Станислав Гагарин

Евпатий Коловрат

Хроника тринадцатого века

Рисунки Н. Мооса

Кони на красном лугу

Недавно прошел дождь.

Сырой хворост разгорался плохо, костры дымились, и дым низко полз над землею, спускался пологим берегом к реке, забивался в камыши и растворялся в холодном воздухе ночи.

Иван почуял: коченеют ноги, и осторожно, чтобы не плеснула вода, переступил, с трудом выдираясь из илистого дна.

Сильнее потянуло дымом от половецких костров, к дыму примешались запахи мяса и сыромятной кожи. Иван проглотил слюну.

Камыши стеной поднимались у самого берега Хопра, где передовой отряд половецкого хана Барчака встал на ночевку. Дружина Евпатия Коловрата, воеводы князя Рязанского, укрылась в зарослях ольховника на другом берегу реки. Едва стало смеркаться, воевода призвал к себе сотника Ивана и велел с темнотой подобраться к половецкому стану, выждать время и угнать лошадей.

— Пойдут с тобой, Иван, два ратника, — сказал Коловрат.

— Нет, Евпатий, — ответил Иван. — Лошади по моей части. Один, может, и сумею. А втроем — не выйдет. Спугнем только.

Так и пошел один, и сидит среди камышей по горло в воде половину ночи, а поганые людишки никак на угомонятся. Время от времени поднимает Иван голову к небу и смотрит, как Лось[1] встал и высоко ли поднялись Стожары. Лось хвостом в зорю еще не повернулся, до утра время есть, а вот за полночь перевалило, это точно. В деревнях уже первый спень[2] прошел, по разу петухи кричали, а здесь какие петухи…

Иван выдрал одну ногу, ил совсем ее засосал, лотом другую потянул и медленно стал приближаться к берету, осторожно раздвигая камышовые стебли.

Неожиданно его пальцы ткнулись в корягу. Он обхватил ствол руками, подтянул тело и лег на корягу грудью.

Дым щекотал Ивану ноздри, и он едва не чихнул, когда совсем уже выбрался на берег Хопра и крался к половецким коням.

Застывшее в воде тело слушалось плохо, но помалу кровь заиграла в жилах. Иван подбирался все ближе, припадая к земле и замирая, едва улавливал шорохи да переклик дозорных.

Вот и кони. Стоят спокойно. Притих, чтоб пообвыкли к нему. Осторожно снял шапку, развернул тряпицу и вынул краюху хлеба, густо обсыпанную крупной красноватой солью.

Ясно горели звезды, но еще немного — и побледнеет небо.

Иван поднял краюху над головой, Сам встал на четвереньки и подобрался к жеребцу, что отошел от табуна на десяток шагов. Жеребец пофыркал-пофыркал, ударил копытом в землю и мягкими губами бережно принял хлеб с солью.

«Бери, бери!» — подбодрил его мысленно Иван и мигом взлетел на коня. Торжествующий клич разнесся над уснувшей рекой, под безучастными звездами, дошел он и до русских ратников, что ждали сигнала выше и ниже по реке от половецкого становища.

Ринулся жеребец в поле, увлекая за собой других коней. Иван клещом сидел на его спине, ухватив за гриву и сжимая упругие бока босыми ногами.

Ночь раскололась от криков, свиста стрел и топота. Позади остались костры и шатры одураченных половцев, впереди была вольная степь, кони мчались и мчались, а ратники Евпатия Коловрата громили врагов, посягнувших на мир и спокой русской земли.

Все дальше и дальше уходили кони, и стало Ивану казаться, будто окрылило половецкого жеребца, поднялся он в воздух и летит к звездам. Голова у Ивана закружилась, потерял он опору и повалился наземь.

«Вот и все, — подумал он. — Теперь можно и умереть».

— Не можно, Иван, — услышал Он и увидел Евпатия Коловрата.

— Разве не исполнил я, что обещал воевода? — спросил сотник.

Евпатий сощурился и в упор глянул на Ивана. Огладил рукою бороду и усмехнулся. — Исполнил. Но столько ли надо?..

Когда во вчерашнем дню сотник Иван по крепкой лестнице поднялся в верхнюю половину просторного овина, по самую крышу забитую духовитым сеном, было за полночь, и был он сам уже в крепком хмелю. Света разжигать не стал, поленился, на коленях подобрался к расстеленной шубе, оправил изголовье, сидя разделся. Немного поворочался, голова гудела, а когда совсем было примостился и сквозь медленно выходящий хмель стал думать о завтрашней встрече с Коловратом, сбиваясь порой на иные мысли, показалось Ивану, что будто кликает его кто.

Открыл глаза. Батюшки, да уж и утро наступило! Как это он ночь-то проглядел всю…

И сразу сон свой вспомнил, про недавний бой с половцами, и тут его снова позвали со двора, и Иван заторопился одеваться, а едва порог переступил, ударили на колокольне Успенского собора к заутрене, слева у Бориса и Глеба подхватили, подале, у городских ворот, отозвался Спас — и пошли петь-говорить колокола над столицей княжества Рязанского.

На дворе сотника Ивана — правой руки в дружине боярина-воеводы Евпатия Коловрата — в нарядной одежде стояла Анфиса, его молодая хозяйка.

— Пошто зовешь меня, ладушка? — спросил Иван.

— Ступай к воеводе, — хмурясь, проговорила женщина. — Кликал он тебя давеча.

У кузницы Евпатий Коловрат следил, как закаливали мастера мечи. Он издали заметил сотника и пошел навстречу.

— Табуны уж пригнали, Иван… Или ты забыл уговор: поране выйти на торжище да коней дружине добрых сыскать?

По каждой весне пригоняли под Рязань лошадей на большое торжище, что устраивали на второй день после Николина дня. С задонских степей, с Дикого Поля, из-за елецкого края, со стороны Мокши и Цны гнали коней на Красный луг, окаймленный реками Окой и Проней. Сюда, к Рязани, собирались и поджарые степняки, горбоносые, с тонкими ногами, умеющие по-над полем летать, боевые бахматы и гнедые дончаки с богатырской грудью и высокой статью, заволжские лошадки, ростом невеликие, а выносливости непревзойденной, тяжелые битюги с черниговских уделов, охочие до грубой крестьянской работы… Каких только лошадей не приводили на Красный луг!

И для особых княжеских выездов, предназначенных по отдельному заказу конюших, приводили из-за южных морей добытых, невиданных в русской земле красавцев с чисто-белой шерстью по черной коже…

— Мои сборы недолги, — сказал Иван Евпатию Коловрату. — Глаза на месте, руки, слава господу, по-прежнему к плечам пришиты. Будем смотреть да щупать. Готов я.

Весь день пробыли они на Красном лугу: нелегкое это дело-коня выбрать. А когда их десятками отбираешь — того хлопотней. Однако всякая работа к концу приходит… Порешили и эту, а Коловрат стал звать Ивана и помощников его к обеду, который по времени и за ужин бы сошел. Тут Иван вывел последнего коня — каракового жеребца. Тот косил глазом на ведущего его за узду человека, нервно подрагивал резко очерченными ноздрями. Иван подвел коня к Евпатию и сказал:

— Возьми на племя. Хороших кровей конь.

— Дик он, пожалуй, — ответил Коловрат, — необъезженный еще…

— А это мигом, — сказал Иван, — испробуем молодца… Держите его, парни, изготовьте для пробы!

Никогда не носил жеребец человека. А как почуял, что оседлали его, взвился с Иваном свечкой в синее небо. Только земля его назад притянула, и удила едва не разорвали губ. Снова поднялся конь, и опять принудил человек вернуться на четыре ноги. Опасался Иван, что может жеребец с размаху опрокинуться на спину, и придавит его остервенелая животина. Но этот конь был гордым жеребцом. Не мог он рухнуть на землю, не мог позволить себе такого. Коротко заржав, ринулся жеребец на людей, расступились люди, и он понесся невиданным резким бросом, кидая по-особому вперед длинные ноги, обвитые сеткою жил и сухих мышц. В мгновение ока пропал Иван с Красного луга, товарищи только головами покачали.

А конь нес и нес сотника Ивана и не проявлял намерения сдаваться. Седок давил ему бока ногами, рвал удила, усмиряя прыть, но жеребец будто не чуял и все дальше и дальше уносил человека на могучей своей спине.

Страха Иван не испытывал, не впервой коней объезжать. Дал он пробеситься, промяться жеребцу, чтоб уразумел человечью силу, смирился с нею. А когда понял, что дозрел гордый карак, тут и сжал Иван коню бока посильнее, затянул удила, и вдруг остановился жеребец, так и застыл на месте, как вкопанный.

Остановился и грустно заржал. Твоя, мол, взяла, человек. Значит, так и быть, принимаю на себя твою волю.

В Рязань с недоброй вестью

— Оживи костер, Федотушка, — сказал бородатый ратник по прозвищу Медвежье Ухо.

Федот Малой, прозванный так потому, что в дружине Евпатия Коловрата был и второй Федот, Корень, нашарил в неровной от света костерища темноте сучья и швырнул их в огонь. Поначалу потемнело, потом сухие ветки занялись, и круг людей, обсевших костер, стал шириться.

Ратники недавно поужинали. Часть дружины стояла в дозоре, а те, кому менять полагалось дозорных, спать не ложились, ночь была уж очень хороша, ночь на Ивана Купала. И места добрые здесь, на берегу Хопра, по южной границе княжества Рязанского. Вот уже третью неделю стояли ратники Коловрата, ожидая очередной вылазки хана Барчака…

— Дядь, — обратился Федот Малой к Медвежьему Уху, — про «огонь-цвет» расскажи. Ведь его только в сегодняшнюю ночь и сыскать можно… И еще говорят, что ты про все знаешь.

Был Федот еще безусым парнем, пошел он с дружиной впервые, смиренный был, приучен уважать старших. Молодого ратника в дружине приняли тепло, хоть и подсмеивались над ним, по-доброму, беззлобно, понимая, что Федот Малой — это они сами в минувшие годы.

— Я-то что, — молвил Медвежье Ухо, — знать знаю, да язык коряв, не на то даден, чтоб говоренки складывать, больше по каше язык мастак. Сотника надо просить.

— Ладно вам, — откликнулся сотник Иван, — не до говоренок. Завтра ране выступаем, спали б лучше.

Замолчали ратники. Были их мысли далеко отсюда, в Рязани-матушке, где остались жены, матери и ребятишки. От шумного гулянья в честь Ярилы — древнего поверия о том, как полюбило Солнце Землю — никто б из них не отказался, да что поделаешь, если тревожат родную землю враги, и не будь удальцов и резвецов рязанских здесь, у Дикого Поля, никаких праздников на Рязанщине не было бы вовеки.

Менять стражу отправился Иван. А воевода Евпатий Коловрат прилег у костра. Так, незаметно, и задремал.

Пробудил Евпатия боевой клич. В один миг он был на ногах. Дружинники спешно разбирали оружие, ржали кони.

Вот ворвался в лагерь гонец, подлетел к конному уже Коловрату и, задыхаясь, прокричал:

— Тревога, братья! Тревога!..

Тревога оказалась не то чтобы ложной, но и не тревогой вовсе, потому как биться рязанским удальцам было не с кем. Через Хопер переправилась конная группа половцев и на посты напоролась. А ночь едва на уход пошла, в темноте и не разобрать — двадцать ли конников вылетело на сидевших в дозоре ратников али все двести и поболе.

Иван тогда находился у дальнего края стражи, но клич услыхал и отправил к отряду гонца поднять в лагере тревогу, ведь береженого бог бережет…

Был у князя Юрия Рязанского неплохой товарищ, хоть и не русской веры, — дальний родственник хана Барчака, хан Куштум. С половецкой родней Куштум не ладил, а с рязанцами и торговлю вел, и в гости ездил, старался все дела обделать добром и миром. Это он и переправлялся через Хопер, собираясь в Рязань с важной, как сказал он Евпатию Коловрату, вестью для Юрия Ингваревича.

Радуясь, что ошибка быстро объяснилась и не пролилась по случайности кровь, воевода и хан решили позавтракать вместе, благо короткая ночь съежилась, поблекла, наступил день Ивана Купалы, и Ярила выплыл из-за окоема, радуя новым днем землю-кормилицу.

— Пошто так спешил, хан? — спросил Евпатий Коловрат. — И ночью не оставил путь-дорогу…

— Нехорошую весть везу великому князю рязанскому, — ответил Куштум. — Ты верный его воин, тебя давно знаю, потому-то тебе откроюсь.

И рассказал хан Куштум, что из-за Великих степей, они лежат за южным морем, с другого края земли движется неисчислимое войско могучего Бату-хана. Когда идет орда, так называют это войско, пыль, поднятая копытами лошадей, затмевает солнце, и наступает ночь. Многие царства покорил и предал огню Бату-хан. Недавно с Булгарским царством расправился, разорил его, и теперь, как доносят с берегов Волги верные Куштуму люди, идет на закат солнца, через мордовские племена, воевать здешние земли.

— У нас разная вера, Коловрат, — сказал Куштум, — но мы соседи. Плохо ли, хорошо, но как-то уживались между собой. И даже на Калке бились вместе. Хан Барчак — другое дело, он не может жить в мире с любым соседом, и со мной тоже. Вот и иду я к рязанскому князю… Пусть он узнает об опасности тоже. Ведь Бату-хан сначала половецкие пастбища захватит, вытеснит нас в леса, а потом и за рязанцев примется. Значит, судьба у нас одна, Коловрат, и надо нам соединить оружие.

— Доброе дело затеял ты, хан Куштум, — сказал Евпатий, — жаль только, что нет сейчас здесь, у этого костра, всех русских князей, послушали б, как иноверец призывает к объединению. Перестали бы, может, затевать распри… Скачи, добрый человек, в Рязань-матушку, поведай обо всем князю Юрию, а я пошлю с тобой свою правую руку, сотника Ивана сотоварищи, чтоб проводил достойно…

Недолго собирался Иван в дорогу. Выбрал он в попутчики Федота Малого да Федота Корня, да Медвежье Ухо. Отец Ярила не высоко над окоемом приподнялся, когда отряд половцев с ханом Куштумом и рязанскими удальцами, простившись с дружиной, втянулся в густую дубраву.

Конники торопились. Где позволяло, пускали лошадей в галоп, не жалели их.

Второй день уже лил дождь, летний тёплый дождь, который был ко времени и для набиравших силу хлебов, и для луговых трав, сенокосная пора еще не приспела.

Когда изрядно вымокшие путники выбрались к берегу Прони и двинулись им, чтоб выйти к Рязани, лежащей в четырех верстах от устья, дождь порастратил силу, постепенно сошел на нет. Небо посветлело, за лесом, на закатной стороне, обозначилось багрище, там готовилось к ночлегу солнце. А тут и кончилась чащоба, тропа стала поторнее, лошади прибавили рыси, чуя пристанище. Половцы хана Куштума и сопровождавшие их рязанские ратники вымахнули на вольное перед городом поле, и едва конники оказались в виду Рязани, ударили в колокол у Спаса: заприметили их.

О Рязань! Престольный город княжества Рязанского, столица земель русских, что раскинулись на берегах вольной Оки до самой Волги, если идти к восходу солнца, а на полдень — до Дикого Поля, начинавшегося за Хопром и Польным Воронежем. На западе граничит Рязанское княжество с землями князей черниговских, сродников приокских князей и самого Юрия Ингваревича, держащего престол в Рязани, и братьев его, Олега Красного, что сидит в Переяславле, верст за шестьдесят вверх по Оке, Давыда Ингваревича Муромского, Всеволода Пронского и Глеба Коломенского. А к северу от земель рязанских — обширная страна гордого князя Юрия Владимирского, сына Всеволода Большое Гнездо, правнука Владимира Мономаха.

Рязань… За высокими, рубленными из вековых мещерских сосен, стенами, вознесенными по краю Плоского холма, раскинулся шумный и уютный город.

С какой стороны света ни выходил бы путник к Рязани, он видел прежде всего поднявшиеся над деревянным городом каменные храмы.

Главным из них был Большой Успенский собор, поставленный князем Ростиславом, внучатным племянником Олега Святославовича Черниговского и Тьмутараканского[3]. С собора этого и началась своя, рязанская, школа зодчества. И хоть напоминал Успенский собор Великую Успенскую церковь во славном Киев-граде, а стать имел свою, и кладка была иная, не из белого камня, как во Владимире и Суздале, а из тонких плит жженого кирпича, красные ряды его перемежались белым раствором и нарядно смотрелись и вблизи, и издалека.

