазам вижу, что угадал. Ох уж эта мне любовь! Только себе, да и тебе голову морочит. Почаще бы в койку тебя тянул, глядишь, и ты бы не скучала, и его амбиции молчали бы. Посоветовать ему разве что, да только вряд ли он меня будет слушать, и не видел я его давно.

— Алексей Степанович! А вам-то что за прок от таких советов? Не пойму я вас, уж больно странно вы ко мне относитесь, заботитесь слишком, почему?

Он долго смотрел на меня не отвечая, потом заговорил:

— Ты Маринку мою видела, знаешь. Единственная дочь, больше Нина не смогла родить, эту-то родила с трудом. Вырезали у Нины все сразу после родов, считай, и не женщина она с тех пор. А с Маринки нет мне ни толку, ни радости. Только и дело, что внука мне родила, вот это действительно радость. Конечно, люблю я ее, дочь все-таки, но с ней не то что поговорить по-человечески нельзя, ее как собачку на поводке держать надо. А ты говоришь — взаперти держу! Ты-то сама совсем другая, с тобой и поговорить можно, и наблюдать за тобой забавно, хоть и строптивая слишком.

— Я понимаю. Простите еще раз за те мои слова о Марине. И все же я никогда не поверю, что вы относитесь ко мне как к дочери, пусть и не родной.

— Ну не верь, не верь, я разве настаиваю? — Он посмотрел на меня, хитро прищурившись, и вдруг рассмеялся. — А что мне еще остается? Других отношений ты ведь не хочешь?

— Нет! — ответила я и тоже засмеялась.

На следующий день сразу после обеда мне позвонил Борис и сухо спросил:

— Мне звонил Пестов, просил почаще заходить к тебе, это ты его просила?

— Конечно нет.

— Тогда что означает его просьба?

— А ты у него поинтересуйся.

— Ты вечером будешь дома? Я зашел бы, точно не знаю, во сколько освобожусь, но, скажем, часиков в восемь, не возражаешь?

Часов а пять в дверь позвонили, я посмотрела в глазок. За дверью стоял незнакомый молодой парень, вихрастый, в джинсах и пестром свитере. Я хотела отойти от двери, но он услышал или почувствовал мое присутствие за дверью, потому что сказал:

— Ася, откройте! Меня Алексей Степанович прислал.

Я открыла, парень входить не стал, смущенно улыбнулся, кашлянул и сказал:

— Вы одевайтесь, я за дверью подожду, он меня за вами послал, срочное дело какое-то.

— Хорошо, я быстро.

Я натянула брюки и свитер, навела легкий марафет, гадая при этом, что за срочность такая, может, он мне работу нашел? Я уже пошла к двери, но потом подумала: вдруг я задержусь? Борис придет, а меня нет, он ведь вконец на меня обидится! Вернулась и набрала его номер, он откликнулся мгновенно, как будто ждал. Я сказала, что меня вызывает куда-то Пестов, водителя за мной прислал, может быть, я задержусь немного, но к девяти рассчитываю быть наверняка, если ему это неудобно, то встретимся завтра вечером. Тут же повесила трубку, а то опять начнет ревновать и злиться, и заспешила к двери.

Спускаясь со мной по лестнице, парень вдруг спросил:

— Вы что, звонили кому-то?

— Нет, — солгала я, сама не знаю зачем. — А почему вы спрашиваете?

— Просто шеф велел поспешить.

Я пожала плечами, а сама подумала, что вполне в манере милейшего Алексея Степановича контролировать каждый мой шаг даже заочно. Нас поджидал черный джип, я вспомнила, что на таком отвозила меня Таня из «Цапли» домой, может, и на этом самом. Но парень оказался не водителем, за рулем сидел мужчина постарше. А это тогда кто, охранник? Перестраховывается Пестов, не иначе! Но только для охранника парень жидковат, по крайней мере на вид. Джип выехал со двора и сразу набрал хорошую скорость. Я стала гадать, какую работу мне могут предложить и нужен ли будет мой английский? Но водитель вдруг прервал мои размышления:

— Сашка! Глянь, вроде вон та синяя тачка у нас на хвосте.

Я вздрогнула и вытаращилась на водителя и только потом сообразила, что эта реплика адресована не мне, потому что вихрастый парень ответил:

— Не-а! Она свернула.

Водитель сразу успокоился, а я подумала, что уж не в войну ли какую ввязался Пестов? Ехали молча, ни водитель, ни мой тезка больше не открывали рта, я тоже молчала. На улицах стемнело, и я не могла понять, куда мы едем, похоже, в северную часть города. Наконец мы свернули в какой-то заснеженный двор и остановились. Я вышла и очень удивилась. Передо мной было здание детского сада, обычная типовая постройка, когда-то покрашенная белой краской, но уже изрядно облупленная. Неужели нам сюда? Я оглянулась на вихрастого Сашку, он кивнул мне на дверь, иди, мол. Я пошла вперед, Сашка за мной, водитель остался в машине. Коридором прошли к лестнице, я собралась подниматься, но Сашка потянул меня за рукав.

— Вниз!

Это мне не понравилось, и я уперлась, вернее, только собралась упереться, но получила такой тычок в спину, что пролетела небольшой марш лестницы и только чудом затормозила перед закрытой оцинкованной дверью. Сашка одной рукой уцепился за мой локоть, а другой грохнул кулаком по двери, раздался гул, и дверь тотчас открыли. Он вволок меня в небольшое помещение, а через него в другое побольше, приговаривая при этом:

— Иди, иди, сука, не упирайся!

«Ну все, приехали!» — мелькнуло у меня в голове. В грязноватом без окон помещении, освещаемом жужжащими лампами дневного света, стоял журнальный столик, заваленный объедками, заставленный бутылками и стаканами. Возле него в большом черном кожаном кресле еле умещался громадный молодой мужчина с волосами, стянутыми в хвост. Он ел и даже не поднял на нас глаз.

— Что же ты не здороваешься, Ася? — раздался откуда-то сбоку голос.

Я повернулась; оказывается, в комнате, в стороне от стола, возле самой стены, стояло еще одно кресло поменьше, и в нем тоже сидел мужчина, я его сразу не заметила, потому что смотрела на жующую громадину. Мужчина был нормальных габаритов, лет сорока пяти, лицо холеное, одет в прекрасно сшитый костюм, на ногах туфли натуральной кожи, явно очень дорогие. Он сидел вытянув ноги и смотрел на меня с издевкой. Пауза затянулась, и Сашка, который отпустил меня, как только мы вошли в эту комнату, потянулся ко мне, то ли для того, чтобы дать тычка, то ли для того, чтобы встряхнуть, но я уклонилась и быстро сказала:

— Не здороваюсь, потому что не знаю вас.

— А я как раз и позвал тебя, чтобы познакомиться и поговорить. — Тут он повернул голову и сказал негромко: — Шкаф! Стул для дамы.

Шкаф, которому удивительно шло это имечко, недовольно сопя, оторвался от еды, протопал до двери и даже не вышел, а высунулся за нее, нашарил там стул, с грохотом поставил возле меня и, по-прежнему не глядя ни на кого, вернулся к своему явно любимому занятию. Я осторожно села, опасаясь, что стул после такого обращения с ним развалится подо мной на части, но стул выдержал.

— Ну, теперь давай знакомиться. Тебя зовут Ася, ты работала у Пестова, да и сейчас выполняешь кое-какие его поручения, так? Молчишь, значит, так. А меня зовут… впрочем, не важно, как меня зовут, тебе ко мне и обращаться-то не придется. Просто ответишь мне на несколько несложных вопросов, и Сашка отвезет тебя домой. Ведь отвезешь? Видишь, он согласен, так что и ты будь умницей, не задерживай ни себя, ни нас. Вопрос первый: когда и о чем договаривались Князь и Факир?

— ???

— Ну! Отвечай, когда тебя спрашивают!

— Как я могу ответить, если я даже не понимаю, о ком и о чем вы спрашиваете?

— Да неужто не понимаешь?! Что же ты так плохо информирована? Что-то слабо верится. Ну так и быть, снизойду к твоему невежеству: Князь — это твой шеф, Факир — это Русланов.

— Шефа никакого у меня нет, вы, наверно, имеете в виду Пестова, а Русланова я вообще не знаю.

— Не вешай мне лапшу на уши, деточка, я знаю, что ты присутствовала при их разговоре.

— Может, и присутствовала. Меня могли не знакомить с этим человеком, но даже если и знакомили, то обычно называют имя-отчество без фамилии.

— Его зовут Михаил Ефремович, теперь тоже скажешь, что не знаешь его?

— Ну почему же, Михаила Ефремовича знаю, видела один раз на презентации, это еще летом было, но никаких деловых разговоров там не велось, во всяком случае при мне. Обычный светский разговор о театре, книгах. Михаил Ефремович слегка ухаживал за мной, но потом появилась Нора, и он сразу переключился на нее.

— Что еще за Нора такая?

— Фамилии ее я не знаю, высокая, красивая брюнетка лет тридцати с небольшим, замужем была на тот момент, мужа звали Николай, он умер в октябре, больше я ничего о ней не знаю.

— Не знаю такую.

Но тут вмешался Сашка:

— Ну как же, босс, вы чё, не помните? Вы еще балдели от нее.

— А-а, эта! — И он сморщился, как от сильной зубной боли. — Но ее вроде бы не так звали?

— Так, босс, так! Вы просто запамятовали.

— Ну и что? Ты думаешь, что она захоботала Факира? — Теперь он обращался уже исключительно к Сашке, забыв про меня.

— А чё, нет, что ли? Эта паршивка и не то еще может!

Босс с недовольным видом уставился на Сашку, о чем-то размышляя. Потом опять принялся за меня. На меня посыпались вопросы по поводу различных сделок, о которых в большинстве случаев я не имела представления, но на кое-какие из них я составляла документы и хорошо помнила о них. Но сказала, что не помню и не знаю ничего, мотивируя тем, что не разбираюсь во всем этом. Говорят — печатать, я печатаю и тут же забываю текст, потому как он мне непонятен и неинтересен. Босс рассвирепел:

— Память отшибло? Ну так мы тебя сейчас полечим, мало не будет, раз добром не хочешь! Шкаф! Ну-ка, возьмись за нее!

Заговорили одновременно Сашка и Шкаф.

— Зачем Шкаф? Я-то на что? — гнусил Сашка.

— Посидеть спокойно не дадут, только поел ведь! И что я буду делать с такой козявкой? Ее раз двинешь легонько — из нее и дух вон! — ворчал Шкаф.

— Двинешь, двинешь, а ты не двигай! Что, по-другому не умеешь?! — гневался босс.

— Я ж говорю, босс, давайте я, — обрадовался Сашка.

Чувствуя, что дело плохо, я подала голос:

— Вы что, пытать меня собираетесь? Уверяю вас, я не Зоя Космодемьянская, я все, что знала, уже рассказала вам.

Босс кивнул Сашке, тот дернул меня за руку, поднимая со стула и приговаривая при этом:

— Ну чё ты, лапа! Какие пытки? Чё мы, дебилы какие? Наоборот, только любовь и ласки! — И он потащил меня к двери, я вцепилась в косяк рукой, но Сашка так меня дернул, что чуть не оторвал руку.

Маленькую комнату мы пересекли быстро, теперь Сашка тащил меня за шкирку и за руку, толстая дубленка сковывала мои движения, мешала сопротивляться, зато Сашке было удобно меня за нее тащить. Мы вышли из подвала и поднялись на первый этаж, никого не встретив по дороге, только где-то вдалеке слышались чьи-то голоса. Сашка ногой распахнул дверь комнаты и втащил меня в нее. Комната была большая, полутемная, под потолком горела всего одна небольшая лампочка. Здесь стояли две деревянные кровати с донельзя засаленными матрасами, три стула и две сдвинутые тумбочки с остатками пиршества. Сашка, отцепив от меня одну руку, стал закрывать дверь на задвижку, другой рукой он держал меня за воротник. Уж не знаю, от кого он закрывался, от соратников, что ли? Я решила воспользоваться моментом, с силой дернулась, вырвалась и побежала к окну, но мне пришлось огибать кровать, неудобно стоящую чуть ли не посередине комнаты. Сашка же, мгновенно справившись с задвижкой, просто перепрыгнул через кровать и настиг меня, когда я ожесточенно дергала шпингалет оконной рамы. Мне вдруг показалось, что в темноте за окном мелькнуло чье-то лицо, но так это или нет, я понять не успела, потому что озверевший от сопротивления парень схватил меня за волосы и ударил кулаком по лицу. Из носа моментально хлынула кровь, я извернулась и вцепилась зубами в его руку, которой он схватил меня за волосы. Руку он отпустил, заорав, но так толкнул меня при этом, что я отлетела к кровати, падая, ударилась затылком о ее спинку и потеряла на какое-то время сознание. Но ненадолго, потому что, очнувшись, я услышала сопение над собой — это Сашка освобождал меня от дубленки. На какое-то мгновение он отвернулся, посмотрел на кровать, видимо прикидывая, как меня уложить на нее, и в этот момент я дернула его что есть силы за руку на себя. Он был в полусогнутом, крайне неустойчивом положении, поэтому упал головой вперед прямо на деревянную спинку кровати лицом, притом так неудачно, что попал одним глазом на угол. Взвыв дурным голосом, он упал на матрас, вскочил, погнавшись за мной, ничего не видя и не соображая от злобы и боли, споткнулся о мою дубленку и рухнул на пол. Пока он привставал, я успела схватить с тумбочки какую-то бутылку и огреть его два раза по голове. На втором ударе бутылка разбилась, засыпав лежащего осколками. Он уже не поднимался, но слабо стонал.

Я услышала чьи-то шаги в коридоре и мужской голос:

— Сашка! Эй, Сашка!

Я схватила еще одну бутылку и встала сбоку от двери. Дверь зашаталась под ударами ноги, и тот же голос проорал:

— Сашка! Не слышишь, что ли? Босс зовет!

Я решила открыть дверь и отодвинула задвижку. В комнату быстро шагнул, не ожидая подвоха, парень примерно Сашкиного возраста и даже чем-то на него похожий. Я огрела его бутылкой, но удар получился не сильным: видимо, парень заметил боковым зрением какое-то движение и успел немного отклониться, но все же по уху получил. Он двинулся на меня, пытаясь отобрать мое оружие. Я подняла бутылку, якобы для удара, и прыгнула к нему, ударив ногой в самое чувствительное место. Он упал как подкошенный, удар получился настолько мощный, что я наверняка покалечила его. Пока никого не было, я захлопнула дверь и опять закрыла ее на задвижку. Потом оглянулась на окно, прикинула, что открывать его буду сто лет, схватила стул и бросила в окно. Первое стекло разбилось почти все, но во второй наружной раме дыра получилась не очень большая. Пришлось опять хватать ту же бутылку и проделывать брешь побольше. Потом я набросила на битые стекла дубленку, не выпуская спасительной бутылки из рук. Я почти влезла на подоконник, когда дверь от мощного напора вылетела, и в комнату ввалился Шкаф. Я уже собралась швырнуть в него свое драгоценное оружие, но он повел себя странно. Увидев лежащего на полу возле двери парня, верзила как-то заскулил и нагнулся над ним. Я не стала медлить и спрыгнула на улицу, оставив дубленку на поле боя. Разгоряченная, не чувствуя холода, я неслышно обогнула здание и выглянула из-за угла. Вроде бы все тихо перед входом и воротами, но вот в оставленном мною здании началась какая-то заваруха. Слышались крики, грохот и вроде бы даже выстрелы. Шум услышал водитель джипа, заволновался, приоткрыл дверцу и наполовину высунулся из нее, пытаясь понять, что же происходит. Я смогла подобраться к нему сравнительно легко, меня скрывали две елочки. Водитель напряженно вслушивался в звуки явного боя, а вот шороха за собой не услышал. Я что есть силы опустила бутылку на его стриженый, начинающий седеть затылок. Без звука он повалился вперед, я перешагнула через него, нырнула в машину, завела ее и подала немного назад, чтобы не наехать на лежащего человека. Захлопнув дверцу, я вырулила на улицу, не думая о том, как справлюсь с тяжелой машиной, и только по очереди обтирая об себя руки. Они пахли красным дешевым вином из разбившейся бутылки, но мне казалось, что кровью. Постепенно возбуждение спадало, и меня замутило при мысли, что могло бы быть со мной, повернись все иначе, и от сознания, что я только что без всякого содрогания била и калечила людей. Да, я была вынуждена это делать, меня загнали в угол, но от этой мысли легче не становилось. Я дрожала, из последних сил вцепившись в руль, и, чтобы хоть как-то успокоить себя, повторяла: как в кино, все как в кино!

Глава 21

КОСТИК

По дороге я вспомнила, что ключи от квартиры остались в дубленке, и чуть не заплакала, так мне стало обидно, но что толку плакать? Я остановила машину на обочине какой-то улицы, до сих пор я ехала вслепую, куда кривая вывезет. Теперь, когда весь кураж сошел с меня, мне стало холодно, и я включила обогрев на всю катушку. Что же мне теперь делать? Если какие-нибудь учреждения или магазины еще работают, то я могла бы попросить позвонить по телефону. Так, чей номер я помню наизусть? Пожалуй, оба, и Пестова и Бориса. Начало восьмого, магазины наверняка работают, хотя бы некоторые, вот только бы еще знать, где они? Вдруг я услышала трель телефона в машине. На переднем сиденье под каким-то свернутым журналом лежал мобильник. Я взяла его и хотела откликнуться, но не смогла, голос пропал. Наконец смогла кое-как хрипло выдавить из себя:

— Да?

Напористый мужской голос произнес:

— Витек, босс твой далеко?

— Далеко, — честно ответила я, продолжая хрипеть, безуспешно пытаясь откашляться.

Голос разозлился:

— Хватит придуриваться, встречу — башку оторву, ты меня знаешь! Позови его, он мне срочно нужен!

— Нету его, нет! Уехал он! — Я старалась свернуть разговор, чтобы позвонить наконец самой.

— Как уехал?! Да я порву его, падлу, на куски! Это показалось мне любопытным, и я решила продолжить диалог:

— В Шереметьево двинул, когти рвет, горячо уже!

В ответ я услышала непереводимое идиоматическое выражение, и мой собеседник отключился. Я порадовалась, что внесла хоть какую-то неразбериху в стан врага, но тут же обругала себя. Сижу развлекаюсь, словно маленькая, а мне срочно звонить надо! Я набрала номер Бориса, абонент был недоступен. Пестов не сразу, но ответил. Я стала говорить, но он перебил меня:

— Кто это?

Ну ясно, я же хриплю, как удавленник, кто же меня узнает? И я засипела в трубку:

— Это я, Ася, то есть Сашка! Алексей Степанович, это я! Я хриплю, у меня голос пропал.

Пестов нецензурно выругался и спросил:

— Где ты? Не молчи! Отвечай!

— Я не молчу, я не знаю, где я.

— Что значит не знаешь? Откуда ты звонишь — из магазина, из аптеки? Скажи, где это, мы подъедем.

— Я в машине, в джипе, на какой-то улице. Куда ехать, не знаю, у меня ключей нет от дома, они в дубленке остались, я вам потом объясню.

— Поезжай домой, включи обогреватель и езжай. Поколесишь немного и найдешь дорогу, дубленка твоя у меня, ключи целы, встретимся у подъезда.

Я вздохнула со всхлипом и поехала. Свернула пару раз, один раз неудачно, это был тупик, пришлось разворачиваться. Через несколько минут оказалась на знакомой улице, я была уже как-то здесь и теперь поехала увереннее. Подъезжая к дому, вспомнила, что Пестов сказал «мы», поняла, что он будет не один, и сморщилась: мне никого не хотелось сейчас видеть. Едва я затормозила, к джипу буквально подлетел Борис и схватил меня в охапку. За ним подошел Пестов, накинул на меня дубленку и сказал, обращаясь к Борису:

— Веди ее в дом, сразу в горячую ванну. Мои ребята отгонят джип, у меня еще дела, сегодня заходить не буду, зайду завтра, часов в одиннадцать, когда она выспится. Побудь с ней. Если будет нужен врач или еще что, позвони мне, — и отошел, даже не посмотрев на меня.

Меня это поразило, так заботится обо мне, но ни разу не глянул в мою сторону. Голова у меня горела и кружилась, все силы разом оставили меня. Борис повел меня, поддерживая, словно инвалида. Я полезла в карман, но ключи были у Бориса, он открыл двери и ввел меня в квартиру. В прихожей при ярком свете я увидела, что дубленка испачкана в крови, но сейчас мне было все равно. Я села в прихожей прямо на пол, прислонившись к стене. Борис хотел поднять меня, но передумал, прошел в ванную комнату, включил воду и стал наполнять ванну. Когда он вышел, я сказала, вернее, прохрипела, преодолевая головокружение:

— Осмотри мою голову, затылок не разбит? Голова кружится.

Он осмотрел, сказал, что разбит, но совсем немного, обработал рану перекисью и стал раздевать меня. Я ему не помогала, сидела словно кукла. Мыл меня тоже он, словно грудного ребенка, очень осторожно, стараясь не трясти. На уже расстеленную постель он перенес меня на руках, накрыл, положил рядом Бо. Вскоре зазвонил телефон, судя по всему, это был Пестов, интересовался моим здоровьем. Борис сказал ему про мою разбитую голову, выслушал ответ и отключился.

Повернувшись ко мне, он сказал:

— Не спи, сейчас приедет врач.

Мне показалось, что лицо у него недовольное, удивилась, насколько смогла в этом состоянии, но причина его недовольства тут же выяснилась. Он полез в шкаф, порылся и вытащил футболку. Ага, сообразила я, его волнует, что сейчас приедет врач, возможно мужчина, а я голая. Я хотела хихикнуть, но у меня не получилось, только закашлялась, голова тут же отозвалась болью. Очень осторожно Борис натянул на меня футболку. То ли оттого, что он меня ворочал, то ли еще отчего, но мне стало хуже, я закрыла глаза, несмотря на его настойчивые призывы не спать. Я не спала, но и не бодрствовала, а так, словно плыла куда-то. Когда пришел врач, и в самом деле мужчина, я открыла глаза, но на вопросы не отвечала, за меня что-то говорил Борис. Вскоре врач ушел, Борис, кажется, что-то положил мне на голову — то ли лед, то ли мокрую тряпку, — мне стало лучше, и я уснула.

Проснулась я утром. Возле меня на краешке постели сидел Алексей Степанович, держа на коленях моего Бо, а Борис сновал из кухни в комнату, накрывая завтрак. Чувствовала я себя гораздо лучше, хотела бодро поздороваться, но таким хриплым голосом разве нормально поздороваешься? Мне никто не ответил, Борис наливал в стакан сок, а Пестов, похлопав по игрушке, положил ее мне на колени и сказал, слегка мазнув по мне взглядом:

— Выздоравливай, я вечером зайду, — и тут же ушел.

— Какой-то он странный, ты не знаешь почему? — выдавила я из себя.

Борис подал мне стакан сока.

— Чувствует себя виноватым в том, что случилось с тобой. Да он и вправду виноват!

— Здрасьте! — прохрипела я. — В чем это?

Борис недовольно нахмурился:

— Не понимаю, что ты его защищаешь? Он сам мне сказал, что виноват перед тобой.

— Я его не защищаю, а говорю как есть. — Я хотела еще что-то сказать, но устала хрипеть, да и Бориса огорчала моя защита Пестова, видимо, он и в самом деле считал его виновным. Потом все разъяснится, подумала я, тем более что я и сама многого не понимаю.

Весь день Борис был при мне. Зная, что мне трудно говорить, старался говорить сам. Я его слушала и улыбалась, не потому, что он говорил что-то смешное, а просто потому, что я жива, он рядом и заботится обо мне. Накормил меня обедом, но я ела мало, не было аппетита. После обеда я поспала немного, а он сходил в аптеку и принес какую-то микстуру. Микстура была горькая, и я пила ее зажмурясь. Но после второго приема этого снадобья голова окончательно перестала кружиться, только глухо болела и даже голос стал менее хриплым. Пестов пришел около восьми вечера, вид имел утомленный, но довольно веселый, а главное, уже не отводил взгляда.

— Ну что, Сашка, как себя чувствуешь? Вижу, что лучше, вот и нос уже не такой распухший, еще день-два — и синяки с лица сойдут.

Я посмотрела на него ошарашенно, потом вспомнила удар кулаком в лицо и хмыкнула:

— Так вот, значит, почему вы на меня не смотрите, я страшна как смертный грех! А Борис уверяет меня, что вы чувствуете себя виноватым.

Бориса удивило и это обращение ко мне — Сашка, и сама манера моего разговора с Пестовым. Он помог мне сесть в кровати поудобнее и слегка обнял, словно демонстрируя Пестову свое право меня обнимать.

Я скрыла улыбку и спросила:

— Ну ладно, я хриплю, потому и не говорю много, но вы-то что оба молчите? Рассказывайте, что было вчера.

Алексей Степанович кивнул Борису: давай, мол, сначала ты. Борис начал:

— Когда ты мне позвонила, я был уже возле твоего дома, видел, как ты вышла с каким-то типом из подъезда и села в черный джип. Мне это не понравилось, и я позвонил Алексею Степановичу. Тот сразу спросил номер джипа, услышав, выругался и велел срочно ехать к его офису, там мы с ним встретимся и поедем дальше, поскольку он знает, чья это машина, и догадывается, куда она направляется. Но он ошибся. Когда мы поехали по указанному им адресу, кто-то позвонил ему и сообщил, что только что видел, как люди Козыря привезли на Северную улицу его бывшую секретаршу Асю. Он велел звонившему наблюдать и вмешаться только в крайнем случае. Мы развернулись и поехали на Северную. Когда приехали туда, там уже все было закончено. Но тебя мы не нашли, только твою дубленку с пятнами крови.

Борис замолчал, Пестов пока рта не открывал. Я настойчиво посмотрела на Него, он вздохнул и начал свою часть объяснений:

— Я не знаю, что ты хочешь услышать от меня. Почему тебя увезли, ты, наверно, поняла уже по тому, какие вопросы тебе задавали, правильно? Ну, ты же умница. На днях я уже говорил тебе, что сделал ошибку, взяв тебя к себе на работу. Я вот только понять не могу, почему они были так уверены, что ты много знаешь? Кто навешал им этой лапши на уши? Как-то не верится, что это их прокол. Кто-то специально подвел мину под тебя. Знать бы кто, ноги бы повыдергал!

— Даже если это будут ноги красивой женщины? — словно между прочим поинтересовалась я хриплым полушепотом.

Оба как по команде уставились на меня.

— Кто?! — подался ко мне Пестов.

— Это точно или только твои предположения? — предостерег меня Борис, и мне показалось, что он догадывается, кого я имею в виду.

— Даже если только предположения, все равно, кто? — допытывался Пестов.

— Доказательств у меня нет, честно говоря, даже предположений нет. Я говорю о Норе.

Лицо Пестова выразило недоумение.

— Нора и Козырь? Да они не могут быть знакомы, их дороги слишком разные и не пересекаются.

— Жаль разрушать ваше прекрасное мнение о ней, но дороги их пересеклись. И не надо так смотреть на меня, я — не она и зря наговаривать на человека не стану.

Борис молчал и смотрел угрюмо в пол. Алексей Степанович смотрел с откровенным недоверием. Эк она ему голову задурила, ведь вроде бы умный мужик.

— Я не знаю, как зовут того типа, к которому меня привезли, Козырь или нет, но он знает Нору, и довольно близко. И его подручный, которого зовут Сашка, тоже знает ее, это он приезжал за мной. Они говорили при мне о ней не таясь. По-моему, Козырь спал с ней, но ручаться не буду, потом она ему явно чем-то насолила, он морщился, вспоминая о ней.

— Не понимаю, все-таки это странно, — не сдавался Пестов.

Я бы даже восхитилась тем, что он защищает понравившуюся ему женщину, если бы это была любая другая, но не эта щучка Нора.

— Кажется, я догадываюсь, чем она ему так насолила, — неожиданно сказал Борис.

Теперь удивилась я. Борис встал, вытащил из внутреннего кармана пиджака, висящего на стуле, плотный белый пакетик, открыл его и вытряхнул на столик изящный золотой браслет. Пестов взял браслет, осмотрел, положил назад и негромко спросил:

— Откуда он у тебя?

Лицо его было спокойно, но глаза смотрели так, что было понятно — Нора приобрела в его лице серьезного врага.

— Нора дала починить, у него замок был сломан, дала давно, еще полгода назад. Я его починил, а отдать все как-то не получалось.

— Это браслет жены Козыря, после ее гибели он его всегда при себе носил, как память. Нужно быть последней дурой, чтобы украсть эту вещицу, сколько бы она ни стоила!

Мужчины угрюмо молчали, но мне еще многое хотелось выяснить, Нора — это только эпизод.

— А что с людьми Козыря? — задала я вопрос, уже несколько часов не дающий мне покоя.

— Странный вопрос, почему тебя так волнуют его люди? — холодно поинтересовался Пестов.

— Но они все живы? — не унималась я.

— Чтобы ответить на твой вопрос, я должен знать, сколько их там было, а я этого не знаю. Если тебя интересуют трупы, то их два.

— А как… — голос мой дрогнул, — отчего они погибли?

— Что ни вопрос, то задача! — ответил Пестов, глядя на меня с веселым интересом. — Застрелены. Такой ответ тебя устраивает?

— Вполне! — ответила я с облегчением.

— Тебя только трупы волнуют, а пострадавшие, отправленные в больницу не интересуют? — продолжал веселиться Пестов.

— А есть и такие? — опять заволновалась я.

— Ну, в больницу никто не отправлен, но к врачам, надо думать, несколько человек обратилось. А теперь, когда я удовлетворил твое любопытство, будь добра, удовлетвори и ты мое. К чему ты задаешь эти вопросы? Уж не поцарапала ли ты кого, убегая?

— Поцарапала! Вам бы только смеяться, а мне совсем не весело, я, наверно, покалечила трех человек, и мне не по себе от этого. Раньше я лечила, может быть, спасала от смерти, а теперь калечу. Мне это совсем не нравится.

После моих слов Алексей Степанович стал звонить кому-то, расспрашивать, уточнять, потом закончил разговор и повернулся ко мне:

— Сначала о трупах. Убит один мой человек, тот, что первым полез, и один Козыря. У него глаз был немного поврежден, и, видимо, не только глаз, но и мозги, потому что он лез как ненормальный, убил моего парня и просто вынудил его пристрелить. Пострадал шофер Козыря, но не сильно: когда мы вчера туда приехали, он уже был на ногах, головой только мотал. И один человек пострадал, видимо, сильно, но был живой, стонал. Его унес на руках здоровый, как слон, мужик, оказавшийся совсем безобидным, видимо, Козырь его для устрашения держал.

— Это Шкаф! — пояснила я.

— Действительно шкаф! — согласился Пестов. — Но скажи-ка мне, как это ты их всех отделала?

Я рассказала все подробности, включая допрос Козыря.

— Никита! — сказал с восхищением и легкой насмешкой Пестов.

Мои синяки уже не пугали его — он смотрел на меня с явным удовольствием. И мне стало понятно, что они и раньше не пугали его — пугала мысль, что меня насиловали, мучили. Спросить меня прямо не мог, но переживал, а сейчас я сняла камень с его души. Борис тоже просветлел как-то, хотя все время молчал.

— Ну и чтобы завершить эту тему, должен сказать, что и сам Козырь пострадал, но очень уж непонятно. Он был убит в тот же день поздно вечером на Ленинградском шоссе, когда вышел из машины возле дома своей любовницы. Это явно чья-то месть, так как труп не был ограблен, при нем были деньги, золотые часы и прочее добро. Козырь известен своими криминальными связями, поэтому милиция копать не будет, спишут на разборки между своими. Я, конечно, тоже убийцу искать не буду, но очень бы хотелось знать, кто автор этого дела, вдохновитель, так сказать. Поблагодарил бы его, руку бы пожал, что за тебя, Ася, отомстил и с меня одну из проблем снял.

Я не вздрогнула, слушая его, но мысль, что это вполне могло быть следствием моего телефонного хулиганства, мне пришла, и я потупилась, чтобы не выдать себя. Не хватало еще, чтобы стало известно, что он погиб из-за меня! От этих тревожных размышлений меня отвлек неугомонный Алексей Степанович:

— Ася! Я ведь чуть не забыл со всеми этими разборками. Нашелся след Юлькиного брата — Константина Стропилина. Строго говоря, он ей никакой не брат, просто сын Стропилина, за которого Юлькина мать вышла замуж, ты, наверно, помнишь?

Я кивнула, еще бы, все, что он сообщил мне, я помнила назубок.

— След, к сожалению, остывший. Этот псевдобрат еще летом уехал в Германию по приглашению, сроком на месяц, но не вернулся. С тех пор о нем ни слуху ни духу. Так что и с этой стороны к этой проклятущей Юльке не подберешься! Может быть, этот брат к твоей истории вовсе не причастен, но расспросить бы его не мешало. К тому же что-то подсказывает мне, что этот Костик очень даже при чем.

При слове «Костик» словно что-то мелькнуло у меня перед глазами и тотчас пропало, я вздрогнула и сильно побледнела. Борис встревоженно склонился ко мне. Пестов вскинул голову:

— Ты что-то вспомнила? Вспомнила? Я медленно покачала головой:

— Нет, но будто мелькнуло что-то перед глазами. Пока вы называли его Константином, я ничего не чувствовала, но как только сказали «Костик», меня словно ударило что-то изнутри, даже сейчас нехорошо. Я явно знаю его, и… скорее всего, вы правы, Алексей Степанович, он виноват в том, что со мной случилось!

Пестов стукнул рукой по подлокотнику кресла и беззвучно выругался. Борис обеспокоенно переводил глаза с него на меня.

— Борис, я ничего не рассказала тебе, но это длинная история, может быть, завтра?

Неожиданно ситуацию разрешил Пестов.

— Мне вот что пришло сейчас в голову. Эта твоя реакция на имя Костик обнадеживает, Ася. Может, твоя память начинает понемногу просыпаться? Борису твою историю расскажу я, а ты будешь слушать как бы со стороны, кто знает, может, что и дрогнет в тебе? Если запнусь, подскажешь.

Подсказывать не пришлось, он изложил все верно, со всеми мелкими подробностями, но, увы, во мне ничего не дрогнуло. Борис был потрясен, причем в гораздо большей степени, чем я ожидала. Пестов давно ушел, а Борис все мерил шагами комнату, ходил из угла в угол. У меня от его мельтешения даже голова закружилась. Было поздно, я хотела спать, не выдержала и спросила:

— Извини, если спрошу некстати, но у меня создалось впечатление, что ты не любишь у меня ночевать, это так?

Борис смутился.

— Я действительно стараюсь избегать ночевок вне своего дома. Но в данном случае это ничего не значит, даже не думай об этом. Я с удовольствием побуду с тобой.

И все-таки я уговорила его уехать домой, уверив, что чувствую себя хорошо и мне надо выспаться, а одна я сделаю это гораздо лучше. Он ушел, поцеловав меня на прощание и оставив включенным ночничок. После его ухода я вздохнула; конечно, мне было бы лучше, если бы он остался, но только в том случае, если бы хотел этого сам.

Опухоль с лица сошла уже через день, но синяки красовались целую неделю, и всю эту неделю я сидела безвылазно дома, не пугать же людей радугой на своем лице! Продукты мне приносил Борис, он стал куда общительнее и разговорчивее, чем раньше.

Я спросила его о причине произошедшей с ним перемены и услышала в ответ:

— Ах, Ася, Ася! Что же ты сразу не рассказала мне все о себе? Я понимаю, как трудно тебе было раскрыться, но от скольких тревог, сомнений, бессонных ночей ты бы избавила меня, рассказав свою историю! Я уж что только не передумал! И ведь все эти мысли были не в твою пользу. Одно время мне даже казалось, что тебя подослали Аськины убийцы. Что ты не ее сестра, я знал с самого начала, не было у нее никаких родственников. Мать у нее из детского дома, умерла, когда Аське было шестнадцать лет, отца никогда не было. Вот я и ломал себе голову — кто ты, зачем появилась? Потом ты связалась с Пестовым, так же как Аська, которая об их отношениях говорила весьма туманно, утверждая, что это чисто деловая, а не любовная связь. Потом то же самое стала утверждать ты. Что я должен был думать?

— Ты прав! Я должна была тебе все рассказать, как только наши отношения стали близкими, но я думала только о своих переживаниях и чувствах и не думала о твоих. Я эгоистка. Прости меня!

Потом мы долго целовались, давая выход своим эмоциям. Наконец утихомирились, собрались перекусить, и тут пришел Пестов, который не появлялся всю эту неделю и даже не звонил, с большой коробкой конфет, целой кучей всяких деликатесов и бутылкой коньяка. Я поставила на стол три рюмки, но свою наполнила соком. Борис, к моему удивлению, охотно согласился выпить, оказалось, что к этому напитку он питал некоторую слабость.

— Я и хорошей водки выпью охотно, но коньяк все же лучше, — заметил Пестов, с аппетитом набрасываясь на еду.

Я с нетерпением ожидала, что он скажет, ведь явно же пришел с новостями. Я не ошиблась.

— В чем бы ни был виноват перед тобой Костик Стропилин, за свою вину он уже заплатил. Вскоре по приезде в Германию в гостиничном номере довольно дорогого отеля Гамбурга он был убит ударом старинного кинжала прямо в сердце. Кинжал так и остался в теле, его с трудом вытащили, настолько глубоко его вогнал убийца. Недавно эти сведения передал Интерпол, потому что в дело замешано высокопоставленное лицо.

Я удивилась:

— И что, этот важный тип и убил Костика?

— Нет, он не убийца, пришел в номер уже после того, как горничная обнаружила труп и вызвала полицию, но до ее приезда. Полиция прихватила его, стала колоть, и он признался, что пришел купить старинную русскую икону аж шестнадцатого века! Потом он успокоился и отказался от своих слов.

Иконы в номере не нашли, да и никаких других ценных вещей тоже, ничего, кроме этого кинжала, на котором остались только отпечатки рук убитого. Что убийца был в перчатках, это ясно. Но ясно и то, что кинжал привез с собой Костик, — это русский морской кортик восемнадцатого века, — и есть мнение, что этот кортик из Архангельска! Чувствуешь, куда след ведет, Ася?

— Чувствую, — спокойно ответила я, — след ведет прямехонько к моему наследству.

У Пестова от удивления отвисла челюсть.

Лицо Бориса не выражало изумления, скорее горячий интерес. Я оглядела обоих мужчин, вздохнула и принялась за объяснение:

— Конечно, утверждать я не могу, но кое-какие основания так думать есть. Дело в том, что я рассказала не все, есть один эпизод, который вполне может служить ключом к развязке моей истории. Еще до встречи с одноклассницей на выставке у меня уже была неожиданная встреча. Однажды меня окликнул какой-то незнакомый мужчина, назвал меня Асей, удивился, что я его сразу не узнала, и напомнил мне, что зовут его Аркадием Михайловичем. Он был даже обижен, чуть ли не оскорблен, что я его не узнала, поскольку он столько для меня сделал: ездил со мной в апреле в Архангельск по делу о введении меня в наследство и вел переговоры с нотариусом. Я отделалась какими-то общими словами, он торопился по делам, и мы расстались. О наследстве я старалась не думать, эта тема меня пугала, я как-то инстинктивно чувствовала, что именно из-за него я и пострадала. Но два небольших вывода из этого разговора я сделала уже тогда. Первый — это то, что я жила в Москве, а не в Архангельске, а второй, как я теперь знаю, ошибочный — он назвал меня Асей, и я обрадовалась, что имя Анастасия, которое я присвоила самовольно, на самом деле мое.

— Так вот, значит, зачем ты ездила в коллегию адвокатов, — прищурился на меня Пестов, — что же ты не рассказываешь нам об этом?

— Забыла совсем, да и нет ничего интересного. Я не нашла Аркадия Михайловича, он отдыхает не то на Таити, не то на Сейшелах. Узнала только его фамилию — Молодцов. А вы, значит, следили за мной?

— Не следил, а попросил присматривать за тобой. А ты уверена, что узнала фамилию именно того человека?

— Да, уверена. Он очень маленького роста, его трудно с кем-либо спутать.

— Кажется, я его знаю, понаслышке правда. Он такой изнеженный, холит и лелеет себя?

— Да-да, это он.

— Говорят, умный мужик, хоть и со странностями, впрочем, у кого их нет? Лишь бы дело знал. И когда он вернется?

— Мне сказали, к марту, он зиму не любит.

— Жаль, что так не скоро!

Воцарилось молчание, которое прервал Борис:

— Можно подытожить: теперь мы знаем мотив, предполагаем, кто преступник, а вот о самом преступлении даже догадки строить трудно. Что-то с Асей сделали, а вот что, неизвестно.

— Ты прав, — поддержал его Алексей Степанович, — мотив хоть куда. Если судить по кинжалу, то наследство ценное, людей и за меньшее убивают. Вот это-то меня и удивляет. Почему тебя не убили? — повернулся он ко мне.

Борис негодующе вскинул руки:

— Да что вы говорите?!

— Ну, посуди сам, ведь убить гораздо легче, чем лишить человека памяти, причем так лишить, чтобы быть уверенным, что этот человек уже точно ничего не вспомнит!

Я примирила обе стороны, потянула Бориса за руку и усадила на диван, с которого он в гневе вскочил.

— Я сама много думала об этом и пришла к тем же выводам, что и вы, — повернулась я к Пестову, — но потом решила, что тот, кто меня сажал в поезд, почти не рисковал. Ведь если бы не столь редкостное стечение обстоятельств с Аськой, то я обязательно попала бы в психушку. Мне просто повезло, предвидеть такой случай было невозможно.

Пестов покачал головой:

— Случай такой и в самом деле предвидеть невозможно, но ты недооцениваешь себя. Случаи всем плывут в руки, но не все ими пользуются. Извини, если тебе не понравится такое сравнение, но ты как кошка — падаешь на все четыре лапы в любой ситуации. Несмотря на внешнюю хрупкость, ты боец, Ася, боец! А ведь тот, кто увел у тебя наследство и расправился с тобой неизвестным нам способом, должен был хорошо тебя знать. Мы ведь предполагаем, что это твоя закадычная подружка Юлька и ее названый братец Костик все это учудили. Нет, что-то не заладилось у них, что-то не получилось. Я не удивлюсь, если Юлька эта уверена, что ты умерла, потому и сказала об этом Наташе так спокойно. Не ждет она подвоха с этой стороны, понимаешь?

