Олег Таругин

Кровь танкистов

70-летию Курской битвы посвящается

Действующие лица романа и названия географических объектов вымышлены, и автор не несет никакой ответственности за любые случайные совпадения. Все приводимые в книге исторические и технические данные взяты исключительно из открытых источников либо также вымышлены.

Несмотря на то что действие книги частично происходит в годы Великой Отечественной войны, автор из этических соображений и уважения перед памятью павших Героев постарается, где это возможно, не описывать конкретные войсковые операции и будет избегать упоминания вошедших в реальную историю личностей.

Автор выражает глубокую признательность за помощь в написании романа всем постоянным участникам форума «В Вихре Времен» (forum.amahrov.ru). Спасибо большое, друзья!

Пролог

Лес за семьдесят лет изменился, и сильно, однако ту самую, памятную, поляну Краснов все-таки узнал. Хоть ни разу в жизни лично и не видел. Не сказать, чтобы сразу, поисковикам под его, будем надеяться, чутким руководством пришлось изрядно помотаться по окрестностям с металлодетекторами (если небритые парни в камуфляже и матерились, то исключительно про себя), но уж когда отыскали вросший в землю мотор от сбитого самолета, сомнений не осталось. Опять же, обгорелые обломки дюраля, во множестве обнаруживаемые под дерном да и просто разбросанные по поляне, окончательно развеяли последние сомнения. Да, это было именно то самое место! Именно здесь семь десятилетий назад он с товарищами из экипажа уничтожил немецкую разведгруппу, захватив документы погибшего оберста с труднопроизносимой фамилией. Ну, то есть не совсем он, конечно, вообще-то Дмитрий Захаров, но сейчас это не имело никакого значения, поскольку память о произошедшем в далеком сорок третьем у них теперь была одна на двоих…

– Так что, здесь? Точно? – командир поискового отряда «Память войны» Саша Гулькин со смешным для его возраста прозвищем «Старый Империалист» устало отер со лба соленый пот. – Или снова пустышку тянем? Старожилы говорили, тут тех самолетов в сорок третьем набилось…

– Точно, – решительно кивнул в ответ Василий. – Вон там, метрах в ста, где заросли. За кустами будет ложбинка между двумя деревьями. Должна быть, по крайней мере, хотя думаю, никуда она со временем не делась. Пройдись с прибором, прозвони, в могиле будут «ППШ» и фляга, так что сигнал пойдет. Ну и гильзы кругом. Дальше я уж сам.

– Странный вы какой-то, – буркнул в ответ Гулькин. – Если б мне этот ваш столичный полковник-фээсбэшник не позвонил, ни в жисть бы с собой на Вахту не взял. Еще и с баб… с женщиной, простите, – он бросил короткий взгляд на стоящую в нескольких метрах девушку с заметно округлившимся животом. – Кто ж на коп беременную тянет…

– Нормально все, Саша, – устало буркнул Краснов. – Пошли, ребята ждут.

– Да ребята-то подождут, что им сделается, – пожал камуфлированными плечами поисковик. – Самолет же нашли, пусть и сгоревший. Редкая находка, как ни крути.

– А я не о твоих бойцах, командир, – поморщился Василий. – Я о своих. Они и так уж семьдесят с лишком лет ждали. Пора им должок вернуть. Обещал я.

Смерив танкиста подозрительным взглядом, командир отряда кивнул:

– Ладно, пошли…

– …И вправду что-то есть, – в голосе поисковика сквозило откровенное удивление. – Совсем неглубоко. Верховой, похоже.

– Двое, – внезапно охрипшим голосом ответил Краснов. – Двое их там. Тот, что слева лежит, Коля Балакин, справа – Сашка Сидорцев. Мехвод мой да стрелок-радист. Сам и хоронил.

– А вы это… – Александр осторожно покрутил рукой возле виска. – Не того? Вам лет сорок, как вы их могли хоронить?!

– Ты не поймешь, – покачал головой Василий. – Лопатку лучше дай. Я сам раскопаю.

– Не положено. Вы в поиске человек новый, если на ВОП наткнетесь…

– Нет там никаких ВОПов! – внезапно рявкнул Краснов. – Патроны разве что, карманы Димка мужикам, извини, не выворачивал! Лопату давай!

– Что за бред?! – окончательно не выдержал поисковик. – Нет, я понимаю, что меня про вас очень серьезно предупреждали и отдельно просили, чтобы ничему не удивлялся, лишних вопросов не задавал, а после не болтал, но это как-то уж слишком…

Вместо ответа Василий молча обернулся, встретившись с парнем взглядом. Спустя несколько секунд тот первым отвел глаза, без слов протянув малую пехотную лопатку, почти не изменившуюся за десятки прошедших с войны лет. Такая была у него на войне… и подобная же, разве что без обжимного кольца и неклепаная, входила в состав обязательной снаряги в Афгане.

– Да ладно, копайте. Это я так, – и смущенно отступил в сторону, вытягивая из кармана камуфляжа помятую пачку сигарет.

Опустившись на колени, танкист аккуратно взрезал штыком дерн, откинув в сторону. Еще раз, и еще. Сделал несколько решительных движений лопатой. Грамотно заточенная «пехотка» взрезала землю, словно нож – теплое масло. Армия всегда одинакова, и эти безусые пацаны-поисковики – тоже армия. Да, именно армия! Пусть не воевавшая – но воюющая. Всегда воюющая; сражающаяся от Вахты до Вахты; до тех самых пор, пока не будет найден и захоронен последний солдат той Великой Войны. А поскольку это вряд ли возможно найти их всех, то и бой их вечен. И потому никто не знает, когда на самом деле закончится та Война. Может быть, и никогда. Пока живо человечество, пока жива Память…

Зашуршала прошлогодняя листва, и рядом опустилась на корточки Соня:

– Вась, ты как? Ты это, не переживай сильно, милый, ладно?

– Сонь, да нормально все. Ты иди, посиди где-нибудь в сторонке, в тенечке, тебе ж вредно волноваться. Ну, то есть вам с малышом. Иди, ладно?

– Хорошо, – девушка послушно поднялась на ноги. – Я там, на поляне, буду. Работай.

И ушла, не произнеся больше ни слова.

А бывший танкист все рубил и рубил отточенной сталью слежавшийся за прошедшие десятилетия грунт. Наконец штык с глухим, каким-то крайне неприятным звуком скользнул по чему-то пока невидимому и неопределяемому. Нашел, стало быть…

– Кость, – мгновенно среагировал топчущийся рядом Гулькин, отбросив подальше недокуренную сигарету. – Стопудово, кость. Может, дальше все же я? Вы не обижайтесь, пожалуйста, но у меня лучше получится.

– Сейчас. – Краснов передал поисковику лопатку и склонился над раскопом. Торопливо, едва не ломая ногти, разрыл голыми руками землю, почти сразу же наткнувшись пальцами на истлевший, крошащийся от прикосновений танкошлем. Еще несколько движений, и обнажился череп – с забитыми землей глазницами, темно-желтый, отчего-то повернутый на бок и без нижней челюсти, видимо, смещенной куда-то корнями близлежащего дерева.

Танкист тяжело сел на землю, машинально отер грязные руки о штанины камуфляжного костюма:

– Вот и свиделись, земляк. Привет тебе с родной Одессы. Я ж обещал, что вернусь? Вот и вернулся. А Димка Захаров мне в этом помог, так что и от него привет. Хотя вы, наверное, с ним уже и так встретились…

На плечо легла чья-то рука. Повернув голову, Василий увидел поисковика, протягивающего ему дымящуюся сигарету:

– Вы, это, покурите пока, хорошо? Я уж тут сам.

И взглянув в его лицо как-то уж совсем странно, тихонько добавил:

– Простите меня, ладно? Десять лет на копе, всякого повидал, но такого… не обижайтесь. Вы их и вправду знаете?

– Да, – Краснов затянулся и выпустил дым. – Если не веришь, то копай дальше. Там найдешь флягу, на ней выцарапаны инициалы и бортномер танка. Те самые, что я называл. Я их сам и нацарапал семьдесят лет назад. Ну, то есть Димка, но сейчас это неважно. Николай Балакин, механик-водитель, бывший рабочий Одесского завода имени Январского восстания. Пропал без вести весной сорок третьего. Рядом – стрелок-радист Александр Сидорцев, студент политеха, родом откуда-то из Сибири. Пропал без вести тогда же. Номер танка известен, думаю, если пробить через «Мемориал», определите обоих – адреса проживания, каким военкоматом призывались – и все такое прочее. Как найдете данные по Балакину, сообщите, я сам к родственникам схожу, если остался кто. Еще в моем экипаже был заряжающий Иван Гуревич, белорус из-под Гомеля, но о нем больше ничего не знаю. Помню только, что ему девятнадцать лет в сорок третьем было. Всё.

– Хорошо, – серьезно кивнул поисковик. – Сейчас мужики подойдут, мы с анатомией поработаем, зачистим останки, а поднимать бойцов будем вместе с вами. Отдохните пока.

– То есть не мешайте и под ногами не путайтесь? – понимающе усмехнулся Краснов. – Да ладно, понятно все. Работайте, парни…

– …Василий… э-э-э… – стоящий перед ним незнакомый поисковик смущенно сморгнул. Собственно, откуда ему знать отчество Краснова? Там, на войне, он всегда был или «Васькой», или «лейтенантом», или «командиром». В зависимости от обстоятельств. Да и здесь, в далеком будущем, не многое изменилось.

– Иванович, – подсказал, ухмыльнувшись, танкист.

– Василий Иванович, все готово. Можно поднимать ребят. Медальонов не нашли, но «Империалист» говорит, и не нужно, – русоволосый парень лет двадцати с небольшим в испачканном глиной крапчатом камуфляже нетерпеливо переступил с ноги на ногу. – С ними еще «папашин» автомат подняли, фляжку с инициалами и номером танка, ну и по мелочам там. Вы идете?

– Конечно, иду, боец. Я сейчас, – Краснов поднялся, коснувшись плеча сидящей на земле Сони:

– Ты тут побудь, ладно? Незачем тебе это видеть. Это мое прошлое и моя война.

– Да иди, конечно, – девушка понимающе хмыкнула, – привыкла уж, Вась. Иди, попрощайся с ребятами.

– Немцев нашли? – спросил Краснов, поднимаясь на ноги.

– Не-а. Гильзача немного, ржавый «MG-42» да магазин от эмпэшника. А еще горшок фрицевский, «тридцать пятый»[1], убитый в хлам. Всё.

– Значит, эсэсманы своих таки прибрали. А моих не нашли, твари. Ладно, пойдем…

…Балакин и Сидорцев лежали так, как Дима их и оставил более семидесяти лет назад. Вернее, похоронил, наспех закидав землей – проржавевшая в решето немецкая лопатка, брошенная после коротких «похорон», так и валялась рядом. Остальное сделало время и природа. Корни деревьев, по прихоти судьбы, оставили оба скелета почти что нетронутыми, разве что растащили отдельные кости. Комбинезоны давно истлели, остались лишь наиболее пропитанные солярой и машинным маслом лохмотья да подошвы сапог. Между телами так и лежал ржавый, с оплывшим от времени диском «ППШ» с напрочь сгнившим прикладом и памятная алюминиевая фляга.

Поисковики уже зачистили останки «под кисть», освободив от глины желтоватые кости, и казалось, что два лежащих рядом скелета в последней попытке покинуть неглубокую могилу приподнялись над слежавшейся землей. Молча постояв над раскопом, Краснов полез в карман и вытащил старый, с затертой от времени картинкой алюминиевый портсигар. Отщелкнул крышку – внутри обнаружились две папиросины. Наклонившись, аккуратно положил его на торчащую вросшими в глину ребрами грудь того, кто семь с лишним десятков лет назад был Николаем Балакиным:

– Держи, земляк, возвращаю. Подымишь с Сашкой там… где-нибудь, тут как раз две штуки. И – спасибо. Прощай.

Василий обернулся к поисковикам:

– Помянуть чем есть?

Кто-то молча протянул негромко булькнувшую армейскую фляжку. Скрутив колпачок, танкист сделал глоток, отдышался – внутри оказалась не водка, спирт:

– Царствие вам Небесное, мужики. И земля пухом. Димке привет. Еще встретимся.

Вернув флягу, он, не оглядываясь, двинулся прочь.

Туда, где на поляне его ждала законная жена по имени Соня. Вот и все, он исполнил свое давнее обещание. Нашел ребят.

И вовсе не важно, что обещание это давал Дмитрий Захаров, а выполнил его он, Василий Краснов. Главное – выполнил. И теперь их похоронят по-человечески, а не безымянными. Парни из «Памяти войны» свое дело знают: и родных найдут, и с архивами поработают. А ему? Ему пора возвращаться домой. Нет, не ему – им. Всем четверым. Соньке меньше чем через полгода рожать.

И еще он знал, как назовет своих сыновей: месяц назад УЗИ показало, что у них будет двойня, мальчики…

Глава 1

Москва, недалекое будущее

Доктор физико-математических наук, профессор Сергей Николаевич Мякишев с трудом поднялся из старенького кресла и, шаркая по полу разношенными тапочками, пошел в сторону прихожей, откуда раздавалась требовательная трель дверного звонка. Да уж, старость не радость, как говорится. Эх, вернуться бы в прошлое, лет на тридцать, а лучше на сорок! Квартира в столице и неплохая научная пенсия плюс надбавка за кое-какие «особые заслуги»? А зачем ему это все, если жизнь уже давно потеряла всякий смысл? Детей у него не было, любимая и единственная супруга умерла от рака еще десять лет назад, настоящей работы тоже нет. Остались одни воспоминания. А ведь как все здорово начиналось тогда, в 80-х! Какой прорыв ожидался в науке, какие перспективы мерещились, когда он возглавил тот уникальный проект! И ведь им все удалось, они, страшно сказать, научились отправлять в прошлое физические объекты, их работой заинтересовались на самом верху, обещали… да, собственно, много чего обещали. Но закончилось все полным крахом.

Пришел новый Генеральный, объявил, что теперь у них врагов нет, а остались одни друзья, – и все рухнуло. Вообще всё – страна, наука, армия, само будущее. А ведь им оставалось совсем немного, совсем чуть-чуть до окончательного прорыва. «Прокол», именно так назывался проект всей его жизни, себя вполне оправдал. Вот только вторая его фаза так и не получила ни развития, ни финансирования. А потом и вовсе всем и на все стало наплевать. Нет, лет пять, если память не изменяет, назад к нему приходили те самые хрестоматийные «люди в строгих костюмах», интересовались, не осталось ли у него каких-либо материалов по «Проколу», которые не попали в спецархив. Болваны! Сразу видно, не служили они при Союзе, потому и не знают, как тогда следили за государственными секретами. Ну, какие у него могут оказаться материалы, если он давал подписку о неразглашении без срока давности?! Если он даже в любую из бывших республик бывшего же СССР не сможет ни на день отправиться, поскольку пожизненно невыездной? Идиоты, право слово…

Кстати, интересно, кто все-таки мог прийти в столь позднее время? Наверняка соседка Вера снова будет тысчонку до пенсии просить. Даст, конечно, она ж не на водку берет. Пенсия у нее обычная, социальная, а внуков аж двое. Без отца парни растут, одна мать на себе тянет. Переписать, что ли, на них квартиру? Хоть что-то полезное в этой жизни напоследок сделает. А то ведь въедет сюда какой-нибудь жлоб из этих, новое поколение которые, да станет туда, где они с покойной супругой столько лет счастливо прожили, всяких шлюх из ночных клубов водить. Нет уж, хрен! Подобного точно не будет, он не допустит. Ох, ладно, к чему перед ночью душу бередить?..

Дошаркав до двери, профессор взглянул в глазок. За дверью стоял незнакомый мужчина средних лет. Один. Стоял, в смысле, один. Хотя сейчас никому доверять нельзя, остальные могут и на лестнице прятаться. Правда, на первом этаже консьержка сидит, абы кого не впустит. Дом-то, в принципе, еще со времен Союза не простой…

– Кто?

– Сергей Николаевич? – вопросом на вопрос ответил гость. – Полковник Логинов, Федеральная служба безопасности. Понимаю, время позднее, но вы дверь на цепочку приоткройте, я вам удостоверение покажу. И не бойтесь, пожалуйста.

– А я и не боюсь, – буркнул Мякишев, щелкая замком и распахивая дверь. – Чего мне бояться-то? Отбоялся свое, надоело, знаете ли. Входите уж, коль пришли.

Гость переступил порог, протянув раскрытое удостоверение:

– И все же, попросил бы взглянуть. И дверь закройте.

Доктор наук пожал плечами, скользнул взглядом, не вчитываясь, по документу и запер дверь. Сделал приглашающий жест:

– Проходите в комнату. Только обувь снимите, тапки вон там, на полке. А то мне самому уже сложновато прибираться, раз в неделю Вера приходит, помогает. Соседка.

– Да я в курсе, – улыбнулся гость. – Давайте все же пройдем внутрь и поговорим уже там? Не против?

– Нет, – буркнул Мякишев, зашаркав обратно в комнату. – Прошу…

В комнате профессор занял привычное кресло, кивнув гостю на соседнее, и выжидательно уставился на Логинова. Фээсбэшник затягивать с разговором не стал. Но перед этим сделал то, чего физик, честно говоря, ожидал меньше всего: раскрыв принесенный с собой кейс, выставил на журнальный столик небольшой прибор и включил его. Ого, генератор «белого шума», нужно полагать? Неужели его квартира все эти годы могла стоять на прослушке?! Ничего себе… Хотя, учитывая, чем он раньше занимался, отчего нет? Неприятно, конечно, ну да не страшно. Раньше и не такое бывало, так что он привык.

Дождавшись, пока на передней панели загорится зеленый огонек, полковник удовлетворенно кивнул и сообщил:

– Сергей Николаевич, полагаю, вы прекрасно знаете, что это за устройство? Но мы, в смысле госбезопасность, вас не слушали, могу это официально гарантировать. Так что не волнуйтесь. Просто считайте происходящее излишней подстраховкой. Правда, за другие… э-э-э… конторы ничего сказать не могу.

Мякишев пожал плечами в ответ: мол, пусть будет так, все равно проверить не смогу. Полковник же продолжил:

– Вы хорошо помните ваш проект?

– Издеваетесь? Это было дело всей моей жизни, которое столь бездарно похерили все эти, нынешние. – Последнее слово профессор даже не произнес – презрительно выплюнул.

– Полагаю, смогу вас удивить, Сергей Николаевич. Проект «Прокол» вовсе не был, как вы изволили выразиться, «похерен». И примерно пять лет назад получил дальнейшее развитие, причем именно в том направлении, о котором вы говорили с представителем отдела оборонной промышленности ЦК КПСС, помните? Акимов, Сергей Владимирович. Восемьдесят четвертый год. Сибирь, спецполигон «объекта 873»?

Мякишев помолчал несколько секунд, прищурив глаза и вглядываясь в лицо собеседника:

– Ну, допустим. Вот только…

– Есть ли у меня допуск? – верно истолковал его взгляд полковник. И вытащил из так и стоящего раскрытым кейса лист бумаги. Протянул физику:

– Прошу. Ознакомьтесь, там все сказано.