Князья рязанские издавна себя считали сродниками святых Бориса и Глеба, и потому Глеб Ростиславович, обороняя вотчину свою от Мономаховичей, князей Владимирских, просил князей-братьев заступиться перед господом за землю рязанскую и поставил в честь имени их Борисоглебский собор. Был этот собор помене Успенского, а сделан роскошнее. Князя Глеба гордыня никогда не оставляла.

Позднее и третий собор появился в Рязани — Спасский.

Когда отделилась Рязань от Черниговской епархии и собственный владыка сел во граде на Оке, тогда и построили его, собор Спасский. Строили его сами рязанцы. Правда, приезжал на смотрины черниговский зодчий Петр Милонег, понравилось ему, как возводили рязанские мастера высокий венец храма, а малые купола его шли ярусами. Был храм одинаков по сторонам, четыре круглых столба внутри, приделы с главками…

А как богат был храм! Иконы, плащаницы, золотая и серебряная утварь чеканки непревзойденной, с каменьями невиданной красоты, хоросы, подсвечники, паникадила, медные врата, расписанные золотом. А главное — икона Николы Зарайского рязанского письма. Был этот Никола написан с поднятыми руками — защищал от врагов людей русских.

Хранились в рязанских храмах и византийская «Одигитрия», принесенная из Афона, а из Чернигова — «Редединская икона», где изображалась богоматерь, напутствующая черниговского князя Мстислава на победный бой с косожским князем Редедей. И самая древнейшая святыня русская — «Муромская Богоматерь».

И много всякого узорочья было в славной Рязани. А более всего богата она была удальцами и мастерами, они жили в городе, построенном руками их отцов и дедов, не хотели иных вод и земель, и неба чужого, но за свое готовы были постоять.

И вот к этому городу с берегов Волги, с земли разгромленного уже Булгарского царства двигался на Русь враг неуемный, и с вестью об этом спешил инородный хан.

Когда конный отряд подошел к городским воротам, навстречу вышли воины под началом княжеского вратаря. Его возвестили, что конники близятся половецкие, а потому и принял вратарь все необходимые меры предосторожности — и ворота закрыл, и людей поднял.

Половцы сдержали лошадей, а Иван с товарищами выдвинулся вперед.

— Эгей! — крикнул он. — Половецкий князь Куштум самолично с малою дружиною следует с важным делом к князю Юрию Рязанскому. А я от воеводы Коловрата, состою при хане в проводниках, али не признали меня?

— Признали! — отозвался вратарь, ступил в сторону и махнул к воротам. — Скричите на княжий двор: гости будут! Да ворота открывайте!

И, обернувшись к Куштуму, промолвил:

— Добро пожаловать в славный Рязань-град!..

Неподалеку от княжьего двора встретили путников люди Юрия Ингваревича, почетно проводили в гостевые покои, предложили коням место и корм, малую еду гостям, потому как большая еда ждала у княжеского стола, когда принимать хана и его людей будет сам хозяин, князь рязанский.

А сотник Иван, передав половцев княжьим дворовым и конюшим, счел заботы свои поконченными. Он сказал старшему из княжьей охраны, что подастся домой, а будет в нем надобность какая — кликать его: сотник Иван всегда будет наготове и настороже.

После жаркой бани, когда сидел Иван на крылечке, глядел, как парит мокрая земля, пил квас холодный, посматривая на небо, где к вечеру собирались кучевые облака, тогда и пожаловал к нему на двор высокий седой старик.

Доводился он дядей Иванову отцу, значит, как бы двоюродный дед сотника. И прозвище имел Верила. Жил Верила при княжьем дворе, большой был учености человек. В молодые годы попал Верила в полон, чудом избежал смерти, но рабства хлебнул вдоволь. Побывал за тремя морями, бежал не единожды, был бит многажды, науку прошел всякую и уже в зрелом возрасте сподобилось ему вновь увидеть родину, на что надежду уж было потерял.

Ввиду великой мудрости старика князь держал его в своих хоромах. Верила записывал в книгах все, что бывало в разные лета на земле рязанской, а также и в том мире, который окружал ее. Верила и Ивана обучил грамоте, и книги ему читал, не только русского письма, но и греческие, арабские, иудейские, румские — чужой язык был ведом Вериле, как родной.

Увидев старика, сотник поднялся и стоял в длинной холщовой рубахе, красный от банного жара.

— Здоров будь, Иван, — сказал Верила.

— Пусть оставят тебя болезни, Верила, — ответил ратник.

— В бане паришься, — сказал старик, — а того не ведаешь, что всему княжьему двору баню задал: с ног сбились твоих половцев угощаючи.

— То хорошие люди, — возразил Иван. — Я стольким людям их племени головы посрубал, что могу так говорить об этих, что сам привел.

— Не спорю, — сказал Верила. — Ведомо мне, какие вести привез хан Куштум. Уж и княжий совет собрали, и гонцы в разные уделы поскакали, князь Юрий братовьев созывает. А сей час уединился с половецким ханом и ведет потайную беседу. Я за тобою послан, Иван. Кличет тебя князь, одевайся, как воин, не на бражную долю кличут, на служилое дело.

…Князь Юрий Ингваревич скоро принял хана Куштума. Когда собрались бояре, хана и ближних его людей с почетом ввели в горницу, внесли подарки, привезенные гостями для князя. Едва появился Юрий, как по знаку Куштума выбежали вперед половцы и стали класть у ног хозяина богатые дары. Улыбнулся князь, обошел гору подарков, выросшую в мгновение ока у его ног, подошел к хану и протянул руку.

— Добро и мир тебе в нашем доме, хан Куштум, — сказал Юрий Ингваревич.

Хан принял княжью руку, пожал ее, затем свои руки сложил на груди и поклонился.

— Мир и тебе, князь Юрий, да не оставят боги тебя своей милостью. Прими жалкие дары в знак дружбы и покоя между нашими племенами.

После приветствий началось потчеванье гостей, пиршество князь Юрий затеял в честь хана отменное. Куштум не стал говорить о дурной вести князю при всех, но улучил время, чтоб пожелать встретиться тайно. Гости и бояре бражничали за столами, а хозяин с Куштумом покинули всех и уединились в укромные покои, куда вскорости вызвал Юрий Ингваревич старца Верилу и отправил за сотником Иваном…

Старик с внучатным братичем[4] прибыли на княжий двор и велено им было подождать особого зова.

— Боязно мне за землю нашу, — сказал Иван. — Половцы сказывали, что дни нужны, чтоб только объехать войско Бату-хана.

— Что ж, будем биться, — ответил Верила. — Ходили к нам хозары, ходили печенеги, бывали и половцы. И всегда стояла Русь. Тут другое опасно: нет сейчас единства между князьями…

Вышел старший княжьей охраны.

— Князь ждет тебя, Иван, — сказал он. — Идем со мной.

— С богом, воин, — сказал Верила. — Иди служить князю…

— На Калке русские и половцы сражались вместе, — вел беседу хан Куштум. — Тогда богам нашим угодно было объединиться и повернуть оружие против общего врага — хана Чингиза, деда нынешнего властителя орды.

— Великий князь Ингвар Рюрикович, — задумчиво произнес Юрий Ингваревич, — как говорят старые летописи, поплатился жизнью, когда повадился в древлянскую землю ходить за данью. Если б на Калке мы в корень разбили Чингиза, то не дождались бы внука снова у своих границ…

— Ты веришь своим соседям? — спросил Куштум. — Князьям Владимирскому и Мстиславу Черниговскому?

Юрий Ингваревич не ответил, опустил голову, затем, не глядя на хана, налил в кубок медовухи, не отрываясь, выпил.

— Надо верить, хан, — ответил он. — Как жить тогда, без веры в близких?

— Я приведу своих воинов к тебе, князь Юрий.

— У меня есть другая мысль, хан.

— Слушаю, князь.

— Сейчас пришлют сотника из дружины Коловрата. Его я отправлю к Евпатию, чтоб передал Коловрату поспешить сюда немедля, а самого сотника оставлю у края Дикого Поля. Ты же собирай войско и держи его наготове. Сотник Иван со дружиною будет нитью, которая сведет тебя со мною. Когда мы соберемся ударить на Бату-хана, я сообщу тебе время, и твои воины набросятся на орду с тыльной стороны. И если помогут нам боги — одолеем…

— И снова прольется кровь… — задумчиво сказал хан Куштум. — Мой дед говорил мне, что раньше люди жили в зверином обличье и мучились так, как мучаются звери, которых мы берем в пищу или заставляем работать на себя. И еще говорил отец моего отца, что людям суждена двойная мука. Сначала они терпят боль и зло, как звери, потом будут страдать, как люди. Сейчас мы во втором круге зла и боли, князь Юрий.

— А третьему не бывать, — ответил князь. — Пей медовуху, хан. Я выйду послать гонца за Евпатием Коловратом.

…Была в ту пору еще одна встреча. По пути заехал Евпатий к князю Ингварю Ингваревичу. И когда они под вечер остались в горнице одни, сказал напрямик:

— Слыхал я намедни от половецкого перебежчика из орды, что будто есть у Бату-хана толмач из русских, из рязанских земель. Он и ведет татар к нам, показывает путь-дорогу. Ужель такое возможно, князь Ингварь?

— Слыхал и я про то, Коловрат. Слыхал, будто предатель — княжеского рода. Ежели верно это, то сдается, что известен злодей.

— Кто же он?

— Братоубийца. Князь Глеб Владимирович! Вот кто!

— Неужто?! — воскликнул Евпатий Коловрат. — Говорили же, что бежал он к половцам, к хану Барчаку пристал, а потом и вовсе пропал…

И Коловрат, и князь Ингварь были мальчишками, когда двадцать лет назад в селе Исады свершилось неслыханное злодеяние. В 1216 году скончался последний из старших Глебовичей — князь Роман. Тогда рязанские Владимировичи, братья Глеб и Константин, собрали в Исадах съезд всех удельных князей, чтоб рассудить княжеские уделы. Большой пир устроили для собравшихся гостей Владимировичи в своем шатре. А тем временем князь Глеб стакнулся с ханом Барчаком, заручился его поддержкой. Пировали в шатре рязанские князья, когда ворвались туда люди Глеба и Константина, а также половцы-головорезы Барчака. Перебили всех князей с их близкими. Извели каины и родного брата своего, Изяслава, он противился братоубийству. Убили они и двоюродных братьев: князя Кир Михаила, князей Ростислава и Святослава Святославовичей, Романа и Глеба Ингваревичей. Уцелел лишь отец нынешнего князя рязанского — Ингварь Ингваревич. Предшественник Верилы, летописец рязанский Опака, в крещении Андрей, записал тогда, в лето 6725, в Ильин день[5]: «Владимировичи первие убо сии оклеветаша дядей своих и братью свою и много крови пролиаша, и убийство сотвориша, та же ныне второе умыслиша збити всю братию». А Ингварю Ингваревичу суждено было уберечься от участи сродников. «Ингвар же не успе приехати к ним, не бе бо приспело еще время его…» Был тогда Ингварь Ингваревич переяславским князем, а как узнал о злодеянии, поднял весь народ. Настиг убийц в верховьях реки Прони. Не помогла им и половецкая подмога Барчака. Константин в бою на Проне был убит, а разгромленный начисто Глеб «беглаша в половци». И вот объявился, каин…

— Но, может, это и кто другой? — спросил Евпатий.

— Хорошо б, коли так. Позор превеликий, когда не простой человек, а княжеской крови изменяет родной земле.

— И простому позор не меньший, — возразил Коловрат.

— Тебе-то не понять, Евпатий, — сказал князь Ингварь. — Не сердись, мы все тебя любим, знаем верность твою и отвагу. Да только надо родиться князем, чтоб уразуметь такое…

Спасибо, князь, — поднялся Коловрат, скрывая обиду от княжьих слов. — Ехать мне надо.

Он согнулся у притолоки, чтобы пройти, и открытую уже дверь придержал, когда оборотился к Ингварю Ингваревичу:

— Может, ты и прав, князь, по-княжьему никогда не уразуметь мне. Только окажется если, что тот толмач и советник Бату-хана князь Глеб, душегуб исадский, то я его сам в битве мечом достану. Тут я лучше любого князя уразумею. Ты уж не обессудь, Ингварь Ингваревич.

Сказал так и вышел.

Стан Бату-хана

Едва весть о переходе через Волгу войска Бату-хана достигла шатра половецкого хана Барчака, он немедля собрался в дорогу, приготовив в дар внуку Чингиз-хана самое ценное, что могло найтись у него.

Но дары дарами… Хан Барчак понимал, что дарами жадность Бату-хана не утешить: немало уже награбил тот в богатых торговых городах булгар и тюрских народов. Хан Барчак уповал на особую роль, которую сыграл он в битве на Калке-реке, той битве, что тринадцать лет назад выиграл дед нынешнего Повелителя Вселенной у русских и его, Барчака, соплеменников. Может быть, внук не был посвящен Чингизом или отцом своим, ханом Джучи, в эту тайну, так он, хан Барчак, поведает ему о ней, докажет, что и сейчас старый Барчак пригодится Повелителю.

На все готов, лишь бы разделаться с ненавистными руссами, и всенепременно — с проклятым Коловратом, ратники которого не раз заставляли Барчака прятать лицо в конский навоз.

Люди хана постоянно следили за передвижением войска Бату-хана, и когда Барчаку сообщили, что тот разбил лагерь уже невдалеке от границ руссов и, следовательно, встал на его, Барчака, земле, хан выехал в стан Повелителя Вселенной, выслав перед собой табун отличных лошадей и приготовленные дары.

Уже на половине дороги нагнал отряд хана запыленный, закутанный до глаз всадник. Всадник ловко сидел на взмыленной лошади, по обличью и повадкам — половец. Воины Барчака вмиг окружили незнакомца, обнажили оружие, и старший охраны крикнул, чтобы неизвестный открыл лицо. Но приблизившийся Барчак приказал отступиться от не произнесшего ни слова половца и, когда воины отъехали, жестом предложил таинственному незнакомцу следовать за ним…

Оба всадника оторвались от отряда на сотню лошадиных корпусов, и было видно, как неизвестный, размахивая рукой, принялся рассказывать о чем-то Барчаку. Потом незнакомец, так и не открыв своего лица ни разу, исчез в поле, а отряд продолжал путь…

Едва миновали плоский, покрытый редким лесом курган, вдруг словно из-под земли появились сторожевые воины Бату-хана, в высоких мохнатых шапках, скуластые, словно слившиеся со своими низкорослыми, неутомимыми лошадьми. Они с гиканьем, леденящим душу воем окружили половцев со всех сторон, держа наготове тугие луки.

После недолгих переговоров Барчаку разрешено было продвинуться вперед, до второй линии заграждения. Там половцев, которых сопровождали теперь два монгола, встретил второй отряд. Здесь людей Барчака отделили и под конвоем отправили к отведенному им месту на внешнюю сторону монгольского лагеря, тянувшегося от горизонта до горизонта, а самому хану с оставленными ему тремя слугами было велено следовать в шатер для гостей Повелителя Вселенной и там ждать, когда Бату-хан соизволит принять, а может быть, и не принять половецкого хана…

Молодой монгол с редкой бородкой клинышком и жидкими висячими усами сидел перед роскошным, с золотой ниткой ковром, заставленным изящной посудой с простой мясной пищей. Он брал мясо рукой, порой прибегал к помощи ножа, лежащего перед ним, изредка вытирал засаленные руки прямо о халат, в который был облачен.

Наискосок от него и немного пониже неторопливо насыщался старый, с изрубленным лицом и навсегда закрывшимся глазом, воин. В отличие от молодого монгола, жадно хватающего мясо, громко сопящего над едой, старик ел аккуратно, отправляя в рот небольшие куски мяса, тщательно прожевывал их.

— Ты не можешь сомневаться, мой храбрый и верный Сыбудай, в том, что боги благоприятствуют нашим великим начинаниям, — сказал молодой монгол, обращаясь к старику, и было видно, что он вернулся к разговору, который уже возникал в шатре не впервые. — С булгарами мы расправились шутя. Также побьем и руссов. Мне известно, что руссы — сильный противник, но сейчас их князья дерутся между собой за власть, как стая шакалов за труп суслика.

— Это все так, мой Повелитель, — согласился Сыбудай, — но поверь мне, Бату-хан, старому воину поверь… Есть правило, его придерживался и твой несравнимый ни с кем дед. Когда собираешься начать битву, считай своего противника равным себе. Не забывай об этом, Бату-хан.