Борис возразил ему:

— Мы предполагаем, что преступница Юлька, только на основании ее лжи, которую она наговорила Наташе. Подозревать ее можно, но быть уверенным, что это она, нельзя. Люди лгут из разных побуждений, встречаются такие человеческие типы, особенно часто среди женщин, которые дня без лжи прожить не могут, они лгут просто так, из любви к искусству, так называемые мифоманки. Может, и Юлька такая.

— Резон в твоих словах есть. Люди и в самом деле лгут из разных побуждений, и при этом совершенно необязательно являются преступниками. Надо дальше копать! Не ждать же нам этого адвоката, кто его знает, когда он вернется? Надо ехать в Архангельск и послать человека в Гамбург.

— А это еще зачем? — изумилась я.

— Что зачем, Архангельск или Гамбург?

— Гамбург, конечно. Что вы там-то надеетесь раскопать?

— Ну-у, Ася! Не узнаю тебя. Ты подумай хорошенько. Кто-то ведь убил этого Костика, ведь так? А у нас здесь Юлька-свистулька как сквозь землю провалилась. Костика отследить удалось по фамилии, которую мы знали, а ее фамилию мы не знаем, может быть, и она выехала в Германию?

— И вы предполагаете, что она убила человека, с которым выросла, как с братом, да еще всадила в него кортик с такой силой? Нет, мне кажется это невероятным, — твердо заявила я.

— Ася, девочка! Ты рассуждаешь наивно. «Выросла, как с братом» — тоже мне довод. Да родные сестры и братья иногда живут хуже, чем враги, и способны убить за рубль! А что касается силы удара, то женщина в состоянии аффекта способна на любые действия, как ты нам, кстати, совсем недавно продемонстрировала. Не поделили между собой ценности, она разозлилась — и готово дело. К тому же мы не знаем, какая она из себя, может, как гренадер? Ее внешность — это то, что тоже надо выяснить, и поскорее. Я думаю, Наташа сумеет ее описать. Вот с этим словесным описанием человек и поедет в Гамбург, поспрашивает у горничных, глядишь, и добьется результатов. Но тут есть загвоздка: посылаемый человек должен хорошо знать немецкий. Горничные, пусть и дорогого отеля, могут не знать или плохо знать английский, к тому же их надо будет расположить к себе, а это можно сделать только на их родном языке.

— Я знаю немецкий, и довольно хорошо, — огорошил вдруг нас Борис.

— Ты? И что, ты поедешь в Гамбург?

— А почему бы нет? Мне надо по делам в Берлин и Кельн, что мне стоит заехать и в Гамбург? И вам не придется тратиться, посылая кого-то, и я поучаствую в деле, а то от меня пока было мало пользы. И с Наташей тоже могу поговорить я, мы с ней в хороших отношениях, она всегда охотно болтает со мной.

— Прекрасно, я очень рад, конечно, не тому, что сэкономятся мои деньги, — это все чушь, но тому, что не надо будет посвящать в это лишнего человека.

Я собралась с духом и спросила:

— А в Архангельск, наверно, мне надо будет поехать? — Я боялась, что мне ответят утвердительно, а мне не то что ехать туда — одно название города вызывало судорогу ужаса. Но и оставаться безучастной, когда все хлопочут обо мне, я тоже не могла. Потому и спросила.

— Нет! — дружно запротестовали оба моих рыцаря, я вздохнула с облегчением и рассмеялась.

— Я найду, кого туда послать, — заявил Пестов. — А тебе, Ася, надо прежде сфотографироваться, чтобы можно было с твоей фотографией там работать.

Борис улетел через пять дней, я его не провожала, самолет улетал ночью. От Пестова пока не было никаких известий, работает кто по моему делу в Архангельске или еще нет, я не знала, хотя две фотографии он у меня забрал. Я терпеливо ждала, зная, что он человек дела, а не пустой болтун, да и своих дел у него невпроворот. Он говорил мне, что у него какие-то сложные переговоры с японцами о поставках леса и руды через терминалы Находки и Ванина, да еще к тому же заболела Нина Федоровна, его жена. Я предложила свои услуги: может, надо с Валериком посидеть? Но Пестов отказался, сообщив, что Валерик с осени ходит в специализированный детский сад с английским языком, а вечером с ним может посидеть и Маринка, благо сейчас она дома. Из его слов я поняла, что какое-то время Маринки дома не было, но не стала расспрашивать его. Чувствовалось, что там все очень не просто.

Глава 22

БУЛОЧКА

Конец января, а такое впечатление, что зима уже кончилась, на тротуаре снега нет, лишь тонкий ледок по краям. Снег громоздится грязными кучами на газонах. Но впереди еще февраль, снег еще будет, и будут морозы, но так не хочется! Мной овладела тоска, самая настоящая черная меланхолия, меня ничего не радует, ничего не хочется, переползаю, как сонная муха, из угла в угол. Борис не появляется и не звонит третий день. Пестов занят. Вчера он звонил мне по телефону, но про работу ничего не сказал, я устала ее ждать, да и денег у меня осталось не так уж много, что делать, просто ума не приложу! Я шла по улице без всякой цели, да и какая может быть цель у безработной женщины, ведущей пустой и никчемный образ жизни? Впереди показалась булочная, зайти и купить себе булочку к чаю? Чаепитие — это, пожалуй, единственное, что доставляет мне удовольствие. Я купила булочку и пошла к выходу, но меня отвлекло происшествие. Молодая женщина, купившая большой круглый торт, подошла к столу упаковок и стала перекладывать продукты. Она подвинулась, чтобы пропустить мимо себя женщину с ребенком, запнулась обо что-то и, чтобы не упасть, оперлась рукой о стоящую рядом тележку для покупок. Тележка поехала, женщина, не устояв на ногах, упала и страшно вскрикнула. Я бросилась ей на помощь, помогла встать, но рука у нее, скорее всего, была сломана. Через цигейковую шубку, надетую на ней, прощупать руку было нельзя, а снимать шубу здесь, в магазине, было нелепо, уж лучше это сделать в больнице. Я вызвала по мобильнику «скорую». Медики сказали, что перелом, и собрались увозить пострадавшую, но она не решалась ехать, несмотря на то что испытывала сильную боль. Врач «скорой помощи», молодой парень, стал уверять ее, что как только ей окажут помощь и сделают рентген, то сразу отпустят домой, но женщина все колебалась. Наконец она посмотрела на меня и умоляюще попросила:

— Пожалуйста, выручите! Меня отпустили с работы всего на час, по делам и чтобы я купила вот этот торт, вы не отнесете его ко мне на работу, это недалеко отсюда? Я вас очень прошу!

Просьба, в сущности, была пустяковая, мне даже стало приятно, что я сделаю что-то полезное, и я согласилась. Женщина сообщила адрес офиса, где работает, сказала, что она секретарь директора, что зовут ее Лида Серова, и проинструктировала, кому отдать торт и что сказать.

Офис я нашла быстро. Судя по вывеске, фирма занималась поставками медицинского оборудования. Охрана из трех человек сгрудилась в стеклянной кабинке возле стола и что-то горячо обсуждала. На меня никто не обратил ни малейшего внимания, я беспрепятственно поднялась на второй этаж, следуя полученным инструкциям, и толкнула дверь с надписью: «Бухгалтерия». В комнате находились четыре женщины, говорившие, как мне показалось, все разом, но при моем появлении шум стих. Я подошла к столу, на котором была собрана закуска на скорую руку и стояла чайная посуда, поставила торт на край стола и сказала:

— Этот торт вам передала Лида Серова. Женщины опять загомонили, интересуясь: кто я, откуда взялась и где, наконец, сама Лида? Я им быстренько все объяснила и собралась уходить, считая свою миссию оконченной, но дверь с шумом распахнулась, и в комнату вошел мужчина лет сорока с небольшим, высокий, подтянутый, его можно было бы назвать красивым, если бы не высокомерное выражение лица. Женщины притихли, но не так, как в момент моего прихода, теперь никакого любопытства на их лицах не было, а был страх. Ясно, подумала я, начальство пожаловало, и начальство суровое, вон как все его боятся.

— Секретарь где? — отрывисто спросило высокое начальство.

Я отметила про себя, что женщину он назвал не по имени, а по должности, и хмыкнула. К сожалению, это мое хмыканье было услышано. Строгий босс повернулся, смерил меня уничтожающим взглядом, словно перед ним была козявка, не стоящая его внимания, и спросил:

— Кто вы? Почему отвлекаете моих сотрудников от работы? И как вас вообще сюда впустили?!

Если бы он вел себя прилично, пусть даже и строго, я бы ответила что-нибудь нейтральное и побыстрее ушла, но его нестерпимое высокомерие и грубый тон подействовали на меня как красная тряпка на быка.

— Отвечаю по пунктам. Пункт первый — я человек, пункт второй — потому, что меня попросила сюда зайти Лида Серова, пункт третий — потому, что я несла торт. Полагаю, что вам теперь все ясно. Могу я уйти?

— Стойте, я ничего не понял из вашего стрекота. Говорите по-человечески, и прежде всего ответьте, где мой секретарь?

— Не знаю, где ваш секретарь, но если вы интересуетесь Лидой Серовой, то она упала, сломала руку, и «скорая помощь» увезла ее в больницу. Теперь понятно?

— Более-менее, кроме одного: какого черта вы суетесь куда вас не просят?!

— Ошибаетесь. Просят, и даже очень! Лида Серова просила меня доставить сюда купленный ею торт, я подменила ее в доставке этого кондитерского изделия, а теперь ухожу.

— Торт она, видите ли, просила принести! А больше ничего не просила? Где документы, я вас спрашиваю?

— Не знаю, она ни о каких документах не говорила, — ответила я, несколько растерявшись.

— Ну конечно, в этом вся женская суть. Торт — это важно, а о срочных документах, которые мне до зарезу нужны к завтрашнему утру, никто и не вспомнил!

— Извините, Илья Андреевич, наверное, это моя вина! Я попросила Лиду купить торт, у меня сегодня день рождения, она собиралась все отпечатать после обеда, она бы все успела, но видите, как вышло.

Немолодая женщина, нарядно одетая, оправдываясь, говорила срывающимся голосом. Мне было жаль, что у нее испорчен праздник, но я была здесь лишняя, все, что могла, уже сделала, поэтому пошла к двери, но, услышав следующую начальственную реплику, остановилась как вкопанная.

— Все получилось из-за вас, вы сами это признали, так вот, идите и отпечатайте документы — это будет справедливо.

Женщина побагровела, слезы выступили на ее глазах.

— Илья Андреевич, но я не смогу! Это же не просто с готового текста отпечатать, я же не понимаю в этом ничего!

— Вы устранили моего секретаря, будьте любезны заменить его. Если не сможете, то завтра не трудитесь выходить на работу, вы уволены!

— Ох! Но как же так?! Илья Андреевич, мне же всего два года до пенсии осталось, меня же никуда не возьмут!

Женщина залилась слезами. Этого я уже выдержать не смогла и вернулась от порога.

— Может, я смогу отпечатать эти документы? И тогда вы оставите в покое несчастную женщину.

— Уж теперь-то вас никто ни о чем не просит, и что вам все неймется?! Пусть исправляет положение тот, кто виноват, а вы человек случайный, вам здесь нечего делать, уходите!

— Она отпечатать не сможет. Так что именно вам нужно: злость потешить или получить документы?

— Интересная ситуация! Она не сможет, хотя почти всю жизнь здесь работает, а вы здесь пять минут находитесь, и вы сможете. А вы уверены?

— Не попробовав, не узнаешь, — ответила я и выжидательно посмотрела на него.

Он сделал жест рукой саркастически-любезный, пожалуйста, мол, идите и пробуйте. Ничего больше не сказав, он вышел, я поплелась за ним, тихонько вздыхая про себя и удивляясь тому, что умудряюсь так быстро и легко влипать во всякие нелепые ситуации. Комната секретаря, как обычно, предваряла кабинет шефа, все в ней было стандартное и безликое, ни единой мелочи не оживляло обстановку: ни плаката, ни цветка на окне, ни фотографии на столе, словно здесь работал робот, а не живой человек. Я удивилась, вспомнив молодое и симпатичное лицо Лиды, — может, она не любит свою работу или же работает здесь временно, вот и не вносит ни единой живой нотки в помещение, где находится несколько часов в день? Но зацикливаться на этом было некогда. Я сняла дубленку, положила в сторонку пакет с булочкой и включила компьютер.

Высокомерный Илья Андреевич принес из своего кабинета нужные бумаги, показал и объяснил, что именно нужно сделать, и я принялась за работу. Он еще понаблюдал за мной некоторое время, убедился, что я не полный профан, и ушел к себе. На первый документ у меня ушло больше часа, не хотелось ударить в грязь лицом, и поэтому я не спешила. Два других я составила быстрее, поскольку они, в сущности, были подвариантами первого. Распечатывая их на принтере, я задумалась. А почему, в самом деле, женщина из бухгалтерии не могла сделать эту работу, в ней нет ничего очень уж сложного? Ситуация в коллективе, которая с первого взгляда выглядела как классическая иллюстрация схемы: жертвы-подчиненные и тиран-начальник, явно не была столь однозначной. Я попробовала порыться в компьютере и в очередной раз удивилась. Информация была разобрана по столь оригинальной системе, вернее, никакой системы я вообще не уловила, словно Лида специально делала так, чтобы, кроме нее, никто не разобрался. Я отнесла документы в кабинет шефа, тот сидел за чистым столом, ничего не делая, видимо, просто ждал, когда я закончу.

Он взял папку и просмотрел бумаги тщательно, но быстро, потом кивнул:

— Хорошо, спасибо! Вы действительно справились, признаться, не ожидал. Такие бойкие обычно говорят много, а вот толку от них никакого.

Потом он вдруг спросил с некоторым напряжением в голосе:

— Вы вообще-то свободны?

Я удивленно посмотрела на него, я поняла его слова как приглашение на сегодняшний вечер. Но такой оборот событий был бы совсем уж невероятен, и я решила уточнить:

— Не совсем поняла, о чем вы спрашиваете?

— Я спрашиваю о работе, есть у вас сейчас работа или вы свободны?

— Нет, работы пока нет, но должна в скором времени появиться.

— Вы не согласились бы поработать здесь недели две, пока Серова болеет? Ведь эта работа, как я вижу, вам знакома?

Я задумалась, офис расположен недалеко от дома, можно пешком ходить, делать мне сейчас совершенно нечего, две недели вполне можно было бы поработать.

— Ну так что, вы согласны?

— Согласна, но, поскольку срок работы маленький, трудовую приносить не буду, оформляйте по паспорту.

— Зачем? На две недели нет смысла вообще ее оформлять, будете работать как Серова, хотя паспорт принесите завтра, для проформы. Как вас зовут, кстати, а то вы меня знаете, а я вас нет.

— Меня зовут Ася.

— Ну что же, Ася, еще раз спасибо, жду вас завтра к девяти часам.

Мы попрощались, и я ушла, чуть не забыв булочку, в последний момент о ней вспомнила, а ведь из-за этой булочки все и вышло. По дороге домой я думала, что опять буду кого-то изображать. Была Милой, теперь буду Лидой, а настанет ли в моей жизни такой светлый момент, когда я буду собой?!

Глава 23

РАСПРИ

На следующий день без пяти девять я вошла в секретарскую. Илья Андреевич был на месте и, наверное, услышал, что я пришла, но не вышел, я тоже пока не стала к нему заходить. Хотя срок моей работы был определен в две недели, тем не менее я решила придать чуть-чуть своеобразия унылой комнате, где мне придется находиться долгие часы. На торец шкафа, обращенный к столу, я прикрепила кнопками красочный календарь, на настольный перекидной календарь усадила маленькую фигурку гномика, а на компьютер положила свернутую кольцом змею с поднятой головой, змея была деревянная, но походила на живую.

Окинув взглядом комнату, я осталась довольна, включила компьютер и стала разбираться в той информации, что была в нем. В числе прочего мне попался список сотрудников фирмы, который привел меня в недоумение. В конторе работала пропасть всяких сотрудников, и, судя по наличию у всех хорошего образования, это были квалифицированные специалисты. Почему же шеф этой конторы не мог вчера никого из них попросить подменить секретаршу, если уж не на две недели, то хотя бы на полдня? Странная контора, очень странная! Вскоре шеф вышел ко мне, я поздоровалась, он только кивнул, занятый какими-то своими мыслями, и положил мне на стол кипу бумаг. Шеф не уходил, а молча стоял рядом, пока я просматривала бумаги. Я пробежала глазами их все, он вопросительно глянул на меня, я кивнула, поняла, мол, справлюсь, он тут же ушел к себе и принялся куда-то названивать.

Странное утро рабочего дня, особенно если учесть, что оно первое, шеф с утра как воды в рот набрал, прямо заколдованное царство, где же в таком случае злой волшебник? Шеф на него явно не тянет, он больше на жертву похож, несмотря на все его высокомерие, а может, это у него защитная маска? К одиннадцати основные бумаги были готовы, остались кое-какие мелочи, и я решила, что самое время выпить кофе. Полезла по шкафам, но ничего, кроме бумаг и пыли, в них не было, в столе бумаги, канцтовары. Интересненько! Что за человек эта Лида Серова? Вполне допустимо, что она обедала и кофе пила в бухгалтерии, и с приятными ей людьми, но шефу-то она что, кофе не подавала? Хорошо, что я принесла кое-что с собой. Я вскипятила в маленьком электрическом чайнике воды, всыпала кофе в пластиковую чашечку, размешала, положила на блюдце два куска сахара и два печенья, взяла под мышку папку с бумагами и вошла в кабинет.

Илья Андреевич изучал какие-то бумаги и не сразу обратил на меня внимание, а когда заметил, то принял недовольный вид и спросил отрывисто:

— В чем дело? Я не вызывал вас!

— Я знаю, но часть документов готова, вот они, а вот ваш кофе, извините, что в такой чашке, но я не нашла никакой посуды, может быть, вы мне подскажете, где она находится?

Он посмотрел на меня уничтожающим взглядом и, ткнув пальцем в сторону чашки, спросил:

— Вы считаете это удачным началом своей работы?

— Илья Андреевич! Начало моей работы было вчера, когда я в срочном порядке готовила вам документы, а это просто чашка кофе, ничего в ней страшного нет, обычно положено пить кофе в это время.

— Кем положено?

— Здравым смыслом! Даже если вы нормально позавтракали, это было давно, не мешает подкрепиться, пейте, пока горячий.

Через сорок минут я занесла ему оставшиеся бумаги. Кофе был выпит, печенье съедено, а шеф стоял одетый и складывал документы в папку, чтобы взять с собой. Я поинтересовалась, куда он едет и когда вернется? В ответ получила заверение, что это не мое дело.

— А что мне говорить, если вас будут спрашивать?

Он как-то странно посмотрел на меня и молча показал на выход, я пожала плечами и вышла, он последовал за мной, запер кабинет и ушел. Как все здесь странно, очередной раз удивилась я. Шеф, который запирает кабинет от секретарши, — это пусть, он меня в общем-то не знает, но вот то, что за все утро через меня ему было всего два звонка и никто из его многочисленных сотрудников к нему не зашел, это как понимать? Как же тут дела делаются, а судя по документам, все же делаются. Ладно, дела оставим, все равно с ходу я не разберусь в здешних хитросплетениях, но вот кое-что попроще самое время выяснить, пока шефа нет. Я прикрыла дверь и пошла в бухгалтерию, дверь которой оказалась заперта. Я хотела развернуться и уйти, но потом постучала, дверь открылась. На пороге стояла женщина чуть постарше меня, одна из которых, кого я видела вчера, лицо у нее было недовольное.

— Чего вы хотите?

— Хочу кое-что узнать.

— Что именно?

— Мы будем на пороге разговаривать или вы все-таки впустите меня в эту засекреченную комнату?

Женщина нехотя посторонилась, и я вошла. В комнате были еще две женщины, обе постарше, они смотрели не враждебно, но как-то непроницаемо.

— Это не секретная комната, но все-таки бухгалтерия, а не проходной двор.

— Вчера, когда я была именно посторонней, я смогла спокойно сюда войти, а сегодня я, пусть временный, но сотрудник, пришла по делу, вы не хотите пускать меня, забавно!

— Катя просто погорячилась, — примиряюще сказала самая старшая из женщин, та самая, которую мое вчерашнее вмешательство спасло от увольнения. — Присядьте, я вас слушаю.

— Давайте для начала познакомимся, меня зовут Ася, я буду работать секретарем, пока Лида Серова болеет. А вы, наверное, главный бухгалтер?

— Да, вы угадали, меня зовут Валентина Ивановна, а это Светлана Михайловна и Катя.

— Валентина Ивановна, Лида не звонила, как она себя чувствует?

— Можно подумать, что вам это и вправду интересно, небось про зарплату пришли узнать, — продолжила Катя военные действия, но я не сочла нужным реагировать на ее вздорную реплику.

Главбух покачала головой, глядя на Катю строго, а мне ответила:

— Она мне вчера домой звонила, перелом у нее сложный, как долго будет срастаться кость, она не знает. Рука болит сильно, дома муж и ребенок, а делать она ничего толком не может.

— Жаль, что все так получилось, я желаю ей побыстрее выздороветь, но в любом случае я здесь только на время ее болезни и не собираюсь отнимать у нее работу. Так что если вы злитесь на меня из-за этого, то напрасно. — С этими словами я обвела взглядом всех троих.

— Нет, не поэтому, — вступила в разговор Светлана Михайловна, — но вы ведь что-то хотели у нас спросить?

— Да, я хотела узнать у вас, где посуда? Женщины при этом простом вопросе воззрились на меня так, словно я сказала что-то неприличное.

— Посуда? Какая посуда?

— Насколько я знаю, в любом офисе положен определенный набор посуды, которая обычно хранится у секретаря, но я посмотрела во всех шкафах и ничего не нашла. Вы дружите с Лидой, может быть, что-то знаете о посуде?

— Лидина чашка хранится у нас, потому что она обедала всегда с нами, но она принесла ее из дома, ни о какой другой посуде мы не знаем, — ответила Светлана Михайловна холодно.

Мне показалось, что главбух хотела что-то сказать, но, когда я посмотрела на нее, она молча отвела глаза.

— А вы что, собираетесь его чаем поить? — вскинулась Катя.

— Вы ведь рассчитываете ему зарплату и даже наверняка не обманываете его, не так ли? — спросила я, по-прежнему адресуясь ко всем сразу.

Валентина Ивановна покраснела.

— Мы вообще никого не обманываем!

— Правильно. Потому что это ваша работа. А я собираюсь подавать шефу кофе и не расплескивать его, потому что это часть моей работы.

Женщины молчали, но на меня не смотрели, и я поняла, что ничего они мне не скажут.

— Ну раз вы не знаете ничего про посуду, то не буду больше вам мешать, — мирно подытожила я, встала и уже у двери добавила: — Пойду искать административно-хозяйственный отдел или завхоза, не знаю, как у вас это ведомство называется.

— Завхоз. А зачем он вам?

— Ну как зачем? Пусть выдаст все полагающееся. Прежде чем искать завхоза, я решила проверить, как там мой кабинет, все-таки я минут десять отсутствовала. Пол был застлан дорожкой, довольно пыльной, шагов слышно не было, поэтому мужчина, роющийся в моем столе, не слышал, как я вошла. Несколько секунд я созерцала его лысеющую склоненную голову, потом кашлянула. Мужчина вздрогнул, выпрямился и ногой задвинул ящик стола. Некоторое смущение отразилось на его физиономии, но, решив, видимо, что нападение — это лучшая защита, он спросил сурово:

— Кто вы?

— Я хозяйка этого кабинета, временная, меня зовут Ася, а вы кто, уважаемый?

— Ася? Ну вот что, Ася, я Николай Николаевич, завхоз, и проверяю наличие канцтоваров.

— Прекрасно! Вы-то мне и нужны.

Я широко улыбнулась, взяла его под руку и подвела, слегка упирающегося, к шкафу, открыла дверцы и показала пустую полку, которую заранее освободила от бумаг и даже протерла от пыли.

— Вот, полюбуйтесь.

— На что любоваться? Здесь же ничего нет.

— Вот именно, уважаемый Николай Николаевич, вот именно! Но мы-то с вами знаем, что здесь много чего должно быть. Не так ли?

— He понял! Выражайтесь яснее, что здесь должно быть?

— Охотно! Фужеры, рюмки, тарелки, столовые приборы, чайный сервиз, вазы под цветы и под фрукты, — перечисляла я, загибая пальцы, взглянула на ошеломленного моим натиском завхоза и продолжила: — Насчет чая, кофе и сахара я выясню у шефа, кто это закупает и на что, но вот видите: здесь есть умывальник, что очень удобно, но нет ни мыла, ни полотенца, хотя бы бумажного, что очень неудобно.

Лицо завхоза пошло пятнами.

— Не понимаю, почему вы мне предъявляете все эти претензии?

— А кому? Ведь вы же завхоз.

— Да, я завхоз, но не купец со складом, полным товаров. Все, что требуется, я выдал в свое время Серовой, спрашивайте с нее.

— Вы хотите меня уверить в том, что Лида Серова, уходя вчера на обед, забрала с собой всю посуду, продукты, мыло и прочее? Я присутствовала вчера при ее неудачном падении, ничего этого у нее не было.

— Значит, она куда-то все разбазарила.

— Хорошо, я позвоню ей, хотя это ничего не даст. Если что утрачено, испорчено, разбито, надо списать по акту, ну это вы лучше меня знаете, и купить новое. А такие вещи, как салфетки, мыло, туалетная бумага, вообще выдаются ежемесячно, сегодня как раз первое февраля, начало месяца, я могу получить их сейчас?

Позади нас раздались громкие размеренные аплодисменты. Завхоз аж подпрыгнул от испуга, я оглянулась с любопытством. Перед нами стоял моложавый мужчина приятной наружности в расстегнутой богатой дубленке и щегольском костюме под ней.

— Герман Александрович! С приездом! Я так рад, что вы вернулись! Как съездили? — прямо-таки расцвел завхоз, мне почудилось, что даже от его лысины стало исходить сияние.

— Вижу, что ты рад, я с самолета прямо сюда, вхожу и что вижу и слышу? Ты, старина, обижаешь какую-то девушку, даже мыла ей не даешь. Нехорошо, право, нехорошо! Кстати, кто она, наша новая сотрудница? — Герман Александрович говорил легким, шутливым тоном, но в глубине его больших голубых глаз мерцали льдинки, и к тому же мне не понравилось, что он спрашивал обо мне у завхоза, а не адресовал свой вопрос мне, словно меня здесь и не было.

Завхоз сморщился, как от уксуса.

— Да она временно, Лиду Серову заменяет, та вчера упала, руку сломала, а мыло, что ж, сейчас принесу.

— Одну секунду, — остановила я его, — вы что же, сами мне его принесете?

— Сам, уж как-нибудь не развалюсь, — саркастически ответил Николай Николаевич, чувствуя себя увереннее с появлением нового лица. — А вы что же, Ася, думали, что у меня есть посыльный мыло разносить по кабинетам?

— Посыльный? Да нет, я надеялась, что мыло принесет уборщица, заодно и убралась бы здесь, дышать от пыли нечем, умывальник грязный, дорожка в коридоре не чищена.

Завхоз побагровел, покрутил шеей, глянул вопросительно на Германа Александровича, но тот улыбался и молчал. Потоптавшись еще немного, завхоз пошел к двери, буркнув на ходу:

— Сделаю, что возможно.

Мы остались вдвоем. Я надеялась, что вновь прибывший назовет себя, но тот смотрел на меня с улыбкой и молчал. Ну и не надо, подумала я, если он начальник, то должен сам назвать себя, если мелкая сошка, то тем более не стоит обращать внимания на его многозначительные улыбки. Видя, что я молчу и даже занялась своими делами, предполагаемый начальник вышел.

Минут через тридцать появился завхоз в сопровождении угрюмой женщины в синем халате. Он нес большую коробку, женщина — пылесос и ведро с хозяйственными принадлежностями. Не здороваясь и не глядя на меня, она начала уборку. Николай Николаевич, поставив коробку на стул, стал вынимать из нее разные предметы и расставлять передо мной на столе, причем стараясь поставить их на разложенные бумаги. Пусть не все, что я перечисляла, но самое необходимое он принес, включая электрический самовар, о котором я забыла сказать. Я искренне поблагодарила его, но он сумрачно посопел, ничего мне не ответил, достал бумагу с перечнем и, положив ее на стол, ткнул пальцем в нижнюю графу, давая понять, что требуется моя подпись.

Я просмотрела опись и отрицательно покачала головой:

— С удовольствием подписала бы, Николай Николаевич, но не могу, не имею права, только Серова или кто-нибудь из начальства.

Он вздохнул, убрал бумажку в карман и пошел к двери, но вернулся и забрал коробку, уже пустую, — видимо, ощущался дефицит коробок.

— Николай Николаевич, а Герман Александрович, он кто?

Обернувшись от двери, он посмотрел на меня так, словно я спросила невесть какую глупость, и важно ответил:

— Заместитель директора.

Уборщица тем временем протерла везде пыль и вымыла умывальник, осталось лишь пропылесосить. Розетка была возле стола, воткнув туда шнур, женщина вдруг увидела змею на компьютере и от неожиданности вскрикнула. Я поспешила успокоить ее, сказав, что это просто игрушка. Я думала, что она хоть теперь рассмеется или скажет что-то, но она лишь сильнее сжала губы, постаралась как можно быстрее все закончить, забрала свои причиндалы и уже возле двери пробурчала негромко, но так, чтобы я слышала:

— Сама змея, и еще змею принесла.

После ее ухода я занялась расстановкой новообретенного посудного богатства, предварительно тщательно перемыв его и меланхолично думая о том, что теперь уж точно иначе как змеей меня в этих стенах никто звать не будет. Работы у меня пока не было, и я сделала себе чай. Чай вышел так себе, почему-то в пакетиках у чая всегда плохой вкус, но, поскольку, кроме чая и печенья, ничего у меня не было, я удовольствовалась этим.

Вскоре вернулся шеф и вызвал меня к себе в кабинет.

— Сколько я вам должен за кофе и печенье?

— О, много! Во-первых, сказать «спасибо», во-вторых, объясните мне, пожалуйста, кто и как платит здесь за кофе, чай и прочее?

— Не уверен, что понял ваш вопрос.

— Ну как же. Положено иметь чай, кофе, сахар, это как минимум, обычно этот перечень гораздо больше. На это выделяются деньги, так называемые представительские, так вот, я не знаю, кто этим занимается, спрашивать у завхоза или вы мне сам! будете выдавать деньги?

— Странное название «представительские»!

— Представительскими они называются потому, что идут как раз на то, чтобы предстать перед важными нужными людьми, клиентами фирмы, в наилучшем виде, угостить их кофе, коньяком, шоколадом, фруктами, это уж директор решает, кого и чем угощать, секретарь только исполняет.

— А вам приходилось этим заниматься?

— Ну да, конечно, когда работала секретарем. Но вы, наверное, спрашиваете, покупала ли я эти продукты? Шеф выдавал мне деньги, я брала машину с шофером и ехала покупать все, что нужно, но иногда он сам что-нибудь привозил, в общем, когда как. Но та фирма была частная, и шеф был ее владельцем, а проводил он эти расходы через бухгалтерию или нет, я не знаю. А здесь ведь государственное предприятие?

— Не совсем. В том-то вся и загвоздка, что не совсем. Ладно, вы не поймете этого, по крайней мере сразу. Идите, я решу этот вопрос, хотя нет, постойте, вот вам деньги, купите чай, сахар, кофе, ну и что-нибудь сладкое, печенье там или зефир, спиртного не надо, это я сам. Машину с шофером я вам не дам, но отпущу на час раньше, чтобы вы все сегодня купили, а завтра утром привезли, или вам это будет сложно?

— Нет, не сложно, я на машине.

Я проработала в фирме неделю, прежде чем узнала, что практически весь коллектив остался в том составе, каким был при прежнем директоре, а он был из тех, про которых говорят «лапочка» и «дуся». Сотрудники в нем души не чаяли, и когда его «ушли» на пенсию, то негодованию народа не было предела. Новый директор был полной противоположностью старого, строгий и сухой, он сразу стал всем поперек горла, словно рыбья кость, вот ему и старались отравить жизнь, хотя при этом и боялись, а поскольку я этого не делала, то невзлюбили и меня. Конечно, кое-кто со мной разговаривал, всегда есть оппозиционеры или просто любители посплетничать. Самой загадочной мне представлялась роль Германа Александровича, замом он только числился, а кем был в действительности, серым кардиналом? Просто оппозиционером, который хочет, но не может свалить директора? Но почему же директор не может избавиться от своего зама, которого явно не переносит? Отношение сотрудников к Герману было двойственным, «лапочкой» и «дусей» его никто не называл, говорили, что он хитрый и себе на уме, но, тем не менее, все держали его сторону, потому как он, в отличие от чужака директора, свой. Получалось, что в конторе два директора, которые плохо ладят между собой. А где два директора, там и две секретарши. Секретаршу Германа звали Аллой, она была моей ровесницей и тоже блондинкой, но на этом наши схожести кончались. Алла была выше меня на полголовы, с аппетитными округлостями везде, где положено их иметь, и устойчивыми привычками. Некоторые из ее привычек были вполне безобидны, такие, как привычка носить короткие юбки и кофточки с глубоким декольте даже зимой. Но вот ее привычка то и дело повышать и без того звучный голос, так что аж в ушах звенело, мне крайне не нравилась. Бороться с этой напастью можно было только одним способом — не обращать на Аллу внимания, не перекрикивать же ее, тем более что, если бы я даже захотела это сделать, мне понадобился бы мегафон. Пестов узнал о моей новой работе уже через два дня. Он позвонил мне днем, не застал, позвонил еще два раза и убедился, что днем меня дома нет, вот и пришел ко мне в гости вечером, заодно привел Валерика. Он играл с плюшевой собакой, а мы пошли на кухню пить чай. Интриган Пестов попробовал выспросить у меня о взаимоотношениях с Борисом, он всегда нюхом чуял наши размолвки, но я быстренько отбила все его атаки, тогда он стал выпытывать, где это я пропадаю? Скрывать мне было нечего, и я рассказала, как отправилась покупать себе булочку и что из этого вышло. На удивление он воспринял все с юмором, сказал, что по крайней мере мне не будет скучно, а две недели пройдут быстро.

На девятый день моей работы, когда я с головой ушла в компьютер, перед моим столом вдруг возник Герман Александрович, которого я, после первого его появления здесь, видела только мельком в коридоре. Я улыбнулась ему, можно сказать, профессионально и сообщила, что Ильи Андреевича нет и, когда будет, не знаю.

— Плохо, что он не сообщает, куда уехал и когда вернется. Вам, наверно, сложно с ним работать? Тяжелый характер у нашего Ильи Андреевича.

— О своих начальниках я говорю только хорошо или ничего, — перефразировала я известную поговорку.

— Прекрасное качество для секретаря. Да и вся вы ему под стать.

Мои глаза расширились от удивления, и я быстро спросила, пока он не вздумал добавить еще чего-нибудь столь же приторно-сладкого:

— В честь чего такой комплимент? И чем я буду обязана за него?

— Ну-у, Асенька! Неужели вы видите во мне такого корыстного человека, хотя если уж быть до конца откровенным, то кое-что мне от вас нужно.

Он с улыбкой смотрел на меня, видимо ожидая моих расспросов, но я молчала, ведь это ему нужно, а не мне, вот пусть и выкладывает, зачем явился сюда, да еще в отсутствие Ильи. Насладившись моим молчанием, Герман продолжил, но мне показалось, уже не так уверенно:

— Вы всегда такая серьезная, Ася! Время от времени надо позволять себе расслабиться, и именно это я хочу вам предложить. Я собираюсь сегодня вечером в ресторан, не откажетесь ли вы сопровождать меня?

— Сегодня? Хорошо. Где и во сколько мы встретимся?

— Ну вот и умница! О времени и месте я сообщу вам позднее, часа через два, по телефону. Ресторан я еще не выбрал, но можете быть уверены, что он будет хороший и вам понравится.

— Очень надеюсь на это.

Он ушел, а я задумалась, правильно ли поступила, согласившись пойти с ним? Если я в течение короткого разговора едва выношу этого позера, то что же буду делать в ресторане? Хотя, может, там он раскрепостится и скажет что-нибудь такое, что даст возможность яснее понять, что же происходит в фирме, куда меня нечаянно занесла судьба.

Глава 24

СДЕЛКА ВЕКА

После работы я сразу поехала домой, надо было успеть собраться в ресторан. Первым делом я полезла в душ и только успела выйти, в дверь позвонили. О, только бы не Борис! Две недели не показывался, звонил лишь однажды, сказал, что очень занят, и если теперь он решил появиться в столь неподходящий момент, то я просто взвою! Выть не пришлось, потому что это был Пестов. Я забеспокоилась.

— Случилось что-нибудь? Как Нина Федоровна? Как Валерик?

— Нет, не волнуйся, все в порядке. Валера и Нина здоровы и веселы. Просто я несколько дней не видел тебя, а сейчас углядел из окна, как ты выходишь из машины, вот и решил навестить тебя, так сказать, по-соседски. Но теперь вижу, что не угадал с визитом, ты, кажется, куда-то собираешься?

— Вы правы, собираюсь. Я иду в ресторан с Германом Александровичем, заместителем директора.

— Это с тем лощеным красавчиком, о котором ты рассказывала? Да он же тебе не очень-то понравился? Или ты уже изменила о нем свое мнение?

— Если изменила, то в худшую сторону.

— Вот даже как! Так зачем же идешь, от скуки?

— Нет, из стратегических соображений. — И я рассказала ему о противостоянии директоров, о дурацком поведении коллектива и о том, насколько все это меня раздражает и интригует одновременно.

Пестов задумался.

— То, что ты мне сейчас поведала, действительно довольно любопытно, ситуация у вас там неординарная. Я попробую стороной узнать, что за собака там зарыта.

— О’кей! Но только осторожно, не спугните моих птичек.

— Не учи отца е…! — последовал хлесткий ответ.

Я обернулась и пристально вгляделась в его лицо, грубым он бывал часто, но нецензурно при мне выражался крайне редко, значит, что-то все-таки случилось. Заметив мой вопросительно-тревожный взгляд, Пестов нехотя вымолвил:

— Все-то ты видишь. Ну да, случилось — Маринка, дурища, опять из клиники сбежала! Нет, видно, от наркоты ей и помереть суждено! Таня ищет ее, но пока безуспешно. Но это уже привычная боль, почти притерпелся. Ты не обращай внимания, собирайся, а то вдруг не дождется тебя твой петух индейский.

— Дождется, куда он денется, — отмахнулась я, провожая его до двери.

Но после его ухода все же заторопилась. Сегодня я решила надеть Аськины вещи, в последнее время я избегала их трогать, но сейчас подумала: а, собственно, почему? Лежат без всякой пользы. Я выбрала платье мягкой шерсти насыщенного вишневого цвета, длина до колена, небольшой разрез на боку, сильно обтягивающее. Посмотрела на себя в зеркало: то, что доктор прописал! Под цвет платья сапоги, сверху песцовый полушубок. Готово — да здравствую я! И пусть завидуют, если кто хочет!

Ресторан был большим, но шумно не было, тяжелые ткани портьер, почти сплошь скрывающие окна и стены, поглощали звук.

— Я изумлен и восхищен! — сказал мне мой спутник, целуя руку и усаживая за стол.

— Чем же, позвольте узнать? — протянула я лениво, входя в роль хищной кошки.

— Всем. Вашей машиной, вашими мехами, вашим платьем, но прежде всего вами, моя дорогая!

Я улыбнулась, благодаря за комплимент.

— Заказывайте, что хотите, сегодня я исполню все ваши желания.

Я выбрала карпа по-царски, сырное суфле и салат с курятиной и специями, из напитков — минералку. Повернувшись к Герману, я пояснила:

— Я не пью спиртного.

— Как, совсем?

Лицо у него вытянулось, я сочувствующе ему улыбнулась:

— Понимаю вас. Невесело пить в одиночестве, ну уж как-нибудь перетерпите это сегодня.

Себе Герман заказал водку под жаренное на решетке мясо с кровью. Выпив водки, он слегка повеселел. Разговор у нас перескакивал с одного на другое, как часто бывает у людей, которые еще плохо знакомы, общих тем для разговоров пока нет, вот и затрагивают разные темы, изучая интересы и пристрастия друг друга. Когда принесли кофе, он спросил меня:

— Как давно вы знакомы с Ильей Андреевичем?

Я засмотрелась на молодую красивую пару, танцующую медленный танец недалеко от нас. Их вид разбередил мне душу, ведь и я могла вот так танцевать здесь с Борисом, а не сидеть за столом с человеком, который мне не нравится и которому не нравлюсь я. Наконец я опомнилась, что от меня ждут ответа.

— Извините, я засмотрелась на эту пару, хорошо танцуют. Мы знакомы десять дней.

— Не может быть! Я почему-то решил, что вы давно знаете друг друга. А с Лидой Серовой вы подруги?

— Нет, мы виделись всего один раз. Вы, наверное, хотите выяснить, как я устроилась на эту работу? Совершенно случайно, да и работа временная, еще неделя-две — и меня поминай как звали.

Герман посмотрел на меня недоверчиво. Но тут же спохватился и натянул на лицо любезную улыбку. Было видно, что его мысли где-то далеко. Я заговорила с ним о работе, задала несколько вопросов, на которые он ответил машинально, потом очнулся и спросил, не хочу ли я еще чего-нибудь. Подошел официант, и через пять минут на стол лег счет. Герман его долго изучал, вид у него был недовольный, хотел что-то сказать, но передумал и отсчитал требуемую сумму, практически не дав чаевых. Мы пошли к выходу, я удивлялась про себя искусству официанта, сумевшего выразить презрение, не двинув ни единым мускулом лица. Вдохнув на улице морозного воздуха, я порадовалась, что сейчас мы расстанемся, но не тут-то было. Герман попросил его подвезти. Всю дорогу меня не оставляла глупая мысль, что, потратившись в ресторане, он теперь экономит на такси. Сев в машину, он как-то сразу повеселел и теперь разливался соловьем, а на полпути вдруг сказал:

— Может быть, Ася, вы пригласите меня домой на чашечку кофе?