Сергей Николаевич внимательно прочел короткий текст, перечитал еще раз и кивнул, возвращая документ собеседнику:

– Хорошо, допустим и это. И что? В смысле, что именно вас интересует? Вся информация, в том числе и результаты опытов, насколько знаю, была передана в архив именно вашего ведомства. Я-то тут при чем?

– Позвольте, я вам сначала кое-что расскажу, хорошо?

Мякишев развел руками, откинувшись на истертую спинку кресла:

– А у меня есть выбор?

– Выбор есть всегда, Сергей Николаевич. Например, выставить меня из квартиры.

– И уйдете? – вздернул бровь тот.

– Конечно. Ваше право. Я ж вас не арестовывать пришел. Но неужели вам и на самом деле не интересно?

– Рассказывайте, – тяжело вздохнул профессор. И неожиданно быстро добавил: – Да нет, конечно же, интересно! Вот только, что бы вы сейчас мне ни рассказали, боюсь, слишком поздно…

Помолчав, полковник негромко ответил:

– Что ж, не стану вас разубеждать. Хотя насчет того, что уже поздно… это еще как посмотреть. Ладно, слушайте, Сергей Николаевич…

Мякишев, взволнованно ходивший по комнате, несмотря на больные ноги, наконец остановился. Взглянул на невозмутимого фээсбэшника:

– И вы так спокойно об этом говорите?! Как бишь вас?

– Анатолий Анатольевич.

– Вот! – непонятно, что имея в виду, ответил тот, воздев перед собой палец. – Именно! И вы, Анатолий Анатольевич, столь спокойно рассказываете мне о том, что вам удалось совершить первый в истории обмен разумами между людьми, разделенными поистине гигантским временным промежутком?! Семьдесят лет, с ума можно сойти! Это огромный прорыв в науке, уважаемый! Пожалуй, даже куда больший прорыв, чем все то, чего удалось добиться моей лаборатории в восьмидесятых! Просто потрясающий успех, и я весьма горд, что некогда имел непосредственное отношение к происходящему. Компьютерная игра, надо же! Никогда не воспринимал всерьез все эти новомодные штуковины, считал их чистой воды развлечением, причем глупейшим и дурманящим нынешней молодежи мозги, а вон оно как обернулось. Надеюсь, вы нашли этого человека?

Невозмутимо дослушав эмоциональный монолог до конца, полковник едва заметно усмехнулся и ответил:

– Ну, во-первых, не все так просто и радужно, как вам показалось с первого взгляда, уважаемый Сергей Николаевич. А во-вторых? Да, его нашли. Но сразу же и потеряли.

– Что, простите?

– Присядьте, пожалуйста. И успокойтесь, в вашем возрасте вредно волноваться. – Логинов кивнул на кресло. – Присядьте, и я вам все расскажу. А заодно и объясню, отчего заявился в столь позднее время.

Профессор послушно опустился на сиденье, прикрыл ноги пледом:

– Итак, молодой человек?

– Повторюсь, Сергей Николаевич, к сожалению, не все столь радужно. Вы слышали о теории нарастаний изменения времени? Наверняка ведь слышали?

Профессор пожал плечами, сухо ответив:

– Старческим маразмом пока не страдаю. Когда разрабатывали теоретическую базу «Прокола», об этом много говорили и спорили. Но мы тогда были поглощены работой, практикой и на теорию, тем более касающуюся неких гипотетических последствий, обращали куда меньше внимания. Всем хотелось получить результат. Ну, да, припоминаю, было две теории. Первая о том, что любое изменение прошлого неминуемо приведет к изменению настоящего, суть – будущего. Неофициально ее еще называли «теорией Брэдбери», или «эффектом бабочки». Вторая… сейчас припомню… ах, да, вторая противоречила первой, предполагая, что чем дальше в прошлом будет применено воздействие, тем меньше будет его отклик в будущем. Словно ведро с краской, вылитое выше по течению: чем дальше от купающихся это произойдет, тем меньше они перемажутся. И наоборот, соответственно. Мог что-то подзабыть, конечно, но примерно так. Вот только не помню точно, как наши ребята вторую теорию называли, вроде бы именно так, «ведерко краски».

Иными словами, молодой человек, согласно первой теории, наиболее мощное воздействие на будущее или настоящее – смотря какой критерий исходной точки избрать – можно осуществить именно в далеком прошлом. А вот согласно второй – наоборот. Чем ближе по временной шкале точка приложения, тем сильней изменения. Соответственно, чем дальше – тем слабее эффект. Да, кстати, возможно, вы не знаете, но существовала и третья теория, так называемого «ответвления от основной ветви». То есть исходная линия времени-пространства остается неизменной, но в момент воздействия от нее ответвляется некая новая ветка, где события могут идти как угодно, хоть по варианту «бабочки», хоть по «ведерку краски». Причем абсолютно не ясно, приводит ли подобное «ответвление» к созданию полноценного мира, новой пространственно-временной реальности, или нет. Может, да, а может – и нет. Но, хочу заметить, все это – только голая теория, и не более того! На тот момент мы всего-то научились перемещать в прошлое некий физический объект массой в пару десятков килограммов – и все. Остальное, насколько я понял, ваша заслуга. Или я ошибаюсь?

Логинов хмыкнул:

– Ну, во-первых, не моя, я всего лишь один из кураторов проекта, а тех людей, что осуществили дальнейшее развитие «Прокола». Впрочем, это неважно. Вы абсолютно верно все обрисовали. Вот только те, кто сейчас занимается проектом «Игра», склоняются, скорее, к первой теории. К той самой, которую вы и назвали «Брэдбериевской». Хотя третья теория мне тоже показалась занятной. Пожалуй, стоит передать ваши слова специалистам.

– «Игра»? – заинтересованно переспросил ученый. – Ах, ну да. Я понял. Можете не пояснять. И что?

– Хорошо, – кивнул фээсбэшник. – Так вот, мы… ну, то есть те, кто сейчас занимается проектом, считаем, что нахождение в столь далеком прошлом человека из нашего времени, да еще и профессионального военного, может иметь абсолютно непредвиденные последствия для нашей реальности.

– Человека? – живо заинтересовался тот. – Или все-таки его психоматрицы?

– А разве это имеет существенное значение? – совершенно искренне удивился Логинов.

Несколько секунд Мякишев молчал, задумчиво шевеля губами, затем коротко дернул рукой:

– Право, не знаю, в конце концов, я физик, а не биолог и уж тем более не специалист по психофизиологии. Просто вы сказали «человека», вот я и подумал… ладно, неважно. И что дальше?

– Повторюсь, – терпеливо ответил фээсбэшник. – Мы считаем, что, как вы выразились, психоматрица попавшего в прошлое игрока вполне может стать причиной непредсказуемых изменений нашей реальности. А это весьма опасно, думаю, вы со мной согласитесь. Причем тот факт, что мы пока их не ощущаем, вовсе не означает, что их нет.

– Я-то, возможно, и согласился, кабы знал больше, – задумчиво протянул ученый. – Слишком много неизвестных и неучтенных факторов. Безумно много. Уровень образованности, психологический фон перед и во время переноса, отношение к Великой Отечественной, наличие воевавших или погибших на войне родных, удовлетворенность или, напротив, неудовлетворенность нынешней жизнью, собственное желание что-либо изменить в настоящем, в конце концов…

– В точку, – негромко произнес полковник. – Согласно нашим данным, он всеми силами постарался бы изменить ход войны, поскольку крайне не удовлетворен своей нынешней жизнью.

– Своей – или вообще? – мгновенно отреагировал ученый. – Я ведь сказал, слишком мало исходных данных. Говорите уж. Я ведь чувствую, что это не все.

– Вы правы, – не стал спорить Логинов. – Ну да, в том-то и дело, что вообще, – Анатолий Анатольевич тоже умел интонировать нужное слово. – Знаете, что самое смешное? Наш нынешний фигурант – первый и единственный успешный случай полного взаимообмена разумами. И он, согласно заключению наших аналитиков, как раз из тех, кто обязательно попытается изменить прошлое во благо настоящего. Во благо Родины…

– А разве это плохо?! – живо осведомился пожилой ученый. – Разве вам самому не кажется, что в нашей нынешней жизни все не столь уж и радужно? Мне, например, очень даже кажется. И, заметьте, лично мне еще весьма неплохо живется – и пенсия вполне нормальная, и квартира, и прочее-десятое… А многим другим? Особенно не у нас, в России или Белоруссии, а за границами, в других странах бывшего Союза?

– Сергей Николаевич…

– А что «Сергей Николаевич»? – чуть ли не подпрыгнул тот в кресле. – Нет, я согласен, нашему нынешнему руководителю удалось почти что невозможное, он ухитрился вытащить из трясины величайшую в мире страну! Величайшую! И сейчас мы имеем неплохой вес в мире. Нас даже, страшно сказать, снова начали уважать; уважать через два десятилетия откровенного унижения и тыканья мордой во всякое, простите, дерьмо. А возможно, даже где-то и бояться, как было раньше, при СССР. И если б я мог встретиться с ним, честное слово, склонил бы голову в знак признания.

Но вы хоть раз задумывались, что, собственно, дальше? Через десять, двадцать… да хоть через сто лет? Ведь наши недруги, увы, не дремлют, ни те, что за океаном, ни те, что гораздо ближе. И они все еще весьма сильны! Сильны и богаты, да. Вот я иногда, признаюсь, думал по-стариковски, поскольку с меня и взятки гладки. Всегда можно сослаться на старческий маразм, да. Чем мне еще заниматься перед сном в пустой квартире, не долбовизор же идиотский смотреть? Вот и понял, что нужен нам – как там это молодежь в Интернете называет? Волшебный пендель, вроде? – вот нечто подобное нам и нужно. Так, может, этот ваш потерявшийся во времени игрок и станет этим самым «пенделем»? Ох, ну и словечко, право слово…

– Интересно вы рассуждаете… – помолчав несколько секунд, сообщил полковник. – Нет, серьезно, очень интересно, мне определенно будет о чем подумать на досуге. Но сейчас речь, к моему великому сожалению, пойдет о другом.

– И о чем же? – заинтересовался Мякишев. – Неужели вы еще чего-то достигли?

– Увы, Сергей Николаевич, увы. Скорее наоборот, потеряли. «Объект»… э-э, ну, то есть тот человек, чей разум сейчас в прошлом, нами обнаружен. Более того, с ним был установлен контакт. Сейчас его тело занимает советский танкист из сорок третьего года; впрочем, я уже рассказывал.

– Потрясающе. И что?

– И – все! – неожиданно отрезал фээсбэшник. – Нас переиграли. Его похитили.

– То есть как это, похитили?! – опешил ученый. – Любой фигурант сверхсекретного проекта всегда находился под круглосуточной и более чем плотной опекой, это же азы! Тем более такой фигурант! Что за бред?! Как его могли похитить? Кто?

– К сожалению, это не шутка. Именно поэтому я сейчас здесь.

– Не понял?

Логинов тяжело вздохнул:

– Он и находился под охраной, правда, не слишком многочисленной, всего два бойца. Мы ожидали чего угодно, но только не банального силового захвата в духе второсортного американского боевика. Наших людей просто расстреляли прямо в автомашине, а его самого похитили.

– Кто?

– Простите, я пока не стану отвечать на этот вопрос. Результаты уже есть, разумеется, но разглашать я их, разумеется, не стану. Работаем.

Помолчав несколько мгновений, физик осторожно спросил:

– Уважаемый Анатолий Анатольевич, все это, конечно, очень интересно и весьма печально, но все-таки повторюсь: я-то тут при чем? Полагаю, столь серьезная контора, что вы представляете, прекрасно справится и без меня? Или я еще чего-то не знаю?

– Сергей Николаевич. – Полковник поднялся на ноги. – Сколько времени вам потребуется на сборы? Берите только самое необходимое и не волнуйтесь, за квартирой присмотрят. Весьма серьезно присмотрят. Мы не повторяем прошлых ошибок.

– Что?!

– Вы поедете со мной, – отреагировав на изменившееся выражение лица собеседника, фээсбэшник покачал головой. – И, прошу вас, товарищ Мякишев, давайте обойдемся без никому не нужных споров, хорошо? Это как раз тот случай, когда ваше мнение не имеет ровным счетом никакого значения. Не исключено, что те, кто вплотную заинтересовался проектом… точнее, его успехом, постараются захватить всех его участников, как нынешних, так и прошлых. Вас в том числе.

– Я работал не один, – угрюмо буркнул профессор, тем не менее тоже поднимаясь из кресла.

– Разве я сказал, что эвакуируют только вас? – искренне удивился полковник. – Это касается всех, кто имел отношение к проекту раньше и имеет сейчас. Всех, гм, «фигурантов» временно разместят на одной из наших баз в Подмосковье. А мы тем временем разберемся с происходящим.

– Ну, и что с собой брать? – растерянно пробормотал Мякишев. – Честно говоря, даже понятия не имею. Меня как-то ни разу не арестовывали. Да и не эвакуировали…

– Сергей Николаевич, может, хватит язвить? Вы словно начитались либеральной прессы: «арестовывали», скажете тоже. Прямо чувствую себя приспешником кровавой гэбни и готов немедленно и слезно покаяться перед всем истинно демократическим миром! Ладно, шутки в сторону. А по сути вопроса? Да, собственно, можете ничего и не брать. Все необходимое вам будет предоставлено. Да, и вот еще что. Сергей Николаевич, вам не надоело сидеть дома?

– Простите?

– Я официально уполномочен предложить вам участие в дальнейшем развитии проекта «Игра». У вас бесценный опыт прошлых исследований в частности, и прекрасное знание предмета в целом. Обо всех новых подробностях узнаете на месте. Вы согласны?

– Я могу отказаться? – по-стариковски прищурившись, осведомился тот.

– Разумеется. Вот только сомневаюсь, что откажетесь. Ведь вам безумно интересно, разве нет? Но эвакуироваться, вне зависимости от принятого решения, все равно придется. Собственно, к работе сможете приступить прямо там, на базе развернута достаточно неплохо оснащенная лаборатория.

– Ну, конечно, мой ответ «да»! Впрочем, вы и не сомневались. Поехали. Сейчас, только оденусь.

Логинов несколько язвительно ухмыльнулся:

– Можете не торопиться, это все же не арест. Я подожду…

Главное управление СБУ в Одесской области

– Давай кратко, остальное сам почитаю. Завтра, – не спавший уже больше суток полковник Геманов устало махнул подчиненному рукой. Несколько раз крепко зажмурился. Покрасневшие глаза пекло огнем, то ли от усталости, то ли от табачного дыма, благо выкурил он за это время никак не меньше пары пачек.

– Хорошо. Сначала по оружию. Собственно, стреляли только из автомата, про пистолеты мы узнали от случайного свидетеля. Оружие он не опознал. А вот автомат, судя по гильзам, обычный «укорот», но с «ПБС-4», патроны типа «УС», то есть дозвуковые. Все стволы они унесли с собой.

– Гильзы не подбирали? – перебил полковник.

– Никак нет. Сейчас Володя пробивает по маркировкам, все ж таки спецпатроны, хотя сами понимаете. Наверняка потому и использовали еще советское оружие и патроны, чтоб никаких следов. Мало ли что за эти десятилетия со складов бывшего Союза в неизвестном направлении уплыло…

– Без лирики. Дальше?

– Стреляли практически в упор, сразу на поражение, через лобовое стекло. Обоих наповал. По три-четыре попадания, все смертельные, в голову и верхнюю часть груди. Два промаха, один рикошетом от капота, второй в фару. Еще девять пуль прошли сквозняком, застряли в стене позади машины.

– Это все? – Олег Алексеевич потер переносицу.

– Да. Вот только… Не знаю, насколько это важно, но у нашего фигуранта был с собой пневматический пистолет, из которого он не сделал ни одного выстрела. Обнаружен на земле рядом с автомашиной.

– Неважно, полагаю. Что еще?

– Это все, товарищ полковник. Больше пока никаких зацепок. Площадка там асфальтированная, следов обуви не осталось. Крови, окурков, плевков – тоже нет, ребята все по сантиметру осмотрели. Похоже, долго нападавшие не ждали, подошли непосредственно к моменту появления наших объектов. Наверняка имелся наблюдатель.

– По их машине что?

– Метрах в двадцати ждал фургон, марку выясняем. Плохо, что камер наблюдения не было, машину определили по описаниям свидетелей, продавщицы и покупателя ночного магазинчика. Захваченных людей они не видели, вход в микроавтобус находился с противоположной от магазина стороны, по правому борту. Разглядели только того, кто сел на водительское сиденье. В темноте и на таком расстоянии лица, естественно, не рассмотрели, так что тут тоже тупик.

– Все?

– К сожалению, пока да.

– Ладно, Коля, работайте по патронам, фургону и свидетелям, вдруг повезет. Мало ли какая бабушка у окошка сидела, от бессонницы мучаясь. А я вздремну в кабинете до утра. Устал.

– Конечно, тарщ полковник. Отдыхайте. Разрешите идти?

– Иди… хотя нет, постой. Давай-ка прямо сейчас передай все, что нарыли на данный момент, в Москву, полковнику Логинову. Ну, ты в курсе. По моему каналу. Пусть подключаются со своей стороны, не исключено, что эти ребятки и не местные вовсе. Всё, я спать. Разбудишь в семь ноль-ноль. Иди, майор. Спать хочу – мама не горюй…

Дождавшись, пока подчиненный покинет кабинет, полковник коротко выматерился, прикурив очередную – хорошо б, если последнюю на сегодня, – сигарету.

Вот это он попал на старости лет! Пять лет до пенсии, м-мать! А ведь говорил дурню, предупреждал, чтобы не шлялся без нужды по улицам, чтоб дома сидел! Да и девка хороша, купаться ей, видите ли, захотелось! Русалка, блин, черноморская! Похоже, с ней он тоже лопухнулся, нужно было загодя небольшую беседу провести, благо возможность как раз имелась. Но ведь хотел как лучше, а получилось, как всегда… Да и полученная из центра «цидулька» была именно такой: до последней возможности в ситуацию не лезть, ненавязчиво присматривать, при необходимости – мягко корректировать. А оно вон как вышло…

Проверить, что ли, еще раз тех сексуально озабоченных интернет-деятелей, которых столь эффектно отмутузил в парке Краснов? А смысл? Оба сейчас в больничке, под плотным наблюдением, ребята пробивают все их контакты и окружение, в том числе сетевые. Смежников из МВД в подробности не посвящали, разумеется, им и подброшенного героина вкупе с холодным оружием хватило. Бред, конечно, на девяносто девять процентов из ста они тут вовсе ни при чем, но чего не сделаешь от безысходности? – Полковник черкнул в ежедневнике пару строк и взглянул на телефонный аппарат.

Да, обидно, что все так вышло. Ладно, чего уж теперь. Взглянул на часы – полпервого. В Москве, соответственно, на час больше. Позвонить Толичу? Нет, пожалуй, завтра поговорят. Все, спать…

Аккуратно затушив в пепельнице окурок, полковник, на ходу расстегивая рубашку, двинулся в сторону крохотной комнаты отдыха, где его ждал старенький, доставшийся еще от прошлого хозяина рабочего кабинета диван и недолгий отдых.