— Равным на земле? — презрительно переспросил Бату-хан. — Но даже боги на небе неравны между собой! Есть главные боги, они держат в руках весь мир, все помыслы людские. Есть боги поменьше, они боги только для нас. И они соотносятся между собой, как десятские и сотские с тысячниками и темниками. Таков порядок всего мира! И если я определен быть вождем монголов, значит, этого требуют боги. Они хотят, чтобы я раздвинул свои владения от моря до моря. И поверь мне, Сыбудай, Повелитель Вселенной омоет копыта своего белого скакуна в водах последнего моря, за которым нет уже ничего.

— Ты прав, Бату-хан, — произнес задумчиво Сыбудай, откладывая в сторону нож, которым он разрезал мясо. — Ты прав, мой молодой и мудрый повелитель! Я уверен — ты разобьешь руссов, возьмешь богатую добычу в их деревянных городах. Но… повремени с выступлением. Князь Глеб долго рассказывал мне о своей земле. Он предупреждал, что руссы могут заманить противника туда, откуда ни человек, ни конь не могут выбраться. Эти места проходимы лишь в сильный холод, когда они замерзают. Станет холодно, и мы выступим на руссов, наши воины сами будут рваться вперед, чтобы согреться у костров, сложенных из их городов. Потерпи немного, о Бату-хан!

— Я знаю, что могу верить тебе, как самому себе, Сыбудай.

Наступило молчание. Бату-хан отодвинул полуобъеденную баранью ногу. Затем пристально посмотрел на Сыбудая. Но старый полководец не отвел своего единственного глаза. И тогда Бату-хан сказал:

— Знаю, что могу верить тебе, Сыбудай. На верное, твой опыт полезен. Но я хочу сам говорить с бывшим князем руссов, сам хочу смотреть в его глаза. Ты учил меня, Сыбудай, не доверять предателям. Тот, кто предал один раз, предаст снова. Уверен ли ты в этом человеке?

— Я никогда не доверял предателям, — глухо ответил Сыбудай. — Но этого изгнали соплеменники, он ненавидит их. Жажда власти может далеко увести. И ты поощряй князя Глеба в его надеждах, пусть думает вернуть себе власть из-под копыт твоего скакуна. Тогда он будет верен тебе. Исчезнет надобность в его услугах — ты стряхнешь его, как колючку с шерсти верблюда, и пойдешь дальше.

— Я хочу видеть его и говорить с ним, — сказал Бату-хан.

— Будет исполнено, Повелитель.

Сыбудай распорядился, и вскоре в шатре перед Бату-ханом появился бывший рязанский князь Глеб.

Он склонился перед молодым монголом, седеющий, с остатками былого величия на лице, человек, уже много лет кормящийся из рук хана Барчака и властителей городов, лежащих за Большой степью, а теперь вот — услужающий Бату-хану. Жалкая угодливость и стремление не забыть о своем княжеском прошлом, страх раба и дерзость человека знатного происхождения — сложными были чувства, определявшие сейчас поступки этого изгоя.

— Ты можешь сесть и взять себе кусок мяса, — сказал Бату-хан, с любопытством всматриваясь в заросшее густой бородой лицо. — Садись, князь Глеб.

Глеб медленно опустился у ковра в стороне и немного позади Сыбудая, но к мясу не прикоснулся, и застыл, глядя мимо Бату-хана, неестественно прямо держа спину. Эта прямая спина разгневала Бату-хана, и он был готов уже кликнуть верных нукеров, чтоб те прижали пятки этого дерзкого ублюдка к его же затылку, чтоб он, Бату-хан, насладился звуком хрустнувшего позвоночника, и молодой монгол так бы и поступил, если бы не было недавних слов Сыбудая.

Хан подавил гнев, запрятал его, но для этого ему пришлось помолчать минуту-другую, и пока он молчал, в шатре сгустилась тишина, и никто не знал, что взорвет ее сейчас.

— Мясо хорошее, князь Глеб, — укротив себя, тихо сказал Бату-хан, — в моем шатре едят только хорошее мясо, князь Глеб.

Глеб вздрогнул. Он с ужасом понял вдруг, что только чудом избежал смерти, едва не переиграл в жалких потугах остаться независимым здесь, в шатре человека, не знающего пощады ни к врагам, ни к друзьям. Глеб низко склонился и задрожавшей рукой потянул к себе кусок мяса с ханского ковра.

Бату-хан вздохнул, встретился глазами с Сыбудаем, увидел, как старик ухмыльнулся и перевел взгляд на Глеба.

— Мой верный и храбрый Сыбудай сообщил, что ты рассказывал ему про страшные земли руссов, где не может пройти ни пеший, ни конный. Так ли это? — спросил Бату-хан.

Глеб с усилием проглотил, не прожевав до конца, кусок мяса, проглотил, едва не подавившись, и поднял глаза на Бату-хана.

— Да, Повелитель Вселенной. В русской земле, и чем дальше от границ Поля забирать в полуночную часть окоема, тем чаще встреча ются болота. Они идут там, где есть лес, а лес на Руси повсюду. Особенно страшны мшары, так мы их называем. Мшары — между Рязанью и Владимиром, в лесной стороне, где живут на роды мурома и мещера. Летом все пути там исчезают вовсе, водою можно пробираться в чащобе, но твое войско, Бату-хан, к водной до роге непривычное…

— Не тебе, князь Глеб, судить о том, к чему привыкли или не привыкли мои воины, — оборвал Бату-хан. — Ты отвечай на мои вопросы, за тем тебя и звали сюда. Какова глубина этих проклятых мест?

— Никто не мерил их, Повелитель Вселенной. У нас боятся туда ходить, потому как по павший во мшару человек али зверь какой выбраться обратно не могут.

— Хорошо, — сказал Бату-хан, — этому я поверил. Скажи теперь, князь Глеб, если бы ты вел сейчас войско на русские города, как бы ты поступил?

— Я дождался бы морозов, Повелитель. В сильные холода вода замерзает, и поверхность мшары становится твердой, держит и одинокого всадника, и конный отряд.

— Что ж, подумаю над твоими словами… Ты, кажется, хотел сказать что-то еще?

— Да, Бату-хан. Прости меня, что даю тебе советы, но хочу сказать, чтоб ты не думал о корме для лошадей твоего войска. Русские издавна запасают сено впрок, на всю зиму, для лошадей и скота. В любой деревне твоих воинов будут ждать горы духовитой масти, которая придется по нутру монгольским скакунам. Не бойся зимы.

Бату-хан переглянулся с Сыбудаем. Русский изгой и вправду оказался ценным. И Бату-хан сказал:

— Что ж, за хорошие советы надо вознаграждать. Дарю тебе халат со своего плеча, князь Глеб. Но я бы очень не хотел, чтоб в стане моего врага был такой монгол, как ты. Распорядись, Сыбудай, чтоб все-все покинули нас, и охрана тоже, я хочу один на один задать этому князю вопрос.

Когда они остались вдвоем, Бату-хан велел Глебу подсесть поближе, совсем рядом, и тогда, склонившись к его лицу и пристально всматриваясь в глаза, тихо спросил:

— Скажи мне, князь Глеб, правду. Можешь?

— Я всегда готов верно служить тебе, Бату-хан, — растерянно ответил Глеб.

Бату-хан сморщился и махнул рукой.

— «Служить, служить», — повторил он. — Мне не это, мне твоя душа нужна. Говори: ты убил своих братьев и братьев своего отца, что бы ни с кем не делить власть?

— Да, — сразу ответил Глеб, не отводя взгляда от глаз Бату-хана. — Да…

Бату-хан поцокал языком и отодвинулся.

— У меня тоже есть братья и один брат моего отца, великого Джучи-хана, — задумчиво произнес он. — А власть может быть только одна… Если ее разделить — это уже не власть. Не так ли, князь Глеб?

Глеб не ответил. Трудно сказать, где были сейчас его мысли. Может быть, он вспомнил спор с Изяславом, родным братом, противившимся исадскому избиению, за что и лишился Изяслав живота от руки брата своего. Или слышал страшный крик одноименника, князя Глеба Игоревича, проткнутого копьем, раздирающий душу крик, который оборвал лишь удар половецкой сабли, снесший ему голову. А может, видел себя в последней битве с разгневанными бойней в Исадах удальцами рязанскими, изгнавшими князя-убийцу из родной земли… Кто знает, о чем думал Глеб. Но Бату-хан снова спросил:

— Мог бы ты, князь Глеб, чтоб власть вернуть, вновь убить своих братьев?

И Глеб, словно очнувшись, твердо ответил:

— Да, Повелитель!

Наступило молчание.

Наконец, Бату-хан хлопнул в ладоши, появился Сыбудай, отовсюду выросли фигуры телохранителей. Сыбудай с тревогой всматривался в молодого монгола, пытаясь угадать, о чем тут шла речь? Не о нем ли? О Сыбудае? Ведь и его жизнь всегда на волоске.

Но лицо Бату-хана было непроницаемым…

Глеб отдалился от шатра шагов на двадцать, когда увидел хана Барчака, которого вели под руки два рослых монгола. Хан и Глеб узнали друг друга, но не ведая еще ничего о положении друг друга в монгольском стане, не подали и вида, что знакомы.

— Я знаю об услуге, оказанной тобой моему великому деду, — сказал Бату-хан Барчаку, — и принимаю твои дары, будучи уверен, что при нес ты их не только от страха, который испытывают все народы, заслышав топот монгольских коней.

— О, благодарю тебя, великий и несравнимый Повелитель! — вскричал, стоя на коленях, хан Барчак. — Но я принес тебе не только дары. Старый хан Барчак может быть и теперь полезен. Важная, очень важная весть, о Бату-хан!

Сыбудай придвинулся к Барчаку, Бату-хан нахмурился и приказал:

— Говори, старик!

Посунувшись вперед, Барчак торопливо заговорил, пришепетывая и брызгая слюной. Он сообщил, что по пути к монгольскому стану встретился со своим верным человеком. Человек этот давно служит ему, хану Барчаку, он обязан хану жизнью, и поэтому на него можно положиться. Этот человек был пристроен им, Барчаком, в личную охрану к хану Куштуму, этому ублюдку, и побывал недавно вместе с ханом в Рязани. Подробностей пока, к сожалению, нет, но доподлинно известно одно: хан Куштум договорился с Юрием Рязанским выступать против Повелителя Вселенной вместе. Князь Юрий созвал своих братьев в Рязань, все города готовятся к обороне, собирается войско. Отправились гонцы просить подмоги в Чернигов и Владимир, какие вести пришли оттуда, неизвестно, так как хан Куштум покинул Рязань сразу после отъезда гонцов. Вот все, что мог узнать хан Барчак от своего верного слуги, и тогда он поспешил к Повелителю, чтобы как можно скорее рассказать об этом.

— Где сейчас твой слуга? — спросил Сыбудай.

— Он вернулся к Куштуму, — сказал Барчак.

— А где Куштум? — спросил Бату-хан.

— Куштум собрал всех своих всадников и постоянно меняет стоянки, будто ждет от кого-то сигнала.

— Понятно, — сказал Бату-хан, — сговорились, шакалы… Но мы должны разгадать их подлый замысел. Слышишь ты, хан Барчак, мы должны знать все!

Барчак наклонил голову и развел руками.

— Мой человек сделает, Повелитель, — сказал он, — мой человек получил приказ убить Куштума…

Несколько секунд Бату-хан молча смотрел на старого хана, затем откинулся назад и рассмеялся тонким визгливым смехом. Глядя на него, стал подхихикивать и Барчак, и только Сыбудай молчал.

— Ну вот, — успокоившись, сказал Бату-хан, — вот ты и вторую услугу оказал, хан Барчак. Первую — деду, вторую — внуку.

— Разреши мне задать вопрос старому нашему другу, Повелитель? — сказал Сыбудай.

— Спрашивай, мой верный воин, спрашивай.

— Скажи, хан Барчак, означают ли твои слова, что Куштум уже мертв?

— Нет, о храбрейший Сыбудай. Я приказал тому человеку быть готовым убить Куштума, как только ему передадут мой знак. Видишь ли, Повелитель…

Барчак засмеялся.

— Говори, говори, — подбодрил его Сыбудай.

— Я не знал, как лучше поступить. Может быть, у тебя иные мысли?

Бату-хан переводил взгляд с Барчака на Сыбудая и обратно, лицо Сыбудая будто окаменело, его ученику предстояло испытание, и Сыбудай ждал, как он справится с ним.

— Ты верно поступил, — сказал, наконец, Бату-хан. — Если бы Куштум умер сейчас, мы бы ничего больше не узнали. Нет, пусть живет хан Куштум, пока живет. Но если упустишь его…

Бату-хан достал из ножен засверкавший в свете факелов кинжал, попробовал пальцами лезвие и протянул его половцу.

— Сам, — сказал он. — Сам перережешь себе горло. Вот этим. Великой честью отметил тебя Повелитель Вселенной, хан Барчак.

«Ай-яй-яй! Как хорошо! — повеселев, думал Сыбудай. — Не дерись русские князья между собой, да не будь в нашем стане таких, как Глеб и Барчак, хуже бы было. Сыбудай дольше живет на свете, и Сыбудай знает, что красивые слова о величии монголов, о неравенстве на земле и в небе — это только слова. Нет спора — они помогают воевать, они зажигают воинов, но кто знает, какими словами поднимает сейчас князь Юрий Рязанский свой народ?»

Тяжкая миссия

Дорога вымахнула из леса и круто свернула к опушке. Но они оставили дорогу, и лошади побежали прямо через поле к видневшимся в дальнем его конце избенкам.

Соловый жеребец Евпатия Коловрата угодил ногой в незаметную по стерне сурочью нору, посунулся было вниз, но всадник уловил заминку, подернул повод и выправил бег коня. Ехавший впереди князь Мстислав Черниговский повернулся, но не увидев неладное, стиснул каурую кобылу стременами, прибавил рыси.

Княжьи ратники поспевали следом.

В деревне их не ждали. Гонцов Мстислав Черниговский посылать не велел, но по случаю завершения полевой страды народ сидел по домам, ладил мелкую дворовую работу, готовился играть свадьбы, поскольку хлебушко убрали.

Деревенские высыпали князю и его ратникам навстречу. Не забиты у Мстислава люди, решил Коловрат, почтение оказали, вышли поклониться.

По времени была середина первого полудня, осень на дворе, а солнце припекало знатно, по-летнему грело. Князь Мстислав спешился, передал повод конюшему, а сам глянул из-под руки на солнце.

— Добрый день выдался, Евпатий, — сказал он Коловрату. — Промыслим мы себе на уху сегодня. Поедим, что бог послал, пока лодку изладят, и подадимся на озеро.

Тем временем княжий сотник втолковывал что-то большаку, тот качал бородой, и, уразумев, пошел распорядиться.

Угощение было простым и сытным. Когда поели, князь оставил ратников в деревне, а сам с Коловратом отправился к озеру — оно было неподалеку.

— Рыбы наловим, Евпатий, ушицу сами сварим, без лишних людей поговорим. Чую, как рвешься домой, князю Юрию мой ответ торопишься свезти. А я, Коловрат, и сам не знаю, что ответить тебе. Мог бы и без этой затеи, но хочу, чтобы ты понял меня, прежде чем осудишь. А понять — значит, простить. Я всегда помню, чем обязан тебе, Не жить бы мне на свете, ежели бы ты тогда на охоте не всадил медведю нож в горло… Говорить с тобой хочу не как князь, а только человеком хочу быть, Евпатий…

Коловрат ничего не ответил, сумрачно было на душе, мысли его все там, в Рязани, были. Давно уж сидит он в Чернигове, потчуют его на славу, охотой забавляют, вот и на рыбалку свезли, а на кой ему все это, посланцу князя Юрия Рязанского, прибывшему за подмогой?

Молчал Евпатий Коловрат.

Подошли к берегу озера.

У берега качалась на плаву лодка с припасом, вблизи стоял старик, высокий седобородый дед с шапкой в руках.

— Здравствуй, Лесина, — сказал Мстислав. — Как можется, старый?

— Топчу пока земельку, князюшка, — степенно, с достоинством поклонившись, ответил старик. — Век мой затянулся, да я и не жалуюсь. Царство небесное, спору нет, куда как веселее здешнего бытия станется, а только не каждому туда дорога проложена, потому и на грешной земле пожить лишнего любо.

— Видишь, Евпатий, какие старики тут живут? — сказал князь Мстислав. — Это, Лесина, гость наш рязанский, Коловрат Евпатий, первейший воин князя Юрия… Все приготовил, Лесина?

— Все, князюшка, все ладно, — засуетился старик и принялся отвязывать лодку. — Сейчас и двинем с божьей помощью.

— Нет, — сказал князь Черниговский. — Мы только вдвоем поедем. Небось не разучился я туриком[6] стучать, на уху, поди, и сами поймаем. Ты иди, Лесина, не труди свои кости напрасно.