— Извините, но как-нибудь в следующий раз, сегодня я устала, — ответила я с любезной улыбкой, твердо зная, что следующего раза не будет. По-моему, и он это знал.

Когда я довезла его до дому, он не удержался и спросил:

— И все же я не пойму, какая нужда вам работать, да еще секретаршей?

— Нужда самая обычная, как и у всех — деньги. Спасибо за вечер, спокойной ночи!

Дома, снимая макияж с лица, я ломала себе голову над тем, чего же этот Герман так боится? Подсидеть его я никак не могу, слишком у меня ничтожная должность, да и та не моя. Уже ложась в постель, я пришла к выводу, что он, видимо, решил, что я человек Ильи, и пытался нащупать подходы. Простое объяснение, что он обычный бабник, не пропускающий ни одной юбки, я сразу отвергла: слишком вялым было его ухаживание, да и в глубине души я чувствовала, что совершенно ему не нравлюсь, что, впрочем, не задевало меня.

На следующее утро я, придя на работу, сразу стала хлопотать насчет кофе: шеф часто не успевал дома позавтракать. Ко мне заглянула одна из сотрудниц, с которой мы болтали иногда, и сообщила, что пришла разносчица с корзиной рогаликов и пышек. Это было очень кстати, я взяла кошелек, пакет и спустилась вниз. К разносчице уже выстроилась очередь. Передо мной остался один человек, когда в холл, словно корабль, вплыла Алла. Я оглядела ее фигуру и подумала, что ей только пышки есть. Но та пришла не за пышками, а за скандалом. Только я сказала продавщице, каких мне изделий и сколько, Алла дернула меня за рукав и, когда я повернулась к ней, заговорила громко, не стесняясь того, что кругом сотрудники:

— Послушай, ты, факирша на час! Я вижу, что ты раскатала губы на Германа. Заруби себе на носу: у тебя ничего не выйдет, даже и не думай! Это он просто так ходил с тобой вчера, чтобы посмеяться, он на таких замухрышек, как ты, время тратить не будет!

Я протянула продавщице деньги, та взяла и, отсчитывая мне сдачу, полюбопытствовала, кивая на Аллу:

— Чего это она так разошлась? Отходя от нее, я бросила:

— Не обращайте внимания, на эту женщину иногда находит, и она начинает заговариваться.

В очереди засмеялись, у женщин конторы Алла не пользовалась симпатией, потому что пользовалась ею у мужчин, да еще хвасталась этим и задирала перед всеми нос. Алла на какое-то время растерялась, но быстро опомнилась, забежала вперед и расставила руки, словно играя со мной. Ну что ж, играть так играть, я поднырнула под ее руку и пошла к лестнице, с которой только что спустились две сотрудницы и отрезали путь ко мне этой полоумной.

Когда я вошла к шефу в кабинет с чашкой кофе и ватрушкой на тарелочке, он задумчиво окинул меня взглядом, хотел что-то спросить, но промолчал, и все же, когда я пошла к двери, он решился заговорить:

— Это правда, что вы ходили вчера в ресторан с Германом Александровичем?

— Да, ходила, но меня удивляет, что вы второй человек сегодня, кто говорит об этом. Не пойму, как это могло стать известно, если я никому ничего не говорила? Нас кто-то видел в ресторане? Может быть, вы?

— Мне об этом только что сказал сам Герман Александрович по телефону, а поскольку разговор у нас был сугубо деловой, то я даже не знал, как реагировать на такое странное сообщение. Потому и спросил у вас, хотя, конечно, вы имеете право в свободное время ходить куда угодно и с кем угодно. Вы мне подготовили запрос, о котором я вам вчера говорил?

— Да, вчера еще, — машинально ответила я, пытаясь оправиться от удивления и размышляя о том, что за странную политику ведет Герман?

Я так углубилась в свои мысли, что забыла выйти из кабинета и очнулась от недовольного голоса шефа:

— Что вы встали, почему не идете работать? И принесите запрос, он мне нужен срочно.

— Сейчас принесу, а встала я потому, что ломаю голову над вопросом: что нужно от меня вашему заместителю? Вчера он пригласил меня только для того, чтобы расспросить о наших с вами отношениях, и, кажется, очень расстроился, что никаких отношений нет. А сегодня он всем рассказывает о нашем вчерашнем походе, странное поведение и странный человек, у него все в порядке с головой?

— За его голову вряд ли стоит волноваться, с ней все в порядке, а кому еще он рассказал?

— Да этой ненормальной Алле, своей секретарше, она мне сейчас внизу скандал по этому поводу закатила, не фирма, а филиал дурдома, право слово!

Я вышла и, взяв запрос, вошла снова. Мне показалось, что шеф смотрит на меня более человечно, как-никак мы поговорили о чем-то, кроме бумаг и работы.

Вечером я пересказала все происшедшее Пестову, который зашел полюбопытствовать, как я вчера сходила в ресторан.

Алексей Степанович нахмурился:

— Даже не знаю, друг ты мой Ася, что тебе посоветовать. Не нравится мне все это, и этот твой Герман в особенности. Чувствует мое сердце, темная он лошадка, а главное, что способен на всякие пакости. Может, тебе уйти?

— Нет, Алексей Степанович, я обещала поработать, пока Лида не выйдет, а свои обещания нужно выполнять, правда? И, кроме того, вы будете надо мной смеяться, но мне жаль Илью, он явно попал в болото и не знает, как оттуда выбраться. А ведь человек вроде бы неглупый и работать умеет.

— Ну вот, уже и жалко, экая ты жалостливая. Меня небось ни на мгновение не пожалела, а тут пожалуйста. Да и чем ты ему поможешь, а может, ты в него влюбилась?

— Вам, Алексей Степанович, чья бы то ни было жалость нужна не больше, чем коту второй хвост. Вы вполне способны из любой передряги вылезти и еще кому-нибудь помочь, если расположены к нему конечно, потому что вы человек сильный. Я в своего шефа не влюблена, а он презирает всех женщин, видно, было что-то в его жизни нехорошее, с чем он не справился, и в этом нехорошем явно была замешана женщина.

— Ясное дело, как же без женщин? Где какая пакость, то уж непременно какая-нибудь бабенка затесалась. Информации по этой фирме у меня нет, слышал краем уха, что дело закручено довольно высоко, а это самое пакостное. Понимаешь, о чем я?

— Понимаю, но что-то мне сомнительно. Ведь не бог весть какая фирма. Все довольно заурядное — и дела, и люди.

— То, что заурядное, ничего не значит. Но мне вот что пришло в голову: а какие договора проходили по фирме в последнее время, кем визировались и в каких инстанциях?

Я посмотрела на него неодобрительно и покачала головой.

— Забеспокоилась, что я тебя на экономический шпионаж толкаю? Не волнуйся, моих интересов в этой сфере нет, просто надо как-то подобраться к этой шкатулке с секретами, мы в одной команде или нет?

Нехотя я пересказала ему все, что знала.

В конторе последние дни наблюдался ажиотаж, грядет «сделка века», сострил кто-то, и в том, чтобы она состоялась, заинтересованы все. Парадокс заключается в том, что совершает эту сделку Илья, которого все терпеть не могут, но в данном конкретном деле молиться готовы за его успех. Главбух сказала мне, что сегодня звонила Лида, через два дня ей снимут гипс, но рука все еще болит. Значит, все произойдет почти одновременно — и заключение сделки, и возвращение Лиды в строй. Как тут без меня будет Илья?

Все произошло не совсем так, как я думала. Заключение сделки прошло как по маслу, без сучка без задоринки, а вот возвращение Лиды не состоялось. Гипс сняли, сделали рентген, и выяснилось, что рука срослась неправильно. Бедная женщина, теперь ей будут ломать руку, а потом опять накладывать гипс! Илья Андреевич, после моих подталкиваний, все-таки решился и заказал банкет в ресторане, правда недорогом, но это не важно, главное — чтобы коллектив убедился, что и новый босс не совсем уж сухарь. На банкет пришли не все. Сначала все держались скованно, но потом выпили по первой, по второй и понеслось! Я оглядела собравшихся: Германа не было, а стало быть, не было и Аллочки, из бухгалтерии не пришла Светлана Михайловна, а вот Катя, так люто ненавидящая Илью и меня с ним за компанию, пришла, смеется и строит глазки молодому программисту. Я улыбалась всем, даже мускулы лица заныли, но на душе были холод и печаль. Когда я сегодня зашла домой после работы, чтобы переодеться, позвонил Борис. Только я хотела позвать его с собой на банкет, он сразу охладил мой пыл:

— Ася, я долго не звонил тебе, все думал: почему у нас с тобой ничего не получается? И решил, что нам надо некоторое время не видеться, немного остыть друг от друга, ты так не считаешь?

— Нет, я так не считаю, но это уже не важно, достаточно того, что так считаешь ты. Что ж, пусть будет так, как ты хочешь.

Надо же, думала я, ковыряя вилкой салат и продолжая машинально улыбаться окружающим, не звонить три недели и позвонить только для того, чтобы сказать такую холодную рассудочную чушь. Он еще остыть хочет, да куда уж дальше, и так как айсберг! В это время оркестр в зале заиграл, видимо, по чьей-то просьбе «Айсберг», я хмыкнула от такого совпадения и вдруг услышала рядом с собой:

— Разрешите вас пригласить?

Передо мной стоял Витюша Марков, самый молодой из начальников отделов, наши дамы от него млели. Я подала ему руку, и мы влились в круг танцующих. Он танцевал легко и непринужденно, слава богу, и я умела танцевать, а то в последний момент спохватилась, вдруг не умею? Потом меня пригласил шеф, мы протанцевали с ним два танца, он слегка раскрепостился и был в хорошем настроении. Во время второго танца, когда мы еле передвигали ноги под медленную, тягучую музыку, я почувствовала покалывание в затылке. Резко обернувшись, увидела, что за мной наблюдает какая-то женщина с такой массой жгуче-черных кудрей на голове, что они казались искусственными. Лица я не успела разглядеть, она быстро скрылась, только волосы.

В начале одиннадцатого я решила ехать домой, перед уходом подошла попрощаться с шефом и поблагодарить за праздник. Он стоял, окруженный стайкой женщин, еще неделю назад плевавшихся при одном упоминании его имени, а теперь изо всех сил старающихся очаровать начальника. Когда я разговаривала с ним, в толпе опять мелькнула женщина с копной черных волос — и тут же затерялась. Домой я приехала около одиннадцати, немало возбужденная открытием, что за мной наблюдает какая-то женщина, а догадка по поводу того, кем бы она могла быть, и вовсе взвинтила меня донельзя. Мне хотелось позвонить Алексею Степановичу и рассказать ему обо всем, но я одернула себя. Нельзя же докучать ему без конца, он и так слишком нянчится со мной. Да и время уже позднее. Только я доказала себе все это, как зазвонил телефон — это был, конечно, Пестов, легок на помине!

— А я, представьте себе, думала о вас, — выпалила я с ходу.

— Приятно слышать! Но звоню я, чтобы пригласить тебя завтра с нами на дачу.

— На дачу? Как на дачу? Зима же.

— Ну и что? Дача теплая, обогревается, у нас там и лыжи и санки есть, Валерку покатаешь и сама покатаешься. Ну что, поедешь?

Мне вдруг страшно захотелось поехать с ними, увидеть зимнюю природу, развеяться и отдохнуть. Но кое-что не давало мне покоя, и я осторожно спросила:

— А Нина Федоровна не будет против?

— Ася, ты меня удивляешь, почему она должна быть против? Она сама предложила мне пригласить тебя.

— Я с удовольствием! Наверно, мне лучше ехать на своей машине, во сколько выезжаем?

— Вот это другой разговор. Выезжаем в девять. Только оденься потеплей. А что это ты вдруг на ночь глядя думала обо мне, случилось что?

— Ничего такого, что не могло бы подождать до завтра.

Я приготовила вещи на завтра и полезла в ванну. Намыливаясь душистым гелем, я думала о том, что Пестов чувствует и понимает меня с полуслова и даже вообще без слов, в отличие от Бориса.

Утро было морозным и солнечным, мы быстро распределились по машинам, Валерика я взяла к себе, поэтому время в дороге пролетело незаметно. Дача встретила нас теплом камина, запахом березовых дров и свежеиспеченных булочек с ванилью и изюмом. Это были лучшие в мире запахи! Выпив наскоро кофе с булочками, достали лыжи и стали собираться на прогулку. Валерик похвастался, что хорошо ходит на лыжах, его дедушка научил. Видимо, я была раньше спортивной девушкой, потому что сразу пошла уверенно. Потом Валерик устал, снял лыжи, мы оставили его под присмотром Нины Федоровны и шофера, а сами с Пестовым покатили в ближайший сосновый лесок. Я шла неспешным шагом, смотрела на заснеженные деревья, на солнце на бледно-голубом небе, дышала чистым воздухом и не могла надышаться.

— Ну что, правильно я сделал, что вытащил тебя сюда?

— Да! Сто раз да! Вы просто молодец, это именно то, чего мне так не хватало. Вы так обо мне заботитесь! Мне тепло от этой заботы, но и стыдно, что я ничем ее не заслужила.

— Э, да ты что-то рассиропилась сегодня. Видно, что-то у тебя не так, признавайся, какие кошки у тебя на душе скребут?

— Ну, одну кошку, вернее, кота вы хорошо знаете, не будем о нем говорить. Лучше скажите, удалось вам что-нибудь узнать о моей фирме?

— Кое-что, девочка, кое-что. Как я и предполагал, каша заварена была довольно высоко, каша крутая. Илья Андреевич, шеф твой, увяз в ней по самую маковку, сам он оттуда не вылезет, не те у него возможности. Может быть, есть у него кто-то из близких или друзей, причем достаточно влиятельный и сильный, тогда он выкарабкается, если нет, то утонет, — это вопрос нескольких месяцев.

— Не думаю, что у него кто-то есть, вы не могли бы ему помочь?

— Если бы он был моим родным братом и если бы я очень любил его, то может быть, заметь — может быть, — я бы полез в эту передрягу, а так нет. Извини, но слишком большой риск. Что, разочаровал я тебя? Ты-то хотела бы видеть меня этаким рыцарем без страха и упрека, верно?

— Нет, неверно. Время Ланселотов прошло, да и нужно самой быть хотя бы принцессой, чтобы чувствовать себя уверенно рядом с таким безупречным человеком. А я не принцесса, и у меня куча всяких недостатков, так что я не разочаровалась в вас. Но Илью мне жалко, черт принес меня в эту фирму! Да, забыла спросить: а как Герман во всем этом замешан?

— Подробностей никаких не знаю, да и знал бы — не стал бы сообщать. Тебе не влезать в эти проблемы надо, а, наоборот, вылезать, надо срочно уходить оттуда. Лучше всего, если ты скажешь в понедельник шефу, что нашла себе постоянную работу и уходишь, в конце концов, он приглашал тебя на две недели, а прошло уже три, ты имеешь полное моральное право уйти. Как только разделаешься с этой фирмой, поговорим о новой работе, я нашел для тебя одно место, не уверен, что оно тебя заинтересует, но поговорить ведь можно? А какие другие кошки?

— Кошки?

— Ну да, ты сказала, что об одном коте говорить не будем, значит, есть и другие.

— Да это ерунда, конечно. Вчера я разволновалась сама не знаю отчего, устала, наверно, а здешняя природа действует на меня так умиротворяюще, что я понимаю — ничего не случилось.

— Ну и что это за ерунда?

— Вчера на банкете за мной следила какая-то женщина, насколько я могла понять, я не знаю ее, во всяком случае не помню. Она брюнетка, кудрявая, волос так много, что смотрятся как-то ненатурально, может быть, неудачный парик? Я видела ее два раза мельком, она быстро скрывалась, вот и все.

— Нет, не все! Ты ведь подумала, что это Юлька, потому и разволновалась. Юлька, которую ты не узнала, ведь так?

— Да, вы правы. Я действительно так подумала. А что еще можно подумать? Некому больше за мной следить и некому мной интересоваться.

— Это если исходить из того, что мы знаем, а знаем мы мало. Не торопись с выводами, но настороже, конечно, будь, это никогда не помешает. Скоро уже приедет твой маленький адвокат, у него должны быть достаточные сведения о тебе.

Дома нас ждал обед, на который все накинулись, как голодные волки. После обеда разморенный Валерик уснул. У Пестова были какие-то дела, он ушел в кабинет. Мы остались с Ниной Федоровной в гостиной. Сначала болтали о том о сем, потом в разговоре получилась пауза, и мне показалось, что Нина Федоровна настороженно смотрит на меня. Я не выдержала и приступила к теме, которую давно хотела прояснить, хотела, но боялась.

— Нина Федоровна! Я знаю, что вы думаете обо мне, но это неправда. Я никогда не имела с Алексеем Степановичем интимных отношений. Мы часто видимся, он заходит ко мне, но мы не любовники.

— А-а! Вот что тебя грызет. Я-то думаю, что это ты так странно смотришь на меня? Успокойся, я никогда о тебе так не думала. В тебе есть стальной стержень, ты независимый человек, поэтому я была уверена, что ты не сдашься на его милость. Есть у него сейчас любовница, он ведь не может без женщин и предпочитает молодых, видно, не скоро еще угомонится. Хорошо, хоть сюда ее не привозит, а то как вспомню несчастную Милу, мне аж плохо делается. А про Марину он тебе говорил? Она ведь сама вернулась и сама захотела продолжить курс лечения! Господи, хоть бы она вылечилась!

Я знала, что Маринка вернулась не сама, ее отыскала Таня в какой-то мерзкой загаженной квартирке, правда, лечиться и в самом деле она захотела, вот только вопрос, на сколько этого желания хватит? Но Нина Федоровна мать, а матери всегда, даже в самых безнадежных случаях, хочется верить в своего ребенка.

Глава 25

МИДИЯ

В понедельник в конторе царило оживление, сотрудники обсуждали «сделку века» и пятничный банкет. Оптимисты пытались подсчитать суммы премий, которые они получат. Я маялась необходимостью сказать шефу о своем уходе, мне отчего-то так не хотелось этого делать. Пестов прав, пора мне уходить, немного поработала, помогла Илье наладить отношения с коллективом, и хватит. Я все это отлично понимала, но, тем не менее, испытала облегчение, когда все-таки заговорила с шефом на эту тему, а он попросил меня остаться еще на одну неделю, пока не подготовят мне замену. Я согласилась.

«Замена» пришла во вторник. Люся была нашей же сотрудницей, числилась техником, так что в зарплате ничего не теряла. Она объяснила мне, что договорилась с Ильей Андреевичем поработать здесь, пока Лида болеет, а когда Лида выйдет, вернется в свой отдел.

— Ведь неплохо изучить еще одну специальность, правда?

Я согласилась, что это и вправду неплохо. Люся стала прилежно изучать премудрости секретарского дела, я ободряла ее, говоря, что в этом деле нет ничего сложного и оно нисколько не труднее того, что она делала до сих пор, просто надо быть внимательной. И еще одна особенность: придется приноравливаться к характеру шефа, характер у него так себе, рычит иногда, но пусть она не смущается этим, делает свое дело и не обращает внимания на его взбрыки.

— Ой, ты знаешь?! Ничего, что я на «ты»? Я сначала думала, что он такой сухарь, такой злюка, а теперь пригляделась, а он в общем-то и ничего, не дуся, конечно, но такой, средненький.

Я улыбнулась, подумав, что взгляды в нашем коллективе на начальство стали усложняться, были полярные: сухарь и дуся, теперь появилось — средненький. Вслух я сказала:

— Значит, говоришь, миди?

— Почему миди? — не поняла Люся.

— Миди — это и есть средний.

— Миди! А ты знаешь, звучит. Так и буду теперь его звать.

К концу дня вся контора звала шефа «миди», за глаза конечно. Что-что, а сарафанное радио работает у нас быстро. Прозвище в таком виде продержалось всего сутки, а уже в среду с утра какой-то остряк переделал «миди» в «мидию».

Люся таким нововведением была очень недовольна.

— Ну вот, мидия какая-то! Миди — это средний, очень ему подходит, а мидия — что еще за штука такая?

— Люся, ты напрасно расстраиваешься, не знаю, кто переделал прозвище и сделал ли он это случайно или со смыслом, но смысл в этом есть. Мидия — это моллюск, он находится в ракушке, его оттуда достают и едят.

— Ну и в чем смысл, не понимаю?

— А ты подумай, пока мидия в ракушке, она никому не нужна, твердый камешек и все, а если ракушку открыть, то достанешь деликатес.

— А ведь и вправду! Надо же! Он у нас пока еще не деликатес, но, может, еще будет?

«Вряд ли ему стоит быть деликатесом, сразу съедят», — мелькнуло у меня в голове.

В четверг с утра я столкнулась в вестибюле с Аллой. Что она мне преподнесет на этот раз? И действительно, преподнесла: она мне улыбнулась, я едва на ногах устояла от изумления!

— Рада тебя видеть, Ася! — добила она меня своей любезностью. — Мы с тобой не очень ладили, но это все в прошлом. Мы ведь цивилизованные люди?

— Конечно, — подтвердила я, пряча усмешку, мне было любопытно, что она от меня хочет.

— Надо нам с тобой в знак примирения что-нибудь выпить.

— Выпить? Но я не пью.

— Но ведь я говорила не о спиртном, не обязательно же пить вино, можно квас или чай.

Я пожала плечами, раздумывая, где она этот квас или чай собирается со мной пить? Придя к себе, я увидела улыбающуюся Люсю за компьютером, она делала успехи и радовалась этому, как ребенок. В дверь заглянула Катя из бухгалтерии и сказала, что через час можно будет прийти получить деньги. Вряд ли это относилось ко мне, поскольку я работала без оформления, надо бы выяснить у шефа, но он звонил, что задержится. Может, главбух что-нибудь об этом знает, должна же я получить деньги за работу! Поерзав еще несколько минут, я решила пойти в бухгалтерию, Люся и без меня справляется и делать пока нечего. Главбуха я встретила в коридоре, она откуда-то шла.

— Здравствуйте, Ася! Говорят, вы уходите? Жаль, жаль, я к вам уже привыкла.

Нас перебила Алла, она подошла к нам с пакетом, в котором просматривались две маленькие пластиковые бутылки с пепси-колой.

— Ася, ты скоро к себе пойдешь? Я вот воду тебе несу.

— Не знаю, не очень скоро, но там Люся.

— Ну ладно, я их тебе на стол поставлю, на тот маленький, где самовар стоит.

И она пошла по коридору, покачивая пышными бедрами, обтянутыми короткой красной юбкой. Валентина Ивановна спросила:

— Чего это она? Никак подлизывается? Я засмеялась:

— Вы правы, именно подлизывается. Говорит, давай выпьем воды в знак примирения.

— Господи! И чего только не придумает, когда хвост ей прищемили.

Я удивленно посмотрела на нее:

— Хвост прищемили? Когда? Я ничего не слышала об этом.

— Ну да, не ей, так шефу ее, этому надутому Герману Александровичу. Он-то думал, что сделка не состоится, а вот и просчитался.

— Не понимаю, какая ему выгода в срыве сделки? Наоборот, теперь он, как и все, что-то получит, — недоумевала я вслух, втайне сгорая от любопытства узнать что-нибудь о роли Германа в здешних делах.

— Понимаете, у нас все очень сложно. Раньше мы были государственной конторой, дела шли так себе, но шли. А потом нас сделали акционерным обществом, основной пакет акций остался у государства, небось в руках каких-нибудь чиновников повыше. — Тут она осеклась и оглянулась, в коридоре, где мы с ней все еще стояли, кроме нас, не было ни души. — А остальные акции можно было покупать частным лицам, у нас кое-кто купил, но так, по чуть-чуть, и навару от них пока никакого, вот, может, сейчас пойдет потихоньку. В общем, осталось довольно много акций, которые долго никто не покупал, мы чуть совсем не закрылись. Тут и подвернулся Илья, купил все, что оставалось, процентов тридцать пять, так что после государства он основной держатель акций, а стало быть, и совладелец фирмы. Уж откуда он такой богатый выискался, на чем разбогател, не знаю. — Валентина Ивановна переждала, пока Алла не прошла мимо нас в обратную сторону, и продолжила: — А Герман к нам от государства поставлен. Поскольку Илья спас фирму, деньги немалые вложил, ему вроде как уважение оказали, он стал директором, а Герман — заместитель, но ведь основной пакет у государства и Герман от государства, вот он и распускает хвост. Тем более, что Илью сразу невзлюбили. После прежнего-то директора он слишком жестким показался, да еще и богатый, вот богатства-то ему и не могли простить. Ой, заболтались мы тут с вами, а вы чего от меня хотели? Вы ведь ко мне шли?

Я объяснила ей свою проблему. Подумав, она сказала, что, наверное, платить мне будет сам шеф, но, сколько мне положено, она сейчас может посчитать, и мы вошли в бухгалтерию. Светлана Михайловна почти тут же вышла, Катька где-то бегала, и нам никто не мешал. Подсчеты заняли считаные минуты, но вот причитающейся суммы я так и не узнала.

Дверь бухгалтерии широко распахнулась, влетела Катька с перекошенным лицом и закричала:

— Ася! Ася! Там «мидия» умирает!

Мы сорвались с места и побежали, я обогнала всех и влетела в кабинет, где на полу лежал Илья с посиневшим лицом, а возле стола стояла бледная как мел Люся, готовая в любую минуту упасть в обморок.

— «Скорую» вызвала? — спросила я у нее.

— Да, и милицию тоже.

Я хотела спросить, зачем нам сейчас милиция, но было не до того. Я стала делать Илье прямой массаж сердца, с силой надавливая на грудную клетку, — вроде бы помогло, пульс стал прощупываться. Я распустила ему узел галстука и расстегнула рубашку, приоткрыла форточку, что делать еще, я не знала, но тут пришли врачи, а за ними и милиция. Услышав от медиков, что человеку стало плохо с сердцем, милиция вроде бы собралась уходить, но маленькая, дрожащая Люся выступила вперед и удивила всех:

— Не знаю, с сердцем у него или еще что, но только его отравили, и я знаю кто! — Она показала на пустую бутылочку из-под пепси-колы, стоящую у шефа на столе, тут уж побледнела я.

Шефа унесли на носилках, слава богу, не накрытого с головой, значит, жив пока. Мы вышли в секретарскую, где я сразу села, ноги не держали меня. Милиция попросила Люсю рассказать все сначала и по порядку. Люся уже оправилась от испуга и бойко начала:

— Ася, вот она, ушла, я работала на компьютере, и вдруг пришла Алла, секретарша заместителя директора Германа Александровича Гмыренко. Я очень удивилась, она сюда никогда не ходит, потому что Асю терпеть не может. Я спросила, что ей надо, но она рявкнула на меня, что это не мое дело, достала из пакета две бутылки пепси-колы, поставила их вот сюда и ушла. Потом приехал директор, прошел к себе, но через несколько минут подошел ко мне и спросил, где Ася. Я объяснила ему, что она пошла в бухгалтерию, и он собрался вернуться к себе, но тут увидел эту воду и спросил, почему она тут стоит. Я сказала, что не знаю. Тогда он взял одну бутылку и ушел в кабинет, но дверь неплотно закрыл, он часто так делал. Прошло несколько минут, мне вдруг показалось, что из кабинета раздаются странные звуки, будто кто-то громко икает, а потом вроде как свист какой-то. Я окликнула шефа, он молчал, я испугалась и заглянула в кабинет. Шеф стоял возле стола, весь синий, пытался вдохнуть, при этом получался свист, потом захрипел так страшно и вдруг упал, — это быстро все случилось, быстрее, чем я рассказываю. Я выбежала и увидела Катю из бухгалтерии, она ко мне пришла, я велела ей позвать Асю, потому что шеф умирает, а сама вызвала «скорую» и вас. Вот и все.

— Значит, вы утверждаете, что эта Алла отравила вашего директора?

Не знаю, что собиралась сказать на это Люся, но тут вмешалась я:

— Если Алла и собиралась кого-то отравить, то меня, вода предназначалась мне.

— Откуда вы знаете? Вас же здесь не было, — живо повернулся ко мне милиционер, который был постарше.

Я пересказала ему наш разговор с Аллой сначала в вестибюле, потом в коридоре возле бухгалтерии. Он очень заинтересовался и спросил, может ли кто-то подтвердить мои слова.

— В вестибюле слышал кто-нибудь наш разговор или нет, я не знаю, а в коридоре рядом со мной стояла Валентина Ивановна, наш главбух, она может подтвердить. Но дело вот в чем: мы же не знаем, содержится ли что-то вредное в воде, может быть, у шефа просто сердечный приступ?

— С этим разберемся. Воду сдадим на экспертизу, по поводу вашего шефа свое слово скажут медики, вы же ответьте мне вот на какой вопрос: если вода предназначалась вам и стояла в вашей комнате, то почему ваш шеф взял ее?

— Точно знать не могу, это знает лишь он сам, я выскажу лишь предположение. Во-первых, Люся на вопрос шефа, что это за вода, ответила, что не знает, во-вторых, шеф любит пепси-колу и, в-третьих, бутылки стояли на маленьком столике, где самовар, из которого пью не только я, иногда он сам подходит и наливает себе, когда я очень занята. Он мог решить, что это вода для него.

Задав еще несколько вопросов, милиция ушла, прихватив с собой пустую и полную бутылки пепси-колы. День тянулся необычайно медленно, казалось, что он никогда не кончится, я ничем не могла заняться, да и работы практически не было. Можно было бы уйти, но я все надеялась, что позвонят из милиции или больницы, сообщат, что у шефа обычный сердечный приступ и ему уже лучше. В общем, я ждала и дождалась. За час до конца работы пришла милиция и увела с собой Аллочку, которая вопила на весь коридор как резаная, что она ничего не знает и ни в чем не виновата. Моя надежда, что все как-нибудь обойдется, с треском рухнула. Дома, походив из угла в угол, я набрала номер мобильного телефона Пестова, застала его еще на работе и попросила, как только освободится, заехать ко мне.

— С тобой что-нибудь случилось, ты как-то плохо говоришь? Я скоро заканчиваю, потерпишь?

— Да, конечно, мне морально плохо, не физически, потерплю.

— Пожалуй, мне стоит поторопиться, жди, скоро буду.

Когда Пестов вошел и увидел мое лицо, то понял, что стряслось что-то не шуточное, и попытался подбодрить меня:

— Что случилось у самой отважной девушки в мире? Опять где-то маячит Юлька? В таком случае мы ей быстро ножки выдернем, головку открутим, больше маячить не будет!

Я вдруг, совершенно неожиданно, подумала: интересно, что за любовница у Пестова? Но загнала эту мысль поглубже и произнесла:

— Садитесь, Алексей Степанович, сейчас чаю заварю, а то я еще не ужинала, не смогла.

Увидев, как у меня трясутся руки, он негромко присвистнул, но промолчал. И лишь когда я выпила чашку чаю и пожевала что-то по его настоянию (сам он к чаю не притронулся), мягко сказал:

— Выкладывай, девочка, свои беды, надеюсь, это не Борис тебя обидел? Если да, то на этот раз я им займусь.

— Борис совершенно ни при чем, и я не обижена, я испугана. Илья Андреевич, мой нынешний шеф, при смерти, похоже на сильный сердечный приступ, но приступ этот случился не сам по себе, а оттого, что он выпил отравленную воду.

— Что?! Ты уверена? Рассказывай все по порядку, постарайся не упустить ни одной, даже самой мелкой детали.

Я пересказала ему все, что случилось утром, от разговора с Аллочкой в вестибюле до опроса милиции. Передала и содержание моего разговора с главбухом; впрочем, это как раз мало заинтересовало его, — видимо, в отличие от меня, он знал все эти подробности. Но когда понял, что вода предназначалась мне, он выпрямился, лицо его побагровело, жилы на лбу вздулись. Это продолжалось недолго, он тут же пришел в норму, но передо мной сидел уже другой человек, совсем не тот, что был десять минут назад: глаза смотрели жестко, ноздри заметно раздувались, он напоминал хищника, идущего по следу. Пестов молчал, обдумывая услышанное, потом спросил:

— Ты сказала, что Илья любит пепси, кто еще мог знать об этом?

— Многие, он ведь демонстрировал свое пристрастие к этой воде на банкете в пятницу, правда, Аллы там не было. Но я не понимаю вашей заинтересованности, ведь вода предназначалась мне, а не ему.

— Из тех фактов, что нам известны, скорее всего тебе, но нельзя ведь исключить и другие, более сложные варианты. Послушай, тебе сейчас лучше не оставаться одной, пойдем к нам, а? Поиграешь с Валериком, пообщаешься с Ниной.

Идея эта не слишком воодушевила меня, но оставаться сейчас одной и в самом деле не хотелось, и я пошла. Не знаю, что им всем сказал Пестов и когда успел, но ко мне никто не приставал с разговорами. Валерик играл у себя в какую-то компьютерную игру, Нина Федоровна включила телевизор, пощелкала пультом и остановилась на канале «Культура», где показывали балет, домработница принесла чай с маленькими воздушными пирожными, которые таяли во рту. Пестов закрылся в кабинете, надо думать, что телефон у него сейчас раскалился от разговоров. Но ночевать у них я все же не осталась, ушла к себе. Уснула я быстро, и никакие ужасы мне не снились.

Утром выпила стакан сока вместо завтрака — есть совершенно не хотелось — и пошла на работу, хотя Пестов не советовал этого делать. Как всегда, он оказался прав, приходить в контору мне не следовало, хотя Люся мне обрадовалась, но она была, пожалуй, единственной. В кабинете шефа обосновался Герман, теперь он имел на это право, поскольку остался в конторе старшим по должности. Он бросил мне несколько реплик, суть которых сводилась к тому, что мне теперь здесь делать нечего и лично он против моего присутствия. Если бы с шефом было все в порядке, я получила бы столь необходимый конвертик с деньгами, а теперь мне никто и не собирался его предлагать. А ведь я проработала здесь месяц. Получалось, что фирма попользовалась мной, а потом выкинула за ненадобностью, даже не заплатив. Ну и халявщики! И вдруг на меня снизошло озарение: а ведь то же самое, только куда в большем масштабе, проделали с Ильей! Фирма шла ко дну, он ее спас, вложил в нее свои деньги, свои силы и ум, и теперь он уже не был нужен, а что делают с тем, кто не нужен? Убирают! Кажется, не подвел Пестова нюх: эта операция с отравленной водой была, скорее всего, многоходовой, и я была намечена отнюдь не главной жертвой. А еще более он прав в том, что все нити ведут наверх, именно там сидят кукловоды, а в фирме только куклы, включая Германа!

Я шла домой, а все эти мысли кружились роем в голове. Несчастная горластая Алла, она лишь жалкая пешка в чьей-то грязной игре, ее конечно же подставили, и подставил эту дурочку не кто иной, как ее любимый начальник Герман. Алла человек ума не блестящего, но не настолько же, чтобы незаметно подсунуть эти злосчастные бутылки, ходила с ними по всей конторе, привлекая к себе внимание, она явно не имела понятия, что вода отравлена. Да и что ей за интерес меня травить? Моральное удовлетворение? Никакое моральное удовлетворение не перевесит тюрьмы. Теперь понятно, зачем Герман приглашал меня в ресторан, а потом рассказал об этом Алле, именно для того, чтобы та устроила мне сцену ревности. Эта глупышка и в самом деле развлекала публику безобразной сценой, теперь и мотив покушения налицо, мотив старый как мир — ревность, и свидетелей хоть отбавляй. Разыграно все как по нотам. Правда, из моих рассуждений следует, что намеченная жертва целиком и полностью я, но это лишь на первый взгляд, да и потом, откуда мне знать, какие еще шаги будут сделаны? Дома я открыла шкатулку, взяла золотые украшения и положила их в сумочку. Машину быстро не продашь, да и зачем вообще ее продавать, когда я ею все время пользуюсь, лучше продать побрякушки, которые лежат без всякой пользы. Никаких колебаний у меня не было, в кошельке лежало двести рублей — и это все мои деньги. Если даже Пестов устроит меня на работу с понедельника, на что я буду жить месяц или даже больше, пока наконец что-то получу на новом месте? Я рассчитывала, что получу за серьги, браслет и колье приличную сумму, которая позволит мне пусть скромно прожить полтора-два месяца. Я ошиблась, денег за гарнитур отвалили гораздо больше, чем я ожидала, причем ювелир, купивший его у меня, был доволен, значит, рассчитывает при его продаже сорвать неплохой куш. Пусть себе срывает, ведь он и меня не обидел. По пути домой я заехала в магазин, ведь у меня снова были деньги, шиковать не стала, купила свежие фрукты и овощи, у меня все кончилось. С Пестовым мы встретились у моей двери. Я быстро приготовила салат и омлет, есть хотелось по-страшному, ведь целый день ничего не ела.

— Я вижу, ты повеселела, Ася? Как на работе, что слышно о шефе?

— Прошлась по морозу, нагуляла аппетит, садитесь и давайте перекусим, я просто умираю от голода! А на работе ничего. То есть, может быть, и есть какие-нибудь известия, но я не знаю, меня оттуда выгнали.

— Конечно же не заплатив?

— Конечно.

— Знаешь что? На этот раз ты возьмешь у меня деньги, не отвертишься. Ты же знаешь, что даю я их тебе без всякой задней мысли и отнюдь от этого не обеднею.

— Знаю, но у меня есть деньги.

— Врешь! Ох, Ася, Ася! Я ведь насквозь тебя вижу, нет у тебя денег.

— Плохо видите, деньги у меня есть, что, не верите? Могу показать.

— Покажи.

Я раскрыла сумочку и показала ему.

— Откуда?

— Золото продала. — Видя, что он разозлился, я быстро продолжила: — Ну что вы заводитесь из-за всякой ерунды? Оно мне было не нужно, я бы никогда его не надела.

Пестов понял, что я говорю правду, успокоился, принялся за омлет и сменил тему разговора:

— Мне звонил Сергей Львович, помнишь его? Наташа просит разыскать тебя, ты ей свой телефон не оставила, сказала, что сама позвонишь, но, видимо, не звонила, вот она и ищет тебя. А Сережа нервничает, говорит, что жена который день находится в возбужденном состоянии, а когда он хотел дать ей таблетку успокоительного, которое она всегда раньше принимала, она ее выкинула и заявила, что больше ничего принимать не будет. Он просто не знает, что и думать.

Я засмеялась и сказала, что Сергей Львович напрасно, как я полагаю, беспокоится, все хорошо, завтра я позвоню Наташе и поговорю с ней.

— Вот и отлично, но только с дачи.

— Что — с дачи? — не поняла я.

— Звонить будешь с дачи. Завтра же суббота, мы все едем на дачу, и ты с нами.

Глава 26

ПОКУШЕНИЕ

На даче было почти так же, как и в прошлый раз: запах дров и сугробы чистого снега, но была еще Марина, ее отпустили на выходные домой, при ней была медсестра. На окружающее Маринка не реагировала, только морщилась, если Валерик слишком шумел. Мне, кроме «здравствуй», не сказала ни слова, причем было не похоже, чтобы она обижалась на меня, скорее ей все было безразлично. Она сидела в кресле перед включенным телевизором. Валерик даже не пытался подойти к матери, видно, совсем отвык от нее. Мать уже полгода то гуляла где-то дни напролет, то лечилась в клинике, и ее заменила бабушка.

И снова мы катались на лыжах сначала с Валериком, а когда он, бросив нас, убежал домой, мы с Алексеем Степановичем пошли вдоль берега речки к дальнему лесу.

— Ты уже звонила Наташе?

— Нет еще, некогда было, Валерик сразу повис на мне, после обеда позвоню обязательно.

— Сергей, можно сказать, на ушах стоит, а ты смеешься и уверяешь, что все в порядке, ну чего молчишь? Скажи, не томи душу!

— Ну-у! Будто у вас душа есть? — засмеялась я.

— А то! Что я тебе, монстр какой?! Давай, давай, колись! А не то сейчас всю в снегу изваляю и за шиворот снега натолкаю.

— Да вы просто садист! Все, все, сдаюсь! Дело в том, что я предполагаю, заметьте себе, только предполагаю, что Наташа беременна.

— Наташа? Чепуха! Ты, наверно, не знаешь…

— Знаю, знаю, — перебила я его, — Наташа мне говорила, но жизнь штука непростая, и все в ней возможно.

— Хорошо! Допустим, что она беременна, хотя я не верю в такие чудеса, но тогда почему об этом не знает ее муж, который так ее любит и так с ней носится, зато знаешь ты?

— Давайте не будем говорить об этом, подождем подтверждения от самой Наташи. А теперь ваша очередь колоться. Вы узнали что-нибудь об Илье и вообще об этом деле?

— Илья все еще находится в реанимации в тяжелом состоянии, без сознания, но есть надежда, что выкарабкается. Теперь о воде. В нее всыпали очень сложное по составу лекарство или несколько лекарств, и эта пакость вызвала у него паралич дыхания и почти полную остановку сердца. Аллу допрашивают, но что она там поет, узнать пока нет возможности, а знать это надо, поэтому я нанял для нее хорошего адвоката, надеюсь, что если не в понедельник, то во вторник он добьется, чтобы ее отпустили под подписку о невыезде. За Германом присматривают, но пока он ведет себя тихо.

— Конечно, что он, идиот? Он теперь долгое время будет тихим. Чего ему теперь суетиться? Фирму он себе уже хапнул. Вряд ли вы под него подкопаетесь.

— Ну не здесь, так в другом месте, но я раскопаю всю эту мусорную кучу, будь уверена. Ну что притихла? Или не веришь мне?

— Лично вам я верю, но возможности любого человека ограниченны, а этот Герман та еще лиса! Знаете, перед уходом я посмотрела ему в глаза, так вот — он совершенно уверен в себе и ничего не боится. Когда такой умный и хитрый человек настолько спокоен, значит, к нему нельзя подкопаться.