Более чем недолгий. Но он этого пока что еще не знал…

Глава 2

Дмитрий Захаров, 1943 год

Танк, ненавистная «четверка» новейшей модификации, неторопливо вполз в поле прицела. Уже достаточно рассвело, чтобы Захаров мог рассмотреть даже забитые землей траки с отполированными грунтозацепами и тактический значок на лобовой броне, ни о чем ему, впрочем, не говорящий. Но вроде бы не эсэсовцы, обычный вермахт, что уже неплохо. Не хватало только столкнуться с какими-нибудь гренадерами вроде тех, что, на беду, встретились вчера гвоздевским разведчикам… ну, и ему самому, собственно. Чем все закончилось – известно… Хотя вряд ли, те как раз наоборот, к своим отходили.

Неожиданно панцер остановился, осторожно поводя башней; увенчанный грибом двухкамерного пламегасителя ствол искал цель. Значит, немецкий командир все-таки чего-то опасается. Что ж, его проблемы, у Дмитрия и своих хватает. Например, решить, куда именно влепить болванку – в лоб? В башню? Или попытаться раздолбать ходовую – попасть будет непросто, да и для вражеского танка не смертельно, зато гарантирует полную неподвижность, а объехать замершую на месте машину окажется вовсе не просто, дорога достаточно узкая. Нет, не такой уж он снайпер, чтобы с первого выстрела выбить фрицу ведущую «звездочку» и раскатать гусеницу. Рискнем, пожалуй, долбануть в лоб – жаль, не помнит толщину брони этой модели. Все, хватит тормозить, немецкий наводчик тоже не лох, вот-вот заметит укрытую в куцых зарослях «тридцатьчетверку». Фрицы и так ему подарок сделали, остановившись.

Подведя прицельную марку под срез башни и опустив еще чуть ниже, десантник мягко выжал изгвазданным глиной сапогом педаль спуска: БА-БАХ! Танк качнулся, откат швырнул казенник назад, на пол боевого отделения полетела стреляная гильза. Замерев, Дмитрий следил за светлячком донного трассера: три, два, один… Короткий высверк чуть левее смотрового прибора немецкого механика, сноп кажущихся фиолетовыми искр. И – ничего. Сбоку лязгнул, запирая в каморе очередной унитар, орудийный затвор: заряжающий Серега оказался достаточно опытным, вначале перезарядился и лишь затем, негромко матерясь, выбросил наружу воняющую кордитом горячую гильзу. Так, слегка сместить марку, наводя орудие в основание башни, и…

Дернувшись, Pz IV резко сдал назад: куда бы (и с какими последствиями) ни влупила болванка, немецкий механик-водитель определенно уцелел. И управлял танком. Коротко выругавшись, десантник подкорректировал прицел и снова выстрелил, на сей раз угодив в основание только начавшей разворачиваться в их сторону башни: БЛЯМС!

Конечно, сквозь шлемофон, броню и рокот работающего на холостых оборотах дизеля Дмитрий просто физически не мог расслышать звука врезавшейся в немецкий танк болванки. Но подсознание, ободряюще подмигнув, интерпретировало четко различимый в прицел сноп искр именно в этот звук. Пробитие, да чтоб он от поноса сдох, пробитие!

Танк еще пятился назад, с траков еще падали пласты глины и спрессованной травы, но уже как-то неуверенно, понемногу забирая в сторону, словно мехводу вдруг наскучило держать рычаги прямо. Рывок, еще один – и бронемашина окончательно заглохла, подмяв кормой густые придорожные заросли. Распахнулся башенный люк, и на броню, торопливо оглядевшись, выбралась фигурка в темном комбинезоне. Наклонившись над люком, танкист протянул руки вниз, видимо, собираясь помочь выбраться кому-то из товарищей, и в эту секунду оттуда вдруг выметнулся вертикальный столб огня, тут же превратившийся в темно-серый султан дыма. Отброшенный ударной волной панцерман рухнул вниз, замерев возле гусениц – мертвый, в дымящемся, но не успевшем загореться комбинезоне.

Сморгнув, Дмитрий неожиданно вспомнил, что уже видел нечто подобное – в своем времени, когда от нечего делать просматривал в Интернете ролики войны в Сирии две тысячи тринадцатого года на «ю-тьюб». Там было практически в точности так же: после попадания в сирийский «Т-72» противотанковой гранаты из люков выметнулось пламя от сгоревших зарядов к выстрелам раздельного заряжания. Здесь же вышло иначе, но весьма похоже – видимо, рванул не весь боекомплект, а лишь несколько заполненных синтетическим порохом гильз от унитаров из башенной укладки. А вот сами снаряды отчего-то не сдетонировали. Впрочем, как бы оно ни было, идущая первой в колонне «четверка» из боя вышла, причем навсегда. И вместе с экипажем, после такого фейерверка выживших не остается.

Всё, первый есть… а вот дороги назад больше нет. Теперь фрицы знают, что их тут ждут. И отнесутся соответствующим образом, благо и выучка, и боевая слаженность у них, несмотря на третий год войны, все еще что надо. И потому здорово, что есть кому прикрыть танки! Спасибо мамлею Лехе Алехину, что пришел и что бойцов с собой привел. И капитану-рембатовцу тоже спасибо, жаль, так и не узнал его имени. Да и вряд ли уже узнает – шансов уцелеть в этом бою, если уж начистоту, немного.

Ага, вон и фрицевское пехотное прикрытие, хоронятся под кустами, осторожненько обползая дымящуюся «четверку»: если б не танковый прицел, хрен бы углядел. Эх, жаль, сигнал лейтенанту не подашь, прошляпят, ведь, как пить дать, прошляпят. Это он со своего «насеста» фрицев засек, а снизу куда как хуже видно. Долбануть, что ли, из спаренного с пушкой ДТ, ведь впереди, возле курсового, никого нет? Или сразу осколочной гранатой?

– Ду-ду-ду-ду-дух! – грохот пулеметных выстрелов доносился сквозь полураскрытые башенные люки. Смотри-ка, не прошляпили, заметили, ай, молодцы! Два «дегтяря» – не пульрота, конечно, но в их положении тоже весьма ничего. Плюс бойцы с винтовками, плюс автоматчики… хоть и далековато для ППШ, конечно. А он им сейчас поможет.

– Серега, давай «два»! И сразу же следующий пихай, – заряжающий послушно воткнул в казенник унитар с осколочно-фугасной гранатой, и склонился над укладкой, вытягивая новый выстрел. Ну-с, получите подарочек, твари. Как говорится, от нашего ствола – вашему столу…

Пушка бахнула, лишая танк последней маскировки, чудом уцелевшей после первых залпов. И мгновением спустя справа от подбитого немецкого панцера развернулся роскошный огненно-дымный куст. Вспух, расшвыривая вокруг комья земли, ветки и клочья разорванных тел, и опал, растекаясь по земле пыльным шлейфом. Неплохое попадание. Ну, и еще разок, для закрепления результата, так сказать – пока заряжающий возился с орудием, Захаров довернул башню, уложив вторую гранату по другую сторону дороги. БА-БАХ! Взметнувшийся султан взрыва достиг высшей точки и словно подломился, обрушиваясь вниз мутным пыльно-дымным потоком. Или водопадом. Хотя какой уж, на хрен, водопад: откуда вода в иссушенной тротиловым жаром и измельченной ударной волной почве? Но – похоже. Вот так. А нехрен ползать по нашим кустам! Не по вашу душу их тут мать-природа высаживала!

Как уже не раз бывало, Дмитрий внезапно ощутил прилив какой-то не объяснимой словами радости, того самого хрестоматийного боевого азарта. И это пьянящее и пугающее одновременно чувство захлестывало адреналиновым штормом все его естество до самого донышка. Помрет сейчас, полыхнув вместе с танком? Да наплевать! Сколько раз он в своей жизни уже подыхал, и там, в Афгане в конце восьмидесятых, и здесь, в сорок третьем? А если учитывать еще и прошлое его виртуала, Васьки Краснова, то и в сорок первом, и в сорок втором. Так что не в первый раз умирать! Пока ему везет, а дальше? А существует ли оно, это самое «дальше»? Вовсе не факт, между прочим. Есть только «здесь» и «сейчас», остальное неважно. «Здесь» – это в огненном сорок третьем, «сейчас» – в воняющем кордитом и соляркой боевом отделении «тридцатьчетверки». Причем оба этих определения можно и поменять местами, поскольку, как в том полузабытом школьном правиле о перемене мест слагаемых, результат все равно не изменится. И так же будет кисло и удушливо вонять сгоревшим порохом; а за сорока пятью миллиметрами наклонной гомогенной брони так же будет разгораться весеннее утро одного из дней третьего года самой страшной в человеческой истории войны. Или… нет? И те, кому предсказано судьбой сгореть в танке или быть разорванными в клочья прямым попаданием в неглубоком, на большее просто не хватило времени, окопчике, выживут, и рванут вперед, на Берлин? И кажущееся неизменным правило ошибается? Все можно изменить? От перемены мест слагаемых сумма… изменится? И будущее тоже изменится? Да и плевать! Пусть себе меняется. Ибо он мужик – и ему решать, что менять, а что нет.

Ох, вот и снова на него накатило! Сильно накатило, аж скулы сводит и хочется с размаху долбануть лбом об резиновый налобник прицела – или вдруг выскочить из танка и бежать в сторону наступающих фрицев, чтобы зубами их, сук, рвать. Нет, зачем зубами, там, «за речкой», его учили множеству других способов лишать жизни себе подобных. Поскольку человек слаб и в схватке побеждает более обученный. А учили их хорошо. В ненавидимом нынешними либерастами «Совке» всегда и всех хорошо учили. И менять местами слагаемые, и убивать врага голыми руками… А вообще – в Афгане, пожалуй, все-таки было куда проще! И подобных мыслей у него там не возникало, даже когда тот дух, что первым до линии окопов добрался, с нескольких метров в упор целился…

Кстати, ну а где ж вторая «тридцатьчетверочка»? Чего молчат, мать их… впрочем, вот уже и не молчат: в граненую башню подбитого танка звонко влепилась еще одна осколочная граната, оставив на броне выщерблину и осыпав осколками уцелевших после первого взрыва пехотинцев. Ну и хорошо, им меньше работы. Вот только интересно, они со своей позиции видят тот танк, что рискнул-таки впереться на придорожный склон и сейчас, нещадно подминая кусты и молодые деревца, пытается обогнуть подбитого товарища? А то ведь Дмитрий, хоть его и видит, стрелять не может: и угол не тот, все одно в рикошет уйдет, и дымящийся панцер закрывает, только верх башни и видно.

Ага, видит – вслед за приглушенным броней и танкошлемом звуком выстрела над вражеским танком взметнулся невысокий клуб дыма. Ого, прямо с первого раза накрыли?! Неслабо… хотя, скорее всего, просто повезло. Он, тварь, им борт на пару секунд подставил, вот ребята и не лоханулись, влепили фрицу подарочек с пробитием. Итого – минус два. Но самое главное – напрочь перекрытая дорога, поскольку второй склон излишне крут для бронетехники. Единственный выход для противника теперь – если он, конечно, по-прежнему собирается штурмовать лагерь, – переть, ломая деревья, в обход второго подбитого танка. Или расчищать дорогу, оттаскивая подбитую «четверку» в тыл, что просто верх идиотизма: только время зря потеряют. Да и кто ж им позволит? Пусть только сунутся, сразу осколочный подарочек и получат. Так, а что б он сам сделал на их месте? Наверное, попытался вручную выкатить на прямую наводку одно из ПТО – наверняка ж имеют в запасе хоть пару пушек? – и расхерачить преградивший дорогу заслон. Например, во-он туда, где более-менее ровное место надежно скрыто густыми зарослями. Оттуда до них метров семьсот-восемьсот по прямой, если шарахнут из Pak-40, шансов у них практически не останется. Если память не изменяет, гарантированную защиту от «сороковой» имел только «ИС-2», до появления которого на фронте еще целый год. Пушка, конечно, не легенькая, почти полторы тонны в боевом положении, но если сильно захотят, так выкатят, пупок не развяжется. Значит, нужно держать кусты под присмотром и, ежели припечет, успеть влепить туда осколочно-фугасный…

По броне звонко затарахтели пули: нащупавший танк немецкий пулеметчик лупил на расплав ствола и не жалея патронов, видимо, надеясь разбить смотровые приборы. В ответ заполошно ударили пулеметы Алехина (аж оба «дегтярева»), часто забухали винтовки. Ах, даже так?

– Серега, «два» в ствол. И следом еще один.

Не дожидаясь заряжающего, Захаров приник к прицелу, наводя пушку на судорожно пульсирующий на срезе ствола немецкого пулемета огонек. Ну, как говорится, кто не спрятался – тому и звиздец. Орудие рявкнуло, и мгновением спустя выплевывающий пули огненный цветок скрылся в короткой вспышке разрыва. Попал. Обостренное боем сознание успело заметить отброшенное близким попаданием темное нечто, секундой назад бывшее немецким пулеметчиком. Сбоку сыто чавкнул затвор, запирая в казеннике новый выстрел. Влепить еще разок? Нет, пожалуй, не фиг унитары разбазаривать.

А вот если взять чуток выше… определенно ведомый неким шестым чувством Дмитрий, приподняв ствол, выстрелил еще раз. Позади подбитого панцера коротко сверкнуло и неожиданно мощно взорвалось, выбрасывая вверх и в стороны целые простыни живого всеочищающего пламени. Ого, это куда ж он попал? В грузовик с боеприпасами, что ли? Или в какой-нибудь заправщик? Да и какая разница, главное, снаряд зря не пропал.

Встретившись с вопросительным взглядом заряжающего, Захаров, секунду подумав, снова скомандовал «два». Если он правильно оценивает обстановку, танки им пока не грозят. Скорее уж, авиация, если фрицы вызовут поддержку с воздуха. Но время пока есть.

– От с-суки, – раздался в наушниках голос мехвода. – Гляди, командир, в атаку поперли! Как-то не похоже на фрицев. Совсем страх, что ль, потеряли? – Иван закряхтел, перебираясь на место стрелка-радиста. – Ну, щас я вас, твари, шугану, подмогну ребятам…

Сообразив, что к чему, Захаров рявкнул:

– Сдурел?! А ну, за рычаги! Нас есть кому прикрыть, а вот когда придется отсюда когти рвать, кто управлять станет? Я? Или Серега?

– Так я это…

– Разговорчики! – припомнив Афган, коротко бросил десантник, постаравшись максимально точно воспроизвести интонации легендарного прапорщика «спать не придется». – На место лезь!

И, посчитав инцидент исчерпанным, приник к панораме. Ага, вон оно как: немцы, понимая, что им противостоят всего-то два наспех окопанных русских танка, надежно запершие колонну на опушке, решились-таки на атаку. А незадачливый пулеметчик, ныне уже благополучно отправившийся в Валгаллу, похоже, просто отвлекал внимание. Замысел был понятен: рывком преодолеть открытое пространство и подавить прикрытие, после чего уничтожить доставившие столько хлопот «тридцатьчетверки», благо для того, чтобы сунуть в ходовую связку гранат, много ума не надо. А гарантированно порвать гусеницу смогут и несколько скрепленных вместе «колотушек» – главное, добраться и запихать связку в ходовую. А уж если у них имеется магнитная мина – совсем хорошо… ну, в смысле, плохо и во всех отношениях фатально. Для танков.

Разумеется, цепью немцы в атаку не пошли – не в кино про Чапаева, чай: двигались короткими перебежками, где надо, пригибаясь, где следует – делая короткий бросок и снова пригибаясь или падая на землю. Если доберутся до наших, никому мало не покажется, фрицев раза в два больше.

Лейтенант со смешным именем-фамилией «Леха Алехин» обстановку тоже оценил верно: куцые цепи танкового прикрытия взорвались огнем. Со своего места Дмитрий видел, как бойцы готовят к бою гранаты и примыкают к винтовкам штыки, а наиболее опытные – еще и заранее отцепляют от пояса и кладут под руку пехотные лопатки. А ведь он предупреждал, что главное для них – прикрыть госпиталь. Но кому сейчас важно, о чем он предупреждал?! Да и некому его будет прикрывать, если немцы доберутся до их позиции…

Дмитрий зло скрипнул зубами: вот ведь, никогда даже не думал, что воочию увидит то, о чем столько слышал и читал в далеком будущем! Три десятка бойцов, добрая треть из которых еще даже не выписалась из госпиталя, числясь выздоравливающими и ходячими, а половина остальных ни разу не бывала в реальном сражении, готовы идти в свой последний бой, врукопашную! И ведь наверняка никто из них не думает сейчас о том, что можно отсидеться в тылу с пустяковым ранением или притвориться мертвым – они и на самом деле готовы умереть! У них нет собственных блогов и аккаунтов в социальных сетях, модных смартфонов и навороченных ноутбуков и спортивных тачек. Ничего подобного у них нет – да и не нужна им вся эта шелуха. Зато у них имеется кое-что иное, самое главное: отчаянная смелость, оставшиеся за спиной (а у кого и в оккупации) матери, детишки да жены – и священный долг перед Родиной.

И заточенные по всем трем граням пехотные лопатки в руках.

Захаров несколько раз сморгнул, успокаиваясь. Да, пусть ему трудно окончательно, раз и навсегда, въехать в эту реальность, вжиться в нее, но сейчас он сделает все, что от него зависит. Эти готовящиеся к своему последнему бою мужики считают, что другого выхода нет? Как бы не так!

– Иван, слушай приказ. Вперед. Атакуем фрицев при поддержке пехоты. Работай гусеницами, я – пулеметом. По команде «короткая» тормозишь, я стреляю. Серега, пихай только «два», выстрел – снаряд, выстрел – снаряд. Давай, Ваня!

Выбросив из патрубков клубы пронизанной искрами недогоревшего топлива солярочной гари, танк, перевалив порядком сглаженный выстрелами бруствер и сминая остатки кустов, рванулся вперед. Краем глаза десантник отметил, что второй танк, как и было оговорено, с небольшой задержкой повторил маневр «делай, как я». Жиденькая цепь пехотного прикрытия поднялась следом. Дмитрий увидел бегущего с «ППШ» Алехина, возглавившего атаку. Молодец, лейтенант, настоящий командир! Вот только какого ж ты хера вперед полез? Ведь кроме тебя командовать-то и некому. Впрочем, ладно – чему быть, того не миновать. Поехали…

Дальнейшее запомнилось урывками: даже прошедшему афганскую войну Захарову оказалось трудно полностью адекватно воспринимать действительность. Оставшееся до атакующих немцев расстояние они преодолели за несколько десятков секунд, опередив собственное прикрытие. Пока ехали, Дмитрий пару раз скомандовал «короткую» и выстрелил осколочными, после чего надолго приник к ДТ. Патронов не жалел, прекрасно понимая, что при такой болтанке эффективность от его огня почти что никакая. Стрелял главным образом ради деморализующего эффекта: вряд ли кому понравится несущийся в лоб танк, еще и огрызающийся длинными очередями из спаренного с пушкой пулемета. Особенно, когда оный танк еще и вполне так себе целенаправленно охотится за отдельными пехотинцами, стараясь намотать их на гусеницы! Мехвод не подкачал; со своего места Захаров видел, что нескольких гитлеровцев они таки нагнали. Вот только смотреть после боя – если, конечно, вообще кто выживет – на то, что от них осталось, как-то не тянуло. «За речкой» он всякого повидал и потому особенного желания еще больше расширять копилку собственных острых ощущений как-то не тянуло. Совсем.