Они остались вдвоем.

— Да где же снасти, князь? — спросил Коловрат.

— А мы без снастей, — ответил Мстислав. — Так издревле наши прадеды ловили. Или рязанцы забыли про то?

— Не припомню что-то, князь, про такую ловлю, — ответил Коловрат.

— А ты смотри да научайся.

Мстислав Черниговский отошел в сторонку, нагнулся над кучей срубленных кустов и перенес их в лодку, где уже лежали шесты, их Евпатий сразу заметил, но не понял, для чего они.

— Веревка есть, — сказал, оглядывая дно лодки, князь Черниговский. — Турик тоже, и камни-кругляши. Лесина уложил. Можно трогать, Евпатий.

Они выгребли от берега, Подошли к островку, дугой упавшему на середину озера, вошли в покойную заводь.

— Здесь и возьмем рыбку-то, — сказал Мстислав.

Оставив Евпатия на веслах, князь взял из лодки шест и туриком стал забивать шест в дно. Затем он привязал к нему веревку, выбрал куст, прихватил свободным концом веревки его вершину, прикрепил камень-кругляш и опустил куст в воду.

Евпатий с сомнением смотрел на это занятие, вроде бы не подобающее княжьему чину. А Мстислав вбил второй шест, привязал и опустил подле него второй куст. Затем третий, четвертый, пятый… Кончились шесты, да и кустов не стало, лишь с пяток кругляшей осталось в лодке.

— Теперь к берегу, — сказал князь. — Вон песок, видишь? Туда и пойдем. Там валежника наберем огонь покормить…

Солнце свалилось ко второму полудню и палило еще знойно. Они сидели в тени, костер догорал, и угли по краям его подернулись пеплом.

— Триста воинов дам я тебе, Коловрат, — сказал князь Черниговский. — Это — немало. Ну и оружием, припасами помогу, сотня возов пойдет с тобой на Рязань.

Народ надо поднимать, князь Мстислав, — глухо проговорил Коловрат. — Это не половцы, идет сила страшная, тут и тыщей не обойдешься.

— Пойми ты меня по-человечьи, Евпатий. Разве я не хочу помочь князю Юрию? Али ты забыл, что моя дочь венцом отдана его сыну Федору? Но я отец не только для Евпраксии, но и всему черниговскому люду. Ты понимаешь это, Евпатий?

— Понимаю, — сказал Коловрат.

— А коли понимаешь, то скажи мне, как могу я все отдать? Вдруг да подступит враг к моим границам. Кто тогда защитит и Чернигов? Кто?

Коловрат молчал. Он потянул рукой толстый сук, повертел, затем резко сломил его через колено и бросил обломки в догорающий костер.

— Вот что сделает с Русью Бату-хан, — сказал он. — Попомни мои слова, князь. Ты прав, когда печешься о своей земле. Но разве рязанская для тебя чужая? Или там не русские люди живут? Не одни у нас боги и предки?.. Прости, что, человек не княжеского званья, с поученьем к тебе иду.

— Здесь нет князей, — напомнил Мстислав. — Сейчас мы просто люди.

— А коли так, не прогневайся на мои слова, скажу, как понял тебя. Дам, мол, какую-нито подмогу Юрию Рязанскому, а сам укреплюсь во Чернигов-граде и буду ждать. Может быть, рязанцы и сами Бату-хана измордуют. Чего же лучше, и я вроде причастен, ратников на общее дело посылал. Ну, а рухнет Рязань?.. Что ж, пожалеешь ее, конечно, но подумаешь: я цел остался. Бату-хан, глядишь, на Владимир, на Суздаль, на богатый Новгород попрет, или по нижним рекам, по степи, где корма коням вдоволь, — на Киев. А я, мол, в стороне, и сила моя со мной. Вот как ты рассудил, князь Мстислав. Хочешь казни меня, хочешь — милуй…

Мстислав Черниговский ничего не ответил. Подумал, поднялся, подошел к озеру, зачерпнул ладонью воды и плеснул на лицо. Когда он вернулся к Евпатию, то показались тому светлые капли воды на княжьей бороде слезами.

«Заплачешь, князь, — подумал Евпатий Коловрат. — Только пользы не будет. Когда льется кровь, слезы теряют цену…»

— Закончим рыбалку, — сказал князь, — и в ночь вернемся домой. Ночевать тут не останемся. Утром готовься в поход. Мои воины, тех, что я обещал князю Юрию, всегда снаряжены к битве. Бери их и ступай на Рязань. И пусть князь Юрий Рязанский известит меня о делах своих. Может быть, позже я сам подойду со своей дружиной.

— Спасибо и на том, князь Мстислав, — ответил Коловрат.

Солнце свалилось к окоему, и над озером возникла вдруг радуга. Голубой цвет в ней был не густ, а желтый ярок, и вставала радуга с восхода на закат, не по правилу вроде.

— Вишь ты, — сказал князь Мстислав, — знамение…

Он перекрестился.

— Добрая будет погода завтра. К тому и знамение, — спокойно ответил Коловрат.

— Что ж, пора и по рыбу…

Князь и Евпатий столкнули лодку и вышли к шестам. Тихо, без всплеска подходили они к затопленным кустам, князь оставлял весла, осторожно выбирал веревку, затем быстро вытаскивал куст из воды, а Коловрат, наученный князем, подводил сачок и брал рыбу, что пряталась от солнца в тени нехитрых рыбацких приспособлений…

Была сеча зла и ужасна

Князь Юрий Ингваревич в ночь перед битвой на Рясском поле не ложился спать. Он понимал, что обязан отдохнуть — ведь едва невеселое солнце поздней осени встанет над русской землею, он поведет рязанские полки на коварного зверя, на Бату-хана.

Он возглавит эти полки, князь рязанский, и его рука не дрогнет, когда он прорубит кровавую просеку к шатру Бату-хана, как не дрогнул голос у князя Юрия, когда ответил он ханским послам, требовавшим десятину во всем!

— Лучше нам смертью славу вечную добыть, — сказал князь Юрий, — нежели во власти поганых быть.

Теперь ему неоткуда ждать подмоги для защиты рязанских лесов и нив. Князь Владимирский спесиво принял Олега. Красного, похвалялся, что один побьет Бату-хана, глумился над рязанцами, струсили-де, перевелись-де на поокских землях смельчаки.

Вернулся Олег Красный ко двору брата с пустыми руками.

Не дождалась Рязань и воеводы Евпатия Коловрата с помошной ратью князя Черниговского. Доселе нету от него вестей…

Пытался князь Юрий Ингваревич утолить нечестивца, злобного Бату-хана, великими дарами. Только напрасны были надежды. Потерял Юрий Ингваревич разом и сына Федора, что возглавил посольство к Бату-хану, и Невестку Евпраксию с малым внуком. Не вынесла вести черниговская княжна о смерти мужа своего Федора, злодейски зарубленного в татарском шатре, поднялась она на высокий терем, держа в руках годовалого внука Юрьева, князя Ивана Федоровича, и бросилась, прижав сына к груди, наземь..

А войска Бату-хана вступили на Рясское поле, и князь рязанский, Юрий Ингваревич вышел врагу навстречу. Завтра начнется сеча.

Горели костры. Спали возле них воины.

Зябкий въедливый ветер гулял над полем.

«Великое испытание послала нам судьба, — думал Юрий Ингваревич, — и лучше погибнуть всем в бою, чем дрогнуть перед врагом. Лучше смерть, ибо мертвые сраму не имут!»

Впереди замаячил человек, он приближался, и князь Юрий узнал брата своего, Олега Красного.

— Не спится, брат? — спросил Юрий Ингваревич.

— Не спится. Только что снарядил полк в засаду, как ты сказывал… От Куштума нету вестей?

— Нету. Договор был, что ударит он на Бату-хана с тыльной стороны. Но молчит хан Куштум…

Постояли князья, попрощались.

Ушел Олег Красный, горели костры, спали рязанцы, кричали надсадными голосами сторожевые воины, бродящие по краю становища…

Сотник Иван прибыл с малой своей дружиной еще во тьме, до утра оставалось немного.

— Беда, князь Юрий, — сказал Иван, спешиваясь и отдаляясь с князем. — Куштум убит и половцы не придут к нам на помощь.

— Что ты говоришь?!

— Хан Куштум убит, а войско, оставшись без него, дрогнуло. Люди Барчака сулят ему большую добычу, ежели оно повернет против нас.

— Кто убил Куштума?

— Не знаю. Не поймали убийцу. Ушел…

Молчал князь рязанский.

Молчал и сотник Иван. Он знал, что сегодня умрет со всеми вместе, и не было ни страха, ни сожаления, были покой и холодная ненависть к врагу.

Юрий Ингваревич подступил к Ивану и положил руку на его плечо.

— Тебе не придется биться сегодня, твоя сеча еще впереди. Собирайся в дорогу, сотник.

— Не понимаю, — сказал Иван.

— Поймешь. Слушай, — промолвил Юрий Ингваревич, — ты и твои воины не решат боя, немного вас, а татар — тьма. Скачи со своей малой дружиной в Рязань, передай всем, а вели кой княгине особливо, мой наказ готовить город к страшной осаде. Сам ты станешь по правую руку городского воеводы Клыча, коего в случае нашей смерти назначаю всей рязанской земли головой.

— Нет! — вскричал Иван. — Не можно такое! Нельзя вам, князья рязанские, всем класть головы в битве!..

— Отступать мы не будем!.. Уразумел наказ? Тогда — с богом!..

Затих топот коней сотника Ивана и его товарищей, а ночь продолжалась, длинная-длинная ночь.

Догорали костры.

Ворочались во сне рязанцы.

Утром началась кровавая сеча. Великой печалью вошла память о ней в «Повести о разорении Рязани Батыем»:

«…И была сечь зла и ужасна. Много сильных полков Батыевых пало. И увидел царь Батый, что сила рязанская бьется крепко и мужественно, и испугался. Но против гнева божия кто постоит! Батыевы же силы велики были и непреоборимы: один рязанец бился с тысячью, а два — с тьмою. И увидел князь великий убиение брата своего, князя Давыда Ингваревича, и воскликнул в горести души своей: „О братия моя милая! Князь Давыд, брат наш, наперед чашу испил, а мы ли сей чаши не изопьем!“ И пересели с коня на конь и начали биться упорно. Через многие сильные полки Батыевы проезжали насквозь, храбро и мужественно биясь, так что всем полкам татарским подивиться крепости и мужеству рязанского воинства. И едва одолели их сильные полки татарские. Убит был благоверный великий князь Юрий Ингваревич, брат его Давыд Ингваревич Муромский, брат его Глеб Ингваревич Коломенский, брат их Всеволод Пронский и многие князья местные и воеводы крепкие и воинство: удальцы рязанские. Все равно умерли и единую чашу смертную испили. Ни один из них не повернул назад, но все вместе полегли мертвые…»

Пламя Рязани

В самый день рождества дружина Евпатия Коловрата и триста черниговских воинов, коих вел в Рязань воевода Климук, в сопровождении обоза, везущего ратное снаряжение, вступили в пределы Рязанского княжества лесным чащобам, мечутся, не зная, что делать: то ли в города подаваться, под защиту их стен и княжьего войска, то ли положиться на себя и защищать живот свой и близких на: родной земле, и если пролить кровь — так уж там, где пот проливал. Или бежать куда?..

Просили совета у Коловрата, а он мучился, глядючи на смятение, не зная, что там, впереди, куда он сам стремится. Хотел было бросить обоз, но потом рассудил, что князь Юрий ждет не только людей: в бранном деле и припасы крайне надобны. И торопил Евпатий своих воинов да черниговцев, все меньше давал им времени на привалы.

…В одной избе ночевали Коловрат и Федот Малой, доделистый[7] отрок, коего брал. Евпатий в Чернигов, приблизил к себе. Коловрату было уже сорок годов, десять лет женат он был на Чернаве, а деток им бог не дал. Вот и принял он Малого как сына, под старшую свою руку.

Хоть и тяжел был дневной переход, а когда легли, не сразу заснул растревоженный Евпатий.

— Не спишь, отец-воевода? — спросил Федот.

— Я-то сплю, — ответил Коловрат, — а ты чего?

— Про матушку вспомнил, про Рязань нашу, про девнину…

— Ого! — удивился Евпатий. — У тебя и девнина есть? Ты не говорил мне.

— Невеста… Должон был свадьбу играть, да вот в Чернигов ушли.

Помолчали, думая каждый о своем. Потом Коловрат приказал:

— Спи, Малой. Завтра подниму ране, набирайся силенок…

И сам задремал…

— Коловрат! — услышал воевода голос — Беда, Коловрат!

Он с трудом распялил глаза и увидел склонившееся над ним лицо Климука.

— Стража приняла ратника из Рязани, — сказал Климук. — Едва ушел он от Бату-хана, изранен весь. Нету больше Рязани, Коловрат.

— Врешь!

Евпатий ухватил Климука за плечо.

— Пошто врать-то, Евпатий, — сказал Климук, отстраняясь. — Иди сам спрашивай. Ратник в соседней избе.

…С двух сторон, полуденной и восходной, наступала орда на Рязань. За спинами защитников города был высокий обрывистый берег Оки, и здесь было покойно, воевода Клыч держал там лишь малую стражу на случай.

Когда под стенами Рязани появились первые конные разъезды врага, а до того пришли уже вести и о сражении на Рясском поле, и о гибели Пронска, великая княгиня Агриппина собрала Большой, совет.

— Наш сын, — медленно сказала она, — великий князь Юрий Ингваревич сложил свою голову… Не стало и братьев его, осиротела Рязань… Я — старая женщина, не мне мечом владеть. Князь Юрий наказывал защиту города доверить воеводе Клычу. Пусть будет по сему. Веди совет, воевода…

На совете голоса разделились. Кто предлагал оставить город и всем бежать в Мещерский лес, лед на Оке, пожалуй, окреп, выдержит пеших. Другие осторожно говорили о почетной сдаче города на милость победителя. Ведь войска больше нет, на соседей рассчитывать не приходится, а тут, глядишь, какое ни на есть имущество можно спасти и животы сохранить.

Старый Клыч молчал. Он хорошо понимал, что Рязань обречена, помощи и вправду ждать неоткуда, и сейчас мучительно пытался найти выход, чтоб и людей спасти и сохранить честь Рязани.

— Дозволь мне слово сказать, — попросил сотник Иван, ставший помощником Клыча, и воевода согласно кивнул.

— Верно, подмоги ждать неоткуда, — начал Иван. — Бежать по льду Оки в неведомость, в леса — верная смерть, хотя и не сразу голод покосит. Сдать город без боя — позорно, хотя, глядишь, кого-то Бату-хан и помилует. Но те, кто и останется в живых, — будут рабами. И весь люд ослабнет духом, будет плодить подобных себе. Зачем же такому народу жить на земле? Нет, надо биться с врагом, живота не жалея! Другого не вижу. Драться!

Он обвел глазами собравшихся.

— Драться! — выкрикнул молодой сотник справа от Ивана.

— Драться! — повторил вслед за ним седобородый воин, стоявший рядом с сотником.

— Драться! Драться! — послышалось со всех сторон, и Клыч поднял руку.

Все затихли.

— Будем драться, — просто и буднично сказал воевода.

…Медвежье Ухо и Федот Корень сражались у левой, ежели считать от ворот, башни, бок о бок с сотником Иваном. Когда тому случалось перейти на другую часть стены, ратники неизменно следовали за ним, не упуская случая рубить тех, кто упрямо лез и лез на рязанские стены.

Поначалу Иван сердился, что Медвежье Ухо и Корень всюду следуют за ним, сотнику невдомек было, что этих двоих приставил к нему еще в день разлуки Евпатий Коловрат и просил поберечь боевого друга…

Уже в первый день осады Рязани войском Бату-хана княгиня Агриппина вызвала к себе. Уже первые деревни, встреченные ратниками в пути, оказались взбудораженными слухами, самыми противоречивыми, но печальными по сути своей.

Дружинники проходили деревню за деревней и видели, как поселяне прячут скот и добро по Владия Красняту и деда Верилу. Возложила она рукодельцу обязанность позаботиться об узорочье рязанском, найти место, где б можно было захоронить княжье добро, бармы и драгоценные вещи, чтоб если не детям, то внукам досталось богатство, в коем не только была ценность сама по себе, но и красота неповторимая, свидетельство рязанского умельства.

— А тебе, Верилушка, сам знаешь, о чем следует позаботиться, — сказала великая княгиня. — Старые книги сохрани, в них наша память, предков тоже. Побереги их, Верила, да зайди ко владыке. Подумайте, как спасти дорогие иконы, дабы не осквернили их нечестивцы.