— Ася, ты же сама только что сказала, что возможности любого человека ограниченны, это относится как ко мне, так и к нему. С тех пор как ты мне все рассказала, у меня такое ощущение, что эта гнида бросила вызов лично мне, хотя мы и не знакомы. Так что мы еще посмотрим, кто кого.

Мы повернули уже в сторону дома, поэтому я спросила:

— Алексей Степанович, вы говорили что-то о работе неделю назад, а теперь молчите, так есть для меня работа или нет?

— А ты торопишься?

— Тороплюсь.

— С чего бы такая срочность? Деньги у тебя есть, сама недавно хвасталась!

— Кроме того, что скучно сидеть без дела, деньги имеют тенденцию быстро кончаться, вот пока этого не произошло, я и тороплюсь найти работу. Вижу по вашему лицу, что хотите предложить рассчитывать на вас, ваш кошелек и ваше доброе отношение ко мне. Поверьте, я все это очень ценю, но если хотите мне помочь, найдите мне работу, неужели совсем ничего нет?

— Да есть одно место, но я не думаю, что оно тебе понравится.

— Ну, говорите же, говорите!

— Работа в турагентстве, если ты согласна, то можешь хоть в понедельник начинать. В качестве документа возьми Аськин паспорт, я договорился.

— Турагентство? А почему, собственно, мне эта работа не должна понравиться? Уж во всяком случае, скучной ее не назовешь.

— Да, конечно, не рутина, но все дело в том, что это агентство не какая-нибудь солидная фирма с постоянной клиентурой. Фирма открылась всего год назад и обслуживает в основном людей с ограниченными доходами, которые тоже хотят мир посмотреть и себя показать и при этом стремятся за небольшие деньги иметь максимум развлечений. На такой работе ты будешь иметь много хлопот и мало денег.

— Но ведь попробовать-то можно?

— Можно. Отчего не попробовать.

После этого разговора я резко повеселела, раз будет работа, значит, будет на что жить, все-таки унизительно не иметь работы и денег.

После обеда Валерик спать не захотел, устроился играть на полу в какую-то довольно сложную игру, с фишками, жетонами и очками. Доиграл и стал приставать, чтобы я пошла с ним кататься на санках. После сытного и очень вкусного обеда я расслабилась, идти никуда не хотелось, но ведь так и растолстеть недолго, и я согласилась. Но кататься нам долго не пришлось. Вдруг поднялся сильный ветер, закружил снегом, и стало очень неуютно. Решили возвращаться. Валерик с санками побежал вперед, я шла за ним, думала о новой работе, поэтому не сразу заметила, что на дороге меня поджидает Алексей Степанович. Он замахал мне рукой, чтобы я поторопилась, я ускорила шаги, но, не доходя до него нескольких метров, поскользнулась и упала на дорогу. Пестов подскочил ко мне и, протянув руку, помог подняться. Я уже почти встала, но, видно, это место было чересчур скользким, ноги мои опять стали разъезжаться, я упала опять, на этот раз в сугроб и, падая, подбила Пестова так, что он свалился прямо на меня. Мы барахтались в снегу, пытаясь подняться, и как-то получилось, что он мимолетно поцеловал меня, я приняла это за шутку и засмеялась. Мы отряхивались от снега, и я, смеясь, говорила о том, что вот, мол, какая я неуклюжая, сама упала и его сбила.

— Да, подбила! — как-то медленно, с непонятной интонацией сказал Пестов и вдруг схватил меня, до боли сжал в объятиях и со стоном впился мне в губы.

Мир передо мной вдруг завертелся в каком-то бешеном хороводе и понесся куда-то. Я застонала, попыталась вырваться, но он только усилил натиск. Не знаю, сколько времени длился этот сумасшедший поцелуй, но наконец Пестов отпустил меня. Я задыхалась, мне не хватало воздуха, ноги дрожали мелкой противной дрожью, а он зорко вглядывался, чтобы не пропустить все признаки моего смятения. Мне даже показалось, что он упивается этим, и ощутила себя маленькой и ничтожной. Я поднесла руку к губам и потрогала их, они словно горели огнем, на пальцах я увидела кровь. Зачерпнув ладонью снег, я приложила его к губам, не столько из-за крови, сколько для того, чтобы остудить их. Пестов, увидев кровь, выразил раскаяние, не слишком сильное, по крайней мере уже не выглядел таким довольным.

— Я не собирался набрасываться на тебя, сам не пойму, как это получилось.

— С тех пор как я познакомилась с вами, я иногда задавалась вопросом: почему я не влюблена в вас?

— А теперь знаешь ответ?

— Теперь я знаю, почему этого нельзя делать ни в коем случае. Вы сейчас раздавили и смяли меня, как пустой пакет. Чтобы быть с вами, нужно перестать быть личностью, стать мягким воском в ваших руках. Для меня это равносильно смерти. Так что если вы не ищете моей смерти, то не целуйте меня больше никогда и никогда не касайтесь!

Я пошла вперед так быстро, как только смогла. Он догнал меня и шел рядом молча, я поняла, что своими словами превратила его триумф в поражение, а поражений этот человек не любил больше всего.

Мы вернулись домой вместе и в то же время порознь, враз отдалившись друг от друга. Напряжение между нами не исчезло и после моего звонка Наташе, когда подтвердилась моя догадка о ее беременности. За Наташу я искренне порадовалась и посоветовала все рассказать мужу, не откладывая.

— Конечно, расскажу, прямо сейчас, он будет счастлив! Но первой я хотела сказать тебе, ведь я забеременела дня через два-три после твоего предсказания.

— Это простое совпадение, и больше ничего, — сказал Пестов.

— Конечно, — согласилась я, — но Наташе кажется, что это чудо, пусть верит.

В понедельник утром, прямо с дачи, мы с Пестовым поехали в турагентство, там он представил меня начальнице Эмме Игоревне. Это была полная энергичная женщина лет пятидесяти, которая встретила Пестова как самого дорогого друга, обняла и расцеловала в обе щеки, тот только посмеивался. Он тут же уехал. Эмма Игоревна представила меня сотрудницам Наде и Ане, — это были совсем молодые девушки, но именно они должны были вводить меня в курс дела. Мне показали мое рабочее место, и я приступила к изучению азов туристического бизнеса. Девчонки оказались смешливые, и мое обучение шло под их непрерывный смех, я частенько вторила им. Когда мы уж очень шумели, из кабинета выходила Эмма Игоревна, воздевала кверху пухлые ручки и громко возмущалась:

— Ну что за девицы у меня работают?! Только хиханьки и хаханьки! Вам что здесь, балаган?

За час до конца рабочего дня за мной пришел Пестов. Эмма охотно отпустила меня. Уже в машине Пестов объяснил, что Илья пришел в сознание и хочет меня видеть.

— Зачем я ему понадобилась? Ему сейчас надо выздоравливать, а не о делах думать!

— Ты же едешь к нему, вот и узнаешь все от него самого.

Доехали мы быстро.

— Вы меня в машине подождете или уедете?

— Я поднимусь с тобой, там охранник, тебя могут не пропустить.

— Это вы подсказали милиции идею об охране?

— Как же! Расстараются они, держи карман шире! Да, это целиком и полностью моя инициатива.

Илья находился в одноместной палате на четвертом этаже, возле двери его палаты сидел охранник, который вскочил, увидев Пестова и меня.

— Вот та Ася, которую срочно желает видеть Илья Андреевич, ты проводи ее в палату, пусть они поговорят, а я подожду в машине.

В палате находилась медсестра, совсем еще девочка, видно недавно из училища. Я думала, что увижу Илью, опутанного сетью проводов, идущих к различным аппаратам, но проводов не было, аппараты стояли отключенные. Цвет лица у него был бледный с синевой, и казалось, он с трудом дышит. Когда я подошла совсем близко и легонько коснулась его руки, он открыл глаза, несколько мгновений смотрел на меня безучастно, но потом лицо его оживилось.

— Ася, ты слышишь меня, Ася?

— Да, да, я здесь, я хорошо вас слышу, не волнуйтесь.

— Ася, вода плохая, не пей!

В первое мгновение я не поняла его, потом сообразила, что он говорит о злополучных бутылках пепси.

— Я знаю, экспертиза подтвердила, что туда насыпали какую-то пакость.

— Экспертиза? Так быстро?! — прохрипел Илья. Я нагнулась к нему и сказала осторожно:

— Но ведь прошло уже много времени, Илья Андреевич.

Он как-то задрожал, судорога пробежала по его лицу и рукам, но все же спросил неуверенно:

— Ведь сегодня четверг?

— Сегодня среда следующей недели, вы уже неделю находитесь в больнице.

Он заметно огорчился.

— Ах, как долго, а как же дела? Ведь дела, их надо, надо… — Он закрыл глаза.

Я с тревогой посмотрела на медсестру, но она казалась спокойной и пояснила мне:

— Он заснул, он еще очень слаб и засыпает посреди фразы. Вы еще побудете или уже уходите?

— А можно еще побыть?

— Да, но недолго. Знаете что, мне надо сходить за лекарством, вы побудьте с ним, но не будите его, а если проснется, не разговаривайте с ним много и не волнуйте его, пожалуйста. Я скоро вернусь.

Она ушла, а я смотрела на спящего Илью. Бледный, слабый, он, тем не менее, сохранял черты решительности и в этом беспомощном состоянии. Потом я спохватилась, что мой взгляд может тревожить его, ведь недаром на спящих не принято долго смотреть, и отошла к окну. Заметно стемнело, на улице зажглись фонари, но на небе дневной свет еще боролся с темнотой. Дверь за моей спиной скрипнула, медленно открываясь. Я решила, что это медсестричка несет что-то в руках, опасаясь уронить, поэтому так осторожно открывает дверь. Наконец дверь открылась совсем, и в палату вошла женщина-врач в шапочке, плотно покрывающей ее волосы, и со стетоскопом на груди. Я застыла на месте, почему-то испугавшись, что врачиха сейчас отругает и выгонит меня из палаты, но она скользнула по мне равнодушным взглядом и шагнула к постели больного. Илья застонал во сне и шевельнулся, женщина вздрогнула и остановилась. Я пыталась вспомнить, где могла ее видеть, лицо женщины показалось мне знакомым, но ее вкрадчивые шаги и эта остановка были такими странными, что я насторожилась. Ее дальнейшие действия оказались столь неожиданными, что я чуть было не опоздала. Женщина сделала решительный шаг и вдруг выхватила из кармана халата нож. Илью спасло то, что она достала нож, не подойдя к постели вплотную, и то, что промедлила секунду, словно примериваясь для удара. Этого мне хватило, одним немыслимым прыжком я достала ее и перехватила руку с уже занесенным ножом. От столкновения со мной она потеряла равновесие, и мы обе грохнулись на пол, хорошо, что не на кровать Ильи! Я ударилась с такой силой, что в другое бы время взвыла от боли, но сейчас было не до того, надо было вырвать нож из ее словно бы закостеневшей руки, настолько крепко она его сжимала. Мы катались по полу, сопя и рыча, но в общем достаточно тихо, чтобы привлечь внимание сидящего за дверью охранника. Почему я не крикнула, не знаю, то ли боялась разбудить Илью, то ли просто не сообразила. В этот момент вернулась медсестра. Увидев, что творится в палате, она закричала. Влетел охранник и первым делом двинул убийце ногой в тяжелом ботинке по голове, та сразу затихла.

— С ума сошел?! Ведь ты убил ее!

— Ага! Я должен был подождать, пока она зарежет тебя, ведь нож был в сантиметре от твоего горла!

— Ну, положим, что не в сантиметре, — возразила я, понимая, что он прав.

Я подняла шапочку, слетевшую с головы убийцы. Под шапочкой был парик жгуче-черного цвета, и я поняла, почему лицо женщины показалось мне знакомым, это ее я видела на банкете, решила, что она следит за мной, и приняла ее за Юльку. Но Юлька не стала бы убивать Илью, скорее уж напала бы на меня, значит, это не она.

Охранник вполголоса выругался, я обернулась, он указал в сторону двери:

— Сейчас эта дурочка такой тарарам поднимет, небось и ментов уже вызвала!

— И что? — не поняла я.

— Ну как что? Шеф небось хотел бы первым побеседовать с этой гадиной, а теперь нечего и пробовать.

На пороге нарисовалась медсестра, вид у нее был испуганный, но одновременно и радостно-оживленный. Ну понятно, подумала я, как же, событие. Будет о чем порассказать знакомым. Она опасливо заглянула в палату, окинула лежащую любопытным взглядом и сообщила:

— Я уже милицию вызвала. Сказали, сейчас будут. А она что, мертвая?

— Вряд ли, — буркнул охранник.

Словно подтверждая его слова, женщина застонала, зашевелилась и подняла руку к голове, только сейчас я увидела, что она рыжеволосая.

Глава 27

МУЖЕСТВО

Алексей Степанович появился в тот момент, когда медсестричка смазывала мне локоть, разбитый при падении, теперь предстояло то же самое проделать с коленом, судя по ощущениям, оно тоже прилично пострадало. Чтобы добраться до него, с меня надо было снять джинсы и колготки, и юная сестрица решительно выгнала Пестова за дверь, велев дожидаться там.

Когда я, прихрамывая, вышла за дверь, то Пестова за ней не обнаружила. Вскоре он появился с мужчиной в штатском, которого, как мне показалось, безуспешно пытался в чем-то убедить. Наконец Пестов отошел от своего собеседника, буркнул мне:

— Пойдем! — и быстро зашагал по коридору. Пройдя несколько метров и не услышав моих шагов, он оглянулся, я стояла на том же месте.

— В чем дело, почему ты застыла?

— Я знаю, Алексей Степанович, что вы не выносите, когда что-то делается не по-вашему, но это не моя вина. И не надо срывать на мне злость! И еще одно: у меня разбито колено, и я не могу быстро двигаться.

Что-то дрогнуло у него в лице, выражение его смягчилось, но тут же он опять нахмурился:

— Поделом тебе! Не будешь лезть!

— Что?! — буквально вскрикнула я, да так громко, что шедшие по коридору обернулись.

Пестов передернулся от моего крика, подошел, крепко взял под здоровый локоть, и я с его помощью быстро добралась до лифта, а потом и до машины. В машине Пестов повернулся ко мне:

— Рассказывай!

И тут мое терпение лопнуло, тормоза у меня отказали, я выкрикнула ему прямо в лицо:

— Ненавижу вашу самовлюбленную рожу, ненавижу! — и выскочила из машины, забыв разом и про больное колено, и что нахожусь далеко от своей машины, а денег на такси у меня с собой нет. Впрочем, ушла я недалеко, успела прохромать всего несколько шагов, как меня настигли пестовские телохранитель и шофер, ну не драться же с ними? Пришлось возвращаться в машину. Ехали мы молча, у дома я вышла первая и с гордо поднятой головой похромала в подъезд. Пестов замешкался. Я едва успела раздеться и поставить чайник, в дверь позвонили. Ага, пришел! Не буду открывать! По двери с силой грохнули ногой. Вздохнув, я пошла открывать. Не раздеваясь, Пестов прошел на кухню, плюхнулся на табуретку, та даже жалобно заскрипела под ним, посидел молча, глядя в сторону и барабаня пальцами по столу. Я тоже молчала.

— Так! — сказал он вдруг резко и, грохнув кулаком по столу, вскочил, но тут же опять сел. — На этот раз тебе не удастся выставить меня виноватым!

Ну да, можно подумать, он хоть когда-нибудь ощущал себя виноватым, думала я, сердито глядя на него. Пестов между тем продолжил:

— Характер у меня не ахти, сложный характер, но и ты не сахар. Только и норовишь во что-нибудь вляпаться, а потом овцу невинную из себя изображаешь!

Риска она, видите ли, не любит. Зачем полезла, я тебя спрашиваю? Без тебя бы не обошлись? А если бы эта идиотка тебя ножом по горлу полоснула?

Теперь я тоже села на табуретку и уставилась на него во все глаза. Закончив свою гневную тираду, он перевел дыхание, и я спросила его вкрадчиво:

— Кто бы без меня обошелся, спящий Илья?

— При чем тут Илья? Охранник, мать твою! Мать я пропустила и продолжила:

— Ну и где бы он без меня обошелся?

— Что ты из меня дурака делаешь?! Мое терпение не безгранично!

— Дурака из вас делаю не я, а ваш взрывной, неуправляемый характер. Охранник вам хотя бы сказал, что он уже потом подоспел?

Пестов побагровел.

— Что?! Он мне клялся и божился, что ни на миг не отходил от палаты!

— Правильно, не отходил. Сидел в коридоре, а все произошло в палате. Что же мне было делать — ждать, когда она убьет Илью? Даже если бы я сразу закричала, она бы успела сделать свое черное дело, счет шел на секунды, я и так чуть не опоздала!

Я пересказала все в мельчайших подробностях. Он слушал, не поднимая глаз. Воцарилось молчание, он переваривал информацию, а я с любопытством ждала, что он скажет сейчас. По опыту общения с ним я уже знала, что он никогда не извиняется, как бы ни был виноват, слов «извини», «прости» для него просто не существует. Подняв на меня глаза, он буркнул с облегчением:

— Что же мне чаю-то не наливаешь?

В этой фразе был весь Пестов! Выпив чаю, я спросила его об одной подробности, которая не давала мне покоя:

— Я вот чего не понимаю: ведь эта мадам видела меня, но мое присутствие ее не остановило, она вообще как-то странно выглядела, как сомнамбула.

— Ну это вряд ли. Сомнамбулы, насколько я знаю, не убивают, а эта мадам, как ты ее называешь, замахнулась на убийство. Эта дамочка ни перед чем не остановится. У меня пока никаких данных нет, когда будут, скажу.

В этот момент зазвонил пестовский телефон. Он слушал, что ему говорили, внимательно и все больше мрачнел. Я запаниковала: а вдруг Илья все-таки умер? Пестов молчал, я быстро налила ему чашку чаю и пододвинула, он выпил залпом, поставил пустую чашку и неожиданно спросил:

— Водки нет? Ах да! У тебя же не бывает.

И опять погрузился в молчание. Я не выдержала:

— Что случилось? Скажите, не мучайте меня! Илья умер?

— Да нет, какой Илья! Алла умерла, вернее, ее убили.

Я обалдело захлопала глазами.

— В милиции убили? Не может быть!

— Ее вчера по ходатайству адвоката выпустили под подписку. Адвокат привез ее домой, она живет не одна, с родителями, ребенок у нее есть шести лет. Сегодня утром родители стали ее будить, но так и не добудились. Очень большая доза сильнодействующего снотворного. Оставила записку, мол, муки совести и все такое, мура одним словом.

— Почему мура? Может, и правда сама? Она не слишком уравновешенная особа… была. Ребенок у нее, правда, но, может, она рассчитывала, что ребенка родители вырастят?

— Все может быть, но… Записка напечатана на машинке, в доме машинки нет, где она могла ее напечатать? Дома она оказалась вчера уже ближе к вечеру, родители утверждают, что никуда не выходила. Это первое но. Но второе — на предплечье у нее свежий след укола, а на тумбочке пустой пузырек из-под снотворных таблеток. Если выпила таблетки, то зачем укол? Нет, ее убрали, чтобы она не раскололась, кто ее надоумил тебя водой угостить.

— Вы думаете, что гадость в воду подсыпала все-таки она сама?

— Нет, скорее всего, воду ей подменили, это не очень сложно.

— А как же родители ее ничего не слышали, если кто-то входил в квартиру?

— Действовал профессионально, вот ничего и не услышали.

— Выходит, все концы в этом деле обрублены?

— Обрублены-то они обрублены, да не совсем. Есть один следочек, маленький такой, недавно я на него наткнулся, вот только не знаю, куда он меня приведет. Тебе не скажу, и не проси даже.

На женский праздник я сама себе подарила набор французской туалетной воды разных фирм, больше дарить было некому. Борис никак не проявлялся, Пестов был занят делами. Приходил, правда, Валерик, принес два рисунка в подарок. Да на работе мы с девчонками попили чаю с тортом, — вот и все мои праздничные мероприятия. Я все с большим нетерпением ожидала возвращения маленького адвоката, но он все не ехал, видно, хорошо ему купалось там, в экзотических теплых морях под созвездием Южного Креста.

Сегодня я ушла с работы на час раньше. Эмма где-то в городе болталась. Надя тоже ушла, даже раньше меня, за дежурную осталась Аня, за ней должен был заехать жених, так что ей не было смысла уходить раньше. Я поехала к Илье, но сначала зашла в магазин и накупила ему соков и фруктов. Выглядел он уже лучше, цвет лица все еще бледноват, но уже без синюшности. Я разложила привезенные продукты, часть оставила на тумбочке возле кровати, часть убрала в холодильник. Он сначала смущался, но, когда я шутливо прикрикнула на него, он сдался и с удовольствием согласился выпить сок манго. Я налила сок в стакан и подала ему.

— Можете пить смело, это не пепси, теперь, наверно, разлюбите эту воду?

— Я и раньше ее не любил.

— Как? Вы же на банкете сказали, что эта вода ваша любимая.

— Да я просто так сказал. Кто-то задал мне вопрос, и я назвал первую попавшуюся, мог бы и лимонад сказать или квас.

— А пепси зачем со столика у меня взяли, пить хотели?

Илья смутился:

— Да понимаешь, смешно, конечно, но я тем утром яичницу себе пересолил, вот мне и хотелось пить, вошел в предбанник, а Люся мне и говорит: вот воду вам Ася приготовила, ну я и взял бутылку. Как она там, Люся, справляется с работой?

— Справляется, — машинально ответила я, мысли мои далеко были.

— А что вы подумали обо мне, когда очнулись здесь, в больнице? — после недолгого молчания спросила я у него.

— Когда я очнулся, то очень беспокоился, что ты выпьешь воду из второй бутылки, вернее, эта тревога была у меня и в бессознательном состоянии, потому что я уже очнулся с этой мыслью и очень мучился, что не успею тебя предупредить. Поэтому и просил вызвать тебя, я ведь не знал, что уже неделя прошла.

— И вы не подумали, что воду отравила я, не заподозрили меня?

— Ни на секунду! Но видишь, как неудачно я тебя вызвал, ты чуть не погибла. Получилось, что я отплатил тебе злом за все то добро, что ты для меня сделала!

— Да какое добро? Что вы? Я просто работала как положено, как и вы сами работали. А вызвали вы меня очень даже удачно, в противном случае вы бы уже не со мной, а с ангелами в раю беседовали.

— Ну тогда уже скорее с чертями в аду. Но кроме шуток, ты и представить себе не можешь, каково мне было видеть нож чуть ли не у самого твоего лица, а я лежу бревно бревном и даже встать не могу!

— Я и не знала, что вы видели эту безобразную сцену.

— Я открыл глаза в тот момент, когда эта бешеная фурия, моя жена, выхватила нож.

— Ваша жена?!

— Ну да, моя бывшая жена, мы несколько лет назад развелись, а она все не оставляет планы мести, совсем свихнулась на этом. Я не удивлюсь, если водичка — ее рук дело.

— Но почему?

— Это долгая история, а главное — грустная и неприятная. Ася, я хочу спросить у тебя, ты, наверно чемпионка.

— Чемпионка? С чего вы это взяли?

— Ну как же! Такой прыжок, куда там Чаку Норрису! Где ты так натренировалась?

— Понятия не имею…

— To есть как?

— Могу повторить ваши слова: это история долгая и неприятная.

— Но когда-нибудь ты мне расскажешь ее? Ты ведь не оставишь меня своим вниманием, нет?

— Нет, не оставлю.

— Я встану на ноги, выпишусь из больницы, мы встретимся с тобой и обменяемся своими историями, хорошо? Я могу надеяться на встречу с тобой после больницы? Да? Я очень рад!

Я оставила ему номер своего мобильника и ушла. Пестову я начала звонить еще по дороге домой, но его телефон был все время занят. Дозвонилась я только в девятом часу, он был дома, и я попросила его спуститься ко мне. Он был недоволен, но сказал, что придет через полчаса.

— Ну и с чего ты опять дергаешься и меня дергаешь? У меня мало времени, через три часа я еду в аэропорт, улетаю дня на два-три по делам, так что не тяни, выкладывай побыстрее, что у тебя?

— Почему вы мне не сказали, что Илью пыталась убить его бывшая жена? Вы же обещали мне сообщать, когда что-либо узнаете.

— Из-за этого ты меня вызвала? Ничего бы с тобой не случилось, если бы узнала эту новость через несколько дней, у меня сейчас дел невпроворот, не до твоих бабьих капризов.

Он встал из-за стола, собираясь уходить, но я сказала ему в спину:

— Нет, не только из-за этого.

Видно, он что-то почуял в моем тоне, вернулся, сел и выжидательно уставился на меня.

— Илья думает, что воду отравила его жена.

— В принципе возможно, но только в принципе. Технически ей это сложно было бы сделать, ее мог кто-нибудь заметить, та же Люся, ведь эту девицу, что заменила тебя, зовут Люся?

— Да, Люся.

— И к тому же тогда придется допустить, что Аллу тоже убрала она, чтобы, скажем, пустить следствие по ложному пути. Но это совсем невероятно: Аллу убрал профессионал, а на Илью напала явная психопатка. Нет, это разные почерки преступления и разные люди. Ну на сей раз у тебя все?

— Почти. Я знаю, кто подменил воду и когда именно, узнала сегодня от Ильи, он, правда, и сам не догадывается, что сообщил мне это. И теперь я уверена, что жертвой и должен был быть Илья.

— Ну-ка, ну-ка! Это действительно очень интересно, и кто же это сделал?

— Представьте себе, Люся! Милая хохотушка Люся, которая мне нравилась.

— Серьезное заявление. Почему она? Какие у тебя доказательства?

— Она сказала Илье, когда он вошел в секретарскую, что эту воду приготовила для него я, он очень хотел пить, вот и взял одну бутылку. А я своими ушами слышала, как она сказала следователю, что Илья сам спросил ее о воде, а она ответила, что якобы не знает ничего о ней.

— Да, интересная, я бы даже сказал, увлекательная картина вырисовывается! Вот ей это действительно ничего не стоило сделать, и подозрений никаких. Знаешь, может, планом предусматривалось, что он выпьет эту воду позже или вместе с тобой, тут возможны разные варианты, это надо обдумать. Значит, так, слушай меня внимательно: о том, что ты сейчас сказала, забудь. Ничего ты мне не говорила, ничего не знаешь. И не вздумай с Ильей это обсуждать! За этой милой Люсей присмотрят, вдруг она и выведет на кого. А Илью придется охранять и после больницы. Надо бы его для безопасности куда-нибудь пристроить, в санаторий что ли? Он ведь для тех, кто прячется за Люсиной спиной, является бомбой замедленного действия. Чего же это следователь сплоховал, не спросил его толком? А ведь разговаривал с ним. Ну ладно, я пошел.

И снова он вернулся с порога кухни, но уже по собственной инициативе.

— Тьфу ты! Чуть не забыл! Я ведь к Восьмому марта тебе подарок приготовил, не вздумай отказываться, это подарок, а не так что-нибудь. — С этими словами он сунул мне в руки коробочку и ушел, я даже поблагодарить его не успела, настолько неожиданным оказался его жест.

Я открыла коробку: на белом шелке покоилась небольшая нитка крупного розового жемчуга.

День сегодня с утра был серым, бессолнечным, падал реденький снежок, совсем не похоже на середину марта, скорее уж конец ноября. Клиенты были какие-то занудные, сами не знали, чего им нужно. От всего, что ни предложишь, нос воротили, все им казалось дорого, ни одной путевки не купили и ни одного тура не заказали, хотя целый день в агентстве толклись люди. В три часа Эмма уехала в банк, и мы поняли, что уже не появится, быстренько заглянули в свой тайный список дежурств. Оказалось, что сегодня дежурить очередь Нади, поэтому Аня ушла в четыре, а я около пяти, я все же не решаюсь слишком рано уходить. Поехала к Илье, войдя к нему в палату, сразу поняла, что у него недавно кто-то был, на тумбочке стоял пакет с фруктами. Илья встретил меня с сияющим лицом, он сидел в каком-то немыслимом больничном халате, голые ноги сиротливо смотрелись в больничных же безразмерных шлепанцах.

— Здравствуй, Ася! Я так ждал тебя! Мне ходить разрешили. Через неделю, может, выпишут. А ты чего такая серьезная? У тебя все в порядке, ничего не случилось?

— Здравствуйте, Илья Андреевич, очень рада, что вы уже на ногах! Но не торопитесь с выпиской, подлечитесь как следует, дела подождут. А у вас уже был кто-то сегодня?

— Не скажу, пока ты не бросишь свой официальный тон, давно пора обращаться ко мне на «ты». И вообще ты говоришь сегодня со мной так холодно. Чем я прогневал тебя?

— Однако ты шантажист, Илья! Так кто у тебя был?

— Вот, совсем другое дело! Так тепло звучит в твоих устах мое имя. Меня навестили две сотрудницы с работы, притащили целую кучу продуктов, я отказывался, говорил, что у меня все есть, но они и слушать не стали, меня тронула их забота.

— Тронула, говоришь?

Я открыла холодильник и стала сбрасывать в пакет все, что я принесла. Илья следил за мной удивленно, потом рассмеялся.

— Это что, ревность? Забавно она у тебя выражается!

— Чтобы ревновать, надо сначала влюбиться, — огрызнулась я, но, заметив, что он сразу увял от моих слов, поставила раздувшийся пакет у двери и присела рядом с ним.

— Илья! У меня к тебе большая настоятельная просьба: не ешь и не пей ничего, кроме того, что тебе принесу я, обещаешь?

Он встрепенулся:

— Ты серьезно?

— Совершенно серьезно! Сам понимаешь, тут уже не до шуток. Воду отравила не твоя жена, а кто неизвестно, но кто-то с работы, понимаешь?

— Но разве это сделала не Алла? Сотрудницы сказали, что ее забрали и она сидит.

Значит, о ее смерти пока никто не знает, мелькнула мысль.

— Может быть, и она, но у нее ведь мог быть сообщник или сообщница. Лучше перестраховаться, чем допустить роковой промах. О нашем разговоре никому не говори, и если тебе что-то принесут, бери, не отказывайся, чтобы никто не заметил твоей осторожности, но не пей и не ешь, даже если в рот класть начнут, скажи, что сыт и все. И если от моего имени что-то принесут, тоже не ешь, только то, что я принесла лично. Придется тебе есть больничную пищу, она, конечно, не вкусная, но зато не отравлена. Скоро вернется из командировки мой бывший шеф, я попрошу его раздобыть тебе путевку в санаторий. А пока буду заезжать каждый день, привозить что-нибудь, но понемногу, чтобы не хранить в холодильнике, там легко подменить еду. Договорились?

— Ты боишься, что еду подменят уже в холодильнике? Невероятно!

— Ну отчего же? Вот видишь, я принесла тебе яблоки, апельсиновый сок, ряженку, сыр. Все это я сложу в холодильник, придет к тебе кто-нибудь, завтра например, принесет примерно то же самое, как отличить одно от другого? Нет, лучше я выкину сейчас все из холодильника, что осталось с прошлого раза, как же я это сразу не догадалась? Вот на таких мелочах нас и ловят.

— Тебе со мной одни хлопоты, да? Ася, а ты его любишь?

— Кого? — вытаращила я глаза.

— Этого своего бывшего шефа.

— Как собака палку! Нет, вру, конечно. Я ему многим обязана, он много хорошего для меня сделал и делает, но человек он, мягко говоря, непростой, а наши отношения с ним сплелись в такой сложный противоречивый узел, что напоминают комок колючей проволоки. Я не люблю его как мужчину, ты ведь это спрашивал?

— Я не ревнивый человек, да и права не имею на ревность, но все-таки я очень не хотел бы, чтобы ты обращалась к нему с какими-либо просьбами, если не вообще, то по крайней мере в отношении меня. Очень бы не хотел!

— Во-первых, в этой ситуации без него не справиться, во-вторых, уже поздно меня об этом просить, ты тоже находишься в этом колючем клубке, нравится тебе это или нет.

— Но может быть, тебе только так кажется, что не справиться? Я, конечно, не Шварценеггер, но кое-что я могу, и вполне в состоянии защитить тебя и себя, если ты доверишься мне. И насчет клубка, я все же думаю, что ты преувеличиваешь, женщины любят преувеличивать, ты только не обижайся.

— Да какие уж тут обиды. В эти игрушки пусть играет тот, у кого жизнь пресная, а мне не до обид. В обычных обстоятельствах твоей защиты было бы вполне достаточно, но увы. Мы не в обычных обстоятельствах, и поверь мне, я знаю, что говорю. Как ты думаешь, откуда взялся охранник, утихомиривший твою жену и спасший мое горло от ножа?

Илья побледнел, мне было жаль погружать его, еще не окрепшего, в мир жестоких реалий, но это было необходимо, он должен был понять, что его подстерегает опасность.

— Это ты наняла охранника? Или попросила об этом своего друга? — Он говорил медленно, как-то отстраненно.

— Я вижу, что тебе не нравится все то, что я говорю, мне тоже, но что же делать? Охрану я тебе не нанимала, у меня нет таких возможностей. Это сделал Пестов, но без каких-либо просьб с моей стороны. Должна тебе сказать, что этот человек делает только то и тогда, когда сам этого хочет. Может быть, тебе легче будет при мысли, что вполне может статься, в этой мутной воде он ловит рыбку для себя, я лично этому не удивлюсь.

Молчание длилось долго, я собралась уходить, решив, что мое присутствие после всех этих слов для него нежелательно, да и пора было. Я привстала, но Илья чуть сжал мою руку, которой я опиралась на кровать.

— Тебе, наверно, неприятно находиться со мной рядом?

— А это еще почему?

— Извини за грубость, но ты меня сейчас, как щенка, ткнула мордой в мое же дерьмо. Это крайне неприятно, но полезно в данном случае. Ты права, не мне сейчас капризничать и предъявлять глупые претензии. Не хочу давать неосуществимых обещаний, но ведь щенки растут, даже такие застарело-великовозрастные, как я. Потерпи меня немного, я постараюсь стать другим, хорошо?

— Хорошо! — улыбнулась я ему.

Садясь в машину, я думала о том, что у Ильи есть редко встречающееся качество, — он готов учиться. Взрослому человеку требуется немалое мужество, чтобы пересмотреть свои устоявшиеся взгляды и постараться усвоить другие, порой это мучительно тяжело. Да, его есть за что уважать.

Глава 28

ВАНГА

Я уже подъезжала к дому, вся в мыслях об Илье, когда зазвонил мой мобильный. Мужской голос в трубке был мне не знаком, я насторожилась.

— Здравствуйте, Ася, не знаю, помните ли вы меня? Мы виделись с вами однажды прошлым летом на презентации, меня зовут Михаил Ефремович.

Не знаю почему, но, когда он назвал себя, у меня на сердце стало как-то тоскливо.

— Да, я помню вас, здравствуйте.

— Ася, у меня есть к вам одно небольшое дело, мы не могли бы сегодня встретиться и переговорить с вами?

— Боюсь, что сегодня не получится, дома я буду поздно.

— Я вас очень прошу, дело у меня очень срочное, много времени не займет. Давайте я приду к вам часов в одиннадцать или даже двенадцать, хорошо?

— Ну хорошо, в одиннадцать я постараюсь быть дома.

Не доезжая квартала до дома, я свернула во двор и остановилась возле огороженной площадки для машин, мне нужно было подумать, а на ходу это делать затруднительно. Правильно ли я поступаю? Он мне никто, я его знать не знаю, телефона я ему не давала, а он, собираясь прийти ко мне, не спросил у меня адреса, значит, знает. Эта просьба о встрече в отсутствие Пестова более чем настораживает. Я вышла из машины, тщательно закрыла ее и огляделась: двор вроде приличный, будем надеяться, что ее отсюда не сопрут и не поцарапают. Быстрым шагом я отправилась домой, убедилась, что в квартире никого нет, и предприняла кое-какие меры, о которых вычитала в каком-то детективе. Насыпала под коврик в прихожей муку тонким слоем, а к ящикам и дверцам шкафа прикрепила кое-где волоски. Проделывая все это, я взмокла, поскольку не раздевалась. Труднее всего было, уходя, не наступить на коврик, я как-то не догадалась, что муку надо насыпать в последнюю очередь. Затем я поднялась и позвонила в дверь Пестова. Впустили меня не сразу. Увидев охранника, я обрадовалась:

— Алексей Степанович вернулся?

— Еще нет, звонил, сказал, что завтра прилетит.

Это было уже хуже, но хотя бы охранник в квартире есть, все-таки спокойнее. Нина Федоровна была в гостиной, встретила меня приветливо, Валерик сразу повис на мне. Мне предложили поужинать, я с удовольствием согласилась. Улучив момент, когда Валерика не было рядом, я попросилась у хозяйки переночевать, она согласилась, не выразив никакого удивления. Охранник, слышавший наш разговор, пристально посмотрел на меня, но ничего не спросил. Валерик ушел спать, наигравшись и рассказав все свои новости. Мы остались перед телевизором, неспешно попивая чаек, через какое-то время мне послышался неясный шум. Я испуганно встрепенулась, но выглянувшая Нина Федоровна успокоила меня, сказав, что прибыл еще охранник.

— Это не ты попросила его вызвать?

— Нет, Нина Федоровна, не я. Может быть, мне лучше уйти отсюда, чтобы не навлекать на вас опасность? Здесь вы, ребенок.

— Ну и куда ты пойдешь на ночь глядя? Если уж возникла у тебя необходимость не ночевать дома, то правильно сделала, что пришла сюда, все же здесь охраняют. А что касается ненавлечения на мою голову опасности, то поздно, она висит над моей головой с тех пор, как я вышла замуж за Алексея. Ну раз не ты просила, значит, охранник сам вызвал подмогу на всякий случай, надо отдать должное, Алексей умеет выбирать людей.

Спала я в маленькой комнате, наверно гостевой, спала плохо. Мне снилось всю ночь, что я тону и чей-то женский голос говорил надо мной: «Как же я ненавижу тебя, Аська! Как я тебя ненавижу!» Встала я в восьмом часу, вздохнув, стала одеваться, выходить когда-то надо. В прихожей меня перехватил охранник.

— Хотите выйти через эту дверь? — спросил он, показывая на входную дверь.

— А что, есть еще выход? — удивилась я.

— Есть, если нужно, я покажу.

— А куда я через него выйду, тоже во двор?

— Нет, с другой стороны дома.

— Очень удобный выход! — восхитилась я.

Мы прошли по всей квартире, которая оказалась гораздо больше, чем я полагала. В самом конце ее охранник открыл стенной шкаф, за ним была обычная белая дверь. Открыв ее ключом, он выпустил меня на так называемую черную лестницу. Охранник спустился со мной вниз, открыл дверь на улицу и показал, как лучше идти, чтобы меня не заметили из окна моей квартиры, если там кто-то есть. Поблагодарив, я поспешила поскорее уйти от дома, прошла квартал и нашла свою машину в целости и сохранности.

Возле агентства я поставила свою машину не на то место, куда обычно ставлю, а подальше, за мусорными баками ее не было видно. Конечно, все эти хитрости чисто детские, и кому надо, найдет ее быстро, но все-таки! На работе я нервничала, поглядывала на часы, охранник мне сообщил, что часов в одиннадцать Пестов будет дома или на работе. Девчонки заметили мою нервозность, а поскольку им палец в рот не клади, они тут же сочинили историю, что я якобы жду прихода своего возлюбленного и считаю минуты до желанной встречи. В одиннадцать я позвонить не смогла, так как обслуживала клиентку, но потом мне повезло: только собралась уходить клиентка, из своего кабинета вышла одетая Эмма и сказала, что отъедет на час-полтора. Кабинет свой она не запирала, я сказала девчонкам, что пойду туда звонить. Девчонки поняли, что я просто не хочу говорить при них, и захихикали, найдя в этом подтверждение своей истории. Я позвонила на сотовый и сразу дозвонилась. Пестов был в курсе, что я ночевала у них, но это его не беспокоило. Выслушать меня он отказался, сказал, что ему некогда, в его отсутствие накопились срочные дела, встретимся вечером и поговорим. Наверно, он был прав, дела и в самом деле могли накопиться, но мне почему-то показалось, что он кувыркается в кабинете со своей любовницей, и я рассерженно рявкнула в трубку:

— Если встретимся!

— А что, ты куда-то едешь вечером?

— Я нет, но меня могут уехать.

Он помолчал, вздохнул тяжко, видно, надоела я ему сильно, и велел носа с работы не высовывать. Приехал он ко мне в два часа, как раз была моя очередь идти обедать. Увидев Пестова, мои девицы, все утро толковавшие о возлюбленном, так и покатились со смеху. Алексей Степанович посмотрел на них озадаченно, не понимая причины их веселья, но потом подмигнул им и повез меня в ресторан обедать. В машине я вся извертелась, стараясь определить, не следует ли кто за нами. Пестов смотрел на меня насмешливо, но молчал, зато открыл рот охранник, тот самый, что вчера впускал меня в квартиру Пестовых, а сегодня утром выпускал.

— Все чисто, нет никого, — успокоил он меня.

— А кто должен быть? Кого ждем-то? — весело спросил его босс, сегодня у него было удивительно хорошее настроение.

— Черт его знает, что за люди! Я не понял, чьи они.

Веселье с лица Пестова словно ветром сдуло, он нахмурился:

— Что за люди, где, когда?

— Это вон ее спрашивайте, по ее душу приходили, — мотнул головой в мою сторону охранник.

— А что, и вправду приходили, ты сам видел? — занервничала я.

— Видел, аж трое было, до утра ждали, двое в квартире и один во дворе, в машине сидел.

— Так! Что ты еще натворила? Ну на один день оставить нельзя! — рявкнул Пестов, словно разбуженный зимой медведь.