Затем танки остановились метрах в трехстах от опушки и открыли беглый огонь гранатами по намертво застопорившейся колонне. Не особенно и прицеливаясь, поскольку наводить было попросту некуда: перспектива окончательно скрылась в дыму и поднятой взрывами осколочно-фугасных снарядов пыли. А позади бронемашин, где остатки немцев схлестнулись с немногочисленным танковым прикрытием, шла рукопашная. И помочь им Захаров ничем не мог: начнешь маневрировать – гарантированно подавишь и тех, и других, а про стрельбу и речи не шло. Оставалось вести беспокоящий огонь, не позволяя фрицам предпринять еще одну атаку или выкатить на прямую наводку ПТО. Выстрелов, правда, оставалось не столь и много: еще минут пять в таком ритме – и все. Аллес, как говорят гибнущие от ударов грамотно заточенных пехотных лопаток доблестные сыны Рейха. Останутся только «черноголовые»[2], против живой силы абсолютно бесполезные…

Добив четвертый по счету диск, десантник перезарядился, но стрелять больше не стал: каким бы надежным ни было оружие предков, стволу нужно было хоть немного остыть. Иначе пулемет начнет всерьез плеваться пулями, и толку от него будет не больше, чем от травмата-резиноплюя из его времени…

– …мандир! – связь по ТПК, как водится, оставляла желать лучшего, и механик почти орал. – Чего торчим, как прыщ на жопе?! Не ровен час, пожгут. Чего делать-то?

– Возвращаемся на позицию, – принял решение Дмитрий. – Давай задом, чтоб в корму подарочек не влепили.

И подумал про себя: «Надеюсь, пацаны разберутся, что к чему, и под гусянку не полезут».

Взревев дизелем, «тридцатьчетверка» дернулась и поползла назад. Второй танк повторил маневр, как вдруг из тех самых зарослей, в которые Захаров лично положил две гранаты, протянулась светящаяся ниточка донного трассера, воткнувшаяся в лобовую броню танка Кочеткова.

Несколько мгновений десантник еще надеялся, что немцы смазали, что ушел в рикошет, но секундой спустя «Т-34» густо задымил. И, не успел Дмитрий коротко и зло выругаться в адрес фрицевского наводчика, взорвался. Подпрыгнув на погоне, граненая башня с выбитыми ударной волной люками, и в самом деле в чем-то похожая на гайку, плюхнулась обратно, нелепо своротив в сторону ствол. Всё, вот и у них минус один. Пацанов жаль, но сейчас главное – уцелеть самим и вместе с остатками алехинских бойцов успеть прикрыть госпиталь. Если, конечно, из пехтуры хоть кто-то уцелел: обзор из башни никакой, а высовываться из люка десантник не спешил. Не хватало только схлопотать в дурную башку шальную пулю.

– Давай, уходи с директрисы, б…, сожгут нах…! – краем сознания Захаров отметил, что его мехводу данный термин определенно не знаком, но Иван, как ни странно, понял: танк снова дернулся, изменяя направление движения, и набрал скорость, насколько позволяла задняя передача.

Прижавшись к налобнику, Дмитрий пытался нащупать пушку. Нереально, разумеется, при такой-то тряске, но если они успели перезарядиться – а они, ясен пень, успели – то…

– «Короткая», – не слишком надеясь на переговорник, Захаров пихнул механика сапогом. Танк замер, несколько раз качнувшись, и бывший десантник навел марку на подозрительные заросли. Три секунды, две… успокоиться, навестись… только вот пальцы предательски дрожат… огонь! Нога ушла вниз, утопив педаль спуска, и мехвод тут же рванул с места. В кустах вспух подсвеченный коротким внутренним огнем взрыв, ударная волна сорвала с близлежащих деревьев не успевшие еще полностью раскрыться клейкие апрельские листья. Попал или нет – уже неважно. Главное – успеть уйти, оторваться… все, успели…

Укрывшись за приметным бугорком по самый срез башни, танк замер. Правда, тише от этого не стало: дизель Иван не глушил, похоже, окончательно въехал в ситуацию. Что ж, молодец. Если выживет, нужно будет прибрать толкового механа в экипаж. Пятьдесят, если не больше, процентов живучести танка лежит на водителе. Жестокая статистика войны, ага.

Захаров огляделся, с искренней радостью увидев возвращающихся бойцов. Из трех десятков уцелело человек семнадцать, тащивших к рубежу обороны нескольких раненых. Что ж, если отбросить эмоции и рассуждать цинично, не столь и плохо. Нормальный размен для подобного боя, поскольку фрицы полегли практически все. А вот пулеметов, похоже, не осталось вовсе. Нужно будет снять с танка оба «дегтяря», благо запасных дисков еще с десяток осталось.

В броню загрохотали прикладом, и Дмитрий наконец рискнул высунуться из башни. Рядом с танком, устало привалившись к заляпанной глиной надгусеничной полке, стоял лейтенант Алехин. Ух ты, значит, уцелел зар-раза! Вот это сюрприз, определенно приятный. Молодец, лейтеха! И ведь первым на фрица пер!

Лицо Алексея было обильно испачкано уже начавшей подсыхать кровью, не поймешь, то ли своей, то ли чужой, под левым глазом вызревал роскошный фингал, гимнастерка разодрана от ворота и почти до середины груди. Да уж, красавец, что и говорить.

Прогремев подошвами по броне, десантник спрыгнул вниз и порывисто обнял лейтенанта:

– Живой, сукин ты сын?! Вот же, б…!

– Ага, – вяло ответил тот. – Есть такое дело. Тошнит только очень, по голове сильно получил. Прикладом. Хорошо, по касательной, а то там бы и лег. Мы это… – не договорив, Алехин вдруг согнулся в пароксизме рвоты, заодно облевав сапоги Захарова. – Простите, тарщ командир. Виноват.

– Ничего, братишка, пройдет. У меня три контузии было, и ничего, живой пока. Людьми управлять сможешь? Нужно отойти на запасную позицию, ну, где рембат стоит. Там и окопаемся. Сколько у тебя бойцов осталось, лейтенант?

– Шестнадцать, – поднял тот мутный взгляд. Сглотнув, продолжил: – И пятеро раненых, из них трое тяжелые. Пулеметов нет. Боекомплекта практически тоже.

– Как отойдем в тыл, пришли пару бойцов, пусть снимут пулеметы с танка, я помогу. Патроны – как решишь, можешь часть дисков распотрошить для тех, у кого «мосинки». И это, Леха, – продержись еще с полчаса, ладно? Как назад откатимся, я приму командование, все равно у меня снарядов штук пять осталось. А тебе в госпиталь нужно.

– Не, никуда не пойду, – лейтенант решительно потряс головой, отчего его заметно качнуло в сторону и снова вырвало. Отдышавшись, договорил:

– Я с ребятами останусь…

– Не тебе решать! – отрезал Захаров. – Давай раненых на броню, остальные следом. Все, это приказ. И это… короче, ладно, я только что принял командование. Так что исполняй приказ, лейтенант. Три минуты на сборы, и уходим.

– А…

– Отставить. Выполнять приказ. Иван, – глядя вслед покачивающемуся лейтенанту, при ходьбе опиравшемуся об землю прикладом автомата, Дмитрий обратился к механику-водителю, с интересом прислушивающемуся к диалогу: – Все слышал?

– Так точно, чай, не глухой. Отходим через рембатовцев, прикрываем госпиталь. Тока, как доедем, я сам дэтэшники и сниму, к чему бойцов напрягать. Так что, уже едем?

– Нет, блин, тетю Клаву ждем! – откуда взялась эта самая «тетя Клава», Дмитрий и понятия не имел. Вроде из какой-то давнишней, чуть ли не девяностых годов, телевизионной рекламы. – Давай отползай, примем на броню трехсот… м-мм… раненых, и едем назад. Вряд ли фрицы нам много времени дадут, так что скоро попрут. Или авиаподдержку вызовут, а от «лаптежников» нам, сам понимаешь, не укрыться.

– Слышь, командир, а может, мы им так вломили, что они и не…

– Попрут, вот увидишь, жопой чую, – мрачно ответил Захаров. – А она у меня редко ошибается. И вообще, Иван Батькович, разговорчики! Давай, отъезжай, чтобы нас пригорочек полностью укрыл. А то, не ровен час, еще и…

В этот момент утреннее небо разорвал рокот авиационных моторов, и Дмитрий инстинктивно вжал голову в плечи, готовясь к самому худшему. Если немцы вызвали-таки авиацию – всё, сливай воду, как говорилось в его времени. От пикирующей сверху «штуки» на ровном месте не спасешься, как ни насилуй дизель и ни маневрируй, это он и без боевого опыта Краснова прекрасно понимает. Вот только почему они заходят с востока: просто идут «под солнцем», опасаясь наземной ПВО – которой тут, увы, попросту нет – или…

Оказалось как раз «или», и Захаров облегченно выдохнул, неожиданно поймав себя на мысли, что несколько этих долгих секунд, похоже, и вовсе не дышал. Что ж, и на сей раз повезло.

А над головой проносились распластанные на небесно-голубых плоскостях с красными звездами «Ильюшины». Гораздо выше выли моторами истребители прикрытия, готовясь отогнать немецкие перехватчики, буде они появятся. Вот же как бывает: до усрачки боялся прилета «восемьдесят седьмых»[3], а прилетели наши! И с ходу дали фрицам неслабого жару, причем в самом прямом смысле этого слова: зайдя на атаку на высоте в триста-четыреста метров, «горбатые» проштурмовали опушку и ближайшие несколько сотен метров лесной дороги ФАБами и эрэсами, превратив ее в кипящее море огня. Сделав второй заход и окончательно освободившись от смертоносного груза, «Ил-2» прошлись напоследок на бреющем, поливая разгромленную колонну и окрестности огнем бортовых пушек и пулеметов.

Захаров впервые видел атаку штурмовиками наземной цели и весьма впечатлился. Конечно, боевая пара «Ми-24» или «грачей» отработала б не хуже, в Афгане наблюдал пару раз, как вертолеты утюжили НАРами горные склоны, а разок даже стал свидетелем атаки звена «Су-25» на непокорный кишлак, из которого, несмотря на многочисленные зачистки, раз за разом приходили моджахеды, но и только что виденная картина более чем впечатляла. Собственно говоря, никакой опушки больше не существовало. Вообще. И доброго полукилометра невидимой отсюда дороги тоже. Только нечто дымно-пыльное, пронизанное огненными всполохами, фонтанирующее рвущимися в пламени боеприпасами и опадающее на землю клочьями жирного пепла и сорванными ударной волной листьями и ветками. Н-да уж, теперь он, пожалуй, и на самом деле понимает, отчего немцы называли этот штурмовик «чумой» или «мясником»![4] А вообще, если честно, то им просто немыслимо повезло, что летуны успели вовремя. На этой войне подобное, увы, не столь уж часто случалось.

Дмитрий проводил взглядом удаляющиеся штурмовики – спасибо, парни, выручили. Теперь уж точно в спину не ударят. Да и командование, коль прислало штурмовики, теперь знает про их непростую ситуацию, следовательно, шансы уцелеть и спасти госпиталь возрастают многократно. Или… или командование и раньше знало о прорыве, дожидаясь, пока немцы начнут покидать лес, где накрыть их оказалось бы не в пример сложнее? Что ж, тоже вполне вероятно. Да и логично, если начистоту. Планировать боевые операции нужно с холодной головой, а не на эмоциях. Впрочем, не ему судить, кто прав, а кто – нет. Он со своим экипажем сделал все возможное. Равно, как и бойцы лейтенанта Алехина…

* * *

– Ну, здоров, танкист! Выжил, значит?

Захаров торопливо обернулся, выбрасывая окурок и вспоминая, откуда ему знаком этот голос. Ох ты ж, да это тот самый смершевец, что допрашивал его в землянке накануне начала немецкого прорыва. Как там бишь его – Луганский вроде? Лейтенант госбезопасности?

– Так точно, товарищ лейтенант государственной… – и осекся, остановленный коротким движением руки особиста.

– Да не тянись ты, Краснов, не тянись. После того, что совершил, ты даже передо мной тянуться особо не обязан. Фрица остановил, а перед этим, помнится, и еще кое-что весьма важное сделал. Знаешь что, лейтенант, а пойдем-ка, пройдемся, поговорим? Так, чтобы без лишних ушей?

– Так точно, – въехав в ситуацию, Дмитрий подбавил в голос неуверенности, – а что…

– Да ничего, – пожал плечами тот. – Во-первых, документы тебе вернуть хочу, а во-вторых, пару вопросов задать. Хотя ты, – Захаров не без труда, но все же выдержал тяжелый взгляд Луганского, – и без них, похоже, прекрасно справился. Причем по собственной инициативе.

Дмитрий резко остановился – подводить капитана-рембатовца он не собирался:

– Товарищ лейтенант государственной безопасности, танки под мое командование…

– Успокойся, Краснов, не дергайся. Я прекрасно знаю, как и что было. И весьма сожалею, что опоздал. Признаю, оставить тебя без документов – полностью моя вина. Но кто ж знал, что они именно в эту ночь сунутся? Я ж то думал, смотаюсь в штаб, потом вернусь… ну да, не стану скрывать, и твою личность заодно проверю…

– И как, проверили… заодно? – Дмитрий, едва ли не против своей воли, начинал потихоньку закипать от тихого и располагающего к себе голоса особиста. Только б не сорваться, ведь он, очень похоже, именно на это и надеется. Блин, и ведь ничего, практически, и не изменилось со временем: когда его пару дней мурыжил батальонный «молчи-молчи» после того памятного рейда в кишлак, первого в его афганской жизни, все примерно так и обстояло. И манера говорить, и взгляды, и многозначительная незавершенность фраз…

– Проверил, – неожиданно сухо закончил особист, словно вдруг полностью потеряв интерес к дальнейшему разговору. Протянул потрепанную на сгибах командирскую книжку:

– Держи, Краснов. И не тушуйся, нормально все будет. И орден на грудь прикрутишь, и… вообще, – судя по всему, никаких комментариев более не полагалось: мол, отвертелся – и радуйся, сопи в две дырки. А вот хренушки!

– А…

Особист остановился, с видимым неудовольствием на лице обернувшись:

– Ну что еще, Василий? Вроде ж все решили?

– Товарищ лейтенант государственной безопасности, мне бы в свою часть попасть, а? И танк забрать, ну, тот, на котором сегодня воевал. Он ведь все одно из ремонта, можно ж куда хошь определить? Опять же, ребята в экипаже нормальные, почти уже сработались. Пособите, а?

Поколебавшись несколько секунд, Луганский хмыкнул, неожиданно широко улыбнувшись:

– Ну, хрен с тобой, заслужил. Собственно говоря, раскрою маленький секрет: меня ведь как раз в вашу бригаду и переводят, так что повезло тебе. Танки и опытные экипажи нам скоро очень даже понадобятся. Да, и вот еще что, едва не забыл: про те документы – молчок, надеюсь, сам понимаешь? Забирать тебя из действующей армии глупо, не тот ты человек, чтобы в тылу сидеть, а в мое ведомство наверняка ж не пойдешь? – Дмитрий осторожно кивнул.

– Вот и я об этом. Так что воюй, бей фрица в хвост и в гриву, у тебя, вроде, неплохо получается. Главное, в ближайшее время в плен не попадайся. Живым, – особист криво ухмыльнулся и, не оглядываясь, потопал прочь.

Кстати, интересно, к чему вообще был весь этот разговор? Документы вернул – это да. А в остальном? «Пару вопросов хочу задать» – а ведь, по сути, и не спросил ничего… неужели все-таки в чем-то подозревает? Или просто хотел посмотреть на реакцию? Ну, кто ж виноват, что ему так везет?! И с той колонной, что они позавчера расхерачили, и с документами этими, и сегодня?

Хотя, если учесть важность портфеля оберста с труднопроизносимой фамилией Штейнтенберг (смотри-ка, вспомнил-таки!), он всяко должен стоять «на контроле» у контрразведки. Как минимум, до июля, когда оные документы наверняка потеряют свою ценность. Да, наверное, в этом все и дело. Опять же, не зря Луганский про плен ввернул – «едва не забыл», ага, прям счас он взял, и поверил! О таком не забывают, особенно лейтенанты НКГБ. Да, похоже, именно в этом все и дело…

– Слышь, командир, – голос подошедшего со спины механика-водителя едва не заставил Захарова подпрыгнуть на месте. Блин, нервы реально расшатались.

– Ну? – обернувшись, десантник вперился недовольным взглядом в чумазую физиономию своего мехвода. – Что случилось, Иван?

– Дак это, а чего «особняк»-то от тебя хотел?..

– Ваня, а давай без…

– Извините, тарщ лейтенант. Виноват. Глупость сморозил, бывает. Да и ваще, я по другому вопросу. Думал, сами с Серегой справимся, так он, как увидел, так сразу рыгать за танк побежал. Бледный стал, бурчит, мол, не пойду – и все тут. А одному несподручно, подмогнуть бы надо.

– Так, Иван, ты вообще о чем? – искренне не понял Захаров. – Что за бред? В чем помочь? И почему рыгать?

– Ну, так это, командир… мы, когда фрица-то давили, одного в ходовую и замотало. Ну, и перекрутило меж катков-то, мы ж после того еще с полкилометра проехали. Чистый фарш. Теперь нужно ломом выковырять, а то нехорошо как-то, не по-людски. Схороним, что осталось, лопата имеется… А Серега, дурак, как увидел, так только блюет да матерится. Совсем, салага, войны не видал. Так как, командир, подмогнешь?

С трудом протолкнув в горло внезапно возникший вязкий комок, Захаров лишь молча кивнул. Да уж, похоже, сегодня ему все-таки придется расширить недавно помянутую копилку острых ощущений.

Бл-лин…

Глава 3

Василий Краснов, недалекое будущее

– …Сонька! – бросившийся к девушке танкист бухнулся на колени, рывком поднял совсем легкое, словно внезапно потерявшее вес тело, приваливая к себе. Торопливо ощупал, до одури боясь коснуться пальцами чего-то липкого, такого знакомого и страшного. Нащупал, увы: правый бок коротенького сарафана уже успел обильно пропитаться кровью. Зарычав от безысходности, рванул оказавшуюся неожиданно податливой ткань, в скупом свете подвешенной над входом лампы осмотрел рану. Крохотное входное отверстие чуть ниже правой груди уже почти не кровило, а выходного, на спине, он так и не нащупал. Неужели пуля осталась внутри? Плохо, ой, плохо, по собственному боевому опыту знает. Так, что еще, ведь бандит садил из автомата чуть ли не в упор? Но, как ни странно, больше ранений он не нашел, лишь сбитые до крови коленки и локоть, да здоровенная ссадина на щеке: видать, неслабо приложилась, падая с крыльца.