Повстречавшись у княгини, Краснята и Верила не увидели больше друг друга. По-разному сложились их судьбы. Молодому Владию жить оставалось совсем немного, и конец ему был уготован страшный. А деду Вериле суждено было зреть жестокое разорение Руси и даже встретиться с Бату-ханом. Но все это еще предстояло. А пока Владий Краснята думал о том, как захоронить узорочья, Верила же готовился спасти книги и святыни рязанские.

Было у Владия заветное место — безлюдное, дикое — на пустыре между Серебрянкиным выгоном и Кожемякиной слободой. Рос там кряжистый дуб, окруженный кустами, а под корнями дуба была нора, ее из-за кустов и не сыскать никому.

Там и спрятал Краснята рязанские богатства. Убрав следы работы своей, Владий миновал Серебрянкин выгон и Кузнецким рядом стал пробираться к Успенскому собору, чтоб сообщить великой княгине место захоронения клада.

А тем временем монголы пододвигали к рязанским стенам широкие щиты, под их прикрытием медленно ползли страшные метательные машины, собранные уже на русской земле китайскими мастерами, которых вывез с собой из Поднебесной империи дед Бату-хана. На большое расстояние бросали эти машины тяжелые камни, разбивавшие городские стены. Еще дальше, на дома, в сам город посылала метательная машина глиняные горшки с горючей смесью, которая воспламеняла все вокруг, вызывала пожары.

Рязань была деревянной, лишь три храма ее выстроены из камня, и когда Сыбудаю доложили, что орудия готовы, он распорядился жечь город. «От пожаров обгорят и стены, — рассудил Сыбудай. — Тогда легко разрушат их камни».

Деловито сновали китайцы у своих машин, закладывая горшки с горючей смесью. И полетел огонь в обреченный город.

Вспыхнули первые избы.

Краснята был уже у самого Успенского собора, где укрылась княгиня Агриппина с другими женщинами, когда в стену над его головой ударил зажигательный снаряд. Хрупкая глина разбилась, смесь облила Владия, и пламя охватило его. Он дико закричал, упал на землю, катался по ней, корчась от боли и задыхаясь. Но сбить огонь не смог. Горючая жидкость впиталась в его одежду, жгла яро и неукротимо.

Так погиб великий умелец земли Рязанской.

А укрытое Краснятой узорочье, княжеские бармы, сработанные им с великим тщанием, пролежали в земле без малого шесть веков. В 1822 году крестьяне Ефимовы работали на своей пашне и неожиданно нашли захороненные творения Владия Красняты. Пусть и долго скрывала их рязанская земля, а все равно вернула она потомкам красоту, сработанную далекими предками.

…Дрались на крепостных стенах рязанцы. Длинными баграми они отталкивали приставленные лестницы, по которым карабкались наверх воины Бату-хана, разили стрелами гарцующих внизу всадников, лили со стен расплавленную смолу и кипяток, бросали камни. Тех же, кто сумел достигнуть вершины стены, брали на меч или копье, кололи, рубили, резали, душили в рукопашной схватке.

Многие женщины и подростки, старики и старухи стояли за спинами защитников города вторым рядом, готовили боевой припас и сами схватывались с врагом, заменяя павшего от вражеской руки воина.

Рязань сражалась.

Выли трубы, и откатывались монгольские полчища, чтоб уступить место новым тысячам освеженных отдыхом людей. Воины Бату-хана сменяли друг друга, а рязанцы бились без сна, без отдыха, без просвета в этих пяти кровавых днях и ночах.

Утром шестнадцатого декабря начался бой и длился он до утра двадцать первого дня…

Дед Верила чувствовал, что не сладить рязанцам с дикою силой орды, и загодя послал верного человека за Оку, прося через него мещерского старейшину, дружившего с летописцем, прислать в потайное место лошадок с волокушами. Понимал Верила, что иконы и книги не годится хранить в горящем городе, и решил укрыть их в Мещерском лесу до поры.

В третью ночь штурма Верила с помощниками вынес через подземный ход угловой башни, стоявшей против слияния ручья Серебрянки и Оки, книги и святые иконы, надежно обвязанные ветошью и рогожами.

Мещеряки-язычники, поклонявшиеся лесным и болотным духам, бережно приняли в свои руки рязанских богов, сложили их на волокуши, тронули лошадей и по хрупкому еще окскому льду двинулись, сторожко и тихо, к невидимому в темноте мещерскому берегу.

Верила остался в Рязани. Он договорился со старым Клычем, что будет ночами тайным ходом выводить из города женщин, детей и раненых, отправлять их за реку, укрывать в лесу…

Рязань горела.

Удушливый дым поднимался над городом, стлался по улицам, клубился над крепостными башнями, забивал глотки изнемогавших от беспрестанного боя рязанцев. Страшные, с воспаленными глазами, обагренные своей и чужой кровью, они потеряли людское обличье и все мысли стерла в их разуме одна мысль: драться! Убивать этих, что лезут и лезут снизу, что не дадут пощады ни старому, ни малому, разграбят их жилища, надругаются над их женами и дочерьми.

И они дрались… Как они дрались! Где взять слова, какими бы передать состояние русской души в бою, ее яростную одержимость, неукротимый гнев. Не злопамятен и широк добротой русский человек, ко всякому живому открыт душою. Ни верой иной, ни обличьем иным его не смутишь, всяк найдет его пониманье и душевный отклик… Но не трогай его! Не жги сердце обидой, жестокостью, посрамлением его дома! Не уйти тогда от возмездия, хотя бы ты и думал, что Русь уже лежит у твоих ног.

…Теряли силы резвецы и удальцы рязанские и падали один за другим не только от вражеских стрел, но и от усталости беспредельной. Все меньше и меньше защитников оставалось на стенах, а на серой зимней заре двадцать первого декабря пробили китайские машины сразу два пролома: в городских воротах и на полуденной стороне, против Успенского собора.

И некому было встретить всадников Бату-хана, разъяренных долгим сопротивлением и запахом крови.

Гибли дети, старики и старухи, от которых враги не видели пользы, а молодых женщин они щадили: их можно было продать и взять в услужение.

Были безжалостно зарублены все, укрывшиеся в Успенском соборе: и дети, и великая княгиня Агриппина, и престарелый владыка рязанский.

Когда Повелитель Вселенной и Сыбудай въезжали в развороченные, обгоревшие ворота, сопротивление было сломлено. Лишь кое-где на окраинах ввязывались в неравные схватки уцелевшие ратники, да рязанские бабы порой бросались на захватчиков с вилами и топорами.

В окружении нукеров Бату-хан и Сыбудай въехали на площадь перед храмом Спаса, остановились, озираясь, кашляя от насквозь продымленного воздуха.

Из-за угла два монгола выволокли полуодетую женщину. Она вырывалась из их рук, но монголы держали ее цепко. Это была жена Евпатия Коловрата — Чернава.

— Смотри, Сыбудай, — усмехнулся Бату-хан. — Совсем татарская женщина. Волосы черные, глаза тоже… Дарю ее тебе в жены. Эй!

Повинуясь его знаку, монголы подвели Чернаву ближе.

— Кто ты, красавица? — спросил Бату-хан, и выдвинувшийся из-за его спины князь Глеб тут же перевел вопрос.

Чернава не ответила, лишь метнула яростный взгляд на того, кто произнес эти слова на ее языке.

— Молчишь, — укоризненно сказал Бату-хан. — А я ведь великую честь тебе оказал, отдаю в жены славному полководцу, моему верному Сыбудаю.

— Повелитель Вселенной, — перевел князь Глеб, — отдает тебя в жены этому одноглазому старику.

Чернава не ответила, она выхватила у стоявшего рядом монгола из-за пояса нож и вонзила его себе в грудь.

— Дикие люди, — пробормотал Бату-хан. — Они мне понятны только мертвые.

Он тронул белого скакуна, хотел переступить труп Чернавы, но конь захрапел. Понукаемый седоком, он встал на дыбы и прянул в сторону…

Анфиса, сотника Ивана женка, за день до гибели Рязани отправила сына за реку и вышла к мужу на стену, чтобы принять с ним смерть вместе.

Когда проломили стены, сотник отдал приказ оставшимся в живых уходить к угловой башне, где подземным ходом можно было пробраться к берегу Оки, а там — через лед в леса.

Задами Красной улицы, мимо догоравшего княжьего терема и храма Бориса и Глеба, пробирались уцелевшие ратники, ведомые дедом Верилой, и тут Анфиса кинулась к дому — он был шагах в ста в стороне, — чтобы хоть кое-что захватить в неведомую дорогу. Не сказавшись Ивану, шепнула лишь Федоту Корню, что скоро их догонит, в избу лишь забежит.

Ратники были уже в башне, когда Иван хватился Анфисы. Корень сказал ему, куда она делась. Иван, еле державшийся на ногах от усталости, да и крови немало потерял из-за раны в плече, поднялся венцом повыше — глянуть, не спешит ли Анфиса.

В бойницу башни он хорошо рассмотрел свою избу в Кожемякиной слободе.

Изба горела.

Вокруг суетились монголы, доносились их крики. Иван рванулся вниз, еще ниже, вот он уже у выхода из башни, и тут навалился ему на плечи Медвежье Ухо.

— Поспешаем, Иванушка! — крикнул Верила. — И бабу не спасешь, и сам погибнешь. Берите его, ратники, и в погреб, оттуда ход идет!

К башне уже приближались конные и пешие Бату-хана.

Ратники один за другим опускались в погреб. Ослабевшего Ивана свели вниз и, поддерживая, потащили потайным ходом за пределы павшей Рязани.

Федот Корень, простоволосый, без шлема, выдвинулся на мгновенье, чтоб захватить створку тяжелых башенных дверей, потянул ее на себя, и тут вражеская стрела ударила Федота в незащищенную шею.

Из последних сил сумел Федот затворить башню. Задвинул тяжелый засов, и упал подле ничком…

Запряженные в волокуши мещерские лошади резво бежали по окскому льду, спасая последних защитников несчастной Рязани, когда на реку вымахнул большой отряд монгольских конников, отряженных за рязанцами в погоню.

Их было много и двигались они скопом. Потому не выдержал и проломился под ними окский лед.

Трещины зазмеились повсюду, и одна из них опередила волокушу Ивана и Верилы. Вот потянуло их вниз, но Верила хлестнул кобылу, и лошадь рванулась, вынесла-таки волокушу на прочное место.

А скатившийся с волокуши Иван окунулся в ледяную воду. Холод вернул ему ощущение жизни, желание бороться за нее. Разгребая стынущими руками куски льда, Иван подплыл к большому обломку и, несколько раз сорвавшись, выбрался на него.

Гнавшиеся за русскими монголы уже скрылись под водой — ни криков предсмертных, ни плеска. Лишь чернели разводья, да слева по течению реки синел насупленный Мещерский лес.

…Жирные непуганые птицы головешками чернели на снегу. Они лениво отлетали прочь, недовольные вторжением людей в их страшные владения. Хрипло кричали, взмывая в печальное небо, сбивались в стаи и реяли в мрачном хороводе, утверждая разорение и смерть Рязани.

Медленно ступали кони ошеломленных, прибитых ужасом и великой печалью ратников Евпатия Коловрата.

От родного их города, уютной и доброй красавицы Рязани не осталось ничего. Огонь не пощадил ни толстых стен из неохватных сосен, ни ладных бревенчатых изб горожан, ни славных садов, ни княжьего терема. Над скорбным пепелищем, укутанным сейчас снежным саваном, высились лишь закоптелые стены некогда белых храмов: Успенского, Борисоглебского и Спаса. Только они, их остовы, и уцелели, внутри же все было загажено и разорено.

И не только черные стервятники с упоением предавались пиршеству на этом беспримерном могильнике. Одичалые собаки шныряли среди развалин с кусками мороженого мяса в зубах и злобно рычали, когда, кривясь от омерзения, ратники поднимали на них плети.

Евпатий Коловрат ехал в молчании. За ним следовало несколько ратников, которых он взял с собой, оставив отряд на подступах к бывшему городу…

Ямки от собачьих лап и крестики, оставленные птицами.

Чистая пелена снега, обугленные бревна, зияющие провалы.

Застывшие в крике, судорожно тянущиеся к небу сучья обгорелых яблонь, и само небо — равнодушное, серое, январское.

И никаких человеческих следов. Никаких.

Смерть и разрушение, казалось, безраздельно воцарились на рязанском пожарище, ничто не обещало ратникам встретить уцелевших соплеменников. И колокольный звон, донесшийся вдруг от Бориса и Глеба, заставил всех вздрогнуть.

Удар, еще удар.

Звук был глухим и хриплым, как зов о помощи.

Против очищенной от снега и трупов паперти Борисоглебского собора стояли три бревна, связанные вершинами вместе. Между ними висел колокол, язык его раскачивал седобородый старик в оборванной одежде. Рядом стояли два немолодых рязанца и мещеряк. Они настороженно смотрели на подъезжающих всадников и не двигались с места.

Заметив Коловрата и его ратников, старик передал веревку от колокола товарищу, а сам пошел Евпатию навстречу.

Коловрат узнал Верилу и, спешившись, крепко обнял его.

— Как случилось, отец? Где люди? Неужто навеки погибла Рязань?

— Плачь, воевода, — сурово ответил Верила, — плачь, ежели слезы есть.

— Нет слез, отец, — сказал Евпатий. — Огонь в груди, только огонь! Готов умереть, отмщая! Никогда себе не прощу, что не был я здесь со всеми в гибельный час!

— Ты еще повоюешь, Евпатий, — тихо сказал Верила. — Людей мы спасли, не всех, правда. В лесу рязанцы, на том берегу Оки. Вот он, — Верила кивнул в сторону мещеряка, — вождь лесного племени, принял и укрыл своих соседей. Там ныне мы собираем всех, кто может носить оружие. Вот и в колокол бьем — может, кто уцелевший покажется… И тебя ждали, Коловрат. — В лесу, — прошептал Евпатий. — Люди в лесу…

Он хотел спросить про Чернаву, но осекся, решил, что не к месту будет вопрос.

— Сложили головы все князья, — говорил Верила, — но князь Олег Красный, весь израненный, сумел бежать из плена. Там же, в лесном городке он, бог даст — поправится…

Весь остаток короткого зимнего дня, пока ночь не закрыла от печального лика Ярилы великое злодейство, и весь другой день, который пришел на смену, ратники вместе с людьми Верилы и теми, кто откликнулся на зов колокола и вышел из убежища, убирали останки рязанцев со скорбной земли.

К концу второго дня к Евпатию Коловрату, который в те минуты не отрываясь, глядел, как складывают заледенелые трупы на бревна-поленья огромного костра, сооруженного против Успенского собора, подошел черниговский воевода Климук, кашлянул, чтобы привлечь внимание, и сказал:

— Дозволь мне повернуть, Коловрат. Поспешать надо в Чернигов.

— Что так, воевода? — спросил Евпатий, нахмурясь.

— Не гневайся, Коловрат, не боюсь я ни брани, ни смерти, но только человек я князю своему Мстиславу подчиненный. А тут помогать некому. Дозволь мне повернуть в Чернигов.

— Понимаю, Климук, — ответил Евпатий. — Мы остаемся мстить, а тебе тут делать нечего.

Климук молчал, опустив голову.

— Что ж, расскажи князю Мстиславу, что видел, — тихо сказал Евпатий. — И уходи! Сейчас же уходи, не то передумаю и прикажу казнить тебя, как изменника. Уходи…

Когда стемнело, Евпатий и Верила с небольшим отрядом перешли застывшую Оку и скрылись в Мещерском лесу.

Встреча в Залесье

Во второй половине шестьдесят восьмого года от рождения Христова появилась первая книга Нового Завета Откровения Иоанна Богослова — Апокалипсис.

Шли годы, укрепилась христианская церковь, и Иоанна Богослова причислили к лику святых, особо почитаем он был в Византии. В честь византийской иконы Иоанна Богослова, созданной в девятом веке и перенесенной на Русь, был выстроен по берегу Оки, выше Переяславля, Залесский монастырь.

Старый Верила, надежно укрывший византийскую «Одигитрию», черниговскую «Редидинскую икону», «Муромскую Богоматерь» и другие святыни, помнил, конечно, и про «Иоанна Богослова». Но не достало времени заняться этой иконой. Верила спешил спасти людей, вел бесконечные переговоры с вождями мещерских племен, размещал потерявших кров и землю рязанцев, сбивал мужиков в дружины, которые пока не воевали, а ладили лесные убежища, чтобы пережить суровую зиму и женщинам, и детям, и старикам.