Я возмутилась, но сказать ничего не успела, машина остановилась возле ресторана. Ресторан был разделен на отдельные секции, как купе, только без дверей, столы находились довольно далеко один от другого, и можно было разговаривать, не боясь, что тебя услышат. Кухня оказалась китайская, но хоть есть можно было вилкой, а не палочками, иначе я бы осталась голодной. Заказывал Пестов сам, я все равно не разбиралась в этой экзотике. Вскоре мне подали блюдо, состоящее из белого мяса курицы, риса, овощей и моллюсков, все это было полито каким-то соусом. Я сначала понюхала его, запах был острый и аппетитный, осторожно попробовала, м-м, вкусно! Пестов, улыбаясь, смотрел, как быстро я поглощаю еду, но потом опомнился, согнал улыбку с лица и сказал мне:

— Доедай и рассказывай, но предупреждаю тебя: если ты опять во что-то влезла, то я не буду дожидаться, пока тебя кто-нибудь прикончит, сам тебе голову оторву! Я-то, признаться, решил сначала, что ты с Бориской поцапалась и от него скрываешься, а у тебя опять что-то новое.

— Во-первых, Бориса я сто лет не видела, во-вторых, это не новые дела, а старые, в-третьих, эти старые дела не мои, а ваши!

— Что за чушь ты несешь?! У меня все чисто.

— Значит, не все. И вполне может быть, что я сильно удивлю вас сейчас. — И я рассказала ему о вчерашнем звонке.

Он слушал молча и довольно спокойно, только когда я произнесла имя Михаила Ефремовича, он заметно дернулся.

— Послушай меня, девочка, а может, это был не он, просто кто-то представился его именем? Ты ведь один раз с ним разговаривала, да и то не по телефону.

Я задумалась, припоминая вчерашний разговор.

— В принципе возможно, и все-таки мне кажется, что это был он. Сначала голос показался мне незнакомым, но потом я уловила его характерные интонации, такие раскатистые барственные нотки, я их запомнила еще с лета.

— Ну, тогда считай, что твоя работа закончилась на какое-то время, Эмму я предупрежу. Сейчас поедем к тебе на квартиру, возьмешь необходимые вещи, и тебя отвезут в надежное место. Нину с Валериком, конечно, тоже.

— Вот они пусть едут, а я не поеду!

— Поедешь!

— Нет! Что хотите делайте, не поеду!

— Неужели ты не понимаешь, насколько все осложнилось? Вчера ты вела себя на удивление осмотрительно и серьезно, а сегодня просто дуришь. Ты же мне руки связываешь, а мне сейчас полная свобода нужна.

— А Илья? Его, того и гляди, опять отравят, вчера к нему бабы какие-то с работы приходили, продуктов натащили, я все повыкидывала, а если я уеду, его враз отравят или еще как-нибудь изведут.

— Я понимаю тебя, но сейчас не до Ильи, свои бы шеи уберечь, игра пошла по-крупному, моих сил хватит только на одно место — то, где будет Валерик, Нина и ты. Придется кем-то жертвовать.

— Я тоже все понимаю, но только не Ильей.

— Да что с тобой, в конце концов! С ума ты, что ли, сошла или влюбилась? Когда ты успела с ним снюхаться-то?

— Я с ним не снюхивалась! Но не для того я рисковала своей жизнью, спасая его, чтобы вот так запросто дать теперь убить его. И если уж на то пошло, то я ваших баб и девок не считаю! Когда я вам сегодня звонила, а вы были так заняты, что и поговорить со мной не могли, то вы не делами были заняты, ручаюсь в этом.

В его глазах мелькнуло удивление, и он покрутил головой.

— Вот язва-то! Уела так уела! Ладно, раз так защищаешь, значит, зачем-то он тебе нужен, я распоряжусь насчет него, но поедешь собираться, как я сказал, доедай.

Я не поняла, что это будут за распоряжения и как они могут сберечь жизнь Ильи, но было ясно, что это максимум, который из Пестова можно по этому поводу выжать. Я допивала свой кофе, как вдруг какая-то неясная мысль начала меня тревожить. Я потрясла головой, встала, потом опять села, наконец не выдержала и сказала Пестову, уже начавшему терять терпение, глядя на мое нелепое поведение:

— А Наташа? Как же Наташа?

— А что Наташа? Что с ней такого? — спросил тот спокойно, но это было спокойствие льва перед прыжком, в его глазах горели красные огоньки, и весь он как-то подобрался. — Ну, что же ты замолчала?

— Наташа ведь тоже в опасности, разве нет? А ведь она носит ребенка!

— Не пойму, с чего ты взяла, что она в опасности? Какое Наташа имеет ко мне отношение? Нет уж, теперь я не тороплюсь, теперь ты, милочка, выкладывай все, что знаешь.

— Ну вот, мы вернулись опять к тому, с чего когда-то начинали: вы опять подозреваете меня черт знает в чем! Вы, как дикий зверь, никому не верите. Да, Наташа не имеет к вам отношения, но зато имеет Сергей, ее муж, я догадываюсь, что у вас с ним какие-то общие дела, какие именно, понятия не имею, да и знать не хочу.

— Откуда у тебя такие сведения?

— Не знаю, в голове вдруг что-то щелкнуло, и я забеспокоилась за Наташу. Считайте это женской интуицией и не смотрите так недоверчиво на меня, индейцы верили в женскую интуицию, особенно тогда, когда собирались предпринять что-то важное.

— Я не индеец, но готов поучиться у них на старости лет, если это поможет. И что же еще говорит твоя интуиция?

— Кое-что еще говорит, но доказательств у меня нет, а вы без них не поверите.

— Помилуй! Если интуиция, какие могут быть доказательства, что-нибудь одно. Ну, говори, говори, я слушаю тебя.

— Хорошо, я скажу. Мне кажется, что вы разделились два на два: на вашей стороне Сергей, а на той Яков, которого я как-то видела у вас на даче, и Михаил. Сергей, может, и предан вам, но союзник слабый. А Яков этот прячется в тени, но та еще змея! Может, даже он и настропалил Михаила против вас, хотя тот и сам хорош. Из них двоих сильнее Михаил, но Яков опаснее, слишком хитер и кусает исподтишка. Правда, здесь есть нюанс, может быть, мне все это только кажется, потому что уж очень мне не понравился этот Яков.

— Ну ты и штучка! Казалось, я хорошо тебя знаю, а ты вот преподнесла мне сюрприз, да еще какой! Даже и не знаю, как к тебе теперь относиться.

— Я могла бы вам посоветовать как, напомнив, что недоверие — это признак слабости, а не силы. Но если вы мне не верите, то какой прок в моих советах?

— Что еще я о тебе не знаю?

— Многое, очень многое, но не из области фактов, а более глубокое, личное, но вряд ли вам это интересно, особенно сейчас. А из фактов только одна мелочь вам еще не известна.

— Вот как! Всего одна? С трудом верится, что так мало! Ну и что же это за мелочь?

— Отдам в квартире, когда приедем туда.

— Так это вещественная мелочь? Тогда вряд ли она уцелела после визита ночных гостей.

— Как знать.

— Едем!

В машине Пестов все рассматривал меня, словно впервые видел, потом отвернулся, задумался. Открыв дверь квартиры, я первым делом приподняла коврик — на муке были видны следы. Пестов после раздумий в машине опять почему-то повеселел, видно, что-то хитрое придумал, прищурился на меня усмешливо и сказал, разводя руками:

— Ну ты прямо гибрид Ванги с Мата Хари!

Я решила поддержать шутку:

— Ага, а еще немножко от Никиты есть!

— Точно!

Мы прошли в комнату. Зря я вырывала вчера у себя волоски и клеила их, не понять, что у меня кто-то был, мог бы только слепой. Мягкая мебель, правда, вспорота не была, и не все вещи выкинуты из шкафов и ящиков, больше похоже на хулиганскую выходку, чем на обыск. Я посмотрела на комоде, потом в шкафу и, повернувшись к Пестову, вздохнула.

— Что, взяли твою мелочь?

— Взяли золото, жемчуг, и Аськин и мой, тот, что вы мне недавно подарили, все меха и деньги, которые я спрятала, а они нашли. А мелочь я еще не смотрела, вы присаживайтесь куда-нибудь, я пойду посмотрю.

— Нет уж, я с тобой, интересно посмотреть твои схоронки.

Я пожала плечами и пошла в ванную, он за мной. В ванной с полочки все скинули, стекло хрустело под ногами и блестело в самой ванне, даже смотреть на это было неприятно. Пестов, оглядевшись, присвистнул. Я присела на корточки и стала искать пакет с прокладками, он оказался закинут под ванну, я достала его, и нашла нужную прокладку, и вытащила из нее листок, который когда-то нашла в журнале из Аськиного пакета. Подала его Пестову и пошла на кухню, которая была в почти приличном состоянии. Я включила горячую воду, намереваясь помыть посуду и поставить потом чайник, но тут нарисовался Пестов с листком в руке, хотел что-то сказать мне, но, увидев у меня в руках грязную посуду, подскочил, вырвал ее из моих рук и поставил обратно на стол, а кран закрутил.

— Ты что делаешь? Я что, тебя посуду привез мыть? Еще скажи, что чаю хотела попить!

— Хотела, — вздохнула я и поплелась в комнату, быстро собрала кое-что, не было сил смотреть на весь этот разгром. — Неужели я все так оставлю и уеду? — не удержалась я от робкого вопроса.

— Нет, все-таки женщины есть женщины! Даже самая лучшая из них все равно остается бабой.

«Неужели это я самая лучшая?» — изумилась я, но спрашивать поостереглась, ведь небось скажет, что вовсе и не я, а так я хоть понадеюсь какое-то время. Закрыли дверь, и Пестов хотел спускаться, но я схватила его за рукав.

— А Валерик, а Нина Федоровна? Он снисходительно хмыкнул:

— Все, включая собаку, в надежном месте. Посадив меня в машину, он о чем-то несколько минут говорил с двумя молодыми мужчинами, которые нас ждали возле машины. Потом сел и велел шоферу трогать.

— А моя машина? — вдруг вспомнила я. — Она же возле агентства осталась, ведь ее украдут или изуродуют!

— Я отогнал ее на платную стоянку недалеко оттуда и заплатил за неделю, — утешил меня охранник.

— Как же, она же закрыта была? Охранник только хмыкнул, а Пестов сказал:

— Неделя хороший срок, уж за неделю что-нибудь да утрясется.

Я посмотрела на него с любопытством, получив от меня бумажку с шифром, он впал в задумчивость. Значит, бумажка серьезная, а я и забыла совсем о ней, только сегодня о ней вспомнила. Машина тем временем вырвалась из города и устремилась дальше. Ехали мы час, несколько раз сворачивали, подъехали к каким-то большим металлическим воротам, охранник вышел из машины и вошел в будку у ворот. Его не было несколько минут, наконец он вернулся, сел в машину, и ворота медленно отъехали в сторону. За воротами был ухоженный парк, в котором там и сям были разбросаны двухэтажные домики, похожие друг на друга, но все-таки разные. Мы медленно проехали мимо нескольких, похоже, что территория парка была очень большой. Наконец остановились возле одного домика, находившегося на отшибе, дорога проходила немного в стороне, вплотную к домикам подъехать было нельзя, к ним вели узкие пешеходные дорожки, и к этому домику тоже. Охранник взял мои вещи, и мы пошли втроем, шофер остался сидеть в машине. Когда подошли поближе, я поняла, что домик не так уж мал, просто спроектирован компактно. Нас никто не встречал. «А где же Валерик и Нина Федоровна?» — недоумевала я. Дверь домика была закрыта и открылась только на условный стук. Нас впустили внутрь, и мы попали в холл. Кроме двух охранников, одного возле двери и другого в глубине холла, никого не было. Пока я осматривалась, ожидая, мужчины говорили между собой, откуда-то бесшумно появился еще один мужчина, постарше, он подхватил мои вещи и понес их. Я оглянулась на Пестова, он сделал мне знак рукой: иди, мол, и я пошла. Мой сопровождающий был похож на крепкого сильного дворецкого, только без ливреи. Он проводил меня в небольшую, довольно уютную комнату на втором этаже, поставил вещи и собрался уходить, но спохватился и сказал:

— Располагайтесь, ужин в семь часов, столовая внизу.

Я приняла душ, полежала на кровати, прислушиваясь к звукам в доме, но все было тихо. Неужели я здесь одна или в доме такая превосходная звукоизоляция? Время приближалось к семи, я надела длинную красную юбку из тонкого сукна и к ней белую блузку в мелкую черную крапинку с длинными рукавами и глухим воротом. Посмотрела на себя в зеркало — лицо немного бледное, но в общем ничего — и вышла из комнаты. Спустилась по лестнице и остановилась, идти можно было и направо и налево, что выбрать? Справа мне послышались негромкие голоса, я пошла на них, открыла двухстворчатые двери с матовыми стеклами и оказалась в столовой. Здесь меня ждал сюрприз: за столом сидели Нина Федоровна, Валерик, гувернантка, она же учительница, Наташа, Илья, казавшийся очень бледным, и двое незнакомых мужчин. Я негромко поздоровалась и прошла к свободному месту, которое, видимо, было специально оставлено для меня между Ильей и Наташей.

Глава 29

КАССАНДРА

Наташа выглядела испуганной и нервно озиралась по сторонам. Я сжала ее маленькую холодную руку и сказала тихо, чтобы слышала она одна:

— Помни, что я тебе сказала, ты родишь нормального здорового ребенка, значит, ничего плохого с тобой не случится, не волнуйся.

Она ответила мне слабой благодарной улыбкой. Я успела еще спросить у Ильи, как он себя чувствует, тоже тихо, но ответить он не успел. Нина Федоровна, которая несколько растерялась от наплыва гостей, о прибытии которых, как я чувствовала, ее даже не поставили в известность, вспомнила о том, что она все-таки хозяйка, и предложила всем познакомиться. Учительницу звали Алевтина Ивановна, но она позволяла называть себя Алей, я слышала, что так ее назвал сидевший рядом с ней мужчина средних лет, представившийся Семеном Моисеевичем и оказавшийся врачом. Второго незнакомца звали Анатолий Ильич, он был молчалив и взгляд имел такой, словно смотрел в прорезь прицела, я подумала, что он вполне может отвечать за нашу безопасность. Марины не было, видно, Пестов решил, что ей лучше оставаться в клинике. Ожидание явно затянулось, но тут женщина в фартучке вкатила большую тележку с блюдами и стала их расставлять. Нина Федоровна откашлялась и принесла извинения за то, что ужин довольно скудный, продуктов пока завезли мало, но завтрак в девять часов, как она надеется, будет нормальный. Передо мной поставили тарелку с тоненьким ломтиком отварной говядины, обрамленным ложкой картофельного пюре и четвертинкой свежего помидора, для меня этого было вполне достаточно, но для мужчин явно маловато. Положение несколько исправили, поставив на стол блюдце с отварными яйцами и большую масленку с маслом, хлеба было много и белого и черного. После ужина учительница увела притихшего Валерика, все остальные перешли в гостиную. Включили телевизор, и перед ним сели Нина Федоровна и Наташа, обе, как оказалось, любили один и тот же сериал, который шел в это время. Хотя они были знакомы раньше, но держались скованно, между ними чувствовалась какая-то натянутость, но минут через десять накал сериальных страстей объединил их. Врач с Анатолием сели играть в шахматы, для этого имелся специальный столик, шахматные фигурки были выточены из слоновой кости. Мы с Ильей сидели вдвоем на диване, и я вполголоса объясняла ему, кто есть кто в нашей случайной компании. Выслушав меня, он спросил:

— Все это ладно, я не понимаю главного — зачем нас сюда свезли? И что это вообще за место? Похоже на санаторий.

Я покусала губу, предвидя нелегкое объяснение:

— Илья, тебе не понравится то, что ты сейчас услышишь. Нина Федоровна, Валерик, Наташа и я находимся здесь потому, что какая-то группа людей угрожает Пестову, а стало быть, и нам, поскольку так или иначе каждый из нас с ним связан. Ты здесь находишься по моей настоятельной просьбе. Прошу прощения за то, что так самовольно распорядилась тобой, но я не могла оставить тебя в больнице одного без собственного присмотра.

Илья расхохотался, смех его звучал неожиданно приятно. На нас оглянулись, но тут же все занялись своими делами.

— Смеешься? Я понимаю, это звучит глупо, словно ты моя собственность, но я так поступаю потому, что ты еще не здоров, как только окрепнешь, я не буду больше вмешиваться в твою жизнь.

— Обещаешь?

— Приложу все старание.

— Ну тогда ладно! А если серьезно, то мне и приятно, что ты так обо мне заботишься, и зло берет, что я всего лишь обуза.

— Но ведь это не навсегда, потерпи.

Пестов появился только через день ближе к вечеру с пятью охранниками, включая его личного телохранителя и шофера. С ним приехали — вот неожиданность! — Нора и Борис, сладкая парочка! Правда, потом оказалось, что я проглядела еще одного человека — секретаршу Пестова, совсем девчонку, от силы лет двадцати. Она сильно тушевалась и пряталась за спинами других. Во время ужина пришлось в столовой подставлять еще один стол, для новеньких, охрана ела на кухне. В самом начале ужина приехал Наташин муж. До появления Пестова со товарищи мы уже успели притереться друг к другу, Илья удивил меня дружелюбием и неожиданной светскостью. Наташа много смеялась и ластилась, как игривый котенок, к хозяйке и ко мне, и я подумала, что ей полезно бывать на людях. Валерик поначалу скучал, ему не нравилось, что прогулки ограничены всего часом в день и нельзя отходить от дома, но потом привык. Доктор оказался душкой, к любому сумел найти подход, и если не играл в шахматы, то рассказывал смешные истории и анекдоты, которых знал множество, причем на любую тему. И только Анатолий, наша служба безопасности, СБ, как мы его звали за глаза, держался со всеми холодно и настороженно, словно подозревал нас в чем-то. Меня он особенно не любил, я это ясно чувствовала, а вот к Наташе благоволил. Теперь, когда общество расширилось, за столом ощущалась натянутость. Пестов был задумчив, Нора жеманничала, Борис был угрюм и ни на кого не смотрел. Секретарша Леночка смотрела на всех громадными голубыми глазами, испуганно замирала, если к ней кто-либо обращался, а уже если на нее смотрела Нина Федоровна, густо краснела и опускала глаза. Не знаю, как отнеслась к ней хозяйка, но полагаю, что вряд ли она злилась на нее, если уж злиться, то на самого Пестова. После ужина было в наших верхах какое-то совещание, в столовой остались Пестов, СБ, двое охранников, Сергей Львович, а потом туда вызвали и Нину Федоровну, наверно, решали вопросы размещения на ночь. Остальные были в гостиной, за исключением ребенка и учительницы. Нора игнорировала меня, даже не смотрела в мою сторону, она попробовала заговорить с Наташей, но той было не до сестры, шел ее любимый сериал по телевизору, в который она уткнулась, никого не замечая. Нора переключилась на Леночку, та отвечала ей односложно и смущалась. Мы сидели с Ильей на своем обычном месте на диванчике, не разговаривали, а с любопытством наблюдали за всеми. Борис, все такой же угрюмый, держался особняком ото всех, но потом подошел ко мне и спросил у меня, но глядя на Илью:

— Кто это с тобой?

Я ответила почти спокойно:

— Илья. Зато вот мне не надо спрашивать, кто с тобой, очень удобно, правда?

Борис слегка смешался, но тут подал голос Илья, спросив строго и холодно:

— Может быть, и мне можно узнать, кто обо мне столь невежливо осведомляется?

— Это Борис, мой любовник, судя по тому, что я давно его не видела, уже бывший любовник.

Илью, в отличие от Бориса, моя нарочитая откровенность не смутила.

— Понятно, — протянул он.

— Что тебе понятно? — вскипел Борис. — Занял местечко, нагретое мной, и радуешься?

— Нет, не занял, да и никогда не займу, роль любовника меня не прельщает, не терплю необязательности таких отношений, предпочитаю более прочные.

— Хотеть не вредно! — уже совсем по-детски бросил Борис и отошел от нас к Норе.

Я смотрела ему вслед и гадала, чем он так раздражен: моим ли присутствием здесь или тем, что я не одна? Неужели это ревность заставила его говорить такие пошлости? Ну надо же — нагретое им местечко! Брр! Я передернула плечами.

Пришла Нина Федоровна и объявила, кто где будет спать. Слушая ее, я внутренне забавлялась, поводов для этого было предостаточно. Нору поместили в комнату к Наташе, они хоть и родные сестры, но друг друга терпеть не могут. Бориса в комнату Ильи, но эти вряд ли убьют друг друга, даже если очень захотят, к ним присоседили доктора. Леночку поместили со мной, интересно, что я буду делать, если Пестов придет к ней ночью, уши затыкать? Про охрану ничего сказано не было, очевидно, спать им не полагалось, это в мультфильме охрана встает рано, а здесь вообще не ложится! Я пришла в какое-то возбужденное состояние, стала много говорить и смеяться. Когда я говорила Илье что-то, как мне казалось, смешное, он не улыбнулся в ответ, но внимательно вгляделся в меня и спросил:

— Ася, тебя что-то тревожит? Ты прямо на себя не похожа.

— Да нет, ничего, что меня может тревожить?

Но, оставшись в гостиной одна, я задумалась: тревожит ли что меня? Да нет вроде, но как-то лихорадит как будто. Кажется, ночью что-то случится. Но тревожит меня что-то конкретное, только вот что именно? На больших часах в гостиной пробило одиннадцать, почти все уже разошлись по комнатам, надо и мне идти, но что-то словно не пускает меня. Как будто я что-то должна была сделать, но не сделала, что? Вышла в коридор и увидела Пестова, идущего навстречу. Закончив разговор, он убирал телефон в карман, рядом с ним шел СБ. В голове у меня сразу что-то щелкнуло, и я увидела картинку: Нора, разговаривающая по мобильнику, я видела это после ужина в гостиной, ну и что из этого? Каждый может говорить по телефону. Пестов тряхнул меня за плечо, и я пришла в себя.

— Ты что, спишь на ходу? Тебя в комнате ждет Леночка, боится быть одна, смотри не обижай ее.

Я уже знала, в чем дело, отчего я тревожусь и чего я боюсь; словно для того, чтобы я поняла это, меня надо было встряхнуть, что и проделал Пестов с медвежьей грацией.

Я схватила его за руку:

— Постойте, Алексей Степанович, сейчас не до Леночки. Зачем вы привезли сюда Нору?

— Вот тебе раз! Наша железная леди ревнует. Но ты же сама с Ильей крутишь.

— У вас одни шашни на уме. Я совсем не об этом. Нора ведь может позвонить кому не надо, если уже не позвонила.

— Да? И кому же?

— Не знаю, может быть, Михаилу Ефремовичу.

— Ого! С чего это ты выдумала? — Он повернулся к СБ: — Слышишь, Анатолий? Ты же у нас военный стратег, тебе и карты в руки. Как будешь реагировать на подобное заявление?

— Не хватало мне еще на бабьи сплетни реагировать. Мало ли кто и кому будет звонить, чушь все это!

Я взмолилась:

— Алексей Степанович! Ваш СБ, он же цельнометаллический, но у вас-то есть мозги. Я ведь серьезно говорю!

— Тебе тоже говорят серьезно, чтобы шла спать, не путалась под ногами и не мешала людям. Как-нибудь без тебя разберемся. Иди, иди! Если через пять минут встречу где-нибудь вне спальни, пеняй на себя! — И довольный собой Пестов отправился дальше, а за ним, окинув меня презрительным взглядом, эта подлая дубина СБ.

Так! Неужели мне суждена роль пророчицы Кассандры? Ее тоже никто не слушал, а Троя пала!

Когда я вошла в спальню, увидела, что Леночка сидит на стуле, сложив ручки на коленях и пригорюнившись. Увидев меня, она испуганно вскочила. Я огляделась, кто-то поставил сюда еще одну кровать, уже застеленную, на ней лежали два полотенца, большое банное и поменьше для лица.

— Ну и чего вдруг ты вздумала меня бояться? Я не кусаюсь. В ванную пойдешь? Вон для тебя полотенца приготовлены, мои в ванной висят на сушилке, сдвинь их, если мешать будут. Что с тобой, почему ты так на меня смотришь?

— Не знаю, но все здесь так странно. Вы будете, наверное, смеяться надо мной, но я боюсь! Сама не знаю чего, но боюсь!

— Я тоже, — буркнула я.

— Да? А чего?

— Не знаю, да и бояться в общем-то нечего. Поэтому команда номер один: перестань бояться, а то на мышь под метлой похожа. Команда номер два: обращайся ко мне на «ты», меня зовут Ася, и я не на сто лет тебя старше, а только на девяносто девять.

Она наконец робко улыбнулась:

— Ася? А я думала, что вы… что ты Марина.

— Ты приняла меня за дочь Пестова? Забавно!

— Ну да, он ведь к тебе как к дочери относится, я заметила.

— Я тоже это заметила, могла бы сказать, что и к тебе он в какой-то мере относится как к дочери, но тогда это уже инцест будет.

— Инцест? Это когда с родственниками спят? Не знаю, хотя что-то есть, может быть, ты и права, она густо покраснела, — то есть я хотела сказать, что похоже на отношение как к дочери, а не про инцест.

Ох, права Маринка, папашка ее точно старый козел! А вслух я сказала:

— Ну что, подружка? Мыться будем или разговаривать?

— Ой, я сейчас!

Она заторопилась, достала сумку и стала перебирать вещички в ней. Я отвернулась, чтобы не смущать ее, села на свою постель. Мне вспомнилась Мила, та не слишком стеснялась, больше делала вид, а сама всех исподтишка разглядывала и тихо ненавидела, а эта всех любить готова. Конечно, все равно Милу жалко, если и с Леночкой что случится, то Пестова четвертовать мало будет. Впрочем, что это я? Типун мне на язык, вернее, на мысли такие. Настал мой черед идти мыться. Когда я вышла из ванной, Леночка уже лежала в своей постели в розовой фланелевой пижаме, волосы на ночь были заплетены в две косицы, в этом виде ей не только двадцать лет, но и шестнадцать с трудом можно было дать.

— Будем спать? Или ты будешь читать на ночь?

— Нет, я не люблю читать, можешь погасить свет, я люблю темноту.

— А что еще ты любишь? — спросила я, погасив свет и забираясь под одеяло, меня не удивило, что читать она не любит.

— Музыку люблю.

— Да? И какую же? — зачем-то спросила я, все равно ведь не разбираюсь в современной музыке, не различу, что мне назвали — популярную рок-группу или марку стирального порошка.

— Шуберта люблю, он такой нежный, то веселый, то печальный.

Я удивилась и от удивления промолчала, впрочем, уже надо было спать. Леночка тоже затихла, заснула наверно. Но я ошиблась, она не спала, повернувшись в мою сторону, она спросила тонким и звенящим от волнения голосом:

— Ася, ты не рассердишься, если я задам тебе вопрос?

— Не рассержусь.

— Очень личный вопрос.

— Все равно задавай. — Я догадывалась, о чем она меня спросит, и не ошиблась.

— Ты… и Алексей Степанович… ну как сказать? В общем, вы любовники?

— Нет, никогда не были и никогда не будем.

— Да? А я подумала… в общем, ты нравишься ему.

— И ты поэтому нервничаешь.

— Что ты, конечно нет.

Я приподнялась на локте и попробовала разглядеть ее лицо, но в комнате было темно.

— Почему же это «конечно»?

— Я же понимаю, кто он и кто я! Ты не думай, я не совсем дурочка.

— Ну и кто же он? «Владелец заводов, газет, пароходов» — это ты имеешь в виду?

Она тихонько засмеялась, совсем неожиданно для меня.

— Ася! Ну какое для меня может иметь значение, чем он там владеет! Важно, какой он человек, я ведь такая эгоистка! — вдруг совсем непонятно заключила она.

— Не поняла, при чем тут твой эгоизм?

— Ну да, я просто плохо выразилась. Я хотела сказать, что мне важно не какой он человек для всех, а именно для меня. Понимаешь?

— Поняла, чего тут не понять. Тебе важно, как он к тебе относится, это ты и называешь эгоизмом. Отца у тебя, скорее всего, вообще не было, может, и с матерью не все ладно, так?

Леночка подскочила на кровати:

— Как ты догадалась? Мама… она, в общем, она сейчас почти не пьет, иногда только. А отца у меня точно не было.

Мы помолчали, и я сказала себе под нос:

— Кто-то подбирает, лечит голодных и тощих котят, а Пестов — нас.

Леночка услышала и встрепенулась:

— А что, ты разве тоже? Ну, я хочу сказать, что и ты тощий котенок?

— Не так, как ты, по-своему, но и я тоже. Как тебе такая компания?

— Очень хорошая компания, мне нравится!

— Ну, спи, спокойной ночи!

Проснулась я от шепота, шептала Леночка. Я сморщилась, что она там, молится, что ли? Нашла время! Но вот кто-то ей ответил тоже шепотом. Я приподняла голову с подушки.

— Алексей Степанович, мне заткнуть уши или как?

— Или как! И вообще спи давай!

Я отвернулась и натянула одеяло себе на ухо, но краем глаза я успела увидеть, что он сидит одетый на ее постели и гладит ее по голове, лунный свет теперь заливал комнату и все отчетливо было видно. Вот это да! Неужели он влюбился? Не просто вожделеет, а любит?! Ведь он пришел только для того, чтобы пошептаться и пообниматься с ней, словно мальчик в пятнадцать лет. Аи да Пестов! Под их еле слышный шепот я уснула, но проспала недолго, наверное несколько минут. Что-то разбудило меня, словно толкнуло изнутри, но не звук, нет, было очень тихо, внутреннее чутье не унималось. Я села на постели. Пестов был здесь, лежал одетый рядом с Леночкой поверх одеяла, дремал или нет, не знаю, но, когда я села, поднял голову.

— Тихо, что тебе не спится? В туалет хочешь? Иди, я не смотрю, только дверью не хлопай, Леночку разбудишь.

Я встала и, как была в футболке, подошла к окну, меня словно вел какой-то импульс, которому я подчинилась. Все вокруг было залито лунным светом, каждое дерево, каждая ветка ясно видны, бетонная стена, огораживающая парк, казалась призрачно-белой. Стоять на холодном полу босыми ногами было неприятно, и я стала переминаться, по-прежнему таращась в пустой парк. Пестов опять не выдержал.

— А ну, марш в постель! — рявкнул он на меня шепотом. — Хватит из себя лунатика изображать!

Леночка сдавленно хихикнула, значит, не спала. Я почувствовала себя полной идиоткой и собралась идти в постель, но, отворачиваясь от окна, боковым зрением заметила какое-то движение и вернулась в исходную позицию. Над бетонной стеной появилась сначала чья-то голова, потом весь человек оседлал ограду, как коня, вот он спрыгнул в парк, а на стену взобрались еще два человека. Услышав, что потерявший терпение Пестов встал, я, не оборачиваясь, махнула ему рукой, чтобы подошел. Увидев, что делается в парке, он сначала онемел, а потом сорвался с места и почти побежал, из комнаты, но у двери обернулся и сказал свистящим шепотом:

— Если выйдете из комнаты, убью!

Хорошо, что от луны было так светло, в темноте труднее одеваться, я стала натягивать на себя колготки.

— Что ты делаешь? Зачем? Он не велел уходить! — зашептала Леночка.

— Ага! Еще бы сказал под кроватью спрятаться! Да нас тут как кур перережут!

Мгновение она смотрела на меня, потом начала быстро одеваться. Собралась надеть юбку, но я подсказала ей:

— Лучше брюки.

Она кивнула, бросилась к сумке и, достав оттуда джинсы, моментально напялила их. Бесшумно, не скрипнув дверью, мы покинули нашу комнату, но тут в коридоре появился какой-то человек, и мы замерли.

— Ася, Лена, это вы?

— Да, Илья, — отозвалась я тихо.

— Пойдемте в детскую, ее легче охранять.

Крадучись, мы двинулись за ним. На пороге комнаты я пропустила вперед Леночку и, привстав на цыпочки, шепнула Илье в ухо:

— Охраняй детей, я сейчас! — и скользнула дальше, не дожидаясь ответа, мне показалось, что он попытался схватить меня, но промахнулся, а в следующую секунду я была уже далеко.

Я кралась вдоль стены коридора, на которую не падал свет. Поворачивать за угол, было очень страшно, но я повернула, с лестницы послышался неясный шорох, деваться было некуда, и я присела там, где была, стараясь вжаться в угол между стеной и перилами лестницы. Мимо меня скользнули две темные тени, но повернули не в сторону детской, а в другую, где были спальни, в том числе и та, откуда мы ушли. Вдруг тишину прорезал чей-то вопль, кричали внизу, потом еще один, и послышались выстрелы. Что же мне делать, спускаться вниз? Идти назад? Я решила спуститься. Внизу где-то горела лампа, так что полной темноты не было, криков больше не было слышно, только что-то трещало и ломалось. Когда я спустилась, на меня пахнуло морозным воздухом. Дверь, ведущая на веранду, была приоткрыта, я выскользнула в нее и пошла вдоль стены дома, заглядывая в окна. Одно из больших французских окон гостиной было разбито. Свет из коридора освещал клубок тел на полу комнаты. Я легко перешагнула низкую раму, чуть не упав на битом стекле, и стала вглядываться, что же здесь происходит? В этот момент от клубка отделилось одно из тел и упало в мою сторону. Нагнувшись, я узнала Бориса, ранен он был или убит, я не поняла. Рывком я оттащила его в сторону и пока оставила лежать, сейчас я для него ничего больше сделать не могла. Двое били одного, и этот один был Пестов. Где же эти чертовы охранники? Я схватила вазу с пианино, но явно не успевала, в воздухе мелькнул нож, я издала пронзительный ведьмин визг, от которого закладывало уши, и на какую-то долю секунды, столь необходимую мне, участники драки замерли. Время словно растянулось, мне казалось, что я не спеша плыву в воздухе, подплываю к одному из напавших на Пестова, аккуратно и как-то несильно опускаю вазу на его голову. Ваза раскалывается, красиво разлетается осколками, голова падающего поворачивается ко мне, и я вижу сквозь прорези черной маски сверкание глаз. Время возвращается ко мне тугой струей вместе с шумом, я вижу, как Пестов обороняется от своего противника одной рукой, вторая висит плетью, он ранен и недолго продержится. Упавший пытается подняться, хватает меня за ногу и дергает. Падая, я успеваю уцепиться за второго нападающего, и мы падаем вместе. Падаю я удачно, меня почти не придавили, и тут же вскакиваю на ноги. Пестов, схватив здоровой рукой валяющийся стул, бьет несколько раз по барахтающимся, один из них затихает, но второй упорно пытается встать. Сил у Пестова уже нет, стул повисает в его руке, я перехватываю его и ножками тыкаю поднимающемуся в лицо, тоже затянутое маской. Он вскрикивает и отшатывается, но при этом пытается выхватить у меня стул, я резко делаю шаг вперед и дважды бью его стулом по голове. В этот момент кто-то влетает в гостиную и бросается к нам. Я поворачиваю стул в его сторону, но вижу, что это пестовский телохранитель. Стул вдруг становится слишком тяжелым, не понимаю, как я держала его с такой легкостью, я роняю его и говорю:

— Двое где-то наверху! Надо их найти, а то еще до детей доберутся!

— Уже не доберутся! Ты идти можешь? Охранник подхватывает Пестова, который вдруг начинает заваливаться вбок, и тащит его к двери, я тащусь сама и тупо размышляю, почему у меня такие тяжелые ноги? Мы вваливаемся на кухню, здесь горит свет, окна все целы. Я без сил плюхаюсь на стул и смотрю, как охранник осторожно раздевает своего патрона. Тот открывает глаза, что-то неразборчиво хрипит, пробует еще раз, наконец понятно, что он говорит.

— Сначала ее.

Охранник поворачивается ко мне и внимательно смотрит на лицо, я провожу ладонями по лицу, ощущаю что-то мокрое, отнимаю руки — кровь. Охранник ловко выдергивает что-то из моей щеки ближе к уху, и я вижу в его руках осколочек стекла. Это я, наверно, упала на него щекой, когда меня дернули за ногу, думаю я, но, скорее всего, говорю это вслух, потому что Пестов вдруг подтверждает:

— Упала. И каким-то чудом встала, я думал, что тебе уже конец. — И вдруг он переходит на крик: — Какого черта ты полезла мне помогать?!

Охранник уже заканчивает протирать мне щеку перекисью водорода. У меня все плывет и качается перед глазами, но я превозмогаю эту качку и стараюсь говорить уверенно:

— Теперь помоги своему шефу, видишь, он контуженный, орет как бегемот!

Охранник улыбается мне и возвращается к шефу. Мне кажется, я немного отключаюсь и прихожу в себя от слов:

— Иди сюда, помоги мне.

С трудом разлепляю глаза и оглядываюсь: кроме нас троих, в кухне больше никого нет, значит, это говорится мне. В первое мгновение чувствую возмущение, что он, с ума, что ли, сошел? Да я еле шевелюсь. Но кое-как встаю и подхожу к нему, пошатываясь.

Охранник рявкает на меня:

— Держи, мать твою! Вот здесь держи!

В голове у меня слегка проясняется, я держу окровавленную руку Пестова — видно, его несколько раз хватили ножом — и стараюсь хорошо делать то, что мне говорит охранник, чтобы он больше не кричал на меня. Пестов сидит белый как мел, прислонившись головой к стене, глаза его опять закрыты, но он в сознании, потому что шипит, когда ему промывают раны.

В это время в кухню бодрой походкой входит Семен Моисеевич, меня поражает, что глазки у него блестят и выражение лица чуть ли не радостное.

— Ну и где у нас тут больные? — осведомляется он громким голосом.

До этого мы все говорили вполголоса, и теперь этот голос мне кажется трубой, я вздрагиваю. Окинув нас обоих взглядом, он решает:

— Сначала барышня! Что у тебя здесь, милочка? Э, сущие пустяки, просто царапина. Но ты молодец!

— Я всегда молодец! — бодро рапортую я. Доктор пристально всматривается в мои глаза, что-то ему в них не нравится, и он качает головой. Но больше я уже ничего не вижу, кроме того, что пол вдруг начинает надвигаться на меня.

Глава 30

ПОКУПКА

Прихожу в себя только утром. Хорошо хоть помню все, что было ночью, и как позорно отключилась в кухне, тоже помню. Начинаю медленно и неуверенно одеваться, но в общем-то тело слушается и руки действуют уверенно. Я стою посреди комнаты, озираюсь, вроде бы это не та комната, где я спала раньше. Дверь слегка приоткрывается, и в нее просовывается голова Леночки. Сначала взгляд ее обращается на пустую кровать, потом она видит меня и вздрагивает.

— Ой!

Я хочу окликнуть ее, но она уже исчезает в коридоре и кричит кому-то:

— Она уже встала!

Голова у меня не кружится, но я чувствую некоторую слабость и поэтому раздумываю, выйти мне из комнаты или еще полежать? Дверь открывается, и входят Леночка, Илья и Пестов с забинтованной до самого плеча рукой.

Я говорю им:

— Меня что, положили в другую комнату? Это ведь не моя комната?

— Это и дом другой! — хихикает Леночка.

Я хочу сделать шаг, но меня подхватывает Илья и сажает на кровать, прислонив к подушке.

— Теперь моя очередь болеть? — пытаюсь я шутить. Илья с улыбкой подхватывает мою шутку:

— Но не все же мне.

Я перестаю улыбаться и спрашиваю Пестова:

— Потери есть? Что с Борисом?

— Борис жив, он сейчас в реанимации, с ним Нора, воет от горя.

— Почему воет? — равнодушно спрашиваю я. Пестов пожимает плечами, но тут вмешивается Леночка:

— Да любит она его, любит! Когда увидела, что он лежит словно мертвый, так заорала, что чуть крыша дома не обрушилась!

— Поэтому мы теперь в другом доме? — интересуюсь я.

Все как-то дружно повернулись и тревожно посмотрели на меня. Илья присел рядом и взял за руку.

— Зря ты встала, тебе надо еще поспать!

Я поняла, что сказала что-то не то, но сдаваться мне не хочется, и я упорно продолжаю:

— А с остальными все в порядке?

Пестов смотрит куда-то в сторону и говорит глухо:

— Убиты двое охранников, один ранен, но не тяжело, и убит Сергей Львович.

— А как Наташа? — вскидываюсь я. Отвечает на мой вопрос почему-то Илья:

— Знаешь, как ни странно, неплохо, я думал, будет хуже. Она только не отходит от Нины Федоровны. Но завтра похороны, как она их перенесет, не знаю.

— Похороны? Так рано, почему не на третий день? — удивляюсь я.

— Ася! Но ты ведь спала целые сутки! — взволнованно объясняет мне Леночка.

— Значит, все было не сегодня ночью? Странно, я была уверена, что сегодня. Что-то я стала чересчур кисейной, то сознание ни с чего теряю, то сплю целые сутки.

— Почему ты думаешь, что ни с чего? Врач сказал, что ты вся в синяках, — неуклюже утешает меня Илья.

— Чепуха! Какие синяки? Я только щекой приложилась, а меня никто и пальцем не тронул.

Пестов вскинул брови и покрутил головой:

— Ну знаешь ли, не тронул! Да я сам видел, как тебя несколько раз ударили, в том числе и по голове. А ведь я не все видел.

— Ударили меня? Когда?

— А что ты помнишь? — спросил он меня с любопытством.

Я пожала плечами и пересказала всю сцену боя, потом подумала и прибавила:

— То, что время замедлилось, я могу понять, восприятие в этот момент у меня было такое. Но мне не понятно, каким образом я смогла подойти и ударить того типа вазой по голове, если он был гораздо выше меня ростом?

— Ты меня просто удивляешь, Ася! Подошла! Если бы подошла, он бы тебя сразу убил, ведь у него в руке был нож. Ты не подошла, а схватила вазу, прыгнула и уже в прыжке, сверху, огрела его. Никогда такого не видел! А удар был настолько сильным, что я думал, у него голова расколется. Но эта сволочь оказалась на редкость живучей. Как ты падала, я не видел, увидел, когда ты уже на полу была и второй тип бил тебя. Я тогда уже стул в руке держал, примеривался ударить, но все боялся по тебе попасть, но ты умница, как-то извернулась, откатилась, я и врезал ему.

— Странно, что я не все правильно помню, мне как-то по-другому тогда представлялось, наверно, я была в состоянии аффекта.

— Да уж! — буркнул Пестов.

Тут я увидела, что кроткая Леночка тоже умеет гневаться и возмущаться:

— Как вам не стыдно! Что вы бурчите?! Она вам жизнь спасла!