Прижав к себе безвольное тело, несколько секунд просто тупо сидел, раскачиваясь из стороны в сторону и бездумно глядя в никуда, затем взял себя в руки: девчонка пока жива! И выживет ли – зависит только от него самого. Перевязать? Наверное, нет, не стоит терять времени, рана практически не кровит. Нужно выбираться отсюда, и как можно скорей. Вряд ли они далеко от города, а там – и больницы, и полковник Геманов, в конце-то концов. Уж Олег Алексеевич точно поможет. Да, вот кстати…

Осторожно опустив девушку на мощенный квадратными цементными плитами двор, Краснов, подобрав выпавший из Сонькиной руки пистолет, двинулся в сторону автомашин. Нужен мобильный.

Пинком перевернул на спину труп первого из бандитов, торопливо обшарил его, однако телефона не нашел. Вот блин, а ведь казалось, будто в этом времени сотовый встречается в кармане даже чаще, чем пачка сигарет. Может, со вторым повезет, с тем, которого он завалил возле багажника? Повезло, в кармане обнаружилась продолговатая коробочка телефона.

А еще бандит оказался живым: несмотря на пробитую в нескольких местах грудь и немаленькую лужу натекшей крови, в темноте кажущуюся абсолютно черной, пытался что-то сказать, кривя в гримасе боли пузырящийся кровавой пеной рот. Не испытывая ровным счетом никаких эмоций – какие, на хер, эмоции, когда в десяти метрах лежит умирающая Соня?! – Краснов забрал мобильный, равнодушно поднял оружие и нажал на спусковой крючок. Пистолет негромко хлопнул, не менее равнодушно выплюнув девятимиллиметровую смерть; стреляная гильза улетела куда-то под днище авто. Вполне нормально, по закону военного времени, разве нет? Разве сейчас этот закон не действует? Еще как действует, ага… Застреленного Сонькой бандита даже и проверять не стал: уж больно четко отпечаталось в памяти вспухшее позади его башки зловещее алое облачко. После подобного не выживают, не раз на войне видал.

Вернувшись к девушке – Соня по-прежнему была без сознания, но дышала ровно – набрал знакомый номер. Полковник ответил на третьем гудке, словно на часах и не было половины четвертого утра, и Краснов вкратце обрисовал ситуацию.

Отреагировал Геманов мгновенно:

– Ни в коем случае не отключай телефон и держи его при себе, сейчас отследим твое местоположение, – в динамике было слышно, как полковник, матерясь под нос, куда-то звонит и отдает короткие распоряжения. – Девушка серьезно ранена?

– Не знаю, но, похоже, да. Пуля вошла справа, ниже сис… э-э… груди, выходного отверстия не нашел.

– Я понял. Лейтенант, ты меня четко слышишь?

– Так точно, – никогда еще Василий так не радовался возможности отвечать по-уставному, без лишних, никому не нужных слов и подробностей.

– Хорошо. Тогда запоминай: оставаться там крайне опасно. Мы выезжаем немедленно, но доберемся до места не раньше чем через час. Это долго, Василий. Вас могут попытаться перехватить как дружки этого твоего Карася, так и заказчики похищения. Вторые – куда как опаснее. Ты машину сможешь вести?

– Постара… так точно, смогу. Наверное.

– Тогда грузи девушку и уезжай оттуда. Прямо сейчас! Только телефон не отключай, хорошо? Если случайно сбросишь вызов, набери меня еще раз. Действуй, танкист!

– Есть! – Краснов запихнул телефон в карман и, подняв девушку на руки, аккуратно уложил на широкое заднее сиденье. Сбегав в дом, закинул в багажник карасевскую сумку и чемодан, захлопнув пробитую пулями крышку. Оружие собирать не стал, ограничившись пистолетом, в обойме которого еще должны были оставаться патроны – не на фронте, чай! Усевшись за руль, захлопнул дверцу, закрывшуюся на удивление мягко, почти бесшумно, и сосредоточился, пытаясь воспользоваться памятью Захарова. И, выругавшись, яростно ударил ладонями по обтянутой каким-то мягким материалом шоферской баранке: память десантника, столько раз выручавшая его сегодня, на сей раз упрямо молчала.

– Ключ зажигания, – раздался с заднего сиденья слабый голос пришедшей в себя девушки. – Справа под рулем должен быть. Поверни…

– Сонечка! Милая…

– Делай, что говорю. Дальше сам вспомнишь. Только ворота сначала открой…

Матеря себя последними словами – кретин, сам должен был догадаться! – Краснов выскочил из машины и распахнул массивные створки. Уселся обратно, повернув воткнутый в гнездо под рулем ключ, один из нескольких, насаженных на серебристое кольцо с каким-то непонятным пластмассовым брелком с парой разноцветных кнопок. Под капотом немедленно зарычал мощный мотор.

– Теперь езжай, Вась. Ты все вспомнишь, ты обязательно справишься. Давай, любимый, долго я не продержусь, очень больно, внутри все горит. Давай, Вася, с Богом…

Мысленно застонав, танкист собрался было снова долбануть по ни в чем не повинному рулю… и неожиданно понял, что следует делать дальше. Или, скорее, не понял, а вспомнил. Ведь все так просто – две педали, газ и тормоз. И ручка переключения скоростей… а, нет, в трофейной машине стояла автоматическая коробка передач, потому и педалей две, а не три. Так, сейчас разберемся…

Несколько раз судорожно дернувшись, машина выкатилась за ворота.

– Молодец, Вась. Я пока посплю немного, хорошо? – прошелестел сзади едва слышимый голос. – Ты, главное, езжай. Не бойся, мне уже почти совсем и не больно. Только спать очень хочется…

Автомобиль, снова дернувшись, застыл на дороге, куда Василий ухитрился вырулить со двора, даже не оцарапав лакированных бортов:

– Сонька, Сонечка, не надо! Не нужно, милая! Говори со мной, говори, слышишь?

– Хорошо… я буду говорить… сколько смогу… ты, главное, езжай… и это, Вась, фары-то включи…

Автомобиль несся по пустому в предутренний час шоссе. Впрочем, «несся» – это так, исключительно с точки зрения новоиспеченного водителя: выжимать больше восьмидесяти километров в час привыкший к совсем иным скоростям танкист просто не решался. Он и так-то старался особенно не глядеть в боковое окно – от мельтешения за стеклом начинала кружиться голова и к горлу подкатывал неприятный, вязкий и тошнотный комок. Соня то ли спала, то ли снова потеряла сознание: когда девушка вдруг замолчала, он остановил машину, выскочил наружу и, распахнув заднюю дверцу, бросился проверять, что с ней. Хоть растормошить ее и не удалось, но дышала Соня ровно, и пульс, пусть и слабый, прощупывался отчетливо. В конце концов Василий решил, что так, возможно, будет даже и лучше. Болевой шок, потеря крови и тяжелейший психологический стресс – жуткий коктейль, бороться с последствиями которого лучше во сне. Лишь бы сердце выдержало. Главное, поскорее добраться до своих… ну, в смысле, встретиться с полковником. Ох, быстрее бы!..

Словно отозвавшись на мысленный позыв, лежащий на правом сиденье мобильный, отключенный еще полчаса назад (у прежнего хозяина телефона попросту закончились на счету деньги, а перезванивать Геманов не стал, видимо, уже не было необходимости) запиликал очередную незнакомую Василию мелодию. Не отрывая взгляда от ветрового стекла – ну, реально ж страшно с такой безумной скоростью-то нестись! – танкист нащупал аппарат и, на миг скосив взгляд, чтоб не перепутать кнопки, принял звонок.

– Лейтенант, мы уже рядом. Через пару минут будет развилка, там пост ГАИ, такая двухэтажная стеклянная будка с буквами сверху, не ошибешься. Увидишь – сразу тормози, но близко не подъезжай, остановишься, где гаишник укажет. Как девушка?

– Жива, – сухо ответил Краснов, бросив взгляд на заднее сиденье. – Нужны врачи. Срочно.

– Все готово, – не менее сухо ответил полковник. – Не психуй. Держи себя в руках, танкист.

– Хорошо, – не сбрасывая вызова, Василий положил телефон обратно на сиденье, высматривая впереди обещанную двухэтажную будку. Ага, вот и она, над крышей горят здоровенные неоновые буквы «ГАИ». Вот только на достаточно широкой развилке, где сходились (или расходились, смотря с какой точки зрения смотреть) три ведущих к районным центрам шоссе, не было ни единой машины, кроме припаркованного под этой самой будкой бело-синего милицейского автомобиля с потушенной мигалкой.

Стоящий у края дороги милиционер лениво отмахнул светящимся полосатым жезлом: тормози, мол. Еще не до конца понимая, что происходит, Краснов послушно сбросил скорость, припарковывая автомобиль у обочины. Согласно памяти Захарова, именно так и положено реагировать на команду регулировщика. Кстати, там, в его времени, регулировщики тоже имелись. Правда, в основном женского полу и без подобных жезлов в руках, зато с двухцветными флажками. Один означал «вперед», второй – «стоп, пропусти колонну».

Ну, и где полковник с обещанными врачами и подмогой?! Ни машин, ни людей, только этот одинокий милиционер, равнодушно помахивающий своей черно-белой палкой. Что вообще происходит?

Шумоизоляция в трофейном авто была просто изумительная, Василий уже успел это оценить, пока ехал. Однако даже она не сумела полностью приглушить визг стираемых об асфальт шин: на пятачок перед ярко освещенной будкой автоинспекторов вырвались сразу два громоздких черных внедорожника – термин пришел в голову мамлея, словно сам собой: снова проявила себя память Дмитрия. Огромные, словно бронеавтомобили, сверкающие лакированными черными боками, с широкими колесами, свирепо рычащие мощными моторами… не авто, а сущие боевые машины, только пулеметов над крышей не хватает. И как это понимать?

Понимать, в принципе, ему и не пришлось, уж больно быстро завертелись последующие события. Сначала вяло отмахивающий светящимся жезлом милиционер вдруг резво рванул в сторону толстенного бетонного отбойника: такой не то, что из пулемета – из танковой пушки не враз прошибешь! Затем из распахнувшихся дверей джипов посыпались затянутые в черное фигурки: один, пять, восемь…

«Наши!» – радостно решил было Краснов, в следующий же миг уловив в происходящем некое несоответствие. Если это те, кого он ждет, то отчего они все с оружием, словно собираются штурмовать его авто? И где медики; где, в конце концов, сам полковник?

В это мгновение на крыше гаишного поста вдруг вспыхнули яркие прожектора, залив пространство мертвенно-белым светом мощных галогеновых ламп. Свирепо рыча дизелем, из-за правого откоса выбрался, с натугой перевалив крутой гребень и качнувшись на амортизаторах всеми своими четырнадцатью тоннами, доселе незаметный с дороги бронетранспортер. Взаправдашний армейский, восьмиколесный, камуфлированный, с приплюснутой круглой башенкой, откуда торчал ствол крупнокалиберного пулемета. Бронемашину Василий узнал сразу – «БТР-80», разумеется! Это еще что такое?!

Выехав на обочину и остановившись, бэтээр довернул башню и неожиданно дал длинную очередь, отнюдь не предупредительную, огненным жгутом хлестнувшую по обоим внедорожникам. Даже сквозь запыленное лобовое стекло Василий видел, как вылетают вынесенные тяжелыми четырнадцатимиллиметровыми пулями стекла и покрывается рваными пробоинами лакированный металл кузовов. Когда крупнокалиберная пуля весом почти в семьдесят грамм попадала в колесо, внедорожник смешно подпрыгивал на месте, тут же оседая на раненый бок. Черные фигурки вмиг плюхнулись на асфальт: по крайней мере, те, кто успел вовремя среагировать – нескольких отшвырнуло в сторону в состоянии, абсолютно несовместимом с жизнью.

«Ну, еще бы, – неожиданно злорадно подумал парень. – У нас подобные патроны только в противотанковых ружьях и использовались, танки жгли, а тут по жестянкам садят, да по людям…»

А со всех сторон уже бежали затянутые в камуфляж бойцы в незнакомых глубоких шлемах с прозрачными щитками-забралами, бронежилетах и с оружием. Пассажиров расстрелянных джипов без особых церемоний швыряли лицом вниз, утыкая в затылки стволы автоматов. Разоружали, отбрасывая оружие в сторону, торопливо обшаривали, выворачивая кармашки «разгрузок» и выдергивая из брюк ремни. С теми, кто пытался оказать хоть малейшее сопротивление, и вовсе не цацкались, в лучшем случае со всей дури угощая ударом приклада между лопаток, в худшем… Василий расслышал четыре выстрела и вовсе не был уверен, что стреляли в воздух. Наконец командовавший бойцами офицер вышел на дорогу и пару раз крутанул над головой раскрытой ладонью. Откуда-то из-за поста ГАИ вывернулось сразу несколько легковых автомашин и яркая, бело-красная карета «Скорой помощи». Ну, наконец-то!

Облегченно выдохнув, танкист распахнул дверцу, выбираясь из комфортного салона навстречу торопливо вышагивавшему по асфальту Геманову. Попытался встать для доклада по стойке «смирно»:

– Товарищ полковник…

– Отставить, все потом, – Олег Алексеевич кивнул вытаскивающим из фургона носилки медикам:

– Да быстрее же, забирайте ее!

И лишь затем повернулся к танкисту:

– Василий, а давай, я тебе потом все объясню? Не время сейчас, да и не место. Ты ж воевал, значит, должен понять: иначе было нельзя. Мы одновременно и вас, и этих уродов вели. Вот и решили совместить, так сказать, приятное с полезным. Понимаешь?

– Понимаю, – угрюмо буркнул танкист. – На живца, типа, ловили? А если б нас того…

– Ну, почти, – Геманов спокойно выдержал его взгляд. – Прости, лейтенант, но извиняться я не намерен. Ни сейчас, ни когда-либо в будущем. И виноватым себя ни в коей мере не чувствую. Хотя бы потому, что твердо знаю: все было под контролем, и вам с Соней ничего не угрожало. Помнишь того гайца… ну, регулировщика, – пояснил он, уловив на лице мамлея гримасу откровенного непонимания, – что вас затормозил?

– Который за каменюку спрятался? – фыркнул Краснов.

– Ага. Вот только за той, как ты выразился, «каменюкой» у него целый арсенал имелся, пулемет с лентой на двести пятьдесят патронов, да пара противотанковых гранатометов. И если б вы оказались в опасности, он бы прикрыл, пусть и ценой своей жизни. Неужели думаешь, что это и на самом деле был сотрудник автоинспекции? Нет, конечно, мой боец, только переодетый. Ну, а в целом? Что такое государственные интересы, ты, надеюсь, еще не забыл? То-то же…

– Извините, – стушевался танкист.

– Да ладно, брось, разве я не понимаю? Нервы у всех не железные, что у тебя, что у меня. Полагаешь, просто было организовать подобную операцию меньше чем за час? А ведь с твоего первого звонка немногим больше времени прошло. Спецназ-то родной по тревоге поднять – это одно, а вот тот же бронетранспортер организовать – совсем даже другое. Но получилось, сам видишь. Вроде бы даже неплохо вышло.

– Так эти… – запоздало догадался Краснов, мимоходом успев еще раз устыдиться собственному поведению.

– Ну, да, это как раз и есть группа захвата нанимателей этого твоего Карася. Точнее, была. Подозреваю, они прекрасно знали о том, куда ты едешь и на чем – как, впрочем, и обо мне. Мобильный определенно стоял на прослушке, вот они и попытались перехватить вас, прежде чем это сделаем мы. А может, и не только в телефоне дело, дом мог быть под наблюдением, или внутри остался кто-то, кто работал не только на Карася, – ты ж весь особняк, полагаю, не осматривал? Главное в том, что и моя, и их операция планировались в жуткой спешке, потому никакой гарантии успеха не было и быть не могло. Просто за мной, как ни крути, стоит государственная машина, а за ними… очень надеюсь, что вскорости я как раз и узнаю, кто стоит за ними. Так что, товарищ младший лейтенант, садись в мой автомобиль, и погнали в город. У меня дел не то, что невпроворот, а выше крыши. А тебе стоит выспаться. За девушку не волнуйся, теперь она в надежных руках, операционная готова, бригада хирургов и реанимационная тоже, сейчас мигом до города домчим, а уж там – как бог на душу положит. Но я отчего-то уверен, что все будет хорошо. Веришь мне?

– Как будто есть выбор, – буркнул Василий. – А можно мне с ней?

– Лейтенант, – голос Геманова закаменел. – Ты хирург? Или реаниматолог? И чем ты поможешь? Будешь ходить по коридору больницы и смолить одну за другой сигареты? Так в больницах ныне курить вовсе запрещено. Сказал же: девушка в надежных руках. А ты нужен мне. Сейчас важна любая мелочь, любой пустяк, который ты заметил, но не придал должного значения. К дому этого бандюка уже выехала оперативная группа, ребята знают, что делать. А мне важно то, что заметил ты. Ясно? Тогда бегом в машину, уезжаем отсюда.

– Так я там это, пострелял немного…

– Не проблема, сказал же, группа выехала. Приберут, если что. Мало ли, какие у бандитов разногласия случаются. Не поделили чего, да и схватились за стволы. Неважно, короче. Это уж точно не твоя проблема.

Вспомнив кое о чем, танкист кивнул в сторону брошенного автомобиля:

– Там, в багажнике, какой-то чемодан и сумка, Карась их с собой тащил, когда из дома драпал. Ну, я и прихватил, вдруг что ценное.

– Ого, а ты, смотрю, парень хваткий. Еще и трофеи приволок. – Геманов отдал одному из своих людей короткое распоряжение. – Молодец. Ступай в тачку.

Коротко кивнув, Краснов поплелся в сторону полковничьей автомашины, успев заметить, как фургон «Скорой помощи», врубив мигалку и сирену, рванул в сторону города. Плюхнулся рядом с водителем, место которого занял сам полковник. На заднем сиденье устроились двое молчаливых парней в полной боевой: камуфляж, каски, бронежилеты, забитые боекомплектами разгрузки и автоматы в руках.

Взревев мотором, явно не штатным, машина выехала на шоссе и поперла к городу со скоростью никак не меньше ста двадцати кэмэ – судорожно сглотнув, Василий торопливо уставился в лобовое стекло. Не хватало только, чтобы полковник заметил, что он боится быстрой езды!

– Товарищ полковник, я…

– Не сейчас, – отрезал Геманов, мазнув по лицу танкиста цепким взглядом. – Когда прибудем на место, тогда и доложишь. Пока одно могу сказать: ты все правильно сделал, молодец. Я и не думал, что сам справишься, да еще и столь быстро, а ты вон как, аж завидно. В спецназ тебе нужно, танкист, не иначе как, – полковник усмехнулся. – Пойдешь под мое начало? Нам такие, как ты, очень нужны.