Встретив Евпатия Коловрата в разоренной Рязани, Верила проводил его в лесной городок, где выздоравливал князь Олег Красный и готовился к новым боям верный помощник Коловрата сотник Иван. Порадовался Верила, глядючи, как встретились, наконец, эти сильные люди, и заторопился в храм Иоанна Богослова, в Залесский монастырь.

В том месте Ока идет по дуге, огибая мещерские леса. На одном конце дуги — полуденном — Рязань, а на полуночном — Переяславль. За Переяславлем, в сторону Коломны, деревня Залесье, там неподалеку и содержалась дорогая святыня.

В доброе время двигался бы Верила берегом реки, но старик знал, что войска Бату-хана пошли по надежному теперь льду Оки. Орда выплескивалась кровавыми языками на берега речной долины, обильно застроенной русскими деревнями и городами. Поэтому Верила выбрал прямой путь, через дремучий лес, благо что были добрые проводники из мещеряков-охотников.

Шли они на лыжах и добрались до Залесья вовремя: монголы сюда еще не нагрянули.

Верила оставил провожатых обогреваться в монастырской обители, а сам направился в покои отца игумена распорядиться о сохранении иконы.

Игумена он застал напуганным страшными слухами, достигшими Залесья, не ведающим, как поступать дальше. Старого Верилу отец игумен знал хорошо, да и кто не знал его на Рязанской земле. Княжьего летописца игумен встретил с великой радостью, принялся расспрашивать о Рязани, заикаясь и путая слова от волнения.

— Не время, отец игумен, — сурово остановил его Верила. — Где хранишь ты лик святого Иоанна?

— Как где? — игумен недоуменно таращился на гостя. — Он всегда там, в храме.

— Спрятать, немедленно спрятать! — приказал Верила. — Поспешать надобно, пока не на грянули нечестивцы.

…Разведка уже известила Бату-хана о том, что руссы намерены дать отпор у Коломны и собирают там ратников из уцелевших от разгрома рязанских уделов. Бату-хан знал, что от Переяславля до Коломны никто ему не угрожает, и без опаски отправился в не тронутое еще монгольскими войсками село Залесье, в окружении полусотни телохранителей, с толмачом, оставив на этот раз верного Сыбудая в своем стане.

Короткий январский день близился к концу и быстро густели сумерки, когда Бату-хан и его люди поднялись со льда реки по крутому склону к самым монастырским воротам.

Ворота были открыты. Так распорядился Верила, понимавший, что за стенами, какой бы крепости они ни были, от орды не спасешься. Теперь по-иному надобно было сражаться. И не сейчас, а когда приспеет время…

Завидев монголов, обитатели монастыря запрятались по кельям. Но одного замешкавшегося монаха телохранитель хана захлестнул арканом и притянул к Повелителю Вселенной.

— Куда бежал? — спросил через толмача Бату-хан.

— Отца игумена известить о прибытии дорогих гостей, — схитрил монах.

— Он говорит, что хотел сообщить главному попу о твоем приезде, Повелитель Вселенной, — сказал толмач. — Тут русский бог обитает…

Бату-хан довольно-таки промерз дорогой — дул холодный, сырой ветер, да и морозы не сдали — и слова толмача его заинтересовали. Повернувшись к воинам, он сказал:

— Мы будем гостить у русского бога! Посмотрим, чем угостит. Останемся здесь. Кормите лошадей, жгите костры!.. А ты, — он указал на монаха, — и ты, толмач, пойдете со мной. Хочу видеть и бога, и главного попа.

…Верила с игуменом уже сняли икону Иоанна Богослова, обернули ее ветошью, рогожами и готовились обвязать бечевой, как вдруг двери распахнулись и в храм быстрыми шагами вошел молодой монгол — в лисьей шапке, меховых сапогах, длинной каракулевой накидке, с кривой саблей в простых ножнах на боку. Монах и толмач поспешали за ним.

Бату-хан подошел к Вериле и игумену. Игумен первым увидел монгола и закаменел, а Верила, присев, затягивал узлы, и Повелителя Вселенной не заметил.

— Что за люди, что делают здесь? — громко спросил Бату-хан.

Толмач выдвинулся вперед.

Верила поднял голову, разогнулся, поднялся во весь рост, увидел, что монгол едва достает ему головой до плеча, глядит на игумена.

— Это отец игумен, — пролепетал монах.

Игумен очнулся и осклабился, глядя на Бату-хана и не зная, какие нужны к такому случаю слова.

— Ты здешний хозяин, служитель бога? — спросил Бату-хан.

— Отвечай Повелителю Вселенной! — прошипел толмач. — Это сам Бату-хан спрашивает тебя!

«Так вот ты какой! — обожгла Верилу ненависть. — Ни ножа у меня, ни сабли, но я руками, руками его возьму!..»

Шевельнулся Верила, его движение поймал взглядом Бату-хан, резко повернулся к нему.

— Кто такой?

«Нет, — подумал Верила, — задушить — время надо. Не успею. Снесут голову…» Бату-хан повторил вопрос:

— Кто ты, старик?

— Летописец великого князя Юрия Ингваревича Рязанского, а имя имею — Верила.

— Летописец? А смерть своего князя уже описал?

— Смерть князя и братьев его, гибель мученическая княжьего сына Федора навсегда в моем сердце, Бату-хан, — сурово сказал Верила.

— Ваш Федор был не по возрасту дерзок, — презрительно скривил губы Бату-хан. — Но почему тебя, старик, годы не научили смирению? Или ты устал от жизни и просишь у меня смерти?

— Кто знает больше, нежели другие, тот смерти не боится, — ответил Верила, отворотясь от игумена, который подавал украдкой знаки: прекрати, мол, опасные речи, не накликай беды на обитель.

— О знании мы еще поговорим, старик. Мой верный полководец и наставник Сыбудай просил меня сохранять жизнь многознающим руссам. Возможно, я отвезу тебя к Сыбудаю. А теперь скажи, что прячешь от Повелителя Вселенной? Что здесь?

Бату-хан носком сапога ткнул в край обернутой рогожами иконы.

Игумен снова обмер.

— Здесь бог, — сказал Верила. — Русский бог.

Нахмурился Бату-хан.

— Бог? — переспросил. — Русский бог?..

Верила стоял, развернув сильные еще плечи, длинная борода его стелилась по груди.

— Ты двинул на Русь несметную силу и залил нашу землю кровью, — медленно заговорил летописец, его густой голос гулко зазвучал под сводами. — Твои воины бесчестят наши святыни, и мы спасаем их.

Бату-хан отчетливо понимал, что речь летописца предерзка, но, странное дело, не мог вызвать у себя гнева к старику, такому огромному и бородатому.

— Это ложь! — возразил Бату-хан. — Мои воины знают приказ: не обижать чужих богов и их служителей. Я воюю только с людьми, старик.

— А ты не глуп, монгольский князь, — усмехнулся Верила.

Он так и назвал Бату-хана монгольским князем, но толмач переводил уже осторожно, как подобало обращаться к молодому Повелителю Вселенной. Толмач, осевший в Самарканде пирейский грек, был сообразителен — дословный перевод вериловой речи мог ненароком и ему стоить дорого. Переводчик ведь соучастник беседы, причем не равный, он вроде бы одно лицо с тем, слова которого неведомы его хозяину.

Бату-хан протянул руку к иконе Иоанна Богослова.

— Хочу видеть русского бога!

Верила, не ответив Бату-хану, сделал игумену знак. Тот засуетился, вдвоем они подняли икону, монах бросился им помогать.

Иоанна Богослова водрузили на прежнее место, но легкую ткань, закрывавшую лик создателя Апокалипсиса, Верила снять не торопился. Закрепив икону, он позаботился о дополнительном освещении ее и лишь тогда, знаком пригласив Бату-хана и толмача приблизиться, сдернул покрывало.

…Глаза, глаза… Византийские мастера десятилетиями работали над тем, как через глаза изображенного бога передать ощущение свидания с ним. Икона Иоанна Богослова, волею судеб занесенная в рязанское село Залесье, была одной из самых удачных попыток создания «божьих» глаз.

Когда Иоанн глянул на Бату-хана сурово и грозно, тот почувствовал вдруг холод на сердце. Повелитель Вселенной смотрел, не отрываясь, в глаза Иоанна Богослова и видел в них несгибаемую волю, презрение к смерти, непримиримость. И ненависть, лютую ненависть к нему, Бату-хану. Такие глаза он видел уже у князя Олега Красного, у Федора Юрьевича, у тех руссов, которые доставались ему живыми. Но те были только людьми, а это ведь бог… Он заодно с руссами. А человек не может одолеть бога, даже если он — чужой…

И впервые закралось в душу Бату-хана сомнение.

— Суров твой бог, старик, — сказал он и поворотился к иконе боком. — Соплеменники тоже. — Только к врагам, — ответил Верила.

— Но боги вам не помогли, — нервно рассмеялся Бату-хан. — Рязани нет!

Верила горестно качнул головой:

— Нет Рязани… Но у нас говорят и так: на бога надейся, а сам не плошай. Придет время, и все переменится.

— Он угрожает? — спросил Бату-хан толмача.

— Нет, о Повелитель Вселенной, — сказал толмач. — Старик говорит, что время беспредельно.

— Время принадлежит мне, — сказал Бату-хан.

И вправду был он не глуп. Понимал, что обязан делать одно, а думать при этом может другое. Он выполнит завет деда, ударит копытом в Великое море на закатной стороне земли, а для этого у него кроме силы хватит и хитрости.

Бату-хан решительно направился к иконе, поднял к ней руки и прикрепил что-то. Когда он отступил, толмач слабо ахнул. На окладе иконы Иоанна Богослова желтела золотая пайцза. Повелителя Вселенной высший охранный знак на всех завоеванных ордою землях.

— Русского бога не тронет никто, — сказал, сузив глаза, Бату-хан и усмехнулся.

Смерть за смерть!

Зима в 6746 году[8] выдалась суровая.

«И на ту осень бысть зима зла велми, тако, иже в нашю память не бывала николи же…»

В Мещерском лесу, укрывшем обездоленных рязанцев, было тихо, дров хватало, и потому люди переносили морозы сносно, хотя и одежонка у большинства была худая: некогда было запасать впрок, когда бежали от смерти да полона. Лесные люди-мещеряки помогали и мясом, и хлебом. Помогали рязанцам и первые срубы поставить.

Так рос городок в глухом, неприступном месте, среди незамерзающих мшар.

А тут и Коловрат подошел со своим небольшим войском и обозом с припасами от щедрот князя Мстислава.

Князь Олег Красный выздоравливал, тяжкие раны его помаленьку затягивались.

Лечил Олега Красного сам Верила, в помощниках у Верилы ходил главный мещерский ведун, знатный мастер по части заговоров и травяного врачеванья.

Так вдвоем они и поднимали переяславского князя. А сотник Иван снова стал под руку Коловрата, сбивал из крепких мужиков дружины, умелым воинам отдавал в науку пахарей, и те готовили их к предстоящим сражениям.

Бабы обихаживали увечных и больных, стряпали по общим избам. И воины ели из одного котла во главе с десятскими. Строгий был заведен порядок, но никто не роптал, потому как понимали: война.

Рос городок, принимал каждодневно новых и новых людей, сумевших спастись от стрел и сабель, огня и арканов безжалостных пришельцев.

В один из зимних дней вернулись разведчики, их посылал Иван еще до прибытия воеводы Коловрата. Ратник Медвежье Ухо, он стоял во главе отряда, обстоятельно доложил, как втягивается в глубь русских земель монгольская орда. Идет по Оке. Привыкшие к степным раздольям, монголы боялись лесов.

После разорения Рязани был сожжен Пронск. А рядом — вотчина князя Олега Красного — Переяславль, что стоял выше Рязани по Оке, в том месте, где впадали в нее небольшие реки Лыбедь да Трубеж. Здесь остановился ненадолго Бату-хан, подтягивая обозы, копя силы, отдыхая и отъедаясь. Переяславль монголы не жгли, оставили в целости, так как заботились о крове для себя: в январе одними кострами на Рязанской земле не обогреться.

Бату-хан шел со своим войском, куда Ока его вела. Дальше стояла Коломна, последний оплот княжества Рязанского. От нее вел речной путь к Москве, тут начинались владения князя Владимирского. От разоренной дотла Москвы Бату-хан пойдет ко Владимиру и Суздалю, но это будет ближе к весне, а пока войско неуклонно надвигалось на обреченную Коломну, и Повелитель Вселенной уже собирался покинуть Переяславль, двинутся под стены осаждаемого города.

…За передовыми отрядами, рассказывал Медвежье Ухо, идет обоз с припасами, с женами и детьми монголов. Обозы охраняют небольшой стражей, да и та чувствует себя вольготно: шарит по брошенным избам, подбирая то, что осталось от первых грабежей, вылавливает не успевших скрыться рязанцев.

Тысячи полоненных русичей гонят монголы к Дикому Полю, где, говорят, продают их, как скот, заморским купцам.

— Сюда бы направить первый удар, — сказал Иван, вникая в рассказ Медвежьего Уха.

Евпатий Коловрат согласился, и втроем они пошли к князю.

Олег Красный полулежал на одеяле из оленьих шкур. Он медленно приподнялся, ратник Медвежье Ухо бережно придвинул под спину князя большую подушку…

— Понимаю вас, други мои, понимаю, — выслушав Коловрата, сказал князь. — И сам готов скакать на выручку единокровным моим рязанцам. Но хватит ли сил?

— Могу я молвить слово? — спросил Иван.

— Говори, сотник, — разрешил Олег Красный.

— Ежели с нашей дружиной, — начал Иван, — супротив Бату-хана не выстоять, то малые его отряды, обозы наперво, неужто не захватим? На своей-то земле мы все ходы-выходы знаем. Нам и ночь — не помеха.

Задумался князь.

— А что, — сказал он, наконец, — это дело. Нападать ночью, нежданно. Брать их обозы, которые с малой охраной. Небольшие отряды, что отбились от главного войска, вчистую уничтожать… И тут же, словно тень, уходить… Налетели, смяли, вырубили врагов — и нет нас больше. Это дело!

…Отряд был смешанный. Большую половину его составляли люди половецкого хана Барчака, остальные — разноплеменное воинство Бату-хана, которое он привел с собою на русскую землю, воинство, скрепленное небольшим количеством его единоплеменников-монголов, занимавших почти все командные должности в Батыевой орде.

Сейчас Барчак спешил под Коломну, где у стен города раскинула главный стан орда. Повелитель Вселенной готовился одолеть очередную крепость на долгом кровавом пути к манящему его Великому морю…

Половецкий хан рассчитывал появиться в стане Бату-хана, когда штурм Коломны уже начнется и сопротивление русских ослабеет. Тогда потери Барчака будут невелики, а добычу он постарается захватить немалую, хотя меряться по жадности с монголами трудно даже ему, старому и мудрому волку Дикого Поля.

Торопился Барчак, потому что узнал, будто монголы уже пошли на приступ города.

Ночь застала отряд Барчака на окском льду, на переходе. До жилья добраться не успели, и потому выбрались на берег. Рядом шло мелколесье, стали рубить деревья на костры, но живое дерево занималось нехотя, костры дымили, воины ругались, без горячего мяса и сон не в сон, не наберешь сил для завтрашней дороги.

Кое в чем, однако, им повезло. Приближенные Барчака, высланные в разведку, наткнулись на заготовленное какими-то русскими сено.

Теперь и для костра была пожива — сено заставляло заледенелые сучья гореть веселее. И лошади накинулись на еду.

Плотно заправившись сваренным на огне мясом, люди Барчака легли у догорающих костров. Выставили охрану — не от врагов (кто может угрожать воинам непобедимого Бату-хана?!), а чтобы следила за лошадьми, оберегала их от волков.

Костры догорали, но тепло еще шло к морозному черному небу.

Сквозь меха, которыми были закутаны часовые, холод не проникал, но усталость брала свое. Лошади вели себя смирно, и подремывали часовые. Они так и умерли, не успев испугаться, под ударами русских ножей.

Теперь врагов можно было бы повязать сонными, и прежде так оно и свершилось бы, пошли бы монголы и половцы в обмен на захваченных матерей, жен и дочерей. Но где бы русские держали пленников, когда их самих приютили мещеряки, когда у них не было ныне ни городов, ни деревень…

— Их лошади нам послужат, — шепнул сотник Иван Евпатию Коловрату. — А этих…

— Смерть за смерть! — тихо сказал Евпатий и медленно поднял тяжелый меч. — Вперед, рязанцы!

Дружина плотным кольцом окружила вражеский стан, кольцо сузилось, раздались крики, стоны, проклятья, предсмертные хрипы.