— Вот именно. Полезла в самое пекло. Зачем, кто тебя просил? А если бы тебя убили?

— Что бы было, если бы меня убили? Да ничего, я ведь нигде не числюсь, меня нет в списках живых. И не кривитесь, пожалуйста. Вы же сами узнавали — нет в Москве такой Александры Бахметьевой и в Архангельске нет. Меня уже год назад убили, по недоразумению еще живу. А если бы я не влезла и вас бы убили, что сталось бы с Валериком, с Ниной Федоровной? Кто бы оплачивал клинику Маринки? И что было бы с Леночкой, которая любит вас, не знаю только за что?

Илья вмешался и снизил мой эмоциональный накал своим вопросом:

— А ты сама его разве не любишь?

— Все совсем не так, как ты думаешь, — отмахнулась я и продолжила: — Вы грубиян, бабник и наглец, но, тем не менее, всем нужны. Вы это прекрасно знаете, пользуетесь этим, а еще орете на меня! — И совсем неожиданно для всех, а больше всего для самой себя, я расплакалась.

Пестов изумился:

— Ася! Что с тобой? Не надо, девочка, успокойся, ты же никогда не плачешь.

— Это я раньше никогда не плакала, а теперь буду, — пообещала я, разливаясь в три ручья и прижимаясь к Илье, он обнимал меня и тихонько покачивал, словно баюкал.

— Нервное истощение, — вполголоса сказал он про кого-то.

— Ей надо лежать, давайте ее уложим и врача позовем! — взмолилась Леночка.

— Да, да, сейчас, — рассеянно отозвался Пестов, — но пока еще длится этот момент истины, я хотел бы задать один важный вопрос. Ты слушаешь меня?

Я кивнула.

— Ты сказала, что тебя убили год назад, вспомни: кто тебя убил и как именно тебя убивали, вспомни!

Илья вздрогнул и удивленно уставился на Пестова. У Леночки округлились глаза и задрожала нижняя губа. Я нервно облизала губы и отвела взгляд, почему-то мне не хотелось об этом говорить, но он смотрел так пристально, словно выманивал из меня признание.

— Меня утопили, — сказала я тихо и добавила уже погромче: — Утопили в ванне. Из было двое, Юлька и Костик, мои друзья детства, я захлебывалась, а Юлька кричала надо мной: «Ненавижу тебя, ненавижу!» — Я перевела дыхание и задрожала.

Илья прижался сильнее, его тепло согревало меня. По лицу Леночки потекли слезы, она растерянно смотрела на меня. А Пестов выглядел так, словно из него, как из надувного шарика, вышел весь воздух.

— Значит, ты все-таки вспомнила. Ну теперь вспомнишь все.

— Нет, ничего я не вспомнила, но мне это часто снится, а последний сон был такой отчетливый, и Юлькин голос кричал: «Ненавижу!»

Разочарование проступило на лице Пестова, и он раздраженно махнул рукой.

— Я думал, что ты вспомнила, а сон — это все ерунда, это не важно!

— Как вы до сих пор не поймете, что все в жизни важно. Я вот чувствовала про Нору, говорила вам, а вы отмахнулись. А ведь это нас она выдала, она?

— Она, — кивнул удрученно Пестов, — по телефону позвонила, да еще и дверь боковую открыла, вот ведь фурия!

— А ваш Анатолий смеялся надо мной. Что он теперь говорит?

— Ничего, к сожалению, не говорит, его первым убили. Но мы замучили тебя, отдыхай, сейчас врач придет. Пойдем, Леночка, не плачь!

Мы прожили в этом доме еще два долгих томительных дня, я чувствовала себя достаточно хорошо, но мне здесь было тошно. Илья как мог скрашивал мою жизнь, но ему и самому было не по себе, он думал о том, что делается на фирме во время его долгого отсутствия. Я пробовала обсудить с ним дела фирмы и роль Германа в них, но он решительно отказался говорить об этом. О моих делах он тоже не расспрашивал, хотя я видела, что загадка происшедшего со мной не давала ему покоя.

Вечером мы включили телевизор. Я смотрела новости и вдруг увидела на экране фотографию Михаила Ефремовича. Дикторша с печалью во взоре перечисляла заслуги невинно убиенного. Получалось, что всем от покойного было одно добро, всем он помогал. Я понимала, что она всего лишь читает чужой текст, но смотрела на нее с неудовольствием. Но потом в мою голову закралась мысль, что, спроси всех сидящих в этой комнате о Пестове, все скажут только хорошее, а у него ведь тоже рыльце в пушку, и наверняка есть люди, которых он обидел. Закончив перечисление заслуг покойного, красотка исчезла с экрана. Вместо нее появился бойкий молодой человек на фоне какого-то двора и, захлебываясь от непонятного восторга, стал рассказывать, как, по словам очевидцев, было дело. Камера показала крупным планом пятно на асфальте, надо полагать, именно на этом месте лежало тело. Сейчас по этому месту расхаживала ворона, наклоняя голову и косясь на людей, мне даже показалось, что она позирует перед камерой. Потом показали очевидцев, их было трое, и все говорили разное, сходились лишь в одном — киллером была женщина невысокого роста. Еще выступил какой-то милицейский чин, напустил туману и вдруг неожиданно заключил: имеются некоторые основания считать, Что убийство не заказное, а бытовое, на почве ревности. Я выключила телевизор и, повернувшись, вопросила всех и никого:

— Вот это да! Как он смог такое сделать?

— Кто? — спросила Леночка.

— Что именно? — спросил Илья.

Вопрос Леночки был наивен, его я проигнорировала, а Илье ответила:

— Чтобы это выглядело как бытовуха.

Говоря об убийстве, я совсем упустила из виду, что, кроме меня, никто из сидящих здесь не имеет понятия, чьи люди напали на нас несколько дней назад.

Пестов появился к ужину и объявил, что завтра мы все возвращаемся в город. Потом он подошел к Наташе и попросил пожить некоторое время у них. Наташа заколебалась, но потом наклонила голову в знак согласия.

Мы вернулись утром на нескольких машинах, по дороге я просила Илью быть как можно более осмотрительным. Он уже не волновался обо мне, не звал к себе пожить, как и я не звала его, мы даже не договорились о встрече, просто сказали, что будем звонить друг другу. Беда нас сблизила, а жизнь тихо, но неуклонно разводила в разные стороны.

В день возвращения были похороны Сергея Львовича, с ними по каким-то причинам пришлось задержаться. Я не пошла туда, не пошла и Наташа: врач настоятельно советовал ей посидеть какое-то время дома; мне показалось, что она была даже рада совету врача. На работу я в этот день не пошла, надо было навести порядок в квартире. После уборки, усталая, но довольная, я заварила себе свежего чая. Ко мне зашла Наташа, сказала, что ей не по себе и лучше бы ей было поехать на похороны.

— Ты пришла в самый раз, я заварила свежего жасминового чая. Попьем чайку, поболтаем.

Я намеренно не стала обсуждать тему похорон, и правильно сделала: минут через пять Наташа оживилась, бледное лицо ее слегка порозовело. Разговаривали мы обо всяких пустяках, я внимательно наблюдала за ней, и во мне зародилось подозрение, что не так уж хорошо ей жилось с мужем, несмотря на всю его любовь к ней, заботу и нежность. Недаром говорится, что все должно быть в меру, даже забота и ласка, если они в избытке, не приносят ничего хорошего. И не были ли все многочисленные Наташины болезни, включая ее повышенную нервную возбудимость, своеобразным бегством от действительности? Оставшись внезапно одна, да еще беременная, она не выглядела ни испуганной, ни потерянной, она просто притихла, не смеялась, жалела Сережу, но так, как пожалела бы ушедшего из жизни знакомого или дядюшку. Я не удивилась, когда через три дня узнала, что она хочет вернуться к себе. Дело было уже к ночи, я зашла к Пестовым, самого еще не было, а Нина Федоровна выглядела растерянной: только что Наташа заявила ей о своем решении кротко, но настойчиво. Я сначала хотела отговорить Наташу, но посмотрела на нее и отчего-то передумала, даже наоборот, предложила ее отвезти, на что она с радостью согласилась. Вещей у нее было мало, я погрузила их в машину, и мы поехали. По дороге заехали за продуктами. Вещи в квартиру я понесла сама. Квартира оказалась пятикомнатная, обставленная с чрезмерной роскошью. Несмотря на обилие вещей и ковров, нигде не было ни пылинки. Наташа как-то неуверенно оглянулась, словно находилась не у себя дома, а в незнакомом месте.

Наконец она разделась и вдруг сказала мне:

— Я продам половину вещей, кое-что заменю, и здесь можно будет жить. Ты раздевайся, выпьем по чашке чаю. — Это была уже другая Наташа, не изнеженная куколка-жена любящего, но и неусыпно надзирающего мужа, а просто молодая женщина, хозяйка своего времени и своей судьбы.

В кухне была та же стерильная чистота, я невольно воскликнула:

— Какая старательная у тебя домработница!

— Очень! — подтвердила она. — Бедняга, наверное, обидится, когда я ее уволю.

— Ты хочешь уволить ее? Почему? Нечем платить?

— Да нет, деньги у меня есть. Алексей Степанович проверил все Сережины дела и твердо гарантировал, что солидный процент с доходов будет поступать на мой счет. Просто я не могу больше видеть эту женщину.

— Невесело тебе, должно быть, здесь жилось.

— Жить в общем-то было можно, многие женщины просто мечтают о такой жизни. Да и я как-то приспособилась, привыкла, самое поганое, что привыкла. Меня словно и не было, была привычка. Теперь я буду жить как сумею, но это будет моя жизнь, а главное, что в ней появится ребенок. Знаешь, мне иногда снится, что я на самом деле не беременна, и просыпаюсь в ужасе. До сих пор не могу поверить в свое счастье.

— Родишь и поверишь. — Я бросила взгляд на Наташин животик, еще совсем плоский, и вдруг спросила: — Это ведь ребенок не от Сережи?

Наташа отчаянно, до слез покраснела, но посмотрела мне в глаза и честно ответила:

— Нет, не от него.

— Могу я пожелать тебе счастья? — спросила я осторожно.

Она засмеялась, и все ее смущение исчезло.

— Можешь, конечно. Только я не знаю, в чем именно оно будет заключаться, и не уверена, что у моего ребенка будет отец.

— Он женат?

— Нет, не женат и не собирается жениться, а я не собираюсь его упрашивать.

Дни полетели за днями, наполненные работой. Иногда я заходила в гости к Пестовым. Решила зайти сегодня. Был у меня один вопрос, который я хотела выяснить у Нины Федоровны, прекрасно при этом сознавая, что обращаться к ней нехорошо, получалось, что я выведываю про Пестова у его жены, но что мне оставалось? Начала я издалека, пожаловалась, что хочу узнать об одном знакомом Алексея Степановича, но никак не могу поймать его для разговора, не знает ли она, чем муж так занят, что его не бывает дома.

— Это ты о Борисе, что ли, хочешь узнать?

— О Борисе тоже, он вроде бы поправляется? Но и еще об одном типе, вы его не знаете.

— Борис уже получше себя чувствует. Хорошо, что ты мне напомнила, он звонил, просил уговорить тебя приехать к нему послезавтра после шести. Норы не будет. Уговаривать тебя не буду, решай сама. Поедешь? Ну вот и хорошо, адрес больницы вон на том столике лежит, возьми. А чем занят Алексей, я точно не знаю, не больно-то он делится со мной, но, насколько я поняла, фирму какую-то хочет купить. Сначала ему вроде отказали, потому что фирма государственная, но ты же знаешь, если ему что в голову вошло, то уж ничем не выбьешь. Куда-то он ездил, мошной своей тряс, небось много денег растряс, но дело сдвинулось, отдают ему эту фирму. Но только ты, Ася, молчи, что я тебе об этом рассказала, не любит он, когда в его дела нос суют.

Новость меня не впечатлила и, главное, ничего не прояснила. Меня сейчас интересовала всего одна фирма, и особенно, что поделывает в ней паук по имени Герман, какие сети плетет. Погруженная в эти мысли, я машинально спросила, принимая от хозяйки чашку с чаем:

— Что у него, фирм мало? У него своя будь здоров какая, еще и филиалы есть.

— Вот этого я тебе сказать не могу, сама гадаю, чего это он вцепился в эту фирму, как собака в кость? Ведь и профиль фирмы совсем не тот, у Алексея нефть, руда, металлы там всякие, лес иногда. А тут вдруг на тебе, медицинское оборудование!

Я сидела как стукнутая. Ничего себе! А говорил, что у него в этом деле никакого интереса нет. Когда я намекала Илье, что, возможно, Пестов ловит свою рыбку в этой мутной воде, у меня и в мыслях не было, что он замахнется оттяпать фирму себе.

Глава 31

ВОЗВРАЩЕНИЕ

На следующий день я шла на работу, все еще раздумывая над тем, что я узнала от Нины Федоровны, и пытаясь представить, что принесет фирме новый хозяин? Странное дело, я проработала там всего ничего — месяц, а вот прикипела душой. В агентство я вошла неохотно, сегодня 1 апреля, день смеха. Какой только идиот его придумал? Что хорошего, когда люди обманывают друг друга? Уж чего-чего, а обмана и лжи в жизни и без того чересчур много, не вижу в этом ничего смешного. До обеда и Надя и Аня успели разыграть меня, сегодня это было совсем не трудно, потому что я была рассеянной. Все весело смеялись каждый раз, как я попадала впросак, я лишь пожимала плечами.

Когда мы чаевничали, приехал Пестов, одетый как на парад. Эмма, по своему милому обыкновению, полезла к нему целоваться, но он отверг ее притязания под предлогом, что она вся в варенье и креме. Эмма и правда только что запихнула себе в рот большой кусок торта, отчего у нее сразу же появились ванильно-кремовые усы. Подождав, пока девчонки-хохотушки отсмеются по поводу Эмминых усов, он заявил, что приехал за мной и забирает меня отсюда насовсем. Мы все дружно вытаращили на него глаза, и у меня даже появилась мысль, что Пестов вносит свою лепту в сегодняшние розыгрыши. Но обвинить его вслух не посмела, уж больно не вязалась подобная глупость с его важной физиономией и парадным видом. Пока я собрала свои пожитки, Эмма все еще сидела на месте и доедала торт. Понадобились покашливание и взгляд Пестова, чтобы она вспомнила, что еще не заплатила мне. Быстро подсчитав что-то на листочке, она выдала мне деньги. Судя по лицам девиц, она меня здорово обсчитала, я собралась выяснить у этой жадины, почему так мало, но Пестову, как всегда, было некогда, он попросту выволок меня из помещения и запихнул в свою машину.

В машине он тут же задал мне вопрос:

— Ася, где ты взяла бумажку? Откуда она у тебя? Я уставилась на него непонимающе. И только когда он пояснил мне, что имеет в виду бумажку с шифром, я поняла.

— Она была в Аськином журнале из черного пакета, того самого, что она брала с собой в кафе. Бумажка была чистая, и, только когда я смяла ее, собираясь выбросить, на ней вдруг проступили цифры. Я удивилась, конечно, и спрятала ее до лучших времен. А почему вы теперь о ней говорите? Расшифровали ее?

— Черт! Что мне стоило сразу спросить у тебя про нее, это многое бы упростило.

Вот и все, что я получила в ответ.

Машина остановилась возле фирмы Ильи. Я вышла и вопросительно посмотрела на Пестова, но он лишь слегка подтолкнул меня в спину. Мы вошли в здание, прошли в самую большую комнату, где был собран весь персонал, Илья тоже был там. Он официальным тоном представил нового держателя контрольного пакета акций, объяснил, что хотя фирма остается акционерным предприятием, но будет теперь целиком частной. Потом Пестов заявил, что, несмотря на изменения в руководстве и предстоящие изменения в стиле и методах фирмы, сотрудникам, желающим честно и добросовестно трудиться, нечего бояться этих новшеств. Он еще какое-то время говорил на общие темы, но я его не слушала, разглядывая лица сотрудников. Среди них не было ни Германа, ни Люси, ни Светланы Михайловны из бухгалтерии, интересно, где они, уволились? Меня отвлек новый босс фирмы Пестов. Положив руку на мое плечо, он объявил сотрудникам, что после гибели в автомобильной аварии заместителя директора Германа Александровича и его секретарши Люси фирма нуждается в некотором вливании сил. Он сделал паузу, рассматривая зашевелившийся коллектив, и продолжил:

— Новым заместителем директора будет Бахметьева Александра Николаевна, которую вы все хорошо знаете как просто Асю!

Кто-то охнул, хорошо, что не я, я еле удержалась от подобного выражения своих чувств. Николай Николаевич, завхоз, видимо, не поверил собственным ушам и решил уточнить:

— Я не понял, она секретарем будет или замом?

Босс с царственным величием решил не опускаться до мелких дрязг и сделал вид, что понял вопрос иначе:

— Это уже дело Александры Николаевны, кого она возьмет себе в секретари. Она приступит к работе через несколько дней и сама решит все мелкие вопросы.

Я в этот момент подумала — слава богу, что я сегодня в деловом костюме, хороша бы я была в джинсах и свитере при сегодняшнем представлении, которое разыграл этот клоун Пестов! В машине я упрекнула его за то, что не предупредил, но он только отмахнулся от меня, сказав, что хотел сделать мне сюрприз.

— Поздравляю! Он вам удался, я чуть на месте не скончалась от изумления.

— Да ладно тебе! Разве такой малостью тебя убьешь? Ты девушка крепкая! Только вот что: не думай, что это синекура, зря денег никому платить не буду, хочешь работать — работай как следует. Поначалу будешь на подхвате, но со временем разгрузишь Илью и станешь полноценным замом, силенок на это у тебя должно хватить, а уж ума тебе не занимать.

Я хотела спросить его об аварии, в которой погиб Герман, но раздумала, ведь правды он все равно не скажет. Высадив меня у дома, он сказал, что новую должность мы обмоем позже, пригласим Илью и обмоем, сейчас некогда. Он хотел уехать, но я спросила его, почему он представил меня под настоящей фамилией, ведь никаких документов на нее у меня нет.

— А как ты думаешь, почему я сказал, что ты приступишь к работе через несколько дней? Пора сделать тебе документы.

На бумажке с адресом больницы, которую мне дала Нина Федоровна, был и телефон. Я позвонила и спросила, что из продуктов можно принести, мне ответили, что, кроме как на спиртное и табак, ограничений нет. Ровно в шесть я подъехала к больнице, нашла нужный корпус, поднялась. Борис лежал в одноместной палате, немного бледный, похудел, но в целом выглядит неплохо. Я поздоровалась, и лицо Бориса осветилось улыбкой. Я выложила принесенные продукты, он хотел запротестовать, но, увидев свой любимый жасминовый чай, обрадовался как ребенок. Когда я ехала к нему, боялась, что нам будет неловко, но мы принялись болтать с ним на разные темы как заправские друзья. Он оживился и выглядел необыкновенно хорошо, я смотрела на него и понимала, почему могла увлечься им, жаль, что эти мгновения уже не вернутся. Словно прочитав мои мысли, он перешел на тему наших отношений, но тут же увяз.

— Борис, то, что было у нас с тобой, было прекрасно, но оно уже не вернется. Ты мучительно пытался преодолеть свою привязанность к Норе, у меня была потребность любить и быть кому-то нужной, но нам не хватало совместного тепла, чтобы удержаться друг возле друга.

— А знаешь, меня и сейчас тянет к тебе, но ты права, у нас не получается. Я рад, что ты не держишь на меня зла. Звони, если тебе понадобится помощь, буду счастлив что-то сделать для тебя. Если нарвешься на Нору, не обращай внимания, она изменилась после недавних событий, хоть полностью переродиться ей не дано.

Я посидела до семи и стала собираться домой. Борис пробовал уговорить меня задержаться, но не преуспел в этом. Я шла от него по коридорам, спускалась по лестнице, одевалась — все делала машинально, вспоминая, что у нас было с Борисом, как бы прощаясь с ушедшей любовью. На ступеньках я столкнулась с молодой женщиной, спешившей войти, мы одновременно подняли глаза и взглянули друг на друга. Только секунду длилось молчание, секунду, показавшуюся мне вечностью. Она страшно вскрикнула и, повернувшись, бросилась бежать от меня вниз по ступенькам и по боковой аллее. Я бросилась вслед за ней, она опережала меня на несколько метров, и мне не удавалось сократить разрыв. Уже стали видны массивные ворота при входе в больницу, когда в калитку вошли люди и почему-то замешкались у ворот, может, ждали отстающего. Этот нечаянный затор и решил дело. Я сделала рывок вперед, надеясь нагнать убегающую, но она как ненормальная ринулась в ворота, куда в этот момент въезжал ярко-желтый автомобиль реанимации. Въезжая в ворота, водитель притормозил, ее ударило выступом капота и отбросило в сторону. Упади она в кусты или даже на асфальт дорожки, все, может, и обошлось бы, но ее отбросило на каменную тумбу ворот, она ударилась затылком и сползла наземь. Я нагнулась над ней, ее глаза еще жили, страха, панического ужаса, который был в них, когда мы столкнулись на ступенях, уже не было — была ненависть, но и она быстро ушла, сменившись печалью и детской обидой. Я склонилась еще ниже, встала на колени перед ней, лежащей на асфальте с разбитым черепом, и тихо позвала ее:

— Юлька! Юлька-свистулька!

Так я звала ее в детстве. В глазах ее что-то дрогнуло, рот открылся, но слова уже не вылетели из него, вылетела душа, маленькая, сморщенная, обугленная от всех тех страданий, что пришлось ей вынести по вине собственной хозяйки. Я закрыла Юльке глаза и встала с колен. Кто-то в образовавшейся мгновенно толпе сказал, что ее сумка отлетела в кусты. Я сделала шаг к кустам, но кто-то крепко уцепился за мой локоть, я оглянулась в нетерпении, мне срочно нужно было добраться до сумки. Меня держал какой-то мужчина, за ним стояла взволнованная женщина, явно его жена.

— Я видел, вы бежали за ней, преследовали ее, почему?

— Чтобы помешать ей сделать то, что она все-таки успела сделать, — твердо ответила я.

— И все-таки она убегала от вас, и вид у нее был испуганный, тут что-то не то! — не унимался мужчина.

По всему видно, что и женщина, его жена, готова ему вторить, а в кусты за сумкой уже кто-то ломанулся. Юлька умерла, ее больше нет, и сейчас для меня важно только содержимое ее сумки, больше ничего.

— У нее случилось горе, умер близкий человек, она была не в себе, побежала сама не зная куда, я хотела ее остановить, пока она не выбежала на дорогу, а тут этот автомобиль! Теперь вам все ясно, бездушный вы человек?

Мужчина рассеянно отцепился от меня, жена тут же поволокла его прочь, боясь скандала. Я повернулась, какая-то девушка протягивала мне сумку, говоря, что она собрала все, что выпало из нее, сумку тут же перехватили, оттесненная толпой, я даже не смогла коснуться заветной сумки. Все опять сосредоточились на лежащей, я сделала шаг назад, еще шаг и наткнулась на кусты. Зайдя за них, я посмотрела: нигде ничего не валялось, но под соседним кустом что-то блеснуло. Я оглянулась, убедилась, что на меня никто не смотрит, опустилась на корточки и раздвинула ветки. Передо мной лежало то, что и было мне нужно — ключи! Ключи от моего дома, от всей моей прошлой жизни. Я протянула руку и суеверно коснулась их, мне показалось, что они теплые, но этого, конечно, быть не могло, я сжала их в ладони и встала. Хотела отряхнуть брюки, но опомнилась, что надо поскорее уходить отсюда, пока обо мне кто-нибудь не вспомнил. Я вышла в калитку, которая была занята для Юльки и совершенно свободна для меня. Дойдя до машины, я села в нее, положила на руль руки и с любопытством посмотрела на них, они не тряслись, в голове, правда, пусто, ни единой мысли, но это ничего, это пустяки, я доеду, я же знаю, куда мне ехать!

Доехав до дома, я выбралась из машины и вошла в подъезд. Лифт стоял внизу и по мановению моего пальца быстро и почти бесшумно поднял меня на шестой этаж. Квартиру я открывала уже более уверенно, но войти не успела, в квартире напротив открылась дверь, и на пороге возникла молодая женщина лет двадцати пяти с круглым животиком, будущая мама.

— Асенька! Вот здорово, что ты так быстро вернулась! А я жду тебя, скучаю, моего опять нет. Я… — Тут она осеклась, наконец разглядела, что перед ней незнакомая женщина, и открыла в удивлении глаза и рот. — Из… извините, я думала, что это Ася. А вы кто ей будете?

— Я Ася, хозяйка этой квартиры.

Я решительно шагнула в квартиру и захлопнула за собой дверь. Первым делом надо найти документы, соседка может вызвать милицию. Я сняла куртку, повесила ее на вешалку в шкаф, сняла обувь и осталась в колготках, моих тапочек, конечно, не было, а Юлькины мне малы, я их кинула в шкаф, потом выкину вместе со всей ее одеждой. Я помнила, где я хранила документы в этой квартире, и решила посмотреть сначала там. Так и есть, вот они: паспорт на имя Никоновой Александры Николаевны, свидетельство о рождении Бахметьевой Александры Николаевны с прочерком в графе отцовства. Под ними трудовая книжка на фамилию Бахметьева, правильно, Никоновой я поработать не успела, ну-ка, посмотрим, появились ли новые записи в ней, нет конечно. Не могла же Юлька предъявить книжку врача-кардиохирурга, окончив швейное ПТУ. Так, а здесь что? Документы на квартиру, надо посмотреть, как обстоят дела с оплатой коммунальных услуг, н-да! Все, как я и думала, не плачено уже за четыре месяца, как еще ничего не отключили? Телефон не оплачен только за последний месяц. Не смогла Юлька до конца влезть в мою шкуру, по всему заметно: везде пыль, на кухне грязь, так, а здесь что? Раковина засорилась, грязная посуда, две пепельницы с окурками, среди которых есть и Юлькины с ее любимой кроваво-красной помадой. Волосы она перекрасила, была брюнеткой, стала блондинкой, и стрижка такая, как была у меня год назад, в этом она старалась походить на меня, но вот любимую помаду менять не стала. В ванную заглядывать пока не буду, и здесь работы хватит. Я засучила рукава и принялась за уборку, новенький пылесос был сломан, что она им, интересно, делала? В гостиной я просто смахнула пыль, палас вычистить было нечем, да и, скорее всего, придется его выбрасывать, он светлый и безнадежно испорчен. Я скатала его и отодвинула в сторону. Схватив первую попавшуюся Юлькину тряпку, валявшуюся на некогда роскошном велюровом диване, я смочила ее в кухне под краном и протерла пол в гостиной. Комната если и не обрела достойный вид, то хотя бы перестала походить на приют бомжей. Спустила в мусоропровод не меньше двадцати бутылок из-под водки и дешевого псевдоликера типа «Амаретто». Юлька всегда любила сладкие тягучие вина, на дорогие денег у нее никогда не было, вот и пила всякие подделки.

Милиция пришла, когда я протирала полы в прихожей и собиралась вытряхнуть половик за дверью. Заглянув в приоткрытую дверь и узрев мою согнутую спину и оттопыренный зад, стражи порядка пришли в недоумение. Я услышала, как они спрашивают у соседки, вполне ли она уверена?

— Ну конечно! — занервничала та и повысила голос: — Что я, Асю не знаю? Да мы дружим с ней с той поры, как я сюда въехала!

Я стояла на пороге и внимательно на них смотрела, их смущение было понятно: приехав по вызову и ожидая найти если не саму воровку, то следы ее пребывания, они увидели бабу, моющую полы! Кашлянув, один из них, совсем молоденький сержант, обратился ко мне:

— Вы что, убираетесь здесь?

— Да.

— Вас что, просила об этом хозяйка квартиры?

— Я хозяйка квартиры.

— Да, но ваша соседка утверждает… Я перебила его:

— Мне нет дела до того, что говорит моя соседка. Сержант растерялся, но его оттеснил второй милиционер, постарше:

— Документы предъявите, гражданочка!

— Пройдите в квартиру, я же не ношу их с собой, когда мою полы.

Мужики протопали в квартиру, за ними шла соседка. Сначала паспорт изучил тот, что постарше, обратив особое внимание на фото и тщательно сличив его с моей физиономией, потом сунул его напарнику и обратился к соседке:

— Так с кем вы, говорите, дружили? Имя, отчество, фамилия.

— Никонова Александра Николаевна, да что вы, товарищ милиционер, что я, Асю не знаю? Я же говорила вам!

Старший выхватил паспорт у младшего, переводившего глаза с фото на мое лицо и обратно, и подал его соседке, стуча пальцем с обкусанным ногтем по фотографии.

— Смотрите!

Та вгляделась и побледнела, подавленно помолчала, потом повернулась ко мне, видимо, была не робкого десятка.

— А как вы объясните, что здесь жила другая женщина, которая так же называлась и предъявляла тот же паспорт?

— Я ничего не обязана вам объяснять, не понимаю, что вы делаете в моей квартире, вы ведь не из милиции.

Соседка покраснела и собралась разразиться гневной речью, но старший ей посоветовал:

— Идите к себе, мы сами тут разберемся. Идите, идите.

Бросив на всех гневный взгляд, та ушла. Тогда он повернулся ко мне:

— От нас вы так легко не избавитесь, мы-то из милиции, слушаем вас.

— Чего вы хотите? Личность мою вы установили, с пропиской у меня все в порядке. Показать документы на владение квартирой? Пожалуйста!

Он бегло просмотрел документы и вернул их мне, продолжая пристально смотреть на меня. Я подумала, что выпроводить их смогу, но останутся подозрения, а мне это не нужно.

— Я не обязана объяснять вам слова моей слегка неуравновешенной соседки, бедняжка плохо переносит беременность, но чисто по-человечески скажу. Я не всегда здесь живу, у меня есть мужчина, иногда живу у него и тогда пускаю сюда свою непутевую троюродную сестрицу Аську. Мы с ней тезки только по уменьшительным именам, я Александра, она Анастасия. Последние три месяца Аська жила здесь, и вы видите, во что она превратила мою квартиру, просто ужас! Больше я сюда ее не пущу, намереваюсь сама здесь жить.

Я проводила стражей порядка на лестничную площадку, и старший вроде бы хотел уходить, но младшему все чего-то недоставало, он топтался и выжидательно смотрел на меня. Тут опять вылезла соседка и демонстративно уставилась на меня. Я мысленно застонала, решив, что сейчас все начнется сначала и мне придется доказывать, что я — это я! Но произошло маленькое чудо. К мусоропроводу поднялась пожилая соседка с пятого этажа, вдруг увидела меня, поставила мешок с мусором и с радостным возгласом устремилась ко мне:

— Асенька, деточка! Ну наконец я тебя вижу! А то тут какая-то лахудра немытая, прости меня Господи, выдает себя за тебя, а твоя соседка напротив утверждает, что я впала в маразм и всех путаю.

В этот момент она увидела эту самую злополучную соседку, а рядом милицию, глаза ее вспыхнули каким-то алчущим светом, и она моментально переключилась на другую тему:

— Как хорошо, что вы здесь! Может быть, хоть вы разберетесь. Беременность вещь хорошая, но нельзя же этим спекулировать! За последний месяц она дважды заливала нас, а кто будет делать ремонт?

Старушка еще не успела договорить, ботинки доблестных стражей порядка грохотали уже внизу, они даже лифт не стали вызывать. Молодая соседка сбежала первой, а я при последних словах тоже закрыла дверь, так что не видела, какое лицо было у старушки, когда, договорив, она обнаружила, что никого нет. Я потом извинюсь перед ней, утешила я себя.

Глава 32

ПРОШЛОЕ

Войдя в квартиру, я достала из сумки мобильный телефон и набрала номер Пестова.

— Алексей Степанович, не хлопочите о документах, у меня уже есть настоящие.

Я отключила телефон, бросила его в сумку и стала одеваться. Мне надо было купить что-нибудь из чистящих средств и продукты. После Юльки остался весьма оригинальный набор съестного: начатый пакетик майонеза, полбуханки черного хлеба, упаковка лапши и две луковицы. Это все, что я нашла в своем большом двухкамерном холодильнике, в кухонных шкафчиках вообще ничего не было: ни круп, ни сахара, ни чая, даже соли и той не было! Как же она жила? Когда я уезжала в Архангельск, в доме оставались деньги и ценности, неужели она нигде не работала с тех пор и жила на них? Все, что они украли в Архангельске, наверно, взял себе Костик и уехал с этим за границу навстречу своей гибели, но Юлька, видимо, не знала, что он умер, ждала его и опускалась все ниже и ниже. Не пошло им впрок украденное, напрасно ради чужого богатства они решились убить меня, напрасно!

В универсаме, работающем допоздна, я купила продукты, в отделе сопутствующих товаров взяла «Комет», средство для мытья посуды, мыло и туалетную бумагу. Как я доживу до ближайшей зарплаты? Эмма вчера выдала мне две с половиной тысячи рублей, когда будет следующая выплата на новой работе, неизвестно. На хлеб, может, хватит, но ведь еще и бензин нужен, ездить мне теперь неблизко, да и марку соблюдать нужно, замдиректора все-таки. Значит, машину продавать нельзя, где же взять денег? Я специально забивала себе голову бытовыми проблемами, чтобы не думать о серьёзном и страшном, — умирающая Юлька то и дело всплывала перед моими глазами. Руки между тем сами делали свое дело: чистили, мыли, драили, — и продолжалось это до двух часов ночи, зато результат был налицо: кухня чистая, даже потолок я обмахнула мокрой тряпкой, всем находящимся в ней можно пользоваться, туалетом тоже можно пользоваться, а разбитый кафель я заменю потом. В гостиной я протерла пыль, вымыла полки в шкафу, испорченный палас вытащила в лоджию, полы еще раз вымыла, но мягкая мебель и тяжелые парчовые портьеры были пыльными, в сальных пятнах и отчаянно провоняли табаком. Разбитую люстру тоже надо менять, если бы не бра с надколотым плафоном, то в комнате была бы полная темнота. Комната Ульяны закрыта на ключ, а ключ, скорее всего, утерян, на двери были видны следы неудачного взлома. Что-то смутно маячило у меня в мозгу по поводу этого ключа, но я так устала, что ничего уже не соображала. Надо отдохнуть, только где? Мне даже страшно представить, что я лягу на этот диван!

Нет у меня ни матраса, ни одеяла чистого, чтобы бросить на пол, придется надеть куртку и спать на полу в кухне, там хоть ничем противным уже не пахнет. Я так и сделала, легла на голый пол и сразу уснула. Мне приснился все тот же сон — Юлька топит меня в ванне. Я проснулась с криком и почувствовала, что по щеке что-то ползет, вскочила и смахнула, это оказался крупный таракан! Вон и еще на стене и по мойке ползет, да тут их полно. Надо делать дезинфекцию всей квартиры, одной кухней не обойдешься. Да, и придется как-то запертую комнату открывать для этого. Я сидела на полу кухни в седьмом часу утра, чувствовала, как ноет тело от усталости и лежания на жестком полу, и мечтала о дезинфекции, может, я свихнулась? Ведь куда проще было уехать ночевать в Аськину квартиру, а здесь разгребать и убирать все постепенно, ведь ясно же, что квартира и помимо дезинфекции требует немалого вложения денег: всю мягкую мебель, палас, занавески и люстры надо менять. Я не уверена, что и за полгода соберу нужную для этого сумму. Квартира большая, трехкомнатная, куда мне такую? Может, продать и купить поменьше? Нет, не продам! Квартиру купила Ульяна и очень гордилась ею, насладиться только не успела, и пусть я не любила ее, но не Юльке же менять ее планы, это наше дело, семейное. Ульяна хотела, чтобы я жила здесь, значит, я и буду жить здесь. Но что же мне придумать? Еще одной такой ночи я не выдержу! Мне и надо не так уж много пока: матрас, одеяло и подушку, пару полотенец. Полотенца я покупала, надо поехать забрать их, а также все, что мое, в Аськиной квартире, и те вещи, что я постоянно носила, тоже возьму.

Эти мысли слегка оживили меня, и я, кряхтя, словно старуха, поднялась наконец с пола и поставила чайник на плиту. Чашка кофе с бутербродом немного смела паутину с очумелого мозга, вторая чашка привела меня в рабочее состояние, я решила тут же поехать за вещами. Пока мыла чашку, как-то самой собой вспомнилось, куда я повесила ключ от комнаты Ульяны, вряд ли он там, но проверить надо. Я пошла в прихожую, зажгла бра и открыла шкаф, пошарила в нем рукой, ничего не было. Я вспомнила, как покидала эту квартиру вместе с Юлькой. Я ехала на вокзал, к поезду на Архангельск, а Юлька шла по каким-то своим делам и обещала присоединиться ко мне в Архангельске через два дня. Она вышла из квартиры первой, я задержалась у зеркала, подумала, что ключ от комнаты Ульяны незачем тащить с собой, отцепила его от связки и повесила в этот шкаф на выступающий штырек. Я присела на корточки и стала водить рукой по полу шкафа — в самом углу рука натолкнулась на что-то небольшое, металлическое, ну вот и ключ найден! Замок долго не открывался, видно, что-то погнули в нем, пробуя открыть. Наконец я смогла войти, в комнате густой спертый воздух, на всем слой пыли, она проникает везде, ей ключи не нужны. Я огляделась, что ж, неудивительно, что после неудачной попытки Юлька отказалась от мысли войти сюда, ничего особенного здесь нет, и она это знала, перед моим отъездом она везде сунула свой изящный носик. Жаль, но здесь нет ничего такого, что можно было бы продать, а может быть, спать здесь? Нет, только не это! Да, в шкафу тоже ничего нет. Роскошно отделав и обставив квартиру, уговорив меня накупить себе кучу дорогих тряпок и украшений, сама тетка осталась в чем была, носила старые, немодные, но добротные вещи. Надо же, я назвала ее теткой! А думала, что никогда не смогу, что не теткой, а любимой тетей для меня всегда была тетя Поля. Та самая тетя Поля, которая вырастила меня с младенчества, воспитала и выучила, отказывая себе во многом, чтобы я могла стать врачом. И я стала им, а она умерла, умерла тихо, во сне, никого не обременив своей смертью, как не обременяла собой никого при жизни. А Ульяна, ее родная сестра, жила в это время припеваючи и знать не хотела о ней. Ладно, чего это я? Не надо о прошлом, а то я сейчас в таком состоянии, что оно погребет меня под собой, накроет, как лавина. Трудно не думать в этой комнате о прошлом, но я пришла сюда с определенной целью, не стоит отвлекаться. Я закрыла глаза и вполголоса сказала:

— Ульяна, мне нужна твоя помощь! Осталось ли в этой разоренной квартире хоть что-то ценное?

Я долго не открывала глаз, в доме было тихо, слышалось только мое дыхание. Когда все же открыла глаза, то первое, что я увидела, была любимая кукла Ульяны, сидящая на кровати. На меня напал смех, вот уж действительно ценность! Отсмеявшись, я подумала, что ответ-то был правильный. Ведь ценное — это то, что ценят, а эту старую облезлую куклу, сделанную еще до революции и принадлежавшую когда-то моей прабабке, Ульяна любила и спала с ней до самой своей смерти. Если Ульяна напоминает мне с того света, что не только о деньгах надо думать, то это совсем уж забавно, она-то очень любила денежки! Я взяла куклу в руки, она была тяжелая. Помню, когда я в первый раз взяла ее и ощутила ее тяжесть, то очень удивилась, но Ульяна объяснила мне, что тряпичное тело куклы очень туго набито, а голова фарфоровая, вот она и тяжелая, не то что полиэтиленовые пупсы! Но я отчего-то решила тогда, что Ульяна спрятала в нее золото, и в ее отсутствие прощупала все тело куклы и долго трясла фарфоровую голову. В теле не ощущалось ничего жесткого, а в голове ничего не стучало, и мне стало стыдно. Улыбнувшись кукле со стертым лицом, я собралась посадить ее обратно. Но вдруг кто-то позвонил в дверь. Я вздрогнула от неожиданности, и кукла, выскользнув из моих рук, ударилась об угол комода, и голова ее рассыпалась на несколько кусков. Кукла, пережившая столько революций, войн и переездов, разбилась! Собирать ее было некогда, в дверь уже нетерпеливо барабанили. Кто же это так рвется ко мне с самого утра? Я подошла и резко открыла дверь, не спрашивая, кто там, настолько я была раздосадована непоправимой порчей куклы. За дверью были два не то пьяных, не то обколотых существа: рослая девица лет двадцати семи и тощий юноша неопределенного возраста, ему можно было дать и шестнадцать, и двадцать лет. Глаза у обоих были стеклянные, но этими своими глазами они видели неплохо, потому что, обозрев меня, девица повернулась к спутнику и спросила для верности:

— Это ведь не Аська?

Юноша отрицательно мотнул головой, от чего чуть не упал и вынужден был уцепиться за дверной косяк.

— Эй, ты, позови Аську, че стоишь таращишься? — обратилась девица уже ко мне.

На столь любезное обращение нельзя было не откликнуться. Не знаю, где эти слова и обороты хранились в моем сознании, с какого дна всплыли, но я их честно все озвучила, а увидев проблеск какого-то понимания в глазах утренних гостей, добавила уже по-человечески:

— Аська здесь больше не живет, здесь живу я. Придете еще раз — сдам в милицию.

Упоминание о милиции было как раз тем лекарством, которое им требовалось. Они послушно развернулись и, поддерживая друг друга, пошли. Войдя в лифт, парень сказал:

— Во, блин, дела! — С этим они и убыли.

Я вернулась, подняла обезглавленное тельце куклы и собрала осколки, повертела их в руках, нет, уже не склеишь. Вроде бы не хватает какого-то кусочка, присела на корточки, так и есть, отлетел под кровать и еще туго свернутый комок тряпок, его я подняла тоже. Даже голова у куклы была набита, только непонятно зачем? А может, наклеить черепки прямо на этот ком, вон он какой тугой. Я попробовала приладить, но руки у меня сейчас были неловкими, и я все опять уронила, на этот раз на кровать. Пусть валяется.