– Если обратно не вернусь, то пойду, – абсолютно серьезно кивнул Краснов. – Я ж ничего, кроме войны, и не видел. Да и гражданской профессии у меня нет, танкист я. Вот на Соньке женюсь и пойду. Поди, чему и научат…

– Даже так? – смущенно пробормотал тот. – Уже и свадьбу спланировал? Серьезный подход, да… Ладно, ловлю на слове. В бардачке сигареты, хочешь – кури. Скоро приедем, там и поговорим. Все, объявляю режим радиомолчания.

Глава 4

Дмитрий Захаров, 1943 год

Как ни странно, но награду он все-таки получил, причем еще до конца недели. На третий день немногословный комбат вручил ему картонную коробочку с орденом Красной Звезды. К ордену полагалась еще медаль «За отвагу» (уже вторая, между прочим!) и представление на очередное воинское звание, пока, впрочем, не утвержденное в штабе фронта. Уже после, расписываясь в ведомости, Дмитрий узнал, что «отважные» медали получили и все танкисты, как его погибший экипаж, так и Иван с Серегой. Первые, разумеется, посмертно…

А вот про разведывательную группу Гвоздева ни слова сказано не было – что, впрочем, и понятно, мужики подчинялись совсем иному ведомству. И свои награды, пусть и посмертно, надо полагать, тоже получили.

Луганского он больше не видел, хотя и подозревал, что «звездочку» получил не без его участия: наверняка ведь орден прилетел ему на грудь именно за трофейный портфель. Когда подумал об этом, неожиданно поймал себя на мысли, что за два сорванных немецких наступления, помноженную на ноль разведгруппу и спасенный госпиталь могли бы всех наградить и посерьезней, но тут же ее, эту самую мысль, и прогнал. Не за побрякушки воюет, в конце концов! Он и двадцатилетним пацаном в вылинявшей «афганке» за идею воевал, а уж сейчас?

Да и парни, как наспех похороненные им в том памятном лесу, так и дравшиеся плечом к плечу в крайнем бою, тоже. Так что нечего и стесняться: как бы там ни было, командовал он, значит, и орден получил вполне заслуженно. А вот о том, что эта самая «звездочка» – уже вторая в его жизни, знать, определенно, никому не стоит. Смешно, кстати, вышло: номер второго полученного им ордена отличается от первого куда меньшим количеством цифр…

Награды обмыли тихо, собравшись после отбоя возле танка. Вскрыли банку американской тушенки, нарезали крупными ломтями вчерашнюю буханку хлеба и, бросив в кружку со спиртом орден и медали, пустили по кругу. Всё – молча, поскольку говорить просто не хотелось. Да и не о чем было особенно говорить. Ну, награда – и награда, война ж идет, как тут без наград обойтись? Обычное дело.

Больше всего медали радовался заряжающий, но, глядя на более опытных Захарова и мехвода, старался особо вида не показывать, хоть порой и выходило плохо. По крайней мере, скрыть периодически бросаемые на новехонькую «Отвагу» восторженные взгляды ему так и не удалось. Дмитрий с Иваном, понимающе переглянувшись, разумеется, сделали вид, что ничего не замечают. Потому что первая в жизни боевая награда – это… ну, это, в общем, очень и очень важно! И поймет эту самую важность только тот, кто побывал в реальном бою.

А утром страдающего легким похмельем Захарова снова вызвали в штаб, где комбат сообщил, что танк за номером «сто двадцать четыре» переходит под его командование. В соответствии с чем ему необходимо срочно подобрать недостающего члена экипажа, суть – стрелка-радиста, после чего принять взвод. Угу, именно так – и никак иначе. Впрочем, а чего он хотел? До его «попадания» Краснов был именно взводным, и неплохо себя показал в последних боях (десантник внутренне усмехнулся: ну, да, мы пахали, я и трактор!). Спасибо, хоть роту сразу не дали, иначе куда б он без опыта-то? Школа славных советских воздушно-десантных войск и опыт горной войны – это, безусловно, сила, вот только пользы от нее тут, в сорок третьем да на командирском сиденье «тридцатьчетверки», почти никакой. Одна надежда на память Краснова. Учился ж он чему-то в своем танковом училище, да и повоевать за два года успел неслабо. Так что будем надеяться, Захаров на его месте сделает не меньше, чем мог бы сделать младший лейтенант. А то, глядишь, и больше, мало ли как судьба повернется?

Заодно десантник получил и новое задание – пока еще не в качестве взводного. Ночью предстояло перегнать в расположение бригады отремонтированные танки, попутно сопроводив колонну из нескольких грузовиков. Штаб уже тоже сворачивался, собираясь убыть к новому ППД – никаких разъяснений не последовало, но Захаров понял, что бригаду перебрасывают подальше от линии фронта.

Откозыряв, Дмитрий, пригнувшись, выбрался из накуренной штабной землянки. Вот же курят предки, пипец просто! Нет, он тоже с самого Афгана дымил, лет после тридцати, впрочем, ежегодно безуспешно пытаясь бросить, но чтобы так?! Да еще и такое откровенное дерьмо, гордо именуемое в этом времени «отменным табачком»? И ведь не самосад шмалят товарищи командиры, а вполне себе фабричные папиросы. Некоторые, правда, предпочитают трофейные сигареты, немецкие или французские, но, с точки зрения человека двадцать первого столетия, избалованного щедро разбавленным селитрой, формальдегидом, свинцом и прочими канцерогенами[5] куревом, все равно излишне крепкие.

Стоя на пороге землянки, Захаров достал портсигар – последний подарок мехвода Балакина – и, отщелкнув крышку, выудил папиросину. Постучав картонной гильзой по крышке, сунул в рот, привычно уже смяв пальцами мундштук. Ухмыльнулся про себя: других критиковать легко, а вот когда самому подымить захочется, так ведь любое дерьмо в рот запихнешь!

Встрепенувшийся часовой закинул на плечо ремень карабина и поднес сложенные «лодочкой» ладони, внутри которых теплился огонек бензиновой зажигалки, сделанной из винтовочной гильзы:

– Пожалте, тарщ лейтенант.

Прикурив, Дмитрий благодарно кивнул, одарив бойца парой папирос. И неторопливо потопал обратно. Весь его невеликий экипаж ожидал возвращения командира возле входа во временно выделенную им для ночлега землянку:

– Здоров, командир, – мехвод протянул Дмитрию дымящуюся алюминиевую кружку. – На-кась, чайку дерни, поди, горло после разговора с комбатом пересохло? – и ухмыльнулся в усы. – Пей, я сахарку с запасом кинул, пока имеется. Правда, Серег?

– Угу, – согласился немногословный заряжающий. – Сладкий. Вкусно.

И, сделав из кружки шумный глоток, снова уставился в одному ему ведомую даль.

Поколебавшись пару минут, Дмитрий негромко сказал:

– Мужики, короче, дело такое. Теперь мы один экипаж, комбат распорядился. Осталось только радиста найти.

– Ну, а чо. Найдем, – механик затянулся самокруткой, окутавшись сизым махорочным облачком. – Есть у меня один знакомец из рембата, думаю, капитан отпустит, коль комбат добро дал. В рациях шарит – мама не горюй. Пулемета, правда, и в глаза не видел, но пользы-то от курсового, сам знаешь, командир. Диски менять научим, да на спуск жать тоже. А не попадет, так я гусеницами подправлю, – и, вновь усмехнувшись в усы, сделал солидный глоток чая.

– Яша зовут. И фамилия такая, необычная. Шнеерзон, короче. Ты как, командир, ничего против евреев не имеешь?

– Что? – на миг опешил Захаров. – А почему я должен что-то против них иметь?

– Ну, мало ли? – меланхолично пожал плечами мехвод. – Был у меня сержант, еще до того, как в рембат попал, так страсть, как их не любил. Погиб, правда, быстро да того… непонятно. А тебя я и не знаю толком. И Серега, вон, тоже не знает…

– Так, бойцы, – наконец-то врубился в тему Захаров, поднимаясь на ноги. – Верно говоришь, пора и познакомиться. Повоевали мы вроде бы неплохо, а вот времени друг дружку получше узнать не было, согласен. Короче, начну с себя. Младший лейтенант Василий Краснов. На фронте с конца лета сорок первого. Жив, как видите. Последние полчаса – комвзвода средних танков типа «три-четыре», которые нам, очень надеюсь, дадут. До того, впрочем, тоже был командиром взвода. Мой крайний экипаж в полном составе погиб несколько дней назад при отражении прорыва немцами линии фронта. Наша рота сумела их остановить, но выжил только я, так уж вышло. Всё.

Мехвод собрался было подняться следом, однако Дмитрий махнул рукой: «не нужно, мол».

– Ефрейтор Иван Фрунза. Бессарабский я. Аккерманского уезда, ежели по-старому. Молдаванин наполовину, по батьке. Когда в сороковом наши вернулись, меня как только не проверяли. И так, и эдак. «Энкавэдэ», все дела – кто ж виноват, что после империалистической все так обернулось? Мне тогда и лет-то было, одной рукой можно счесть. Ну, короче, сочли угнетенным классом, в Харьков отправили, на тракторный завод, благо профессия уже имелась. Там уж подучился тому-сему, освоился, наладчиком работал. А тут и фриц на нас двинул. Вот, примерно, так. Знаешь, лейтенант, как подумаю, что счас румыны на моей земле творят, так и ужраться хочется, в чистую жопу. А потом сесть за рычаги – и вперед. И чтоб не стрелять, чтоб гусеницами давить. Ну, ты давеча видал, как оно бывает, – и бросил смешливый взгляд в сторону смущенно потупившегося заряжающего.

– Ладно, понял я, – кивнул Захаров, про себя подумав: нет, ну что за издевка истории, а?! Сначала одессит Балакин, теперь – уроженец Аккерманского уезда, в его времени ставшего Белгород-Днестровским районом Одесской же области. И оба – механики-водители, кстати. Это что, прикол такой? Ему не понятный? Или… или так должно было быть?

– Серега, ну, а ты чего про себя интересного расскажешь? Нам теперь аж до самой Победы вместе воевать, так что давай, колись. А то напишешь чего похабного на стене Рейхсканцелярии, а мне потом за тебя краснеть.

– На чего стене? – искренне не понял заряжающий.

– Рейхстага. Ну, это в Берлине, там, где Гитлер от нас прячется. Неужто не захочешь на стене свой автограф оставить?

– Ну, я это… захочу, конечно… ежели фриц раньше не спалит…

– Неправильно мыслишь, Серега! Фриц нас спалит только тогда, когда мы сами к нему в прицел полезем. А вот ежели мы не полезем – то до самого Берлина и дойдем. Логику понимаешь? – встреча с земляком, пусть и проживавшим в доброй сотне километров от родной Одессы, настроила десантника на шутливый лад. Похоже, и механик со смешной фамилией Фрунза его понял:

– А чего ему понимать, ему главное – унитар не перепутать, верно, Сереж? Да об полик не уронить, взрывателем вниз!

– Все б вам шутить, Иван Федорыч! Нормально пихал да не ронял, вона скоко фрицев набили, нет разве? Кстати, мой первый бой! И медалю навесили, если б плохо пихал, глядишь, и не дали бы!

– Ладно, ладно, виноват, – ухмыльнулся в прокуренные желтоватые усы мехвод. – Вон, и лейтенант тоже себя виноватым чуйствует. Ты, Серега, лучше о себе чего расскажи.

– А чо рассказывать-то? – насупился тот. – С Воронежа я. Не с самого, правда, недалечко так, с полста кило´метров всего. Учиться поехал, в ФЗУ, а тут и война. Немец попер, ну, то да сё, а я ж не по месту жительства. Приписного и нету. Пока туда-сюда, спасибо, в рембат попал, руки-то у меня не с жопы растут, батя много чему обучил. А тута и бой этот. Ну и все. Товарищ младший лейтенант, разрешите обратиться? – совершенно неожиданно закончил свою спутанную речь заряжающий.

– Обращайся, – удивленно пожал плечами Захаров.

– Я не виноват, что меня тогда вытошнило. Товарищ ефрейтор ж не сказал, что фрица нужно ломом с катков выковыривать. А я, как кишки да прочее непотребство увидал, так и сблювал. Он с меня смеётся, а в чем я виноватый? Я мертвяков только в гробах и видал. Так что считаю, что ни в чем не виноватый. Вы ж теперь наш командир, вот и рассудите!

– Да что тут рассуждать? – искренне удивился десантник. – Привыкнешь еще. В первый раз всякое бывает. Насмотришься еще и на трупы, и на все остальное. На всех войны хватит. А ты, Иван Федорович, прекращай парня доставать. Думаешь, мне шибко приятно было?

– А я чего? – простодушно хмыкнул в роскошные «молдавские» усы механик-водитель. – Ладно, командир, проехали. Понял я все. Виноват, больше не буду. Так я это, за Яшкой сгоняю? Точно говорю, парень толковый, пригодится.

– Валяй, – Захаров присел на чурбачок, еще не успевший пойти на дрова, и передал механику опустевшую кружку. – За чаек спасибо, самое то оказалось. Что с танком?

– А что с ним может быть, он же только с ремонта? Заправиться, боекомплект получить – и можно воевать. Гусянку мы с Серегой еще вчера подтянули, пальцы кувалдочкой подбили. Нормально все.

– Вот и здорово. Тогда иди за этим твоим Яшей– радистом. Сегодня наше безделье и закончится.

Ближе к вечеру они вместе с еще несколькими отремонтированными танками и колонной из пяти грузовых машин выдвинулись в расположение бригады. Ехали, как и предписывал приказ, ночью, соблюдая максимальную светомаскировку, так что Дмитрий, послушав с полчаса сдавленный мат мехвода, вылез на башню, помогая тому ориентироваться – только не хватало съехать с дороги в какой-нибудь кювет. Впрочем, учитывая, что большую часть времени они двигались по узкой лесной дороге, особых шансов на подобное ДТП не было – почти как в том анекдоте: «Ну, и куда она с колеи денется?!». Конечно, сидеть на закраине люка и ловить в сизых облаках выхлопа впередиидущего танка едва заметные алые светлячки кормовых габаритов – то еще удовольствие, но не Сереге ж столь ответственное занятие поручать? Или заснет, сверзившись под гусеницы, или прошляпит момент, когда водила переднего танка – тьфу-тьфу, конечно! – ошибется и съедет с грунтовки.

Пару раз колонна и на самом деле останавливалась: сначала механик КВ то ли заснул на пару минут, то ли что-то намудрил с передачей и фрикционами, и сорокапятитонная махина сползла с дороги и заглохла, упершись бронированным лбом в комель могучей сосны и перегородив кормой и без того узкий проезд. Разумеется, сразу завести танк не удалось, и пришлось дожидаться, пока мехвод справится с проблемой.

Еще через час заглох один из идущих за танками грузовиков. Что такого важного он вез под наглухо зашнурованным брезентовым тентом, никто не знал, но по колонне немедленно передали приказ остановиться и ждать. Ждать пришлось довольно долго, однако старенький пятитонный «ЗИС» не внял мольбам копавшегося в моторе шофера, на которого очень обиженно взирал нервно куривший подле кабины немолодой сержант в фуражке с краповым околышем и бирюзовой тульей, и «Захара» пришлось взять на буксир одному из танков.

Пока стояли, десантник успел пару раз перекурить, потрепаться с Иваном и убедиться, что их новоприобретенный член экипажа, свернувшись калачиком, благополучно дрыхнет на неудобном сиденье. Еще перед выездом Фрунза объяснил, что Яков несколько последних дней спал всего по несколько часов в сутки, в авральном порядке занимаясь ремонтом радиостанций, а заодно и прочего электрооборудования. Пожав плечами, десантник посоветовал новенькому потуже затянуть шлемофон, не подключаться к ТПУ и отдыхать – если, конечно, сможет заниматься этим желанным для каждого солдата делом под рев танкового дизеля и нещадную тряску. Шнеерзон, как выяснилось, смог, отрубившись в первые же десять минут дороги…

На место добрались далеко за полночь. Заведя «тридцатьчетверку» под деревья, танкисты перекусили сухпаем и улеглись спать прямо в боевой машине. А на рассвете невыспавшийся и оттого злой Захаров уже принимал под командование обещанный взвод. Машины его не разочаровали: одна оказалась вовсе прямо с завода, вторая уже прошла пару боев, не получив при этом особенных повреждений. Экипажи порадовали еще больше – из восьмерых взводных танкистов необстрелянными были лишь трое, остальные уже успели повоевать. Что ж, неплохо, более чем неплохо! Ветераны – это всегда ветераны, теперь главное, чтобы его авторитета хватило на сколачивание надежной и сработанной команды. Хотя спасибо мамлею, насчет этого можно особо не переживать – уж кто-кто успел неслабо повоевать, так это Васька Краснов!

Познакомившись с экипажами и командирами остальных взводов роты, Дмитрий отправился разузнать насчет завтрака и осмотреться. Судя по всему, бригада разместилась здесь совсем недавно, но стоять собиралась явно не день-другой и даже не неделю. Прикинув в уме их нынешнее примерное расположение (карты у него, разумеется, не было, и Захаров всерьез подозревал, что не только у него), десантник мысленно хмыкнул: что ж, понятно! Примерно через два с небольшим месяца – начало Курской битвы. Или «Цитадели», ежели смотреть с противоположной стороны фронта. А пока, если не подводит память и его весьма скромные исторические познания, на Центральном и Воронежском фронтах наступила одна из самых продолжительных на этой войне оперативных пауз, которой суждено продлиться аж до июня. После мартовского немецкого контрнаступления и отхода наших войск из недавно освобожденных Харькова и Белгорода, обе стороны готовились к летним боям. Собственно говоря, именно благодаря успешному зимнему наступлению Красной Армии и не менее успешному контрудару вермахта и возник этот самый двухсоткилометровый выступ, впоследствии получивший знаменитое название «Курская дуга». И теперь и мы, и гитлеровцы копили силы для решающего сражения.

Ну, а тот самый внезапный немецкий прорыв, ставший его первым в этом времени боем и стоивший жизни экипажу и еще множеству отличных парней? Так стратегическая оперативная пауза в масштабах всего фронта отнюдь не означает, что противник не будет пытаться достигнуть определенных тактических успехов. Он, конечно, не большой спец в подобных вопросах, но примерно ситуацию понимает: допустим, вражеская разведка обнаружила в обороне слабину – и фрицы попытались «вбить клин» на этом участке, стремясь хоть ненамного, но отжать линию фронта на восток. Упрощенно, конечно, но примерно так. Или просто решили прощупать оборону, что тоже вариант.

А вот о том, что происходит на других фронтах, Захаров, к своему стыду, помнил слабо – ну, говорил же уже, неправильный он «попаданец», неправильный! Ни ноутбука у него, ни особых исторических познаний. Вроде бы бои шли на Таманском полуострове и в районе Кубани, где советская авиация стремилась завладеть инициативой в воздухе[6], и на Кавказе. Что он еще знает? Ну, в смысле, помнит? В конце зимы – начале весны прошла Краснодарская операция, наши отбили город и вытеснили фрицев на Таманский, где те и просидели до сентября, после чего эвакуировались в Крым. Ну, да, трудно не запомнить: кто из его поколения не слышал про «Малую землю»[7]? Хоть про Литературно-брежневскую, хоть про песенную, хоть про настоящую, где меньше трех сотен бойцов героически держали оборону крохотного плацдарма с февраля по сентябрь.