Иван стоял во втором, редком кольце. Едва удавалось кому из врагов уклониться от кары передовых дружинников, смерть все равно настигала его через сотню шагов.

Весь отряд был уничтожен.

Но дружинники из второго кольца допустили промашку. Двое молодых воинов, недавние пахари, увлеклись, кинулись в гущу схватки, покинув посты. В этом-то месте и сумел пройти незамеченным половец. Он крался ползком, а достигнув захваченных сотником лошадей, вскочил на одну и понесся прочь от побоища.

За ним хотели было отрядить погоню, но Коловрат остановил рязанцев.

— Пусть уходит, — сказал он. — Будет кому рассказать окаянному Бату-хану, что Рязанская земля не склонилась.

Единственным человеком, спасшимся от мести рязанцев в ту ночь, был половецкий хан Барчак.

Упала вековая сосна

Сотник все дни и ночи был в заботах. И новые избы в городке возникали, и водил Иван дружинников в лихие налеты на заспинные монгольские отряды, а потому для сынишки своего, спасенного из горящей Рязани, времени отцу не доставало.

И поручили смотреть за сыном сотника, маленьким Иваном, молодой мещерячке, дочери Верилова друга, вождя лесного племени. Женщина была она вдовая, мужа задрал медведь, и своих детей не имела. Вот и привязалась к мальчонке, души в нем не чаяла, обихаживала, как родного, и каждое утро водила к деду Вериле. Старик учил правнука грамоте, и еще торопился он обучить, чему успеет, Федота Малого.

Старик занимался с сыном сотника по утрам. Федот Малой, как имевший воинское обучение, показывал в эти часы не крещенным еще сражениями деревенским парням боевое уменье, затем сменял маленького Ивана. Верила готовил Федота Малого, грамотного и смышленого, дотошного в письме и науках, себе в преемники. А Коловрат хотел Федота оставить в дружине, да и сам Федот рвался в бой, желая мстить за пропавших без вести Параскеву и мать-родительницу. Но дело, которому учил юношу Верила, было куда как важнее, и с великим сожалением Коловрат отпустил Федота к старику…

Пока маленький Иван учился рисовать непонятные закорючки, молодая мещерячка устраивалась в уголке. Не искушенная в грамоте, она с интересом следила за уроком, с уважением и скрытым страхом поглядывала на русского мудреца, который знался — по ее непоколебимому убеждению — с духами воды и леса.

Верила отпускал восьмилетнего малыша с его пестуньей, когда приходил Федот.

В одну из первых встреч состоялся у них памятный разговор.

— Не раз и не два случалось, что сильный захватчик приносил смерть и разорение, — говорил Верила Федоту. — Но приходило время, и покоренный народ поднимался на пришельцев. Однако же многие на земле исчезли бесследно, не сумев выстоять в трудные годы, не сохранив языка, обычаев предков, духом упав… Потому и завещаю тебе, Федотушка, печься неустанно о нашем языке, сохранять его в книгах, которые ты поведешь, когда бог призовет меня к ответу…

— Умею я писать слова, дедушка, — размышлял Федот. — Но бывает так: напишешь слово и задумаешься над тем, почему оно такое, а не иное? Когда договорились люди, что небо будет означено словом «небо», а земля — «землей»?

Верила с любопытством помотрел на Малого.

— Вишь ты, — проговорил он, — куда тебя потянуло. Пытлив, значит, и обеспокоен. Выходит, не ошибся я. Потому и возлагаю на тебя свои заботы. Ты сохранишь в письме все, что увидишь, для детей и внуков наших. И знай еще, что утаил я от огня и святые книги старого письма, и летописи, в коих занесена вся история Рязанской земли. Будет время, я расскажу, как найти этот бесценный клад…

Однажды вышли Верила с Федотом из избы подышать лесным воздухом. День был морозным и ясным. Над лесом висело низкое солнце, день уже набирал силу, становился длиннее, но приближения весны не ощущалось.

Верила и Федот медленно шли по городку, который все разрастался, возводились новые времянки для прибывавших беженцев, а рядом ладили плотники и прочное, для долгого обитанья жилье.

Утоптанная в снегу дорожка вывела старика и Федота Малого к лесной реке. Берега ее, как извилистой просекой, раскололи сосновый бор. У проруби бабы полоскали белье. Верила и Федот свернули вправо и пошли берегом. Снег был и здесь примят волокушами — берегом возили бревна в городок.

Верила не торопился рассказать преемнику о том, где схоронил летописные книги, еще бодро он чувствовал себя, и мысли о завещании не тревожили. Верила шел молча, обводил взором замерзшую реку, опушенную ивой и красноталом, поднимал глаза к золотисто-синему небу, где не было ни облачка, порою смотрел вниз и прислушивался к скрипу снега под ногами.

Не произнеся ни слова, Верила свернул с проторенной дороги, увязая в снегу, двинулся к высокой рябине, обвешанной ярко-красными гроздьями.

— Постой, дедушка! — крикнул Федот. — Я заберусь, наломаю веток, снизу-то и не достать ягоду.

Старик остановился, Федот обогнул его, добрался до рябины, ловко вскарабкался на дерево и стал осторожно обламывать ветки с дозревшими ягодами, прихваченными морозом. Он бросал ветки на снег, и вдруг услыхал протяжный стон: огромная сосна достигла отпущенного ей срока и умерла. Протяжно заскрипев, она шевельнулась.

— Дедушка, берегись! — отчаянно закричал Федот.

Падала вековая сосна…

Верила стоял, смотрел, как все быстрее и быстрее несется к нему смерть, и, как завороженный, не двигался с места.

Федот сорвался с дерева в снег и побежал к старику.

— Дедушка! — кричал он. — Дедушка!

С жутким гулом упала сосна, и крона ее пришлась в то место, где стоял Верила, летописец рязанский…

Он пришел в сознание уже в городке, открыл глаза и шевельнул губами.

— Тебя зовет, — сказал Федоту мещеряк, владевший искусством врачевать раны. — Иди.

Юноша склонился над стариком.

— Федотушка, — прошептал Верила. — Не успел я, родной. Книги… История земли Рязанской… Книги… Они там. Спрятаны… Ты найдешь их…

— Дедушка! — воскликнул Федот. — Не умирай!

— Береги книги, — едва слышно выдохнул старик. — Они… Книги… спрятаны… там… Ты найдешь их…

Это были его последние слова.

Бой

— Мертвые остаются мертвыми! — кричал Бату-хан. — Я сжег и разорил все города руссов на своем пути! Откуда взяться силе, способной биться со мной?

Все молчали.

— Кто те неизвестные, что вот уже в который раз наносят урон моему войску? — снова спрашивал Бату-хан потупившихся военачальников. Лишь Сыбудай не наклонил головы и только отвел единственный глаз, словно не хотел или боялся смотреть на разгневанного молодого монгола.

— Я казнил тех, кто сбежал с поля боя, бросив оружие, припасы и лошадей неизвестному врагу, — продолжал Бату-хан. — Но я, видимо, был слишком великодушен. Наверное, и здесь найдутся заслуживающие смерти. Я взял Коломну. Рязанского княжества больше нет. Мы идем по Суздальской земле, впереди — богатый и сильный Владимир. И в такое время я узнаю, что за моей спиной неизвестный враг. Он сеет страх и смятение в моем войске. Кто он? Я спрашиваю: кто он?!

Сыбудай шевельнулся, повел глазом по толпе приближенных, и тогда выдвинулся исадский душегуб, изгой и предатель Глеб.

— Дозволь мне слово сказать, Повелитель Вселенной.

— Говори!

— Ты помнишь, конечно, что первым подвергся нападению отряд, где были и твои люди, и воины хана Барчака. Барчак один спасся в ту страшную ночь.

— Да, помню об этом, — нетерпеливо сказал Бату-хан. — Я убрал с моих глаз эту старую трусливую собаку.

Сыбудай качнул головой. Бату-хан заметил это движение и сердито засопел. Он знал, что одноглазый наставник не одобрил тогда его решения.

— Ты был, конечно, прав, Повелитель Вселенной, — продолжал Глеб, — когда отказал в своей милости хану Барчаку. Он должен был умереть вместе со всеми воинами. Но Барчак — половецкий хан, а половцы — соседи русских, они часто встречались раньше на бранном поле и, может быть, хан Барчак увидел в ту ночь такое, что может навести на след… Я слыхал, будто Барчак узнал предводителя русских.

— Так-так, — медленно проговорил Бату-хан, теребя рукой узкую бородку. — Значит, это все-таки руссы… Но откуда сила у них? Ведь позади лишь трупы и пепел… Ко мне Барчака!

Привели половецкого хана.

Знал Барчак, что Бату-хан разъярен сверх меры. За время, истекшее с той ужасной ночи, Барчак приучил себя к мысли о неминуемой смерти и часто поглаживал рукоятку ножа, который подарил ему когда-то Бату-хан. С ножом этим хан Барчак не расставался и с его помощью надеялся избежать мучительной казни по монгольскому обычаю, когда дюжие нукеры Повелителя Вселенной соединяли затылок и пятки обреченного.

Бату-хан встретил Барчака ласково, и половец пал духом: такое начало не предвещало ничего доброго.

— Расскажи нам, хан Барчак, что произошло в ту ночь, когда ты потерял всех своих людей и наши воины погибли тоже, — сказал Бату-хан. — Мы хотим знать подробности. Кто были неизвестные?

— Руссы, — ответил Барчак.

— Но откуда взяться такому сильному войску в этой разоренной стране?

— Повелитель Вселенной, — сказал Барчак, — руссов немного. Но если их ведет в бой тот человек, то сила каждого удесятеряется.

— Какой человек?

— Мне кажется, я узнал его голос.

— Кто же он?

— Евпатий Коловрат.

— Коловрат?

— Да, Повелитель Вселенной. Еще в первую встречу с тобой я говорил, что это самый смертельный мой враг. Воевода Коловрат держал своей дружиной полуденную границу Рязанского княжества. Это страшной силы человек, умеет он и других увлечь за собой.

Барчак замолчал. Молчал и молодой монгол. Насупившись, смотрел он в пол, и кто знает, о чем он думал.

Молчание затягивалось, но никто бы не посмел и шелохнуться.

— Ну что вы все молчите?! — вскричал вдруг Бату-хан. — Надо изловить его и доставить в мой шатер!

Сыбудай решил, что пора вмешаться, и приблизился к Бату-хану.

— С этим воином надо быть осторожным, мой Повелитель, — заговорил он. — Пусть дружина его мала, но она воюет по-своему, он бьет и сразу уходит, избегает ответного удара. А урон от него большой. Наши люди стали бояться ночи… Выслушай, Повелитель, князя Глеба.

— Говори, — кивнул Глебу Бату-хан.

— Надо послать гонцов, — сказал Глеб, — чтобы те от имени Повелителя Вселенной обвинили рязанского воеводу в трусости.

— Как ты сказал?

— Надо обвинить Коловрата в трусости. Мол, может он нападать лишь на спящих и безоружных, а на честный бой не способен. Не стерпит он оскорблений, и тогда кто-нибудь из твоих батыров, Повелитель Вселенной, вызовет Коловрата на поединок.

— Я понял, — сказал, подумав, Бату-хан. — Хостоврул!

— Здесь я, Повелитель, — отозвался из толпы грубый голос и, расталкивая приближенных, вышел вперед здоровенный монгол, шурин Бату-хана.

— Ты бросишь вызов русскому воину, — сказал молодой монгол. — Согласен?

Хостоврул пожал литыми плечами.

— Согласен, — ответил он, и на плоском его лице зазмеилась улыбка. — Давно не развлекался.

— Сыбудай, — сказал Бату-хан. — Готовь посланцев к Коловрату, пусть сыщут непременно… Все идите прочь! А князю Глебу остаться…

Ярко светило солнце.

По обоим берегам Клязьмы стояли две рати. На левом, где раскинулась деревня Покров, стояло несметное монгольское войско, и сам Бату-хан расположился в походном шатре на возвышенье, чтоб получше разглядеть поединок шурина своего с Коловратом. На правом берегу, спиною к ближнему лесу, за которым шли губительные мшары вплоть до озера Светец, расположилась русская дружина.

Рязанцы сами выбрали это место. Особый расчет был у сотника Ивана. Правда, он отговаривал, как мог, Коловрата от поединка с монгольским богатырем, видел в сем какой-то подвох. Но убедить Евпатия не сумел, воевода вне себя был, когда назвали его трусом.

Иван в Коловрата верил, знал, что другого такого воина земля еще не родила. А какой слух пойдет по Руси об этом поединке! Только б не схитрили монголы…

Не знал Иван, что ловушку для них готовит русский, который знает повадки бывших своих земляков и уже заранее рассылает монгольские отряды, чтобы те могли отрезать рязанской дружине путь к лесу. А ведь именно в лес и в болота сотник Иван собирался заманить поганых насильников.

По указанию Сыбудая спешили китайские умельцы установить потаенно стенобитные орудия. Покривился Бату-хан, услыхав об этом, но спорить с одноглазым наставником не стал.

…Чист, незапятнан, не испещрен следами был снег, покрывший лед на реке Клязьме.

Завыли монгольские трубы.

— Пущай себе воют, — сказал Коловрат и повернулся к дружине. — Рязанцы! — крикнул он. — Наше слово коротко: смерть проклятой орде! Одолею я подлого монгола — все как один на врага! Погуляем всласть на бранном поле!

Знал Коловрат, что не сладить его дружине с монгольской тьмой, но не даром же держали совет — сам Евпатий, князь Олег и сотник Иван. Снова завыли трубы.

— Вишь, торопятся! — усмехнулся Коловрат. — На тот свет захотелось…

На лед Клязьмы выехал с гиканьем Хостоврул. И в тот же миг конь вынес Евпатия ему навстречу.

Он с маху пролетел мимо Хостоврула, тот не успел даже взмахнуть саблей. Коловрат развернул коня и стал сходиться с насторожившимся монголом, держа в правой руке меч и подергивая поводья так, что конь его слегка рыскал, создавая впечатление, будто хозяин не решается сойтись, трусит очертя голову броситься на противника.

Хостоврул привстал в седле, дико заверещал и рванулся вперед.

И вот они сшиблись.

Хостоврул резко посунулся вправо, изогнулся, рванул коня и оказался сбоку от Коловрата, к его левой руке, теперь рубить Евпатию было несподручно.

Батыев шурин взмахнул рукой, сверкнула кривая сабля, клинок метнулся к незащищенной шее Коловрата.

Но случилось непредвиденное. Никто не успел углядеть, как тяжелый меч перекинул Евпатий из правой руки в левую. С резким лязгом ударил саблей Хостоврул в подставленный вовремя меч Коловрата. Знаменитый заморский клинок монгола не выдержал и переломился.

И тут поворотив коня — без поводьев, движением ног, — Евпатий вознес обеими руками меч, кованный в Кузнечной слободе славной Рязани, и обрушил его на Хостоврула.

Это был страшный удар русских воинов, о нем знали и боялись его многие враги, приходившие за наживой на эту землю.

Коловрат метил в основание шеи, наискосок, и меч его развалил богатыря Хостоврула, как полено. Ошеломленные страшной гибелью Хостоврула, монголы недвижно стояли на левом берегу Клязьмы. Евпатий Коловрат поднял коня на дыбы, поворотил его на задних ногах вправо и поскакал вниз по течению реки, выжидая, когда сольется с ним его дружина.

Шатер Бату-хана оказался сейчас по левую руку Коловрата и немного впереди, к нему и мыслил воевода прорваться.

Пронзительная тишина, что воцарилась в окружении Повелителя Вселенной, когда его шурин распался на части, нарушилась тоненьким воем-плачем. Это выл Бату-хан. Он раскачивался из стороны в сторону, суча кулаками, и скулил, не отрывая глаз от скачущего по льду Клязьмы коня Хостоврула со страшной ношей на спине.

Темникам и мурзам, окружавшим Повелителя Вселенной, долго потом чудился этот вой.

— А-а-а! — закричал вдруг Бату-хан и принялся размахивать руками.

Но это не были жесты отчаяния.

Взмах рукой — и пошла на лед реки правая тьма. Еще взмах — новая волна воинов понеслась навстречу рязанцам. Кривой Сыбудай одобрительно скалился. Он был доволен молодым монголом — тот быстро овладел собой, успев и достойно поскорбеть о погибшем родиче, батыре Хостовруле…

Рязанцев было мало, совсем мало, но одержимые гневом, они дрались неистово и грозно. «И стали сечь без милости, и смешалися все полки татарские. И стали татары точно пьяные или безумные. И бил их Евпатий так нещадно…»

Ратник Медвежье Ухо держал меч обеими руками и работал им размеренно и добротно. Достать его было невозможно, несокрушимым казался опытный, закаленный в боях вояка-рязанец. Не отставали от Медвежьего Уха остальные дружинники, кто не раз бывал с Евпатием Коловратом в походах. А вот те, кто пришел в ратники недавно, те гибли быстро… Но и они успевали отправить в небытие хоть одного, а то и двух ненавистных пришельцев.