Я поплелась на кухню, решила выпить еще кофе, обычно я не пью столько, но мне не нравилось мое состояние, голова горела, и меня лихорадило, может, от недосыпа, может, простудилась вчера, когда шастала по квартире в колготках и мыла полы при открытых форточках, а может, нервное. Немало мне доставалось в последнее время, есть от чего нервной системе прийти в упадок. После кофе я немного взбодрилась и решила сразу ехать, пока есть силы.

В Аськиной квартире управилась очень быстро и была вознаграждена находкой: складывая утепленную кожаную куртку, услышала хруст, в потайном кармане нашла двести долларов. Я об этом кармане и не подозревала, когда носила куртку, значит, Аськина заначка, спасибо! Чувствуя, что голова опять начинает гореть, я спустилась вниз, кое-как распихала пакеты с вещами и поехала. По дороге в мебельных магазинах искала матрасик, но там не было, нашла в хозяйственном, там же купила одеяло и подушку. Смешно, но матрас я поднять не смогла, помог какой-то дядечка, он донес мне матрас и одеяло, ну уж подушку я сумела донести сама. До дома ехала уже как в тумане. Доехав, сначала отнесла пакеты, матрас мне донес какой-то молодой парень, он еще шутил по поводу моего бледного и странного вида, но мне уже было все равно, я еле ноги переставляла. Не помню даже, поблагодарила я его или нет. Дома разделась, переобулась в мягкие тапочки, которые привезла с собой. Сил мне еще хватило, чтобы расстелить в кухне на полу матрас, застелить его простынкой, сунуть подушку в наволочку и кинуть одеяло, на пододеяльник сил уже не хватило. Стянула джинсы и, оставшись в футболке, залезла под одеяло.

Может быть, я и спала, не знаю, но отдыхом это назвать было нельзя, скорее бредовым кошмаром. Явь и вымысел, прошлое и настоящее, причудливо сплетаясь, проходили предо мной, волнуя и мучая. Юлька с разбитой головой и стершимся, как у куклы, лицом наступала на меня, теснила, грозная даже на тряпичных, подгибающихся ногах. Рядом стояла Ульяна, скрестив руки на груди и поджав губы сухого запавшего рта. Она согласно покачивала головой, она тоже была против меня. Я легко читала ее мысли: «Я ее взяла, пригрела, накупила ей разных вещей, поселила в квартире хорошей, наследство свое отдала, даже фамилией своей поделилась, а она, негодная, ничего не сберегла. Лучше бы я Юльку к себе взяла, но теперь у Юльки разбита голова, теперь не склеишь».

— Это тебе надо голову разбить! Все равно пустая, даже тряпок в ней нет, — наступала на меня Юлька, и Ульяна кивала, соглашаясь.

Они пропали куда-то, вокруг был туман, а голова моя гудела, словно большой колокол, в нее просочились Юлькины и Ульянины обиды, жгли и давили мозг, было больно и страшно. Я понимала, что голова может не выдержать и разлететься, как разлетелась голова куклы, как разлетелась ваза, которой я ударила бандита. А бандит уже вот он, копошится у моих ног, приподнимается, смотрит с обидой мне в глаза. Я чувствую, что и его обида проникает в меня и распирает мою голову, и все время звенит, звенит что-то! Я обхватываю голову руками и вою от тоски, боли и чужих обид. Кто-то отдирает мои руки от головы, словно хочет, чтобы она треснула. Кажется, это бандит, да нет, это же Пестов!

— И ты, и ты тоже с ними заодно, а я верила тебе! — кричу я ему.

Он кладет мне руку на лоб, и боль стихает, благодарность наполняет меня, я хочу обнять его, но руки проходят сквозь его шею. Только что он был рядом, и уже в метре от меня, поворачивается, уходит, я бегу за ним, хватаю, тащу его назад. Он уже не такой бесплотный, но все еще как кисель, выскальзывает из рук, шлепается, как медуза. Мне очень трудно, но я все-таки притаскиваю его назад, сажаю на матрас.

— Сиди, — говорю я ему, — я тебе расскажу, как все было.

Нас было трое. Мы так себя и называли — «трое». Не три мушкетера, не три товарища и не тройка, а просто трое. Костик, Юлька и я. Мы жили в одном бараке, это было общежитие трикотажной фабрики. Костик был худой, нервный и злой, а еще он был выдумщик. Это взрослые говорили, что он злой, может, поэтому отец и бил его так сильно, он всегда был весь в синяках, а матери у него не было. Но нам с Юлькой нравилось, как он все придумывает и рассказывает, у него глаза горели, когда он говорил.

Что? Ну-у, он разное придумывал, как будто он оказался на войне и один, сам, всех врагов поубивал. Или как он вырастет, поедет за границу, отыщет самый главный банк, ограбит его, а всех, кто будет ему мешать, убьет. Он говорил, что эти капиталисты все такие жадины и их можно убивать. Зато у него будет все-все, и даже мотоцикл! Мы с Костиком ровесники, а Юлька моложе на два года, она всегда была маленькая, но верткая. Юлькину мать звали Марьям, она тоже была маленькая, глаза черные, волосы черные, смеяться очень любила, а фамилии у нее не было, правда-правда! Когда ее спрашивали, она смеялась, разводила руками и говорила — нету! По-русски она говорить толком так и не научилась, а Юлька хорошо говорила, как я или Костик. Она объясняла нам, что это потому, что Марьям ей вовсе не мать, а мать у нее французская графиня, а отец русский князь. Марьям была у них прислугой и украла ее, родители поискали-поискали, не нашли, заплакали и уехали за границу. А когда Юлька вырастет, то тоже уедет за границу, найдет родителей, и они все будут жить счастливо. Костик смеялся, а она говорила: ну, посмотри на меня, разве у меня может быть мать пьяница, грязная и глупая? Костик смотрел на нее и переставал смеяться. А я никогда над ней не смеялась, я очень любила Юльку. Я подросла и стала понимать, что Марьям ее настоящая мать, они были похожи: нос, глаза, брови, овал лица, только рот у Марьям был большой, а у Юльки маленький и красивый, у нее все красивое. Костик мне однажды сказал по секрету, что по-настоящему Юльку зовут Фатьма и что мать ее в прислуги никто не возьмет, она не любит готовить, грязнуля и пьет как лошадь, поэтому Юлька и отказывается от нее. Марьям была совсем не злая и Юльку никогда не била, но почему-то никогда ничего не варила — ни картошку, ни кашу, ни суп, — только хлеб покупала, да и то не всегда, только если от водки деньги оставались. Юльку кормили соседи. Когда Марьям была совсем пьяная, то ходила шатаясь по длинному коридору и пела какие-то непонятные песни, в комнату свою идти не хотела, хотя Юлька тащила ее и била кулачками и тапками, но Марьям смеялась и не шла. В коридоре было весело, а в комнате у них скучно, там были три табуретки, два ящика и матрас большой на полу, на нем они спали, вот как я сейчас, но только у меня матрас чистый, а у них грязный и вонял, хоть нос зажимай. У меня не было ни отца, ни матери, я жила с теткой Полей. Когда мне исполнилось три года, мы переехали жить в барак, тете там от фабрики комнату дали. В бараке было много детей, но меня они не любили, обзывали чистюлей и белоручкой. Потом я подружилась с Юлькой и Костиком, и мне понравилось здесь жить. Как-то потом, когда мы уже учились не помню в каком классе, я попросила Костика объяснить, почему меня дразнят? Костик все мог объяснить. Он удивился: «Но ведь ты другая! Мой отец слесарь, а мать Юльки уборщица, Юльку не кормят и не одевают, меня колотят без конца, да и всех ребят вокруг бьют, и все бегают грязные и драные, понимаешь?» Но я все еще не понимала. Костик вздохнул и продолжил, сегодня он был терпеливым, в другое время я уже получила бы затрещину. «Ну чего ты не понимаешь-то? Мы нормальные, а ты нет. Посмотри, какое у тебя платье чистое, даже бант есть. И носки чистые, и туфли не дырявые. А тетя Поля твоя кто? Правильно, директор клуба, вы живете здесь просто потому, что твою тетку муж выгнал, из-за тебя выгнал, я сам слышал, как бабы в коридоре говорили. Не хотел тебя кормить, потому что ты ему никто, чужая. Тетка у тебя добрая, но нудная очень, музыке тебя учит. Кому она нужна, эта музыка? Я вот скоро в секцию запишусь, хочешь со мной?» Конечно, я хотела, позови он меня на Луну, я и туда бы захотела. Он был хотя и ровесник мне, но такой умный, такой взрослый, так интересно говорил! Он прощал мне, что я не такая, Юлька, та иногда обзывалась, а он нет. Однажды, когда нам с Костиком было одиннадцать, а Юльке девять, тетя Поля, получив зарплату, дала мне на мороженое. Костик вытащил у пьяного в стельку отца из кармана целую трешку, и мы, гордые своим богатством, отправились его тратить, но недалеко от будки с мороженым нас подстерегли большие ребята и захотели отнять деньги. Юлька сбежала сразу, бросив нас, а Костик ни за что не хотел отдавать деньги. Его стали бить, он неумело защищался, я бросилась ему на помощь, но какой от меня толк! Домой я вернулась «такая, как все» — грязная, платье порвано, волосы всклокочены, бант куда-то делся, на лице и руках синяки. Тетя Поля даже всплакнула надо мной. Я не могла забыть слез Костика, ведь он никогда не плакал, даже когда отец бил его ремнем с пряжкой, так что кровавые рубцы долго не заживали. На следующий день Костик объявил, что идет записываться в секцию. Юлька сказала, что ей не надо, она и так всегда сможет удрать, если что. А я пошла. Секция была платная, но Костика взяли без денег, тренер осмотрел его худую фигурку, больше похожую на скелет, обтянутый кожей, и кивнул: приходи, мол. Меня отказался взять, даже если я буду платить. Дело решил Костик, он предложил, что пусть я пока буду приходить и смотреть, а когда он, Костик, чему-нибудь научится, то будет на мне отрабатывать приемы. Брови тренера взлетели вверх, он еще раз осмотрел нас и нехотя согласился. Занятия проходили три раза в неделю в полуподвале дома минутах в десяти ходьбы от нашего барака. К началу занятий я успевала сделать все уроки и сварить картошки на ужин. На занятиях мы с Костиком сидели на лавке в углу и смотрели, как ребята постарше отрабатывают приемы. Знаешь, сначала я ничего не понимала, но потом какие-то движения стали запоминаться. Тренировка продолжалась час, потом минут сорок тренер занимался индивидуально с теми, кто подавал надежды, и только потом наступало время Костика и еще двух ребят на год старше. Обычно первого тренера помнят, как и первого учителя, я помню его, конечно, но благодарности к нему не испытываю, лично он ничему не научил меня. Приемам учил меня Костик. Ему было интересней, когда партнер что-то умел, вот он и учил меня. Я ходила вся в синяках, тетю даже в школу вызывали по этому поводу, не знаю, что она им сказала, но от меня отстали. Год ходил Костик в эту секцию, и я с ним. Но потом он остыл к борьбе и записался в секцию бокса, девчонок туда категорически не брали, да и не привлекал меня бокс. Я загрустила, тетя Поля заметила мою грусть и как-то, взяв за руку, привела в спортзал одной из спецшкол. Тренер там был молодой и не угрюмый. Он попросил меня показать, что я умею, и поставил перед девочкой постарше и поплотнее меня. Мне было страшно, но я понимала, что если осрамлюсь сейчас, то больше шанса не будет, и я показала. В конечном итоге девочка оказалась сильнее меня, но и я сколько-то продержалась. Тренер похвалил меня, спросил, у кого и сколько занималась, выслушав, пояснил мне, что занятия проводятся по смешанной системе, с элементами китайского кун-фу и рукопашного боя, если я буду стараться, то добьюсь успеха. Меня воодушевило, что здесь есть девочки и тренер не злой, а в стилях я тогда не разбиралась, не разбираюсь и сейчас, для меня главное, чтобы я умела постоять за себя. У тети я потом спросила, как же мы будем жить, если платить за секцию, тетя пояснила, что взялась вести дополнительно кружок вязания. Тренировки спасли меня от одиночества, потому что вскоре отец Костика неожиданно для всех женился на Марьям, ему дали большую комнату в благоустроенной коммуналке, и они переехали. Конечно, они уехали недалеко, через две улицы, и мы часто виделись, но уже не каждый день, да и отношения стали уже не те. Раньше Костик обращал больше внимания на меня, но теперь, когда Юлька стала как бы его сестрой, она целиком заняла его внимание. Костик после восьмого класса поступил в ПТУ, выглядел взрослым, стал иногда выпивать, а я училась в школе и все еще бегала на тренировки. Школу я окончила с золотой медалью и поступила в медицинский, хотела быть детским врачом. С Юлькой мы сблизились опять, когда я уже закончила институт и работала в больнице. Тетя Поля стала часто болеть, но ни на что не жаловалась, говорила, что простуда или голова болит, скоро пройдет. Однажды под утро я пришла с дежурства, а она уже мертвая, но теплая еще. Чуть-чуть меня не дождалась, лежала в своей любимой позе на боку, рука под щекой, и улыбалась. Что? Нет, это уже не в бараке было, это нам квартирку маленькую дали, барак тогда уже сломали. В панельном доме, угловая, зимой мы чуть не замерзли, пришлось батареи наращивать за свой счет. После смерти тети Юлька и стала ко мне ходить, мать ее умерла от цирроза печени, отец Костика жил у какой-то тетки, самого Костика посадили за драку, покалечил кого-то. А потом мне вдруг позвонила Ульяна, сестра тети Поли, которая раньше не хотела общаться ни с ней, ни со мной, а тут вдруг как-то узнала телефон и позвонила, позвала меня жить к себе. Я не хотела сначала, не могла простить ей тети Поли, но она соблазняла хорошей работой. Я ведь детский кардиохирург была, в Ивантеевке работы моего профиля не было, а тут она мне предлагает как раз то, о чем я мечтала. Да и одиноко мне было, друзей близких не приобрела, что-то мешало мне тесно сближаться с людьми, или им что-то мешало. Только Юлька одна, но она как раз устроилась работать в какую-то фирму, а до этого была официанткой в затрапезном ресторане, закрутила роман, и я ей стала не нужна. Ну вот и все, я тебе все рассказала, теперь можешь растаять, или уйти сквозь стену, или в форточку вылететь. Не хочешь? Почему? Нет! Не спрашивай, про это я говорить не буду! Нет, все, уходи, ты дневной призрак, твое время прошло, вечер наступил. Нет, не хочу! Ах, как болит голова! Если ее не сжимать руками, то разлетится на сто кусков, ну и пусть, пусть разлетится! Зачем мне жить? Костика убили, Юлька умерла, а мне зачем жить?

Глава 33

ДЕД

Открыв глаза, я долго ничего не могла понять. Может, я еще не проснулась? Закрыла глаза, подождала и снова открыла, нет, я все там же, значит, не сплю. Комната незнакомая, мебель в ней тоже, я лежу на мягкой удобной кровати. Попробовала сесть, это оказалось легко сделать, ничего у меня не болело, только голова была словно пустая, наверно, я болела, а теперь выздоровела. Не спеша встала, на спинке кровати лежал розовый с серыми и голубыми разводами атласный халат. Я надела его, пришелся впору, значит, мой, от халата чем-то пахло, понюхала рукав — так пахнут новые вещи. Вдела ноги в розовые тапочки с забавными помпонами, тапки ношеные и смутно знакомые. Ну вот, уже что-то узнавать начала. Подошла к шкафу, открыла его, потрогала вещи в нем, все ношеное и знакомое, это явно мои вещи, а вот сам шкаф незнакомый и, судя по запаху, новый. Улыбнулась тому, что хожу по комнате и принюхиваюсь ко всему, точно кошка. Рядом со шкафом комод с зеркалом, надо посмотреться. Глаза не мутные, не воспаленные, и черных теней под ними нет, только бледная, но это нормально после болезни. Расчесала волосы, теперь можно и выйти. Коридор кажется знакомым, чья это квартира? Слышно, как где-то льется вода. В ванной, в кухне? Пошла в кухню. На плите стоит чайник и разогревается сковородка, рядом с плитой на столике лежит масло, зелень и два яйца. Ясно, кто-то собирается делать яичницу, только подумала, рот сразу наполнился слюной. Оказывается, я сильно хочу есть. Где же этот кто-то? Наверное, в ванной, там, где шумит вода. Я открыла холодильник, достала ветчину, сыр и еще два яйца. Когда ветчина поджарилась, я перевернула ее, залила яйцами, посыпала зеленью и слегка подсолила. Порезала сыр на маленькой дощечке. В кухню вошел мужчина, увидел меня и остановился как вкопанный, в тот же миг я узнала его и перевела про себя дух, значит, с памятью все в порядке.

— Я сделала яичницу с ветчиной, ничего?

— Ася!

Он сделал шаг ко мне, но я предупреждающе вытянула руку:

— Стоп! Спокойнее! Я еще не совсем пришла в себя, но приду, только не торопите меня и не тормошите.

Он улыбнулся мне, такой светлой улыбки я у него никогда еще не видела. Мы завтракали не спеша, потом пили кофе. Молчали, но молчание не было натянутым. Пестов думал о чем-то своем, я восстанавливала в памяти последние события, они вспоминались какими-то кусками. Ничего, немного терпения, и все прояснится.

— Что это за квартира?

Пестов посмотрел на меня испытующе:

— А ты совсем ничего не помнишь?

— Как-то кусками и смутно. Кажется, я была в своей квартире, похожей на эту кстати. Что случилось со мной? Я заболела?

Он смутился.

— Значит, ты помнишь, что отыскала свою квартиру, а еще что помнишь?

— Если вы о прошлом, то я все помню. Ах да, вы же не знаете! Я случайно встретилась с Юлькой, узнала ее и все вспомнила. Сначала я нормально себя чувствовала, а потом все воспоминания вдруг скопом нахлынули на меня, сразу залихорадило и голова стала очень сильно болеть, мне даже казалось, что она взорвется и разлетится осколками.

— Когда я пришел, ты держалась за голову обеими руками и громко стонала.

— Совершенно не помню, как я вам открывала дверь.

— А ты и не открывала, лежала скрючившись на своем матрасике и вряд ли слышала, как я трезвонил в дверь.

— На матрасике? На каком… все, вспомнила! Я с трудом отмыла кухню и туалет, съездила к Аське за некоторыми вещами, купила матрасик по дороге, вернулась, и мне стало так плохо, что я сразу разделась и легла. А вы когда пришли? И как вошли? Да и вообще, как вы узнали, где я?

— Ты помнишь, как позвонила мне и сказала, чтобы я не суетился с документами? Да? Больше ты ничего не сказала и отключилась, все это насторожило меня: и столь странное заявление, и то, что ты не пришла ночевать. Я утром зашел к тебе, проверил, все вещи на месте, никаких следов, что ты собираешься уезжать, нет, но я все же решил подстраховаться, вызвал человека и велел следить за квартирой и за тобой, когда появишься. Мой человек проводил тебя до квартиры, даже матрасик помог донести, потом позвонил мне. Звонить тебе было бесполезно, телефон ты отключила, поэтому я поехал и стал звонить в дверь, ты не открывала, и за дверью была тишина. В то же время мой человек утверждал, что ты не выходила и была словно бы не в себе. Как я вошел, это уже дело техники, какой я тебя нашел, я тебе уже сказал, хотел сразу же вызвать врача, но ты вцепилась в меня с такой силой, что невозможно было оторвать. Телефон я сдуру оставил в прихожей, так ты мне даже не давала до него дойти, не слушала меня, вела себя как сумасшедшая, никакого сладу с тобой не было. Откуда в тебе сил столько?

— Но как-то вы все же со мной сладили, раз перевезли сюда?

— Я тебя никуда не перевозил, ты все там же, в своей квартире. Мне нужно задать тебе несколько вопросов, но меня тревожит твоя голова, как она, не болит?

— Чувствую себя сносно, еще день-два — и смогу выйти на работу. Но давайте прежде уточним вопрос с квартирой, я ее смутно узнаю, но мебель явно не моя и новая, откуда она?

— Ты волнуешься о пустяках. Купил, конечно.

— Когда?

— Я ведь не вчера к тебе приехал, а два дня назад, вечером. До поздней ночи ты бесновалась, но потом все же успокоилась и уснула на своем матрасике, я сидел возле тебя, ты и во сне стонала. Утром я задремал слегка, а когда проснулся, то пришел в ужас: ты лежала бледная, вся мокрая от пота и ни на что не реагировала. Я тут же вызвал врача, но он ничего делать не стал, сказал, что у тебя был сильнейший нервный стресс, но организм сильный, справится сам. Велел не будить и сказал, что спать ты будешь сутки или больше. Ты спала двое суток, я нервничал, мне казалось, что это слишком много. Вчера вечером опять приезжал врач, послушал тебя и сказал, что, наверно, утром ты проснешься. Я решил, что, если утром не проснешься, я заворачиваю тебя в одеяло и везу в больницу, но ты проснулась. А мебель? Разве за двое суток трудно поменять мебель? И давай не будем спорить, ты еще не в форме и волноваться тебе вредно. Ты ведь не думаешь, что я должен был оставить тебя валяться на матрасике, словно собачонку какую. Кстати, одну комнату я не трогал, оставил все как было, наверное, это комната твоей тети?

— Да, Ульяны. Алексей Степанович, вы своей заботой подрезаете крылья моей самостоятельности, я хотела сама справиться со всеми трудностями.

— Трудностей у тебя в жизни будет еще ой-ой-ой! Их всегда бывает больше, чем надо, вот и направь на них свою энергию, работа у тебя будет непростая, потребует много сил и нервов, а ты споришь со мной о ерунде. Не надо, будь выше этого. Договорились?

Ты мне лучше о своем паспорте скажи, я видел его, почему фамилия другая?

— Когда тетя Поля, которая меня вырастила и с которой мы вместе жили в Ивантеевке, умерла, то мне позвонила Ульяна, родная сестра тети Полины, Я знала о ее существовании, но она не хотела знать нас, а тут вдруг позвонила и стала звать меня к себе в Москву. Я колебалась сначала, но она соблазнила меня работой, я продала квартиру в Ивантеевке и переехала жить к ней. Она стала просить меня, чтобы я взяла ее фамилию, долго уговаривала и уговорила. Вы искали по адресному бюро Бахметьеву, а я оказалась Никоновой.

— С этим понятно, но есть еще одна тема, крайне неприятная, надо бы оставить ее на потом, когда ты совсем придешь в себя, но время не терпит. Соберись и ответь мне предельно четко: кто-то видел, как ты обошлась с Юлькой?

— Я навещала Бориса. Когда я вышла от него, на улице, прямо на ступеньках, столкнулась нос к носу с Юлькой. Я сразу узнала ее, она тем более узнала меня, пришла в ужас и бросилась бежать. Я стала нагонять ее, она рванулась в ворота, а туда въезжала машина и сшибла ее, она отлетела и ударилась головой о каменную тумбу ворот. Она почти сразу умерла. Народу кругом было много, я закрыла ей глаза и отошла. Меня интересовала ее сумка, отлетевшая в кусты, но ее уже подняли. Я все же поискала и нашла ключи, взяла их и поехала прямо сюда. Вот и все.

— Ты не сказала мне, когда и как ты ударила Юльку?

— Алексей Степанович, что с вами?! Неужели вы думаете, что я способна была ударить ее, умирающую? У меня и ненависти-то к ней в этот момент не было. Тоска, печаль, сожаления были, но не ненависть. Я и коснулась ее только в тот момент, когда закрывала ей глаза. С чего вам втемяшилось такое?

— В бреду ты несколько раз говорила, что разбила ей голову. Вспомни, ты все рассказала мне? И не бойся, если что, я тебя прикрою.

— Да не надо прикрывать меня, ничего я не сделала! Бред свой я почти не помню, но, кажется, понимаю, откуда взялись эти мои слова, встревожившие вас. Косвенно я виновата в гибели Юльки, потому что бежала за ней, а раньше, дома, я нечаянно разбила любимую куклу Ульяны, у нее была фарфоровая голова. Все это сплелось в бреду в одно целое, тем более что у меня сильно болела голова, я ни о чем другом и говорить не могла, кроме как о разбитой голове.

— Ну говорила ты, положим, много. Но похоже, что ты права, в бреду у тебя перепутались две разбитых головы — настоящая Юлькина и фарфоровая куклы. А последнюю точку ты не хочешь поставить?

— То есть?

— Насколько я понял, твоя тетка Ульяна не была таким уж сентиментальным человеком, вряд ли она настаивала на смене твоей фамилии из пустого каприза, что-то за этим стояло, что именно, наследство?

— Ох и дотошный же вы! И что вам за охота во всем этом копаться? Ладно, давайте выпьем еще кофе, и я вам все расскажу. Но предупреждаю, история долгая.

Мы выпили кофе, и я, сосредоточившись, приступила к семейной саге.

— Их было две сестры — Полина и Ульяна, был еще брат, но умер маленьким. Мать их была из профессорской семьи, интеллигентная барышня, на фортепьянах играла, три языка знала. Была она тихая, какой и положено быть барышне из приличной семьи. Ей бы выйти замуж за какого-нибудь доцента, а она влюбилась в студента горного института Александра Никонова, человека необузданного, но очень красивого. Было это в Петрограде, или он уже Ленинградом был? В общем, вышла она за него замуж, родила ему сына и двух дочерей. Как они жили, не знаю, но Александру стало невмоготу сидеть на месте, изо дня в день ходить на службу и тянуть лямку семейной жизни. Одолела его, как говорится, охота к перемене мест. Все ему казалось, что ждет его где-то что-то невиданное, богатства несметные, уж очень он хотел разбогатеть, причем разом. С его профессией горного инженера ему было раз плюнуть уехать, вот он и уехал. Не знаю, поехала бы с ним его тихая жена, но в один совсем не прекрасный день, вернувшись с детьми с прогулки, она обнаружила, что мужа нет, он уехал, забрав свои вещи, и заодно прихватил все деньги и ценности, что были в доме. Пришлось бедной женщине спешно устраиваться на службу. Платили очень мало, семья сильно нуждалась. Тут кто-то из детей подхватил дифтерит, болезнь заразная, вскоре болели все трое, мальчик умер, девочки выжили. В женщине словно надломилось что-то, после похорон сына она не спала всю ночь, а наутро в присутствии дочерей прокляла их отца. За одну ночь она стала другим человеком, ушли доверчивость и беззащитность, она стала сухой и озлобленной. Каким-то образом нашла протекцию, устроилась на хорошо оплачиваемую работу и переехала в Москву. Москва была тогда переполнена, все подвалы забиты до отказа, но ей удалось получить большую и светлую комнату, видно, протекция была сильна. Вот с этого переезда и начался раскол между сестрами. Полина жалела мать и была на ее стороне, а Ульяна безумно любила отца и надеялась, что он вернется. Переезжать она не хотела, боялась, что отец не найдет их. Если бы мать попыталась договориться как-то с ней, может, обида девочки и сгладилась, но вместо слов она надавала дочери затрещин и увезла насильно. В Москве они не бедствовали, через три года получили квартиру на Пресне, девочки ходили в хорошую школу, но, по сути, жили плохо. Ульяна не ладила с сестрой, а мать и вовсе ненавидела. Мать много работала, домой приходила только ночевать, и то не всегда, только деньги давала, а хозяйство вели дочери, как-то поделив между собой обязанности. Полина училась на третьем курсе института, а Ульяна на первом, когда их мать убили. Убийство было странным: ее зарезали в собственной квартире, в один из тех редких моментов, когда она была дома, и при этом ничего не украли. Убийцу не нашли, хотя по некоторым признакам можно было предположить, что это была женщина. Дочерей убитой допрашивали. У Полины было железное алиби (ее в момент убийства видели в институтской библиотеке), и Полина же показала, что в это время там была и Ульяна, только в другом зале. Но потом в разговоре без свидетелей Полина прямо обвинила сестру в убийстве матери: «Я защищала не тебя, а память мамы, нашей семье и так хватает грязи и позора!» Сестры стали врагами. Вскоре Полина сошлась с каким-то мужчиной намного старше ее и поселилась у него. Окончив институт, Ульяна вышла замуж, но фамилию не меняла. Детей ни у той ни у другой не было. Им было к сорока, когда вдруг в Москве объявилась невесть как отыскавшая их сестра по отцу, по крайней мере она утверждала, что сестра. Она приехала из какого-то отдаленного уголка Сибири, где на золотых приисках Александр Никонов встретил молодую необразованную девушку, прожил с ней два года и, уволившись с работы, однажды исчез. Молоденькая женщина осталась с годовалой дочерью Настей, с горя начала пить и умерла, когда Насте исполнилось семнадцать. И вот теперь эта Настя четыре года спустя после смерти матери приехала в Москву с двухлетней дочерью Сашкой на руках и смертельно больная. Казалось бы, Ульяна должна была обрадоваться сестре по отцу, которого она боготворила, но она всегда думала только о себе и не приняла ее. А Полина, будучи всегда на стороне матери, а не отца, тем не менее приняла дочь отца как сестру. Она устроила Настю в больницу, но та вскоре умерла, у нее были поражены туберкулезом оба легких. Девочка Сашка осталась у Полины. Полинин фактический муж, с которым она прожила почти двадцать лет, потребовал отдать ребенка в детский дом, поставив вопрос ребром: или я, или это отродье! Полина выбрала отродье, то есть меня, уехала со мной в Ивантеевку, где ей предложили работу директора клуба от трикотажной фабрики и дали комнату в бараке. Вот и вся история!

— Как вся! А наследство?

— Ах да! Совсем забыла про это проклятое наследство! Дед мой, в честь которого я названа, разом, может, и не разбогател, но собирал где что мог, может, и крал, не знаю. В наследстве, которое он оставил Ульяне, было много старинных антикварных вещей, такие вещи в семьях берегут из поколения в поколение и просто так с ними не расстаются. Если дед и не украл их, то выменял или купил за гроши у каких-нибудь бедствующих людей, разве это лучше воровства? Все его богатства были нечистыми, омытые слезами не только обманутых им людей, но и брошенных им женщин и детей. Дед объявился лет пять назад, нашел сначала Ульяну, потом и Полину, звал к себе в Архангельск, где обосновался в большом добротном доме. На старости лет ему вдруг стало одиноко, и он вспомнил о детях. Полина отказалась с ним встретиться, объявив по телефону, что никогда не простит ему смерти маленького брата и загубленной жизни матери. А Ульяна встретилась, ездила к нему в Архангельск. К отцу она не переехала, но часто виделась с ним. Потом чуть ли не в одну неделю умерли дед и Полина. Про деда я, впрочем, ничего тогда не знала. Богатства свои дед оставил Ульяне. Она сначала радовалась им, а потом спохватилась, муж умер, детей нет, после ее смерти все государству отойдет. Вот тогда ей и понадобилась я. Ульяна была не глупа, сначала все обо мне разузнала, подыскала мне работу, а уж потом стала зазывать. Когда заполучила меня, то настояла, чтобы я сменила фамилию, теперь, на склоне лет, ей казалось, что я воплощаю в себе того, кого она так безумно любила, — ее отца Александра Николаевича Никонова. Вот так я и стала Александрой Николаевной Никоновой. Ульяна страшно гордилась тем, что я кардиохирург, хотя никакой ее заслуги в этом не было. Когда я переехала к ней, она была еще крепкой женщиной, хвастаясь, что с детства ничем не болела, да и жизнь прожила достаточно спокойную и комфортную. Вы будете смеяться надо мной, но я уверена теперь, что это нечисто нажитое богатство деда сгубило ее, именно оно вызвало в ней внутреннюю гниль, у нее обнаружили рак, ей сделали операцию, но она умерла. Узнав о своей болезни, она рассказала мне о своем наследстве, нашла адвоката, того самого Аркадия Михайловича, и еще при жизни все оформила на меня, с трудом уговорив меня. Предчувствий у меня никаких не было, но мне не хотелось ничего брать от деда, с меня хватало и его фамилии, с которой я смирилась только потому, что это была и фамилия моей любимой тети Поли. Но трудно было не исполнить просьбу умирающего человека, я согласилась. Ульяна умерла, я, выполняя данное ей слово, поехала с адвокатом в Архангельск, что из этого вышло, вы знаете.

— А что было в Архангельске, ты не хочешь сказать?

— Вы о том, что сделали со мной Юлька с Костиком? Здесь моя память блокирована начисто. Но я уверена, что сны не обманывают, эта парочка топила меня в ванне. Почему все же не утопили, кто такой этот лохматый, откуда он взялся и зачем отправил меня в Москву, я не знаю, вряд ли когда-нибудь вспомню. Что-нибудь еще хотите узнать? Тогда поторопитесь, сегодня я добрая.

— Ты все же сколько-то прожила с Ульяной, как ты думаешь, она действительно убила мать?

— Нет, и еще раз нет! Не любить мать или даже ненавидеть — совсем не то же самое, что убить ее. Она любила мать и ненавидела одновременно, и чем больше подавляла в себе любовь к матери, тем ярче пылала ненависть, но… этой любви-ненависти был нужен живой источник, живая мать. Ульяна никогда не убила бы ее хотя бы поэтому, не говоря уже об этической стороне такого поступка. И она не была ни истеричкой, ни психопаткой, наоборот, сильный, уравновешенный человек. Именно поэтому она так резко и разошлась с сестрой, что та обвинила ее в этом ужасном преступлении. Мне думается, что если бы не ошибка Полины, то сестры после гибели матери могли бы сблизиться, и кто знает, как сложились бы наши судьбы, но я уверена, что мы были бы счастливее.

— Засиделся я тут с тобой! Чувствуешь ты себя вроде бы неплохо, или прислать кого-нибудь? Нет? Ну хорошо, я понял. Включи свой телефон и не вздумай его отключать, я буду звонить, если не услышу твоего голоса, сразу приеду! Побольше ешь, гуляй, а я пойду, запустил все дела.

Глава 34

КРОКОДИЛЫ

Пестов уехал, я вымыла посуду и обошла квартиру. Проделана немалая работа за такой короткий срок: поменяли мебель и всю бытовую технику, наклеили новые обои, занавески и светильники тоже везде были новые. В туалете и ванной заменили разбитый кафель. Комната тети стояла нетронутая, я протерла пыль, нашла коробку из-под обуви, сложила в нее останки несчастной куклы и убрала в шкаф, потом придумаю, что с ней делать. Почувствовала себя немного уставшей, но ложиться не стала. Вместо этого я отправилась на прогулку, погода была замечательная, настроение у меня поднялось, я гуляла больше часа и в лифт вошла с улыбкой. В последний момент в него вскочил мужчина, увидел мое улыбающееся лицо и улыбнулся в ответ. Ему тоже надо было на шестой этаж, я отчего-то слегка огорчилась, наверно, это муж Юлькиной беременной подружки. Правда, на вид ему лет сорок, не меньше, и как-то чувствовалось, что это серьезный, умный человек, но могла же эта женщина совершить один умный поступок — выйти удачно замуж?! Выйдя из лифта, я замешкалась, делая вид, что ищу ключи, хотелось узнать, куда он пойдет. Он подошел к двери рядом с моей, тогда и я, сразу отыскав ключи, стала открывать свою дверь.

— О! Кажется, у меня сменилась соседка! Это не вам тут таскали мебель и немножко шумели? — бодро спросил он.

— Мне. Извините, если мешали вам, но я человек тихий, вряд ли буду доставлять вам неудобства.

— Ну что вы, это все пустяк! Маленьких детей у меня нет, я живу один, так что жаловаться не буду, если вы и пошумите иногда, это будет вполне простительно, вы женщина молодая.

— Ну вам еще тоже рано записываться в старики. А шуметь я вряд ли буду, я тоже живу одна. — Господи! Что я говорю?

Он удивился:

— Одна? В трехкомнатной квартире? Вы, наверное, простор любите. Значит, ваш муж не будет возражать, поскольку у вас его нет, если я загляну к вам попросить у вас соль или уточнить какой-нибудь рецепт?

— Всегда рада буду помочь.

— Ловлю вас на слове. Не вздумайте потом отказаться.

После обмена любезностями мы наконец вошли в свои квартиры. Сердце у меня колотилось как сумасшедшее, что это со мной?

На следующий день, в субботу, я возвращалась с прогулки и на лестничной клетке встретила своего одинокого соседа. Мы вновь поулыбались и обменялись парой фраз о хорошей весенней погоде. К вечеру я затосковала. Может, позвонить Нине Федоровне и поехать проведать ее и Валерика? А вдруг они на даче? Пестов звонил утром, но не сказал откуда, а я не догадалась спросить. В дверь позвонили, я мигом подлетела и посмотрела в глазок: за дверью был сосед. Помедлив, чтобы унять вдруг возникшую дрожь, я открыла дверь.

— Я вот стою и думаю, что лучше спросить у вас: соль, рецепт или который час, ведь могли у меня остановиться часы?

— А сказать, что вам скучно и поэтому вы ко мне пришли, вам не хватает смелости?

— Не совсем точно, точнее будет — мне не хватает духу сказать, что я пришел к вам потому, что захотел вас увидеть и даже больше — выпить с вами чаю. Держите, это вам! — Он протянул мне коробку конфет.

Я спохватилась, что все еще держу его на пороге, извинилась и проводила в кухню. Два часа пролетели как одна минута, мы пили чай, болтали обо всем понемногу и, естественно, познакомились. Его звали Станиславом, он попросил его звать Стасом. Задерживаться он не стал и вел себя очень корректно.

В понедельник я вышла на работу, работы накопились горы! Но я не дала на себя сесть разогнавшемуся Илье, объяснив, что дело не только в моем здоровье, но и в том, что работа в авральном темпе приводит к многочисленным ошибкам. Илья поворчал, но смирился. Ничего, миленький, думала я про себя, я сумею держать тебя в надлежащих рамках, ведь не все такие ушибленные на работу, как ты, у других людей есть интересы и помимо работы. Сотрудники держались от меня на расстоянии, заняв выжидательную позицию. Работа шла своим чередом, личная жизнь своим, про себя я стала называть вечерние чаепития со Стасом своей личной жизнью. Он приходил не каждый вечер, но часто, ничего, кроме болтовни и чая, между нами не было, но мне было радостно его видеть. Это было удивительно, Борису я даже в наши лучшие с ним моменты так не радовалась, всегда что-то примешивалось, тревожное, сомнительное, а тут чистая, ничем не замутненная радость. Недели через полторы Стас позвонил поздно, около одиннадцати, извинился и попросил разрешения зайти ко мне. Я согласилась, гадая, что у него могло случиться, в том, что произошло что-то, я не сомневалась. Он пришел, был взволнован, это не бросалось особенно в глаза, Стас был сдержанным человеком, но я чувствовала. Я все же согрела и разлила чай, несмотря на позднее время. Он вдруг встал.

— Извините, Ася, но чай сейчас не для меня, я бы лучше выпил, если позволите, я принесу.

Я кивнула, он вышел к себе, а я достала сухую колбасу и банку икры. Стас принес водку, я достала две стопки, но предупредила, что только пригублю, поскольку спиртное не переношу. Он не возражал. Разлил водку и сказал, что вчера погиб его лучший друг, а он узнал только сегодня, поэтому и хочет выпить на помин его души. Он выпил, я пригубила. Через какое-то время он выпил еще одну, закрутил пробку и поставил бутылку в холодильник. Я слегка удивилась, но возражать не стала. На следующий день он пришел ко мне вечером с букетом роз, конфетами, шампанским и при полном параде.

— Ого! Стас, какой вы сегодня торжественный! Проходите, вы уверены, что это все мне? А по какому поводу торжество?

— Ася! Александра Николаевна, выходите за меня замуж! Вы мне очень нравитесь, ну просто очень! Я не знаю, любовь ли это, но мне кажется, что да.

— Господи, Стас, выделаете мне предложение? Не скрою, вы мне тоже очень нравитесь, мне доставляет радость вас видеть. Я хочу быть вашей женой, но мы так мало знаем друг друга. У меня сложное прошлое, не смотрите, что я еще молода, в моем прошлом водятся такие крокодилы! И я не могу ручаться, что они никак не проявят себя в настоящем.

— Крокодилы? Это интересно! Вот с крокодилами я еще никогда не имел дела. Если они приручаются, то можно завести крокодиловую ферму, это сейчас модно, если не захотят приручаться, придется понаделать из них сумок и портфелей. Ася, теперь вы просто обязаны выйти за меня замуж, вам одной не справиться с рептилиями!

Мы выпили шампанского, я даже осилила полбокала, потом мы целовались, танцевали под медленную музыку, какую поймали по приемнику, я все забываю купить кассеты для магнитофона. К полуночи мы перешли на «ты», и, вставая с постели, я попросила его не торопиться с женитьбой, он вздохнул и согласился. Через два дня он улетал рано утром в командировку, сказал, что может задержаться, и попросил меня не волноваться, я обещала и в общем-то сдержала обещание. Я все время думала о нем, но пока не волновалась.

На работе все шло неплохо, я втягивалась и готова была отпустить Илью в деловую поездку на два-три дня, но сама ехать еще не решалась. Теперь, когда завалы на работе разгребли, он вспомнил вдруг о чувствах, начал какой-то лирический разговор, но я перебила его, пока он не наговорил лишнего.

— Илья! Мы с тобой хорошие друзья и деловые партнеры и больше никем не будем. Давай больше не возвращаться к этой теме.

Он сначала удивился, потом огорчился, но через пять минут уже увлеченно говорил об одном рабочем проекте. Горе будет той женщине, что влюбится в него!

Ночью мне приснилась Ульяна. Суровая и непреклонная, она заявила мне, что нет ей на том свете никакого покоя, потому что я разбила ее куклу.

Новую ей не дают, а без куклы она не может, поэтому возьмет вот это, берет с моей постели какой-то сверток в одеяле и уходит. В последний момент я соображаю, что она уносит моего ребенка, догоняю ее и отбираю сверток. Кладу на кровать и разворачиваю, действительно ребенок, мальчик, лежит себе и улыбается! В умилении я рассматриваю его крохотные ушки и пальчики, но ребенок начинает плакать, все громче и громче, я не знаю, что делать, у меня нет ни пеленок, ни памперсов, щупаю свою грудь, молока нет, откуда же у меня этот ребенок? Рядом возникает Пестов, берет младенца на руки, и он смолкает. Покачивая ребенка, он говорит с неодобрением: «Ах, Ася, Ася, у тебя ребенок, а ты романы крутишь, нехорошо! Я забираю его у тебя». Я злюсь, почему все хотят забрать ребенка, он только мой! Выхватываю его из рук Пестова и прижимаю к себе, ребенок посапывает возле моей груди и молчит.