Но вот что происходило на остальных фронтах, Дмитрий, как ни напрягал память, вспомнить так и не смог. Похоже, ничего особенно важного: все, так или иначе, ждали исхода летнего противостояния. Это уж после «коренного перелома» пойдет: в начале ноября освободят Киев, в январе сорок четвертого – снимут блокаду Ленинграда, весной очистят от коричневой мрази Крым и родную Одессу… ну, и так далее аж до самого победного мая.

С другой стороны, все это, конечно, здорово, но с его минимальным уровнем исторических знаний Дмитрий имеет все шансы рано или поздно попасть в какую-нибудь весьма нехорошую историю. Потому просто жизненно важно получить сведения о событиях этой весны. Только как это сделать? Не пойдешь же к комбату или политруку с подобным вопросом? Мол, а расскажите, как там мы фрица бьем, а то я после контузии подзабыл малость? Даже не смешно. Тогда уж лучше сразу к товарищу Луганскому, смершевец его хоть лично знает. Ага, очень смешно…

Нет, излишнего интереса проявлять нельзя, иначе и к нему тоже проявят излишний интерес, причем довольно быстро. Блин, и память Краснова, как назло, молчит: похоже, политинформации Васька не любил и слушал вполуха. Хотя, возможно, личному составу просто не доводили никакой конкретики, а из ежедневных сводок Совинформбюро, прошедших не один уровень цензуры, много ли узнаешь? Кстати говоря, а вот и нет, про сводки – это он правильно вспомнил, нужно будет послушать. Поскольку он – в отличие от всех остальных в этом времени – как раз умеет читать между строк. Послезнание, все дела, ага… Ладно, с этим понятно: нужно потихоньку разузнать, как тут происходит ознакомление с новостями с фронтов – и вообще.

Задумавшись, десантник едва не врезался в немолодого усатого сапера, вместе с напарником тащившего на плечах свежеотесанное бревно.

– Кудыть, бл… – рявкнул было тот, но, разглядев знаки различия, умерил бас. – Простите, тарщ младший лейтенант, виноватый, не разглядевши. Только что ж вы, не глядучи-то, претесь? Чай, не по прошпекту с барышней гуляете.

– Это ты извини, старшина, задумался. Табачком угостишься? – Захаров достал портсигар.

– Куда ж мне курить, с эдакой-то мудой на плече, – хмыкнул тот в усы, хитро сверкнув глазами. – Но, ежели не жалко, то вы, тарщ командир, мне папироску-то вона за ухо пихните. Перекур будет – подымлю, да вас добрым словом вспомню. Еще и с напарником, с Кольшей вона, поделюсь, – и снова усмехнулся. – А то у нас одна махра да газетки.

Намек Дмитрий понял и вытянул из портсигара две папиросины:

– Держи, старшина.

– Вот и благодарствую, командир, – внезапно перешел на неуставной язык сапер. – Сразу видно, тилихентный человек, намеки понимает. И медали на груди сурьезные. Ну, мы потопали.

Проводив взглядом словоохотливого «стройбатовца» – угу, блин, именно стройбатовца! За языком следить нужно, вот что, уж сколько раз себя на подобном ловил! Еще бы «всошником»[8] его обозвал, идиот! – десантник двинулся дальше, размышляя над тем, что бригада, определенно, обустраивается всерьез и надолго. И землянки по всем правилам инженерного искусства строят, в три наката, и капониры для танков роют. А вон там, за кустами, определенно зенитная батарея развертывается, тоже позиции готовят. Похоже, командование и на самом деле надеется, что фрицы отсюда их до самого лета не вытурят. Что ж, хорошо, если б так!..

Глава 5

Василий Краснов, полковник Геманов, недалекое будущее

Автомобиль остановился возле величественного трехэтажного здания, занимавшего добрый квартал, да еще и заходящего левым и правым крылом на соседние улицы. С высоченными, во все три этажа, колоннами перед главным входом и неизменными вечнозелеными елями перед фасадом. Или пихтами? Поди их отличи друг от друга, эти ёлки…

Отчего-то Василий сразу понял, что самая могущественная организация страны – а что может быть могущественней государственной безопасности, собственно?! – может и должна размещаться именно здесь. Уж больно здание оказалось узнаваемым. Если б танкист Краснов чуть больше разбирался в истории и архитектуре, то наверняка узнал в возвышавшейся перед ним домине типично сталинский стиль. Очень уж монументальным выглядело трехэтажное здание из гранита. Недотягивало, конечно, до знаменитого дома на Лубянской площади, того самого, что некогда принадлежало страховому обществу «Россия», но и недалеко от него ушло. И чем-то даже напоминало. Гранит, бетон, толстенные стены, высокие, но узкие окна – и прочая монументальность. Впрочем, сравнение выходило довольно сомнительное: здание московского НКВД-МГБ-КГБ строилось как раз задолго до прихода к власти большевиков.

– Впечатляет? – усмехнулся Геманов. – А знаешь, я специально к главному входу подъехал, чтобы ты оценил. Вообще-то проще было через ворота сразу во внутренний двор. Впрочем, не страшно, ножками прогуляемся. И как тебе? Вижу же, что оценил. Еще при товарище Сталине строилось, то бишь на века.

– Впечатляет. Оценил, – сухо ответил танкист, и полковник чуть смущенно хмыкнул, неожиданно подумав, что подобный стиль общения не совсем соответствует моменту:

– Не дергайся, товарищ самый младший лейтенант, Соня твоя уже наверняка на операционном столе. И от нас с тобой сейчас ровным счетом ничего не зависит. Врачи у нас хорошие, отличные даже. Пойдем.

Краснов лишь пожал плечами: мол, пойдем, так пойдем…

– Чайку хочешь? – повесив на спинку кресла пиджак, Олег Алексеевич вопросительно взглянул на танкиста. – Или, может, кофе? В принципе, могу и чего покрепче налить, ты как?

– Чаю вполне достаточно, – сухо ответил Краснов, все еще не до конца определившийся, как себя следует вести. С одной стороны, он, определенно, у друзей, которым можно всецело доверять: ну, а как, скажите, можно не доверять целому полковнику госбезопасности, который еще и практически спас от смерти и его самого, и его невесту?! Но вот с другой? С другой – Василий, как ни старался, никак не мог отделаться от ощущения, что в любой момент его могут препроводить из этого уютного кабинета в совсем иные места, наверняка расположенные несколькими этажами ниже. Ну, не может же у местного НКВД не иметься собственного следственного изолятора? И там уж разговор пойдет совсем иной… Нет, разумом-то он прекрасно понимал, что все это несусветная чушь и глупости; органы государственной безопасности – на то и органы государственной безопасности, чтобы заниматься исключительно теми, кто на самом деле представляет угрозу для страны, но…

Да еще и Соня, которая сейчас, если полковник не врет, лежит на операционном столе. Просто голова кругом…

– …чай, говорю, бери, или мне вечно над тобой стоять? – отвлекшийся от своих мыслей лейтенант увидел перед собой Геманова с подносом в руках. Ох, ничего ж себе, как это он ухитрился за несколько минут чай-то заварить?! А, наверное, у него в кабинете тот самый волшебный электрочайник, о котором он слышал в рекламе, но так и не увидел.

– Спасибо, – смущенно пробормотал мамлей, торопливо хватая чашку. Обжегся, разумеется, чай был и в самом деле кипяточный. Но пах весьма ароматно.

Непонятно отчего тяжело вздохнув, полковник подтянул к себе ближайший стул и уселся на него верхом, лицом к изогнутой спинке:

– Слушай, Краснов. Давай уже наконец определимся и раз и навсегда решим все наши проблемы. А то, сам видишь, как-то по-дурацки выходит: когда припрет, ты действуешь, словно настоящий фронтовик, а в другой ситуации ведешь себя, прости, словно влюбленная барышня. Сам посуди, и тогда, в парке, и в доме этого бандюга ты работал, словно матерый спецназовец. Не сомневался, не жевал сопли, а просто делал то, что должен был сделать. Ломал челюсти или убивал, если уж напрямоту. А сейчас на тебя смотрю – словно другой человек. Может, примешь граммов двести коньячка да выспишься? В этом дело?

– Нет, пить не буду, – поставив курящуюся ароматным паром чашку на журнальный столик, Василий помотал головой. – И спать не стану тоже.

– Все-таки из-за девушки? – склонив набок голову, Геманов смерил его внимательным взглядом. – Не понимаю, ты что, впервые влюбился, что ли? У тебя что, до нее никого… – и внезапно осекся, напоровшись на взгляд Краснова.

– Вот же, блин… ты прости, лейтенант, просто у нас тут немного другие нравы. Я, хоть и из другого поколения, но тоже сразу не въехал. Так все дело в Соне, получается? Она ж у тебя первая, выходит?

Немедленно покраснев, Василий неопределенно пожал плечами.

– Ясненько. Да уж, теперь понимаю твои чувства. Ладно, пей чай, и печенюшки бери, все равно пока больше нечем тебя покормить, буфет только через три часа откроется. Я сейчас. – Полковник придвинул к себе телефон и, сверившись с записной книжкой, потыкал в клавиши, набирая номер.

– Коля? Да, я. Докладывай. Уже? Да, понял. И что говорят? Ага, ясно. Ну, добро. Как выйдет из наркоза, набери меня, все равно спать не буду. Все, отбой.

Положив трубку, Геманов несколько секунд разглядывал напрягшегося, словно хрестоматийная струна, танкиста, затем улыбнулся:

– Расслабься, лейтенант, похоже, везучая твоя невеста. Операция прошла успешно, ничего особенно страшного там не было. Пуля перебила седьмое ребро, прошла сквозь нижнюю долю легкого и застряла в позвоночной части пятого. Позвоночник не задет, пулю удалили. Угрозы для жизни нет, внутреннего кровотечения и пневмоторакса – тоже. Через пару деньков переведем девушку в нашу закрытую больничку, до этого она будет под охраной. Родителям сам сообщу, придумаю что-нибудь убедительное. Да им, собственно, сейчас и не до нее особо, как я понимаю. Доволен, танкист?

– Так точно, товарищ полковник! – вскочивший со стула Василий, едва не перевернувший при этом столик, с трудом сдерживался, чтобы не начать улыбаться. Не сдержался, конечно:

– Спасибо, Олег Алексеевич! Вы даже не представляете, как вы…

– Отставить, лейтенант. Сядь, – буркнул тот, пряча улыбку и поднимаясь на ноги.

Поставив перед Красновым стакан – самый обычный, граммов на двести с прицепом – набулькал туда соответствующее объему количество коньяка из хранившейся во встроенном в стену сейфе бутылки. – А вот теперь пей. Залпом. Считай, что это лекарство. И ступай спать. Сейчас от тебя пользы – ноль, зато под руку лезть определенно станешь, а мне оно не нужно. Вон, видишь дверь? Там комната отдыха, ложись на диван и дрыхни, пока не разбужу. Часа четыре тебе точно дам, а уж там – как получится. Понятно?

Краснов молча кивнул.

После того как он узнал, что с Сонькой все в порядке, парень был готов выполнить любой приказ полковника: сказал бы из окна выпрыгнуть – удивился б, конечно, но сиганул. И потому он молча выцедил коньяк, запив подостывшим чаем, попросил сигарету – и двинулся в указанном направлении. На то, чтоб закурить, сил уже не хватило: едва добравшись до узкого дивана, застеленного клетчатым пледом, Василий мгновенно заснул, несмотря на льющийся сквозь неплотно зашторенное окно солнечный свет.

Проводив взглядом покинувшего кабинет танкиста, Олег Алексеевич грустно усмехнулся и, дождавшись, пока тот закроет за собой дверь комнаты отдыха, потянулся к телефону. Набрав знакомый номер, дождался соединения с мини-АТС и ввел три дополнительные цифры. Трубку взяли после второго же гудка:

– Полковник Логинов слушает.

– Здоров, Толич!

– О, кого я слышу! Приветствую, Алексеич. Полагаю, сразу к делу? Вчерашние материалы я получил, будем пробивать. Но что-то мне подсказывает, что ты не потому звонишь? Есть новости?

– Представь себе, есть. И неплохие, учитывая вчерашние события, – не отрывая трубки от уха, Геманов прикурил сигарету и подвинул поближе наполовину забитую окурками пепельницу. С удовольствием затянувшись, откинулся в кресле, вытянув под столом ноги и почти физически ощущая, как понемногу уходит напряжение последних суток. Сейчас бы коньячку тяпнуть, но пить с утра – определенно моветон. А работы впереди – мама не горюй.

– Наш фигурант нашелся. Сам. Сейчас дрыхнет у меня без задних ног, я его коньяком от греха подальше напоил. Не поверишь, но он сам от этих уродов отбился, накидав кучу трупов. Собственно говоря, если не врет, то всех, кто там был, и завалил. Как оперативники и группа зачистки отработают, расскажу подробней, но повода не верить парню не вижу. Как тебе?

– Не слабо, весьма не слабо. Думаешь, память Захарова помогла?

– Практически уверен. Хотя, как я понимаю, тут все немного сложнее. Его собственный боевой опыт – парень-то с первых месяцев на войне, я и представить боюсь, сколько он всякого разного там повидал – плюс боевые рефлексы нашего воина-интернационалиста.

– Погоди, Алексеич, я ж практически ничего не знаю! Давай хоть коротко, но по порядку. Кто они вообще такие?

Геманов скривился, словно собеседник мог видеть его гримасу:

– Ничего интересного, похоже – откровенные бандюки, некий центровой блатной с погонялом «Карась» со своими шестерками. Насколько понял, их разыграли полностью втемную. По крайней мере, именно так нашему танкисту и удалось вырваться: когда он обрисовал главарю его нынешнее положение, тот вполне ожидаемо задергался и начал совершать ошибки. Чем Краснов и воспользовался.

– Олег, погоди. Не находишь, что слишком уж сложно для простого танкиста из сорок третьего?

Полковник несколько секунд молчал: откровенно говоря, его и самого подобные мысли посещали. Впрочем, ответил он достаточно твердо:

– Не-а, Толич, не нахожу. Теперь не нахожу. В свете вновь открывшихся обстоятельств, ага.

– Ты о чем? – искренне удивился Логинов. – Поди, еще чего накопал? И всего за одну ночь?!

– Угу, накопал. Полной лопатой. Тут, понимаешь ли, какая штука случилась… короче, танкист наш не только ухитрился всерьез втюриться в ту девчонку – ну, я тебе рассказывал, – но она с ним еще и переспала.

– Ты местоимения, часом, не перепутал? Кто с кем там у тебя переспал?!

– Не перепутал, Толич, в том-то и дело. Мне б раньше догадаться, старому дурню, да заранее ситуёвину просчитать. Так ведь нет, не учел разницу в возрасте, воспринимал его как сорокалетнего с лишним мужика, а ему-то всего двадцать лет. Влюбился он, вот в чем проблема. Да еще и первой она у парня оказалась. Понимаешь теперь?

– Теперь – да, – помолчав, ответил собеседник. – Вот так ни хрена себе. Похоже, наши всё на свете знающие аналитики с прочими штатными психологами облажались по полной…

– Так и я о чем? Знать бы заранее. Ладно, что уж теперь. Завтра я его спецрейсом отправлю в Москву, встретишь.

– А с девушкой как быть?

– А что с девушкой? Как только состояние позволит, отправлю следом. Разместишь вместе с Красновым на объекте, здесь ей всяко делать нечего, пусть там и долечивается. Кстати, Толич, а насчет заказчиков похищения ты ничего спросить не хочешь?

– …?

– Ну, согласись, я тебя уел, а? Нет, ну, согласись?

– Ладно, хрен с тобой, один-ноль. Неужто еще что-то раскопал?

– Представь себе. И даже немного сверх того: пятеро «торпед» заказчика у меня в подвале, еще трое в больничке. Пытались перехватить Краснова по дороге, когда он драпал с карасевской малины на угнанной тачке, но я им приготовил небольшой сюрпризец. Если что, сразу предупреждаю, цацкаться даже не собираюсь, накачаю фармакологией по самые брови, мигом все выложат. У меня еще от силы часа три-четыре, затем главный фигурант начнет рубить концы. Согласен?

– А что, есть выбор? – хмыкнула телефонная трубка. – Как говорили в том старом фильме, «куй железо, не отходя от кассы». Давай, действуй. Если что, помощь получишь в любом объеме, хоть официальную, хоть неофициальную. Постарайся взять их за яйца, Алексеич, когда-то у тебя неплохо получалось.

– Да уж постараюсь, самому, знаешь ли, до усрачки интересно, кто ж это в моей стране считает себя самым крутым. Хоть и подозреваю, кто…

– Думаешь, снова наши заклятые друзья из-за океана?

– Знаешь, можешь считать меня параноиком и жутким ретроградом, но именно так я и думаю. Заказчик определенно не отсюда. Вопрос только в том, разделяет ли нас с ним океан…

– Э-э, ты что, подозреваешь наших больших восточных соседей?

– А ты нет? Знаешь, я, например, как-то не слишком уверен. Самое опасное, товарищ полковник, оказаться в плену старых и привычных догм и стереотипов начала-середины «нулевых» годов. Нет, оно, разумеется, удобно, привычно и комфортно: империя зла, мировой цербер, Югославия, Афганистан, Ирак, Сирия – и так далее по списку, но… как бы не проглядеть новой угрозы. А она, сам знаешь, есть.

– Уверен?

– Толич, издеваешься? В чем я сейчас могу быть уверенным?! Сам понимаешь, даже если расколю пленных боевиков до донышка, вовсе не факт, что они знают, кто истинный кукловод! Даже наверняка не знают и знать не могут. Мне главное сейчас ниточку ухватить и потянуть аккуратненько. Если срастется, так у меня группа захвата в полной боевой ждет, сразу в гости и поедем. Просто вот свербит что-то, зудит… Короче, ладно, к вечеру сброшу всё, что буду иметь на тот момент, а уж ты, душевно прошу, начинай прямо сейчас рыть в обоих направлениях, так сказать, и на восток, и на запад. А заодно держи в голове и третью вероятность, большой такой островок в Атлантическом океане, над которым никогда не заходит солнце, хорошо? Мы ж с тобой почти ровесники, потому жуть как не хочется перед самой пенсией сесть в большую и холодную лужу.

– Ладно, я понял. Как будет инфа – сбрасывай по основному каналу. Спецрейс обеспечу, ни разу не проблема. Удачи!

– И вам не кашлять, – аккуратно, словно боясь повредить, положив телефонную трубку на рычаги, Геманов яростно растер в пепельнице окурок. Поднявшись из кресла, заходил по кабинету, бросая косые взгляды на настенные часы. Пора? Пожалуй, да. Пора.

Вернувшись к столу, набрал короткий внутренний номер:

– Вадим? Все готово? Добро, начинайте. Я сейчас буду.

Осторожно приоткрыв дверь в комнату отдыха, полковник несколько секунд глядел на раскинувшегося на узком диванчике танкиста, оглашавшего небольшое помещение гулким храпом. Спишь? Вот и отлично. Спи. А у меня свои дела, о которых тебе знать вовсе не обязательно…

Выйдя из кабинета – сидящий на стуле возле двери спецназовец в бронежилете и с автоматом в руках дернулся было, но был остановлен жестом полковничьей руки – Олег Алексеевич быстрым шагом двинулся к лифтам. Свободная кабина распахнула перед ним серебристые двери.