Ржали кони, лязгало оружие, на разные голоса орала битва, затеянная на белом-белом клязьминском льду.

С первых минут боя рязанцы стали смещаться к правому берегу реки, чтобы не дать себя отрезать от леса. Но скоро с двух сторон монголы стали обтекать сплотившихся дружинников, стараясь заступить им дорогу. И заметив это, Коловрат подал знак пробираться к недальней, сине-зеленой опушке.

Вот рязанцы вырвались на берег, вот и до леса рукой подать. Монголы преследуют их, но больше для вида, чтобы не обвинили потом их в проявлении трусости, да и друг перед другом старались, ведь один оплошает — всей десятке, в которую он входит, не жить.

И тут увидел Коловрат необычного воина, одеянье на нем монгольское, лицо белое и русая борода.

«Что за диво?» — мелькнуло у Евпатия.

А «монгол» вдруг закричал по-русски:

— Эй, Коловрат! Куда отступаешь? Или смелость твоя на Хостовруле избыла?

«Так это же Глеб, предатель! — догадался Коловрат. — Ну, погоди, Иуда!»

— Бросай оружие, Коловрат! Бату-хан простит тебя!

Коловрат кинул коня на Глеба, но тот уклонился от встречи, бросился в сторону, к лесу.

Воевода преследовал его.

А сотник Иван схватился с Барчаком. Хоть и стар был половецкий хан, но боец хитроумный, знал уловки. Умел он уходить и от страшного удара, которым Евпатий располовинил сегодня Хостоврула.

Барчак и бой повел так, чтоб вызвать сотника на этот удар, а потом, избежав его, поразить русса насмерть. И все шло по задуманному, когда сошлись эти двое в поединке. Вот взметнул Иван меч, будто бы готовясь разрубить Барчака, и хан тотчас изготовился к ответному удару. Но многоопытен был Иван, меч его, готовый опуститься на плечо Барчака, в малую долю времени изменил движение, пошел косо, и голова половецкого хана покатилась по снегу…

Коловрат настиг Глеба Владимировича у кустов, они узкой полосой предваряли чащу.

Отрезав исадскому душегубу путь к отступлению, Евпатий приподнял меч и крикнул:

— Погибни, проклятый изменник!

— Нет, нет, Евпатий! — вскричал Глеб, озираясь по сторонам и кляня Сыбудая, который должен был к этому месту прислать лучших воинов. — Не убивай меня без молитвы!

— Молись! — крикнул Коловрат. — Все равно твою душу ждут в преисподней.

Но молиться Глеб не стал. Ужом скользнул он лошади под брюхо, меч Коловрата рассек воздух и ударил в пустое седло. Пока Евпатий мешкал, освобождая оружие, Глеб Владимирович кубарем откатился к густым и высоким зарослям, вскочил на ноги. Тут Коловрат снова настиг его. Но иудино счастье не избыло: успел Глеб ворваться в кусты. Они затрещали. Метались голые стылые ветви, с них сыпал снег.

Евпатий Коловрат выкинулся на открытое место, надеясь обойти кусты и достать-таки предателя. Он успел увидеть, как поодаль сотник Иван бьется с десятком монголов. И тут на воеводу навалилась отборная полусотня батыевых нукеров. Одни рвались к нему с кривыми саблями наголо, пытаясь затеять сечу и отвлечь внимание, другие подбирались с боков и сзади, с веревками, сетками, метали арканы, бесстрашно лезли под меч Коловрата, чтоб улучить мгновение и заполонить русского богатыря. Ведь Бату-хан обещал сломать им спины, если упустят Евпатия.

И они старались! Ах, как они старались, самые сильные и опытные бойцы в батыевом войске. На место срубленного мечом воеводы монгола вставал второй, третий, десятый. Они умирали, а Евпатий Коловрат был неуязвим, был заговорен и силой русского духа, и приказом Бату-хана: взять рязанского воеводу живым.

Уже затихал постепенно бой, погибали там и тут дружинники, положив немало врагов, дорого заплатив за свои жизни. Оставшихся в живых собрал сотник Иван и, смяв заслон, выставленный по наущению Глеба у кромки леса, уходил, отбиваясь, к мшарам, к озеру Светец. Он не знал, что Евпатий все еще бьется и бьется с монголами и силы у него будто не убывают. Думал Иван, что Коловрат тоже уходит к болотам по заветным тропкам.

А Коловрат бился, страшно бился за свою свободу.

Подобравшийся поближе Бату-хан уже с восхищением смотрел на побоище, забыв, что усеявшие снег трупы — это трупы его воинов, что с диким ржаньем несущиеся в стороны обезумевшие и осиротевшие кони — это кони его телохранителей. Обо всем забыл Бату-хан. Кровавое зрелище захватило его. Сказочный исполин казался ему воплощением самой смерти.

Но одноглазый Сыбудай был трезвее. Он не мог допустить, чтобы этот русс безнаказанно уничтожил отборных воинов только лишь потому, что Повелителю Вселенной захотелось взять его живым.

Сыбудай подал знак, и тут же завыла труба.

Бросились в стороны от рязанского воеводы оставшиеся в живых нукеры. Коловрат, все еще крутясь волчком вместе с лошадью, вращал смертоносным мечом, а враги отступили. Евпатий сдержал коня, медленно опустил оружие, недоуменно оглядываясь по сторонам…

Первый камень был пристрельным. Он упал шагах в двадцати от Евпатия и взметнул кучу снега. И тут же, позади, поближе, упал второй камень.

Коловрат оглянулся. Лес был недалеко, и там виднелись монголы. Заполонили они и лед Клязьмы, оба его берега. О спасении он не думал, соображал, какой бы еще урон нанести врагу. Но рядом не было никого, а камни стали падать все чаще.

Вдруг Коловрат заметил шатер Бату-хана. Вот она цель, вот куда надо ударить в последние минуты жизни!

Он привстал в стременах и, гикнув, пустил коня. Но смерть, выпущенная из китайского орудия, уже неслась Коловрату навстречу.

Огромный камень, который с трудом оторвали бы от земли и четверо воинов, ударил Евпатия в грудь…

Со всех сторон бросились монголы к поверженному богатырю. А Бату-хан, распаленный и злой, нервно крикнул Сыбудаю:

— Зачем испортил красивую сечу, старик?

…Пройдет много лет, но в памяти русских людей великая смерть Евпатия Коловрата не померкнет.

Федот Малой, преемник Верилы, занес в свою книгу о воеводе такие слова:

«Убили Евпатия Коловрата и принесли его тело к Бату-хану, и Бату-хан послал за мурзами, и ханичами, и темниками. И стали все дивиться храбрости, и крепости, и мужеству воинства рязанского. Они же сказали Бату-хану: „Мы во многих землях и во многих битвах бывали и с тобой и с великим дедом твоим, ханом Чингизом, но таких резвецов и удальцов не видели, и отцы не рассказывали нам. Это люди крылатые, не знают они смерти и так крепко на конях бьются — один с тысячью, а два — с десятью тысячами. Ни один из них не съедет живым с побоища“. И сказал Бату-хан, глядя на тело Евпатьево: „О Коловрат Евпатий! Гораздо ты меня попотчевал с малою своею дружиною, и многих богатырей сильной орды моей побил, и много полков разбил… Если такой вот служил бы у меня, — держал бы его у самого сердца своего…“

И отдал Бату-хан тело Евпатия оставшимся людям его из дружины, которых похватали на побоище. И велел Бату-хан отпустить их и ничем не вредить».

Иудина доля

Уйти с Дикого Поля замыслили в тот же день, как закончены были дела. Прикинули, что ежели поторопиться, то и к полудню можно выйти к реке, за которой шли уже леса и рязанские земли. Князь Олег Красный и воевода Иван ехали рядом впереди малой дружины, сопровождавшей обоих на унизительный поклон Бату-хану в главной его ставке — новом городе Сарае.

— Как ни учили нас враги, — говорил Иван Олегу, — а разлад все одно среди князей не исчез. Не мне, конечно, осуждать тех, кто выше меня по рожденью, только ведь и я русский.

— Ты прав, — сказал Олег Красный, — потянулись князья на поклон к Бату-хану. Вот и мы поклонились, чтоб подтвердил наше право на владенье исконно русской землею. Сила солому ломит, сейчас не до гордости, но зачем перед ним друг друга охаивать, наветы плести?

— Преодолеть бы разлад, — проговорил воевода, тряхнув поводья и убыстряя поступь коня. — Много будет еще крови и страданий, но когда-нибудь соберутся русские под одну руку и сбросят вражье лихолетье.

— Такая рука вроде есть, — негромко ответил Олег. — Слыхал ты, как говорили в стане Бату-хана о князе Александре, прозванном Невским? Сам Повелитель побаивается его, монгольские женки своих ребятишек князем Александром пугают. Дважды давал он бой разным пришельцам — и все с победой…

Топот коня, мчавшегося навстречу, прервал речь переяславского князя.

Это был один из ратников, высланных вперед дозором.

— Люди там! — крикнул он, осадив коня. — За рекою — люди! По обличью — наши, а там, бог его знает. Старший послал предупредить, а сам укрылся с другими, следят.

К реке подходили с опаской: неровен час по пасть у брода в засаду, время сейчас тревожное, худых людишек поразвелось вдосталь.

Оказалось, однако, что выехали на границу рязанских земель встречать своих отцов молодой князь Роман, сын Олега Красного, и подросший уже, созревший для седла сын воеводы. С ними и воинов было немного, держать большое войско князьям возбраняли монголы, следили за этим строго.

Переправились на лесную сторону и неподалеку от места, где ждали их встречавшие, остановились на привал. Расседлали коней и, стреножив, пустили пастись. Зажгли костры, стали готовить обед.

Разузнав новости от сыновей, отдав распоряжения, князь и воевода пошли к реке, лицо ополоснуть после долгой дороги. Но едва зачерпнули воды, услышали крики, доносившиеся от привала.

Подоспели обратно и увидели в нескольких шагах от костров ужасное существо.

Не сразу можно было признать в этом существе человека. И князю, и воеводе показалось поначалу, что видят они неведомого зверя, потом уже рассмотрели на нем ветхие остатки одежды. Обросший до глаз волосами, спутанными, висевшими седыми прядями, он стоял на четвереньках и злобно рычал, скаля зубы по-волчьи. Ратники, наставив копья, взяли его в кольцо.

В правой лапе была зажала баранья нога, ее и сорвало с вертела, подобравшись тайком, чудовище. Олег Красный пристально всмотрелся в искаженную злобой заросшую морду. Копья не давали человеку-зверю уйти, но видно было, что ратники, проникнутые ужасом, не рады пленнику, да не решаются отпустить его, опасаются за себя.

Вдруг человек-зверь, зарычав пуще прежнего, поднял голову к небу и протяжно завыл.

— Расступитесь! — сказал ратникам Олег Красный. — Пусть уходит!

Ратники отскочили в стороны. А сошедший с ума человек большими прыжками помчался к лесу. Мясо он уносил с собой…

Случай этот потряс рязанцев. И молодым, уже смутно помнящим кровавые дни разорения, и старым ратникам, в памяти которых не могло исчезнуть то лихое время, всем людям, видевшим существо, потерявшее человеческое обличье, сжимала сердце боль за безымянного соплеменника, видно утратившего разум еще с той ненавистной поры.

И кусок в горло не пошел. Затоптали костры и двинулись дальше.

Князь Олег Красный и воевода Иван ехали конь о конь. Впереди, на два полета стрелы, пустили сторожевых ратников — береженого, мол, бог бережет. Ведь Дикое Поле — не так далеко.

Князь и воевода молчали, каждый, видно, думал про свое, а может быть, и про одно были их мысли.

— Лучше смерть, любая смерть, — проговорил воевода.

— Ты узнал его? — спросил Олег.

— Нет, — растерянно ответил Иван, — не узнал… А разве тебе он знаком?

— Знаком, — сказал князь. — И тебе знаком.

— Неужели?! — воскликнул воевода, догадываясь, и голос его дрогнул, сорвался. — Неужели…

— Да, — кивнул, посуровев лицом, Олег Красный. — Это он, Глеб. Бывший князь. Бывший человек.

— Дела, — выговорил с трудом Иван. — Что же ты молчал?

— А что говорить? Сама судьба его покарала. Иудина доля…

Снова ехали молча и оживились, лишь когда вывернули к опушке и увидели по-над берегом реки светло-желтые срубы недавно отстроенной деревни.

«Без времени не прекратился…»

Ночь была ясной, покойной. Это была последняя ночь века, который впоследствии, по новому исчислению, назовут тринадцатым. А пока сидел в келье и записывал ослабевшей рукою седобородый старец: «В лето 6808…»[9].

Ничем не примечательно было лето сие. Ни набегов особливо кровавых на медленно восстающую из руин Русскую землю, ни значительных свар между князьями, ни обильного урожая, ни злого голода. Год как год, обычный в череде долгого татаро-монгольского ига.

Но в последнюю ночь этого года завершил свой благородный труд летописец Федот Мудрый. В канун своего восьмидесятилетия он закончил историю славного жития великого воина рязанского Евпатия Коловрата, страшную повесть о разорении Рязани Батыем.

Федот писал всю ночь, в его годы плох сон у человека, да и рукопись была близка к завершению, не хотелось откладывать ее на новый год…

Он дописывает последние слова и долго сидит, глядя в стену монастырской обители, будто проникает сквозь время мысленным взором.

Лица, знакомые лица наплывают, идут из далекого времени. Вот и князь Олег Красный, умерший в лето 6766, и сын его Роман, надежда рязанская, убитый в стане Бату-хана двенадцатью годами позже, и покинувший этот мир воевода Иван, и Евпатий Коловрат, первый его наставник, и Медвежье Ухо, суровый ратник, опекавший летописца, тогда еще юного дружинника, и учитель его Верила…

Он, Федот, завершил работу. Прозванный Мудрым, он рассказал потомкам правду.

Старый летописец с усилием встает, шаркающей неторопливой походкой подходит к тусклому слюдяному оконцу, за которым рождается первый день нового века.

Окно мутное, и зрение у старика слабое. Федот вздыхает, идет к двери, выходит наружу.

Просыпается обитель. За крепостными стенами монастыря Иоанна Богослова старику не видно солнца, но лучи его коснулись уже куполов храма.

«Споткнулось время, — думает летописец, — для нас, русских, споткнулось… Но бег времени не прекратился. И у нас достанет сил, чтоб исправить содеянное пришельцами, вернуть Русскую землю на истинные круги ея».

Старый Федот не знает, что пройдут еще долгих восемьдесят лет, прежде чем русские войска разобьют хана Мамая на Куликовом поле и тогда еще не придет полное освобождение. Он не знает, когда минет лихолетье, но старый летописец верит, что недаром пролили кровь резвецы и удальцы рязанские и славные русские воины других земель тоже.

Федот Мудрый чувствует, как прибывают силы, осознание выполненного долга окрыляет его. И он возвращается в келью, к столу, где оплывает свеча и лежит свиток.

Он садится за стол и, улыбнувшись пришедшей мысли, медленно выводит последние строки:

«Радуется купец, прикуп сотворив, и кормчий в отишье пристав, и путник, в отечество свое пришед, тако те радуется книжный описатель, дошед конца книгам».

Примечания

1

Лось — Большая Медведица. Стожары — созвездие Плеяды. По ним в древности определяли время ночью.

2

Спень — старинное выражение для обозначения промежутков ночи, точнее, ночного сна. («Первый, второй и третий спень, а четвертого не бывает…»).

3

Один из героев «Слова о полку Игореве».

4

Братич — племянник.

5

20 июля 1217 г.

6

Деревянный топор.

7

Толковый, сообразительный, дельный (мещерск.)

8

Для перевода в современное летосчисление необходимо отнять число 5508. В данном случае год 6746-й соответствует 1238 году нашей эры, или от рождения Христова

9

Год 1300-й нашей эры.

Content

Станислав Гагарин
Евпатий Коловрат

Кони на красном лугу

В Рязань с недоброй вестью

Стан Бату-хана

Тяжкая миссия

Была сеча зла и ужасна

Пламя Рязани

Встреча в Залесье

Смерть за смерть!

Упала вековая сосна

Бой

Иудина доля

«Без времени не прекратился…»

Примечания