Проснулась я в холодном поту. Чего только не приснится! Завтракая, я все никак не могла забыть сон. Потом мне пришло в голову — ведь могла я забеременеть от Стаса. Тогда сон понятен, но не слишком ли рано? На работе я постоянно думала об этом, наконец не выдержала, нашла по справочнику платную поликлинику, позвонила и записалась на прием.

Врач-гинеколог оказалась женщиной румяной и добродушной.

— Поздравляю вас, вы беременны! — сказала она мне.

— Уже? — пролепетала я и переспросила: — А это точно, вы уверены?

— Совершенно уверена, срок, конечно, маленький, четыре-пять недель, но плод хорошо прощупывается.

Выйдя из здания, я присела на ступеньки. Пять недель! Это что же получается? Для ребенка Бориса пять недель слишком мало, для Стаса слишком много. Тут я спохватилась, что мне нельзя сидеть на холодном камне, и перешла в машину. Как бы то ни было, но это ребенок мой, и я его люблю! Что-то у меня вертится в голове, ах да, все тот же сон.

Ребенка хотел отобрать Пестов, а этот-то почему? Алексей Степанович, ну… даже не знаю, как назвать его! Все успел: и мебель поменять, и обои поклеить, и ребенка мне сделать! То-то он все спрашивал, что я помню. Главное, что я не могу с ним говорить об этом, он никогда не должен узнать правду. О самом ребенке он, естественно, узнает, этого не скроешь, но вот с отцовством придется что-то придумать, и понадежнее, ведь Пестов тот еще лис! Но моего ребенка он не получит, хватит с него Валерика. Домой я приехала сама не своя. Я не горевала, ребенок — это радость, грех горевать. Но Стас! Вот где таится боль! Что я скажу ему через два дня? Едва успев с ним встретиться и полюбить, я его теряю. Стас, ты моя любовь и мое мучение!

Стас приехал в воскресенье после обеда, я стояла у окна и видела, как он вышел из машины. Часа через два он звонил в мою дверь. Открывать мне не хотелось, но объясняться когда-нибудь придется, и я открыла. Он вошел с цветами и плюшевым слоником, веселый, нарядный, волосы еще слегка влажные после душа. Дрожащими руками я приняла от него подарки, тускло поблагодарила, закрыла дверь и предложила пройти в гостиную.

— Лучше на кухню, мы ведь будем пить чай? У нас же с тобой традиция. Или ты думаешь, что я не принес конфет? Ошибаешься! Коробка привязана к спине этого симпатичного слоника, он ее прячет. Ну, улыбнись же, Ася, ведь я вернулся! Я так по тебе скучал!

Я посмотрела на него больными глазами, его нежная шутливость резала по сердцу, как нож, и повторила:

— Пойдем в гостиную.

Там я первым делом села в кресло, боясь, что откажут ноги.

— В чем дело, Ася? И не смотри на меня так безнадежно, что бы ни случилось, мы справимся, нас двое, мы сила!

— Нет, Стас, нас не двое. Ты один, и я одна, теперь будет только так. Прости, я не могла знать, что так получится, мне тоже больно, очень больно, но сделать ничего нельзя, мы должны расстаться!

— Подожди, я еще не могу сказать, что мне больно. Я зол, растерян и ничего не понимаю. Скажи, в чем дело, кто виноват?

— Никто не виноват.

— Ты мучаешься, я же вижу. И никто не виноват?

— Мучаюсь из-за тебя, из-за того, что нам нужно расстаться, но это необходимо. Мы теперь просто соседи, но не приходи ко мне ни за спичками, ни за солью, вообще не приходи! А теперь все, иди!

— Ты хочешь, чтобы я ушел? Еще недавно ты радовалась мне, а сегодня прогоняешь и при этом страдаешь сама, значит, это не другая любовь, — единственное, с чем мне пришлось бы смириться. И не надо смотреть на меня глазами больной собаки! Если я сейчас как последний идиот уйду, то твоя боль со мной не исчезнет, она останется, поэтому я остаюсь. Я человек практичный, романтики во мне нет ни на грош, на ахи и охи меня не возьмешь, так что давай разбираться. И не вздумай уверять, что ничего не можешь мне объяснить, еще как можешь! У тебя что, СПИД?

— Ты что, с ума сошел?

— О, вот видишь, кое-что ты объяснить можешь. Пойдем дальше. Ты выходишь замуж?

— Нет.

— Уезжаешь в другой город или в другую страну?

— Нет.

— У тебя смертельная болезнь, которая не сегодня завтра сведет тебя в могилу?

— Нет.

— Мама с папой не разрешают тебе со мной встречаться?

— У меня нет никаких родственников.

— Что, совсем? Жаль, я рассчитывал на тещу, кто мне будет блины печь? На все мои вопросы ты ответила отрицательно, так какого черта ты устраиваешь тут представление? Сама мучаешься и меня мучаешь!

Он подошел ко мне, взял за плечи, вгляделся в глаза, я шмыгнула носом, он нагнулся, все еще не отпуская меня, провел губами по виску, щеке и нашел мои губы. Я с такой силой рванулась из его рук, что он чуть не упал. Я отскочила, секунду смотрела на него в панике, потом, зажав рот рукой, полетела в туалет. Прополоскав потом в ванной рот и почистив зубы, я вернулась в гостиную. Стас с интересом оглядел меня с головы до ног.

— Значит, ты беременна?

Мне показалось, что потолок рухнул мне на голову! Я хотела что-то сказать и издала лишь слабый писк, но все же быстро справилась с собой.

— Теперь ты все знаешь, и у тебя нет причин здесь оставаться.

— Поскольку ты не бросилась мне на шею с радостным криком, ребенок этот не мой, так? Судя по всему, забеременела недавно, буквально накануне нашего знакомства или в первые дни. Ну и кто же счастливый отец?

Я покраснела, потом побледнела, сжала руки. Как можно объяснить такую запутанную ситуацию? Никак. О Пестов, чтоб тебя на том свете черти жарили на больших сковородках!

— Ты думаешь сейчас обо мне ужасно, но это не так… а впрочем, все это не имеет теперь никакого значения. Я беременна и буду рожать — вот и все, что я могу тебе сказать.

— Мудрое решение! Но раз, как ты сказала, ты замуж не выходишь, значит, собираешься растить ребенка одна?

— Да.

— А вот это не мудрое решение. Надо сказать отцу ребенка, ты обязана это сделать, если не ради него или себя, то ради самого ребенка.

— А не пойти ли тебе к черту, Стас? Сидишь тут на диванчике и рассуждаешь о моих обязанностях! Да кто ты такой?

Мою возмущенную речь прервал неожиданный смех Стаса.

— Ого! Вот такой ты мне нравишься! Гнев тебе больше к лицу, чем слезы и собачья тоска в глазах.

Я рассвирепела, но громкое и отчетливое бурчание в моем животе свело на нет все мои усилия по защите собственного достоинства. Я покраснела и замерла с приоткрытым ртом. Стас с притворным кряхтением поднялся с дивана.

— Ребенок хочет есть, пойдем его кормить. С беременными женщинами всегда так, только разговоришься на возвышенные темы, они сразу то есть хотят, то спать, то в туалет.

Он взял меня за руку и потащил в кухню, мне было неловко, и я огрызнулась:

— И много у тебя было беременных женщин?

— Ты будешь первая.

Притащив меня в кухню, он собрался усадить меня, а сам хотел шуровать по хозяйству, но я взвилась:

— Я не параличная! Сама все сделаю, не понимаю, почему ты не идешь к себе?

— Что значит — почему? Хочу поесть на халяву! И в четыре руки мы быстрее что-нибудь сделаем, или ты хочешь дождаться, когда и у меня в животе заурчит?

Я начала готовить, он помогал, довольно быстро мы приготовили сносный ужин и сели есть. Сначала молчали, потом Стас пустил пробный шар:

— Смотри, как у нас вместе хорошо получается. Я промолчала. Тогда он зашел с другого бока:

— Неужели ты так и не скажешь ему?

Поняла я не сразу, а когда поняла, ответила твердо:

— Нет, не скажу.

— Он женат? Или просто не любит детей и разозлится, если узнает?

— Да, он женат, детей очень любит и был бы на седьмом небе от счастья, если бы узнал, но не узнает, надеюсь, никогда.

— Ты так ему мстишь.

— Я понимаю ход твоих мыслей, но нет здесь никакой мести. Я очень прошу тебя, не копайся в этом, и вообще в моей жизни нет ничего стандартного, традиционного, если уж я влипаю, то влипаю на всю катушку. Все, что ты можешь сделать, — это убрести к себе за стенку, хвост можешь не поджимать.

— Да ладно, подожди ты, уйду я когда-нибудь, время-то еще детское! Ты же не ложишься спать в семь часов? Я уйду, и что ты будешь делать, телевизор смотреть? Это банально и скучно. А я хочу предложить тебе что-то более интересное, с перспективой и не банальное. Слушаешь? Нет, ты не так слушай, ты открой глаза пошире и развесь уши. Короче, Ась, хватит ломаться, выходи за меня замуж, там все и обсудим: где поставить кроватку и как назвать ребенка.

— Ты что, издеваешься надо мной?! Да я…

— Ася, Ася! Тебе вредно волноваться. Поясняю для непонятливых. Я вовсе над тобой не издеваюсь, а зову замуж, и уверяю тебя, может, это не самое лучшее, но и не самое худшее, что может случиться с тобой. Я человек не такой уж плохой, веселый, общительный, ем не больше чем средних размеров слон. Так что выходи за меня и не думай, я твой счастливый лотерейный билет!

Мы проговорили с ним еще больше часа, ни до чего не договорились, я разозлилась и выгнала его. На следующий день, перед работой, он звонил мне в дверь, но я не открыла. Вечером опять раздался звонок в дверь, очень длинный и только один. Мне стало любопытно, я подкралась к двери и посмотрела в глазок — никого. Слегка приоткрыла дверь, ожидая, что Стас откуда-нибудь выскочит, не выскочил, тогда я открыла пошире. Перед моей дверью на коврике сидели три плюшевых крокодила и смотрели на меня, все три разные! Хотела закрыть дверь и оставить их на коврике, но не смогла. Схватив в охапку, я отнесла игрушки на диван в гостиной, а когда вернулась, чтобы закрыть дверь, оцепенела от ужаса. Мало того, что в коридоре стоял Стас, так еще и Пестова принесла нелегкая, выбрал момент для визита! Я криво улыбнулась, поздоровалась и пригласила обоих пройти в гостиную, совсем забыв про плюшевый зверинец. Мужчины расселись по креслам, а я села на диван, рядом с крокодилами. Стас смотрел с интересом, Пестов же был раздражен и не скрывал этого. Я спохватилась и познакомила их, рук они друг другу пожимать не стали, ограничились кивком. Пестов угрюмо начал:

— Ася! Я просил тебя не выключать телефон. Целый день не могу дозвониться! Я же волнуюсь! И что у тебя тут за зверинец, ты стала увлекаться игрушками?

Я судорожно вспомнила, куда сунула телефон, в последние два дня я вообще о нем забыла, вопрос об игрушках не сразу дошел до меня, пока Пестов в раздражении не стукнул ближайшего к нему зверя, от чего тот свалился.

Стас подошел, посадил игрушку на место и, ослепительно улыбаясь, сказал:

— Это я демонстрирую Асе, какой из меня выйдет замечательный отец!

— А что, уже стоит вопрос о ребенке? — быстро спросил Пестов, поворачиваясь ко мне.

Мне немедленно захотелось провалиться вниз до первого этажа. Я только облизала губы, готовясь к ответу, Стас опять вылез:

— Нет, конечно, что вы! Но встанет, как только она выйдет за меня замуж.

Пестов, по-моему, заподозрил, что Стас валяет перед ним ваньку. Сердито оглядев нас, он сказал:

— Выходишь ты замуж или нет, но телефон не отключай!

Я успела еще спросить о Маринке, но он махнул рукой:

— В бегах! — и ушел, сгорбившись.

ЭПИЛОГ

У Стаса оказалась бульдожья хватка, не знаю, что он нашел во мне такого привлекательного, но только вцепился, не отцепишь! Сражалась я с ним, сражалась, а потом спросила себя: а что я, собственно, делаю? Ведь он мне нравится, больше того — я люблю его. То, что он предлагает, — это лучший выход из ситуации. Он знает, что ребенок не от него, так что я его не обманываю. Через месяц мы поженились. Свадьбы не делали, церемония была самая простая. Мать Стаса умерла несколько лет назад, отец жил в Новосибирске, сына поздравил телеграммой, со мной разговаривал по телефону. Мне он понравился, человек явно неглупый и энергичный. Я узнала, что Стас полковник ФСБ, но он успокоил меня, сказав, что уже несколько лет оперативной работой не занимается, трудится в аналитическом отделе. А отец его генерал в ГРУ. Я поняла, что вошла в семью сплошных разведчиков, и на всякий случай поинтересовалась, кем была его мать. Стас улыбнулся:

— Домохозяйкой.

Я вздохнула с облегчением, но, блеснув лукавым глазом, он пояснил с невинным видом:

— Это после замужества, а раньше мама была переводчицей в штабе, пять языков знала.

Я даже не нашлась, что на это сказать.

С Наташей мы перезваниваемся, иногда встречаемся. Сначала я чаще бывала у нее, но вскоре после моего замужества вышла замуж и она, что было совершенно неожиданно для всех нас. По иронии судьбы второго мужа Наташи тоже звали Сергеем. Я стала крестной матерью Наташиной дочки Сашеньки, а крестным отцом — Борис, таким образом мы с ним покумились. После крестин мы поехали к Наташе домой, вскоре приехали Пестовы, а чуть позже и Нора. Стас приехал последним, привез цветы, очень красивую куклу и комплект детской одежды. Нора подарила племяннице маленький золотой медальон. Я видела, с какой гримасой Наташа потом сунула этот медальон в ящик комода. Меня интересовал Сергей второй и как ее муж, и на предмет отцовства. По нему ничего понять было нельзя, Наташа молчала, а я не спрашивала, у меня и самой есть секреты, мне ли выведывать чужие? Какой он человек, так быстро не определить, вежлив, воспитан, какой-то научный работник, суховат несколько, но, может, именно это и привлекло Наташу?

У меня родился сын, я назвала его Денисом. Мальчик был крупный и спокойный. Я радовалась, что он здоров, ведь выносить и родить непросто, когда рожаешь в тридцать лет впервые. Денис пересидел во мне две недели. Стасу запоздание с родами дало надежду, что, может быть, это его ребенок, и он осторожно спросил об этом меня. Вместо ответа, я предложила провести экспертизу, так называемый тест на отцовство, когда ребенок чуть окрепнет, но он отказался.

— Не стоило задавать этот глупый вопрос. Я собираюсь любить мальчишку независимо от того, чьи гены он унаследовал, да я уже его люблю, он такой славный!

Стас постепенно выудил из меня всю историю моей жизни; единственное, чего он никогда не спрашивал, — это кто отец Дениса. Наверно, догадался, но подтверждения догадки не искал. Денису уже два года с небольшим, и за это время много чего произошло.

Перед замужеством я занялась комнатой Ульяны, решив сделать из нее детскую. Разбирая вещи, наткнулась на коробку с останками куклы, перебрала их еще раз и, не найдя, что тут можно сделать, решила отнести на помойку. Комок тряпок, составляющий «мозги» куклы, опять выпал у меня из рук. Это уже третий раз, вряд ли случайно. Подсмеиваясь над своей суеверностью, развернула слежавшиеся за десятилетия тряпки, сняла два слоя и нашла маленький замшевый мешочек, с трудом открыла его и вытряхнула на стол свернутый лоскут шелка. Раскрыв его, я не поверила своим глазам: в нем были массивный мужской перстень из золота с крупным рубином, золотая булавка для галстука с россыпью мелких бриллиантов и пара женских золотых серег с неправдоподобно большими бриллиантами грушевидной формы. Кто, когда спрятал эти украшения в голову куклы? Неведомо. Знала ли Ульяна об этом тайнике? Скорее всего, нет, ей не было никакого резона скрывать это от меня, она отдала мне большие ценности, и не ее вина, что я не смогла ими воспользоваться. Пока я смотрела на эту находку, в голове у меня сложился авантюрный план. Стасу я ничего не рассказала, позвонила Пестову и попросила о встрече. Он приехал ко мне на работу, я закрылась с ним в кабинете и, выложив на стол украшения, подвинула к нему:

— Это вам, Алексей Степанович.

Он долго рассматривал и перебирал цацки, потом спросил, откуда они у меня.

— Помните, я говорила вам о разбитой голове старой теткиной куклы? Вот оттуда, а я чуть не выкинула их!

— Вещи старинные, прекрасные, ну и что ты за них хочешь?

Мысленно перекрестившись, словно собралась броситься с утеса, я сказала, глядя ему в глаза:

— Вашу долю в этой фирме.

Брови его взлетели вверх от такого сверхнаглого заявления. Он подумал и сказал:

— Акции твои, но с этим, — он кивнул на стол, где лежали драгоценности, — давай поступим так: я возьму себе перстень и булавку, а серьги оставь себе, смотри, какие красивые, просто редкостные.

— Вы лучше меня знаете, что пакет акций стоит во много раз дороже, но дело не только в этом. Я просто не буду носить их.

— Ну как знаешь! Сейчас я занят, но не бойся, не обману.

И он не обманул, я стала владелицей контрольного пакета акций фирмы, где продолжала работать в качестве замдиректора до декретного отпуска. Когда родила и села дома воспитывать сына, то из получаемых немаленьких дивидендов небольшую часть тратила на жизнь, а на другие по совету Пестова прикупала акции других предприятий. Очень богатой женщиной я не была, но могла не тревожиться за завтрашний день своей семьи.

Однажды после ужина Стас подсел ко мне и вкрадчиво начал:

— Сашок, а Сашок, — он так иногда меня называл, — а что с домом?

— С каким домом? — спросила я, прижимаясь к нему и не думая ни о чем плохом.

— С домом твоего деда в Архангельске. Ведь он твой?

Я резко отодвинулась от него.

— Тебе что, жить негде?

— Ну как ты не понимаешь, ведь этот дом может быть ключом ко всему.

— Каким образом? В нем никого нет, все ценное Юлька с Костиком из него выгребли.

— Ты была в этом доме год назад, мало ли кто там теперь?

— Предположим, кто-то самовольно вселился в него или же Юлька успела продать его от моего имени. Ну и что из того? Кто бы и на каком основании в нем бы ни жил, что они могут знать обо мне?

— Не скажи! А лохматый?

Я вытаращила на него глаза:

— Ты считаешь, что он живет в этом доме и ждет, когда мы его там накроем? Чушь!

— Может быть, и чушь, но узнать о новых владельцах надо.

И он узнал: в доме живет семья, выехавшая из Таджикистана. Муж служил офицером на границе, теперь уже не военный, родом с Украины, как и его жена, у них трое детей. Дом они приобрели законным образом у его владелицы.

— Конечно, приобрели они его незаконно, поскольку продала его Юлька по моим документам, но доказать это сложно, а главное — зачем? Люди эти ни в чем не виноваты, ты ведь не хочешь, чтобы они оказались на улице?

Этого Стас не хотел, дом интересовал его не сам по себе, а только как ключ к разгадке. Я полагала, что на этом мы закончили историю с домом, но ошиблась, жизнь порой выкидывает неожиданные номера.

Денис родился в январе, а уже летом я жила с ним на даче у Пестовых по настоятельному приглашению Нины Федоровны. Она давно приклеилась ко мне душой, как, впрочем, и я к ней. Свою дачу мы пока не купили, летом в городе страшная парилка, и я обрадовалась возможности выехать с ребенком на природу. Стас приезжал к нам почти каждый день. Была еще причина быть рядом с Ниной Федоровной: в середине мая от передозировки умерла Марина. Пестова трагедия здорово подкосила, он стал угрюмее и суше. Нина Федоровна убивалась и плакала долго, но, отплакав свое, оправилась и даже как-то посвежела. Конечно, она не забыла дочь, но ей стало легче от того, что не приходилось ежечасно о ней беспокоиться. Пестов хмурился при виде моего мужа, он так до конца и не смирился с моим замужеством, но, видя, что я счастлива, молчал. К Денису особенного внимания не проявлял, я убедилась, что он ничего не заподозрил. Была суббота. Пестов соизволил посетить собственную дачу и сидел в кабинете, проворачивая какие-то дела по телефону. Стас вчера не приехал, звонил, обещал быть сегодня утром около одиннадцати, а сейчас еще не было и десяти. Денис играл с Валерой, Нина Федоровна за ними присматривала. Мне захотелось искупаться. Когда я шла по тропинке, то заметила сзади фигуру охранника. Ну понятно, Пестов дома, вот и послал, можно подумать, что я корона персидских царей и меня все хотят украсть. Наплававшись всласть, я хотела уже возвращаться, но в воде было так хорошо, что я решила устроить последний заплыв. Развернувшись к берегу, я вдруг увидела, что какой-то мужчина неподалеку задергался и пошел ко дну. Пришлось нырять, вытаскивать его. Потащила его к берегу, он был страшно тяжелый, и через несколько метров я поняла, что переоценила свои силы, хотела отпустить его, но пальцы свело. Мужчина опять задергался и потянул меня вниз. Последнее, что я ощутила, — кто-то больно тянет меня за волосы.

Открыв глаза, я увидела, что лежу на берегу, вокруг толпа, а у меня на животе сидит здоровый детина и делает мне искусственное дыхание. Проглоченная вода пошла у меня изо рта, я стала задыхаться и отплевываться. Детина немедленно перевернул меня и стал похлопывать по спине, когда вся вода из меня вышла, он отнес меня в тенек и пошел куда-то, вскоре он пришел и принес мне сумку из соломки, сарафан и сандалии. Его забота меня тронула, но это была не моя одежда, и вообще, не пойму, где Юлька, пора бы ей уже появиться откуда-нибудь с веселым плутоватым видом! Парень нагнулся ко мне:

— Одевайтесь, пойдем домой.

— Я Юльку подожду.

— Юльку? Но вы пришли одна.

— Да ты-то откуда знаешь? И кто ты вообще такой?

— Ваш охранник. Надо идти домой, а то шеф мне голову оторвет!

Я сказала ему как можно более строгим голосом:

— Парень, я не знаю тебя и никуда с тобой не пойду. А будешь ко мне приставать — позову милиционера.

Ну где же эта шебутная Юлька? Надо домой идти. Парень тем временем достал из кармана какую-то коробочку, потыкал в нее пальцем и стал говорить:

— Шеф, у меня тут ЧП, пришлите человека, можно двух, и врача.

К парню вскоре подошли еще двое и заговорили с ним о чем-то, я не слушала, но вдруг они шагнули ко мне, и один из них схватил меня. Я вскрикнула, но он приблизил свое лицо к моему и сказал:

— Тихо!

Я испугалась и притихла. Сменяясь по очереди, они тащили меня на руках и притащили в какой-то дом, похожий на пансионат. Меня окружили незнакомые люди, называли по имени и беспокоились обо мне, прямо бред какой-то! Один из мужчин взял меня за руку и нагнулся, словно поцеловать хотел, я отдернула голову и завопила:

— Да вы что! Как вам не стыдно, я пожалуюсь!

Тут же я подумала, что пожаловаться я могу только тете Поле, но когда я еще домой попаду?

Мужчина, который приставал ко мне, повернулся к другому, старому, и сказал:

— Надо привести Дениса!

Но старый с ним не согласился:

— А если это ничего не даст? Сейчас приедет врач, подождем, что он скажет.

Скоро и правда появился врач, выгнал всех из комнаты, стал слушать меня, выстукивать и мять, потом накрыл покрывалом, отчего я наконец согрелась, и позвал в комнату двух мужчин, того, что приставал, и старого. Врач спросил у них:

— Она здорова, что вас беспокоит?

Старый ему ничего не ответил, а, повернувшись ко мне, спросил:

— Ты помнишь, кто ты?

— Помню, я же не сумасшедшая! Меня зовут Бахметьева Александра Николаевна, я учусь в девятом классе, живу с тетей Полиной. На пляж пришла с Юлькой, это моя подружка, только не знаю, куда она делась. Наверное, ищет меня! — Я заволновалась и хотела спустить ноги с дивана, но вспомнила, что почти раздета, и прикрылась одеялом до подбородка.

Второй мужчина молча повернулся и вышел, вскоре он вернулся с маленьким мальчиком, лицо которого было мне знакомо. Ребенок выдернул руку, подбежал ко мне и закричал:

— Мама!

Что-то горячее вошло в голову и сердце, я вскрикнула и потеряла сознание.

Я лежала на диване во влажном купальнике, прикрытая одеялом. Что это я, даже купальник не сняла? Может, мне плохо стало? Ах да, я же тонула! Наверно, охранник принес меня сюда, я была без сознания и поэтому ничего не помню. Надо пойти принять душ и переодеться. После душа, энергичного растирания, а главное — сухого белья мне сразу стало лучше, я повеселела и решила, что когда поем, то и голова перестанет кружиться. Натянув шорты и футболку, я отправилась на кухню. Полезла в холодильник, нашла тушеное мясо с перцем и помидорами, поставила разогревать. Зарядила кофеварку. Мясо подогрелось, когда в дверях возникли Пестов и Стас.

Пестов спросил меня мягко:

— Где ты была, Ася? Я честно ответила:

— Переодевалась у себя в комнате.

— Но тебя там не было, я заглядывал! — взорвался Стас.

— В душе была. А в чем, собственно, дело, что ты кричишь?

Стас смутился, а Пестов весело хмыкнул:

— Да мы тут с ног сбились, ищем тебя! Вот и разнервничались немного.

— Я не терялась, есть хочу ужасно, мясо вот подогрела, кто будет?

Утолив голод, я поинтересовалась, что с тем мужиком, который тонул. Пестов успокоил меня: мужика вытащили, он теперь в больнице, а дергался потому, что у него случился приступ эпилепсии, и, если бы не я, он бы утонул. За кофе они, перебивая друг друга, рассказали, что со мной произошло. Стас спросил:

— Как твоя голова, не болит?

— Немного кружилась, сейчас уже нет. Ну ничего себе приключение! Значит, в девятом классе? Эк тебя занесло!

— Это потому, что ты тонула. Если все это не прекратить, ты скоро и в ванной не сможешь мыться. Надо ехать в Архангельск, ставить все точки над «i». У меня через неделю отпуск, едем!

— Ванну я не принимаю с тех пор, как мне приснилась Юлька, предпочитаю душ, это во-первых. А во-вторых, Стас, почему ты так уверен, что эта поездка мне поможет?

— Ну-ка, что это еще за идея? — заинтересовался Пестов, а выслушав, задумался. Итог его раздумий выразился в совете мне поехать, и побыстрее.

Дениса мы оставили на попечение Нины Федоровны. В Архангельск прибыли утром, с трудом сняли номер в гостинице, город был полон туристами, лето! После завтрака в гостиничном ресторане я предложила погулять по городу, а потом наведаться к дому, Стас не согласился:

— Ася, сначала дело, потом развлечения.

Он был не прав в своем нетерпении, что вскоре и выяснилось. Взяв такси, мы поехали к дому, не доехав до него, отпустили машину и последние несколько метров прошли пешком. Я боялась сама не знаю чего, сердце колотилось, во рту пересохло, я уцепилась за руку Стаса. В садике возле дома копошились даже не трое, а сразу четверо ребятишек разного возраста, поодаль худощавая женщина развешивала белье. Стас подозвал мальчика постарше и спросил, где его отец. Мальчик ответил, что тот на работе, придет не раньше семи. Мы тут же ушли.

Целый день мы бродили по городу, взявшись за руки. Город нам понравился, от него веяло стариной и какой-то основательностью. Странно, но в первое мое посещение город мне совсем не запомнился. Хотя дорогу к дому я сегодня нашла легко, но почему-то не могла вспомнить, где мы с Юлькой жили тогда. До приезда Юльки я жила в гостинице, не в этой, где сейчас, а в другой, это я помнила. Потом адвокат уехал, приехала Юлька, и мы где-то сняли жилье. Костик приехал позже, я очень удивилась, увидев его, думала, что он еще сидит. Я нашла друга детства сильно изменившимся, как будто постаревшим, взгляд у него стал неприятный. Я не понимала, зачем Юлька вызвала его сюда. Они пропадали где-то целыми днями, появлялись к вечеру, говорили, что осматривают город. А вот что же было потом? Пустота, провал в памяти.

Подойдя к дому, мы услышали мужской голос с террасы. Стас решительно сдвинул щеколду калитки, мы вошли во двор и двинулись по мощенной булыжником дорожке к дому. Я обратила внимание, что садик ухожен и очень красив. На террасе показались мужчина и женщина, держащая за руку карапуза лет трех.

Женщина сразу заговорила:

— Это вы приходили днем, зачем… — Но мужчина не дал ей закончить. Отодвинув ее рукой, он заговорил нервным, ломающимся голосом:

— Я все время ждал, что вы вернетесь. Боялся и ждал. Хотя я и прикипел сердцем к этому дому, чувствовал, что он не мой.

Женщина тихо ойкнула и, закрыв рот рукой, смотрела на нас круглыми от ужаса глазами. Мужчина, посерев лицом, присел на ступеньку. Подбежали еще дети, женщина увела их в дом.

Когда они ушли, Стас сказал:

— Рассказывайте, и как можно подробнее. Мы тоже присели на ступеньки.

— Я не преступник и никогда не думал, что смогу так поступить, но жизнь иногда загоняет в такой угол! — начал мужчина свой рассказ. — Мы тогда приехали из Таджикистана, бежали оттуда в спешке, даже не все вещи взяли. Да и то, трое детей и Аня в положении, хоть их бы вывезти, о другом тогда и не думалось. Поселили нас здесь в общежитии, но это только название, а на деле сырой вонючий барак, где хороший хозяин и свиней держать не станет. Грязь, удобств никаких, даже воды нет. Мы только разочек переночевали там. А утром хватились — тюка одного нету, успели украсть. И кто, свои же. Ведь все офицерские семьи, приехавшие кто откуда. Аня в слезы, а ей нельзя волноваться. Я проклял тогда все на свете, всю эту армию гребаную, эту власть, которая сначала посылает на край земли, где и цивилизации-то почти нет, живут словно в каменном веке, а как только заварушка случилась, вообще бросает на произвол судьбы, спасайся как знаешь. Машину, правда, до города дали, а денег нет. Словно и невдомек им, что невозможно ехать и устраиваться на новом месте без денег. Простите! Вам не это нужно, но как вспомню то время, меня аж трясет! Нашел я в тот же день отдельное жилье, та еще халупа — на окраине, ветхая, только и радости, что отдельная. Летом еще можно было там перебиться, а зимой? Пошел в военкомат скандалить. Либо, говорю, давайте нормальное жилье, работу и деньги выплатите за все это время, либо увольняйте к чертовой матери! Но деньги все равно выплатите, что мне, с детьми с голоду умирать? Чуть на гауптвахту не упекли. Но тут из Москвы к ним кто-то приехал, проверка, что ли, какая? Так не поверите, они меня за полчаса на гражданку оформили, деньги какие-то выдали, иди, говорят, отсюда и не шуми. А дня через два после этого я с женой и детьми на барахолке местной был, вещи им теплые покупал, пока деньги еще есть. Там меня женщина и присмотрела. Отозвала в сторонку, стала расспрашивать о моем житье-бытье. Я не сдержался и все ей выложил. Она мне предложила — сделаешь, мол, дельце одно, а я тебе дом отпишу, большой, крепкий. Я перебила его:

— Женщина к вам подходила, не мужчина?

— Женщина. Мужик с ней был, странный такой, молчит и взгляд жутковатый. Я спрашиваю у нее, что за дело такое? Да и дом посмотреть надо. А она мне: надо так надо, идем посмотрим, а о деле потом поговорим. Аню с детьми я домой отослал, а сам пошел с ними. Дом мне понравился, не дом — сказка! В таком только детей и растить. А бабенка эта меня и подзуживает: сделаешь дельце — дом твой. Я ведь не вовсе дурной, понимаю, что домами просто так не раскидываются, знать, дельце-то это дурного толка. А что мне делать? Работы нет, а и устроюсь, разве заработаю столько, чтоб и за хорошее жилье платить, и на жизнь осталось? Да и дом мне в душу запал. Ладно, говорю ей, если не грабить и не убивать, то согласен, сделаю. Девка эта и говорит мне медовым голосом, что убивать не следует, а вот труп утопить надо, и не в реке, а в море. Я так и обалдел! Потом говорю ей, что до моря еще на чем-то доехать надо. А она мне: мол, добудь машину, угони, что ты, не мужик? Я вздохнул и спросил когда. Она отвечает, надо срочно, сегодня вечером. Договорились мы с ней, где и во сколько встречаемся, и я пошел домой. Ане рассказал, а она в слезы: мол, ради меня и детей на такое страшное дело подряжаешься. Потом слезы вытерла и надоумила меня, что машину можно на день или два попросить у хозяина, у которого мы жилье снимали. Подъехали к одиннадцати на условленное место, девка села ко мне в машину и стала указывать, куда ехать, а добравшись до места, я понял, что кружила она, чтоб я не понял, где это. А я был на этой улице, когда жилье себе искал, местность я хорошо запоминаю, на границе все же служил. Остановились за кустами, она дальше пошла, а мне ждать велела, но я тихонько пошел все же за ней, она и не заметила. Вошла во двор какой-то, я за ней, через забор махнул да за кустами хоронюсь. Баба к крыльцу подошла, а на крыльце мужик тот угрюмый и женщина какая-то, тоже молодая, ночи светлые еще, все видно. Подошла, значит, эта бабенка к ним, а мужик хохотнул: «Поздно гуляешь, Юлька, заждались мы тебя, чай пойдем пить». И они ушли, а я к машине вернулся, ждал около часа, вдруг, смотрю, бежит ко мне эта девка. Я машину завел и вперед малой скоростью, она мне ворота открыла, я во двор въехал, к самому крыльцу подрулил. Тут мужик и выносит труп девушки в голубом костюме, с босыми ногами и почему-то мокрый, аж вода течет. Я как глянул, меня аж затрясло, ведь это та девушка, что еще час назад на крыльце живой сидела! Я-то думал, что труп уже давно труп, а тут выходит, ее чуть ли не на моих глазах утопили! Вот ироды-то! Стою столбом, а эти суетятся, девка заднюю дверь машины открывает, мужик труп кладет. Положил, дверцу закрыл, а у самого руки-то трясутся, только девке все нипочем, словно каждый день такие дела проворачивает! Девка мне и говорит, чтобы я подъезжал на следующее утро к нотариусу, и адрес называет. Я поехал, и тут только сообразил, что груза никакого не взял, чтобы к ногам трупа привязать. Вернуться не захотел, поехал к своей халупе, Аня выбежала, удивилась, что я так быстро, я ей объяснил. А она мне и говорит, что не надо топить, пока дом на тебя не оформят, хоть и слабая, а гарантия. Я говорю, что ж ей в машине лежать до следующей ночи? В сарай, говорит, положи, дети туда не ходят. Утром поехал к девяти, а сам думаю, что если не придет, то поеду к этому дому, авось они еще там. Но пришла, оформили все быстро, нотариус пожилой такой дядька. Девка оплатила, что надо, мне дали бумаги с печатью. Я вернулся домой, а жена моя и огорошила. Она в сарай наведывалась, а труп и не труп вовсе, дышит и стонет тихонько! Аня сама вся белая, трясется! В ее ли положении такие переживания?! Пошел я в сарай, девушка и вправду очнулась, шевелится, сесть пробует. Но глаза чумные, заговорил с ней, она словно не слышит. Обсудили мы все с Аней и решили отправить нынче же вечером девушку на поезде куда-нибудь подальше. После обеда я за билетом поехал, самым удобным был московский поезд, на него и взял, он поздно отходит, людей немного. Вечером стал собираться, жена мне посоветовала парик ее надеть, чтоб никто не узнал, я напялил, смехота, да и только, не человек, а леший! Аня девушке тапки подобрала и сумку, денег туда немного положила, это она мне уж потом сказала. Девушка уже ходила и говорила, но только односложно: да, нет. Есть отказалась, даже пить не стала. Я приехал с запасом, выпросил у проводницы постельное белье, мол, жена болеет, уложил девушку, она сразу уснула, и ушел. А с тех пор частенько вижу во сне, как мужик выносит во двор ту девушку, вас то есть, всю мокрую, и в машину кладет. Я ведь догадался, что дом этот ваш, мужик девку Юлькой назвал, а документы были на Александру. Все ждал, что вы приедете дом отбирать, вот и дождался. Аня вас не узнала, она и не смотрела на вас тогда, вина ее грызла, что из-за нее я на такое пошел, а я сразу узнал.

Тут на террасе показалась Аня. Не глядя ни на нас, ни на мужа, она сказала тихим голосом:

— Я вещи собирать начала, но враз все не соберешь, да и ночь скоро. Может, завтра? — Она подняла на меня потухший взгляд, и столько мольбы и затаенной вины было в ее взгляде, что я невольно содрогнулась.

Стас заерзал и посмотрел на меня, я давно все уже решила, потому и сказала спокойно:

— Вещи собирать не надо, это ваш дом, вы и живите в нем. Не мне вас судить, тем более Юлька могла ведь и других людей найти, пожестче, кормить мне тогда рыб в Белом море.

Женщина раскрыла ладонь и протянула ко мне руку:

— Это ваше, я в доме нашла, в подполе. — На ее ладони лежали три золотые царские монеты и кулон, большая черная жемчужина на золотой цепочке.

Я посмотрела и спросила:

— У вас дочь есть или только сыновья?

— Да, вторая по старшинству, — ответила удивленная Аня.

— Ну, значит, кулон для нее, а монеты найдете на что потратить. Кстати, имейте в виду, в доме еще могут найтись ценности, Юлька с Костиком вряд ли тщательно искали, взяли, что на виду было. Это дом моего деда, он всякого мог понапрятать.

Мы встали, собираясь уйти, но Анин муж поинтересовался судьбой Юльки и Костика, Стас коротко рассказал.

Меня знобило, но не от холода. Стас напоил меня горячим чаем, я прижалась к нему, и мне стало легче, тоска отпустила меня. И я спросила:

— Стас, как ты думаешь, каким чудом я осталась жива?

— Нет тут никакого чуда, лапушка. Стечение обстоятельств и неумелость этих мерзавцев. Ты была не голая, в костюме, значит, не сама мыться пошла. Тебе что-то подсыпали в чай, усыпили и положили в воду, газообмен в таком состоянии замедлен, да и держали, наверно, недолго, нервничали, воды в тебя попало не так много, и она вся вылилась в машине и в сарае.

Когда мы появились на даче, я сразу почувствовала — что-то произошло! Да и Пестов в рабочее время оказался здесь, хотя и в выходные нечасто бывает. Или нас ждал с таким нетерпением? В кабинете мы доложили Пестову, что и как, вернее, говорил Стас. Потом Пестов прикинул, как я смогла выжить, и почти слово в слово повторил то, что мне уже сказал Стас. Значит, наверняка так и было, раз они не сговариваясь говорят одно и то же. Вскоре Пестов уехал по делам.

Накормили детей, а потом мы втроем — Нина Федоровна, Стас и я — сели на веранде обедать. Стас уже собрался приняться за свою любимую ботвинью, когда Мария Сергеевна принесла бутылку шампанского и фужеры. Пока Стас откупоривал шампанское, я обратила внимание, что фужера четыре, значит, Мария Сергеевна тоже будет пить. Что же за повод такой? Нина Федоровна встала и произнесла:

— У Алексея Степановича сегодня горе, а у меня праздник. Сегодня его секретарша Леночка выходит замуж. Выпьем за это!

Домработница выпила первой и прыснула, за ней засмеялась хозяйка, не выдержав, засмеялась и я. Стас поднял брови. Нина Федоровна весело пояснила:

— Леночка была любовницей моего мужа. Она к нему очень хорошо относилась, мне даже казалось, что любила его, а уж как Алеша-то ее любил! — Она засмеялась опять, а отсмеявшись и смахнув слезы, добавила: — Но чего же он хотел? Она молодая, вот и нашла себе молодого.

Вечером, ложась спать, я шепнула на ухо Стасу:

— Не знаю, понравится тебе или нет, но я беременна!

КОНЕЦ

Content

Елена Ярилина
Светлый берег радости

Глава 1 В ПОЕЗДЕ

Глава 2 ЧУЖИЕ РАЗБОРКИ

Глава 3 АНАСТАСИЯ

Глава 4 МАРИНА

Глава 5 ГУВЕРНАНТКА

Глава 6 НЕЗНАКОМЕЦ

Глава 7 РУСАЛКА

Глава 8 ПОЧТИ ПО ДЮМА

Глава 9 РАЗГОВОРЫ, РАЗГОВОРЫ

Глава 10 СТРАННАЯ ВСТРЕЧА

Глава 11 МАЧЕХА

Глава 12 СТОЛКНОВЕНИЕ

Глава 13 КРИЗИС

Глава 14 ПИР ВАЛТАСАРА

Глава 15 БОЖИЙ ЗНАК

Глава 16 «ЦАПЛЯ»

Глава 17 НАЗАД В КЛЕТКУ

Глава 18 ОТКРОВЕНИЯ

Глава 19 ПОИСКИ

Глава 20 КАК В КИНО

Глава 21 КОСТИК

Глава 22 БУЛОЧКА

Глава 23 РАСПРИ

Глава 24 СДЕЛКА ВЕКА

Глава 25 МИДИЯ

Глава 26 ПОКУШЕНИЕ

Глава 27 МУЖЕСТВО

Глава 28 ВАНГА

Глава 29 КАССАНДРА

Глава 30 ПОКУПКА

Глава 31 ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава 32 ПРОШЛОЕ

Глава 33 ДЕД

Глава 34 КРОКОДИЛЫ

ЭПИЛОГ