Проводив взглядом убывшее по своим секретным начальственным делам начальство, спецназовец воровато вытащил из карманчика разгрузки припрятанный мобильник и продолжил игру. До окончательной победы ему оставалось пройти всего-то пару уровней…

Большой Фонтан, два часа спустя

– «Первый» – четным номерам. «Водовоз» на подходе, готовность шестьдесят секунд. Выдвигайтесь. Нечетным – блокировать район, контролировать периметр. Всем оставаться на связи, эфир не засорять. Работаем.

Неприметный микроавтобус с надписью «круглосуточная доставка очищенной питьевой воды» на лакированном борту припарковался напротив двухэтажного особнячка. Судя по отделанному диким камнем высокому забору, поверху увитому декоративным плющом, кованым воротам и расположенной возле калитки будочке охраны, хозяин дома особенно не бедствовал. Или совсем не бедствовал, если прикинуть, сколько стоит не столько сам дом, сколько земля в этом районе, расположенном в десяти минутах ходьбы от моря.

Из кабины неторопливо выпрыгнул курьер в балахонистом комбинезоне с логотипом фирмы на спине, ленивой походкой обошел фургон и, распахнув задние дверцы, спустил на выстеленный итальянской плиткой тротуар пару двадцатилитровых баллонов очищенной воды. Вытащив из кармана пачку сигарет, сунул одну в рот, однако закуривать не стал, видимо, решив сначала покончить с заказом. Мельком взглянув на развернутые циферблатом к запястью наручные часы, курьер подхватил баллоны, вразвалочку подошел к калитке и, поставив ношу на землю, нажал кнопку звонка. На расположенную над входом видеокамеру он даже не посмотрел, скрывая лицо под козырьком фирменного кепи.

В крохотном окошечке, тем не менее забранном частой решеткой (уж не для того ли, чтобы никто не попытался пропихнуть внутрь гранату?), появилось лицо охранника. Не удостоив курьера особым вниманием, он тщательно оглядел в обе стороны видимый из будки кусок тихой узенькой улочки, спускающейся к самому морю, и исчез. Дожидаясь, пока отопрут дверь, доставщик воды равнодушно скользнул взглядом вдоль улицы, по которой неспешно катил еще один микроавтобус, на сей раз черный, с тонированными стеклами и отчего-то приоткрытой сдвижной дверью.

Магнитный замок глухо щелкнул, и дверь бесшумно провернулась на смазанных петлях. Стоящий в проеме охранник, взглянув на бутыли, вопросительно поднял брови:

– Вроде ж на сегодня заказа не было? Мне ничего не передавали. Да и рановато что-то приехал, обычно воду к обеду привозят

– А я знаю? – равнодушно пожал плечами курьер. – Мое дело маленькое, воду привезти да оплату взять. Заказами девчонки-операторы занимаются, может, и напутали чего. Я за них не ответчик.

Уловив боковым зрением, что микроавтобус уже метрах в десяти и боковая дверь начала раскрываться на всю ширину, он сделал крохотный шажок вперед:

– Так что, берешь? Если нет, придется отказ подписать, за бензин с меня спросят, не с тебя, – и пихнул ногой правый баллон, отчего тот с глухим стуком перевернулся набок, на долю мгновения отвлекая охранника.

Взгляд того мазнул по баллону, и в этот момент «курьер» нанес ему под подбородок короткий мощный удар костяшками пальцев. Отпихнув в сторону ставшего безопасным бугая, который в ближайшие пару минут не то что оказывать сопротивление – дышать-то нормально не сможет, он метнулся за угол, скрывшись внутри караулки. Короткая возня внутри, сдавленный крик, переходящий в хрипение – и разблокированные с пульта створки начали неспешно распахиваться.

Из притормозившего напротив входа микроавтобуса посыпались затянутые в камуфляж фигуры в глубоких «сферах-С» на головах, скрываясь в калитке и наполовину раскрытых воротах. Кто-то зацепил валяющийся на боку баллон, и тот покатился к бровке тротуара, задержавшись у поребрика. Закончив высадку штурмовой группы, автомобиль резко прибавил скорость, уносясь вниз по улице. Все заняло не более восьми секунд.

Вышедший из калитки «курьер» выплюнул сломанную пополам и так и не закуренную сигарету с изжеванным фильтром и, вытащив из кармана рацию, доложил:

– «Водовоз» – «Первому». Четные вошли. Снаружи чисто.

После чего подхватил оба баллона, забросив их обратно в фургончик. Казенное имущество предстояло вернуть, желательно в целости и сохранности. Девчонки из отдела кадров и так бурчали насчет того, что их на полдня без водички оставляют…

А штурмовая группа продолжала атаку. Разбившись на пары, спецназовцы за несколько секунд преодолели расстояние до дома, где разделились. Две боевые пары ушли в стороны, блокируя черный ход, дворовые постройки и ухоженный сад, четверо рванули к главному входу. Собак спецназовцы не боялись, зная, что выпускают их только ночью. Один из бойцов с ходу взбежал на высокое крыльцо, огороженное ажурными перилами, прикрепив в районе замка и скрытых петель заряды семтекса и воткнув в пластичную массу трубочки радиодетонаторов – выглядящая изготовленной из натурального дуба дверь на самом деле была, разумеется, бронированной. Спрыгнув вниз, он вместе с товарищами прижался к стене и нажал на кнопку крошечного пульта.

Рвануло. В ближайших ко входу окнах звонко лопнули стеклопакеты, осыпав прижавшихся к стене спецназовцев водопадами искрящихся на утреннем солнце осколков, по всей улице возмущенно взвыли на разные лады сработавшие автомобильные сигнализации. Тихая часть операции завершилась. Сорванная взрывом мощная дверь на какое-то мгновение замерла, будто размышляя, в какую именно сторону ей падать, и с грохотом рухнула внутрь затянутого дымом и кирпичной пылью холла, потянув за собой искореженную ударной волной дверную металлическую коробку.

Командир группы коротко отмахнул рукой, и внутрь помещения полетели две светошумовые «Зари». Ослепительно сверкнуло и сдвоенно грохнуло, вышибая остатки стекол в окнах первого этажа и заставляя сигнализации соседских авто заливаться вовсе уж истерическим воем. Не теряя ни секунды, бойцы спецподразделения рванули внутрь, выставив перед собой автоматы и прикрывая друг друга.

В затянутом дымом просторном холле отряд разделился – двое занялись зачисткой первого этажа, где могли затаиться боевики из личной охраны, еще двое бросились по широченной лестнице на второй этаж в поисках объекта захвата.

Вывернувшийся откуда-то сбоку охранник в заляпанной идущей из ушей и носа кровью футболке вскинул было пистолет, но тут же рухнул, отброшенный короткой очередью в упор. Второй из телохранителей, вооруженный помповым ружьем, стрелять не стал, попытавшись скрыться в одном из помещений. Вслед ему тут же полетела еще одна «Заря», на миг залив помещение светом силой в тридцать миллионов кандел. Спустя секунду после взрыва в дверном проеме появился один из спецназовцев, крест-накрест перечеркнув заполненное дымом помещение очередью, и лишь после этого забежав внутрь. Убедившись, что противник уничтожен, боец рванул в смежную комнату, продолжая зачистку этажа.

Второй паре удалось пройти большую часть лестницы, прежде чем затаившиеся на втором этаже телохранители, менее пострадавшие от акустических ударов, открыли по ним огонь. Едва «сферы» спецназовцев появились над уровнем пола, практически в упор ударили короткие автоматные очереди, расщепляя пулями дубовые балясины лестничного ограждения и выбивая из стен крохотные фонтанчики искрошенной «венецианской» мраморной штукатурки. Бойцам пришлось залечь, укрываясь за верхними ступенями. Стреляли из двух стволов калибром не меньше девяти миллиметров, и на таком расстоянии ни сферы, ни бронежилеты не могли гарантировать полной защиты. А использовать светошумовые или, тем более, осколочные гранаты они не решались, боясь навредить пока что не локализованному объекту захвата.

– Второй, Четвертый, в чем дело? – раздался в наушниках гарнитуры связи голос полковника Геманова, лично руководившего операцией. – Почему задержка? Теряем темп. Полторы минуты до завершения.

Выслушав объяснение, контрразведчик несколько секунд молчал, принимая решение:

– Разрешаю применение спецсредств. С «объектом» должно быть двое боевиков, полагаю, это они и есть. Работайте, только без фанатизма, себя не поглушите!

Перевернувшись на бок, один из бойцов вытащил из кармашка разгрузки последнюю «Зарю» и выдернул кольцо, разблокировав предохранительный рычаг. Запал хлопнул, и спецназовец, выждав две секунды, коротким броском отправил гранату в сторону противника, вместе с товарищем уткнувшись в пол, изо всех сил зажмурившись и раскрыв рот. Грохнуло, да так, что оба бойца на время практически перестали слышать: штатное расстояние для применения светошумовых гранат – порядка десяти метров, а сейчас «Заря» взорвалась на вдвое меньшей дистанции, да еще и в замкнутом помещении. Защитные наушники не выдерживали, и звуковая волна нещадно вдавливала в череп барабанные перепонки. Радовало лишь то, что противнику сейчас куда как хуже.

Толкнув товарища в плечо, он коротко дернул головой, и спецназовцы слаженно рванули вперед, преодолевая последние ступени и врываясь в затянутый сизым дымом коридор. Один из боевиков лежал у стены метрах в шести от лестницы и опасности уже не представлял: судя по характерному пятну на выстилавшем пол ковровом покрытии, «Заря» взорвалась чуть ли не в метре, после такого выжить практически невозможно. А если и выживет, то уже навсегда останется слепым и глухим инвалидом, страдающим от раскалывающих голову болей. Рядом валялся «хеклер-коховский» «MP-5K» калибром девять миллиметров. Второй «бодигард» пытался уйти, ощутимо пошатываясь и держась одной рукой за стену – видеть он, определенно, ничего не мог. В другой он все еще сжимал за пистолетную рукоятку точно такой же «kürz» немецкого производства. Отшвырнув ногой лежащий на полу пистолет-пулемет, спецназовец, не останавливаясь, дал ему в спину короткую очередь, бросившую противника вперед. Сбоку коротко треснул выстрел: товарищ выполнил контроль.

С этим все, осталось самое главное: найти и захватить «объект», по возможности не причиняя ему ни малейшего вреда. На самой короткой в истории их спецгруппы оперативке, едва ли продлившейся дольше двадцати минут, Геманов так прямо и сказал: охрана его не интересует, оружие применять сразу на поражение. С обслуживающим персоналом, если таковой обнаружится, поступать по обстоятельствам. Но вот объект, некто бизнесмен средней руки Сланцев Егор Викторович, фото прилагается, должен остаться живым. Полностью невредимым – в принципе, не обязательно, нелетальные травмы, в крайнем случае, допустимы. Но живым и способным давать показания – однозначно.

Поскольку никаких данных о конкретном местоположении Сланцева не имелось, а коридор от лестницы расходился в обе стороны, бойцы, обменявшись несколькими короткими знаками, разделились. Каждому из них, согласно доведенному перед операцией плану здания, предстояло осмотреть по две комнаты. Метнувший гранату боец двинулся направо, второй номер боевой пары – налево.

Подойдя к первой, если считать от лестницы, двери, спецназовец легко вышиб ее ударом ноги и ушел в сторону, укрываясь за косяком от вероятного огня. Мельком оглядел помещение – пусто. Похоже, спальня – широченная кровать, шкаф-купе во всю стену, столик с плазменной панелью, на которую такому, как он, предстояло копить как минимум год. Пусто. Работаем дальше.

Удар – и пленка под «благородное дерево» бесстыдно обнажила сверкающий скол современного пластика. Под весом конструкции трещина мгновенно доползла до косяка, и дверь отлетела к стене, едва не сорвавшись с петель – вряд ли хозяин особняка всерьез ожидал штурма спецподразделений. Ага, рабочий кабинет. Подстегнутое выброшенным в кровяное русло адреналином сознание не только оценивало картину в целом, но и фиксировало отдельные детали, на которые он в обычном режиме и внимания б не обратил: массивный рабочий стол с дюймовым монитором, кожаный диван у дальней стены, книжные полки… и хозяин особняка, локтевым захватом удерживающий перед собой миловидную девушку лет двадцати. К виску заложницы оказался приставлен пистолет – учитывая автоматы охраны, спецназовец ожидал увидеть нечто зарубежное, но ствол оказался самым обычным «макаровым». Интересно, кто она? Какой-нибудь личный секретарь – или просто случайная шлюшка, оказавшаяся не в том месте и не в то время?

– Еще шаг – и ей конец, – спецназовец не столько услышал – после взрыва «Зари» в ушах стоял противный писк, сквозь который едва пробивались транслируемые по внутренней связи невнятные переговоры, – сколько прочитал это по губам противника.

– Бросай оружие, или я убью заложницу! Бросай!

Противник стоял неграмотно, лишь частично прикрываясь заложницей, поэтому так и не опустивший автомат боец точно знал, что не промахнется. Полголовы открыто, расстояние – не более пяти метров. Да и пистолет он держит донельзя неправильно, уткнув куда-то под ухо, под таким углом на выжим спуска уйдет не меньше половины секунды, значит, он успеет выстрелить первым.

Проблема была в том, что его учили освобождать заложников, а не захватывать террористов живыми. Сейчас же все обстояло наоборот: живым должен остаться именно террорист. Поскольку целью операции был захват именно этого человека – ошибки быть не могло, его фото им и показывали перед выездом. Судя по словам полковника, этот человек – доверенное лицо или связной самого настоящего резидента иностранной разведки, и потерять его – значит провалить операцию государственной важности. Да и как стрелять, куда?

С другой стороны, противник ни разу не профессиональный террорист, сразу вряд ли выстрелит. И типаж не тот, и манера обращаться с оружием. А значит, главное сейчас – отвлечь, заставить дернуться, после чего уже можно бить и на поражение, нелетальное, как того и требует начальство. Например, из нижней партитуры, по ногам. Иного выхода все равно нет. Главное, чтоб сейчас никто в дверь не сунулся. Поехали…

– Не стреляй, убираю ствол, – боец старался говорить негромко, чтобы не спровоцировать, но выходило плохо: трудно шептать, когда сам почти ничего не слышишь. Пришлось демонстрировать свои намерения напрямую: спецназовец оторвал от плеча разложенный приклад и медленно отвел оружие в сторону, стараясь держать автомат таким образом, чтобы противник не видел его указательного пальца, так и не покинувшего предохранительной скобы. Конечно, стрелять, держа оружие почти горизонтально полу, не особенно удобно, но иного выхода нет. Главное, не нанести «объекту» летальных повреждений. А ноги у девчонки, если заденет, заживут… наверное.

И, более не сомневаясь, боец вытянул спуск до конца. Девятимиллиметровый «Клин» привычно трепыхнулся в руках, выплевывая в лицо горячие гильзы, и Сланцев, охнув, подломился в коленях, заваливаясь назад. Девушка истошно заорала, похоже, одна из пуль все-таки попала ей в ногу, но это уже не имело ни малейшего значения: рванувшийся вперед спецназовец выбил из руки противника пистолет и коротким ударом отправил его в забытьё. Оттолкнув подальше ставший безопасным «ПМ», он оттащил заложницу к стене и вытянул из кармашка разгрузки ИПП, потянувшись к раненой, уже благополучно потерявшей сознание от болевого шока…

Глава 6

Полковник Геманов, недалекое будущее

Зайдя в кабинет, полковник устало опустился в кресло. Хотя какое там «опустился», скорее уж, «грохнулся». Ну, или «рухнул». Которые сутки практически без отдыха, спал в сумме часа четыре, а ведь годы уже не те, увы. Он давно не тот неугомонный и непоседливый лейтенант КГБ СССР Олежка Геманов, вечно ищущий приключений на свою голову и прочие части тела.

Ну, что ж, вроде неплохо прошло, редко, когда удается взять «объект» подобного ранга настолько чисто. Перебитые пулями ноги, разумеется, не в счет, главное, голова не пострадала. Хотя, с точки зрения стороннего наблюдателя, наверняка оставленного резидентом, Сланцев пребывал в крайне печальном состоянии. Его вынесли из дома на носилках, с окровавленной головой, накрытого простыней, обильно пропитанной кровавыми пятнами. Торопливо идущий рядом спецназовец держал в руке подключенную к капельнице пластиковую емкость с физраствором, трубочка которой скрывалась под краем простыни (где она была наспех примотана к поясному ремню пленного). Кроме того, при погрузке в микроавтобус полковник достаточно громко выматерился в выключенную рацию, «сообщив абоненту», что операция практически провалена, поскольку жить объекту захвата осталось от силы минут пять. Если он все верно рассчитал, его тираду должны были услышать те, кому следовало. Просто обязаны были услышать, зря им, что ли, доллары платят?! Ну, или, допустим, фунты… а то и вовсе юани…

Экстренное потрошение начали еще в автобусе, перевязав раны и накачав пленного мощными обезболивающими (полковник предполагал, чем может закончиться операция, потому в салоне дожидались своего времени трое медиков с кучей препаратов, аппаратом искусственной вентиляции легких и даже портативным дефибриллятором на тот случай, если у «клиента» не выдержит сердце). Времени терять было нельзя: Олег Алексеевич прекрасно понимал, что теперь счет идет уже не на часы, а на минуты. Едва резидент узнает – а он, разумеется, узнает, не лох же, в самом-то деле, не мог не предвидеть подобного финала, – что его помощник захвачен госбезопасностью, немедленно запустит процедуру эксфильтрации. Станет рвать когти, проще говоря. И потому цацкаться со Сланцевым никто не собирался: если не расколется по дороге, начнет запираться, – значит, судьба. Придется переходить к вовсе уж серьезным методам дознания, после которых Егор Викторович рискует навсегда потерять психическое и физическое здоровье…

Раскололся, разумеется. Поскольку Геманов сразу обрисовал ему обе перспективы: или квалифицированная медицинская помощь, охраняемая палата в закрытом госпитале и статус свидетеля – или немедленное применение «сыворотки правды» и полновесные статьи «измена Родине» и «терроризм». Ну, и намекнул, разумеется, что, несмотря на отмененную высшую меру социальной защиты, во втором случае его дальнейшая жизнь окажется под большим вопросом, поскольку живым он своим нынешним хозяевам ни в каком случае не нужен. А защищать его после вынесения приговора госбез вовсе не собирается, и сколько он проживет на общей зоне – тоже большой вопрос. Скорее всего, ровно до того момента, как кто-то из «смотрящих» получит с воли соответствующую «маляву»…

Бизнесмен Сланцев – проведенная перед выездом проверка показала, что он и на самом деле имел небольшой бизнес, являясь совладельцем частной охранной фирмы – отсюда и недурственно вооруженные боевики в доме – оказался человеком адекватным и суицидальными наклонностями не страдал. Да и идейным, к счастью, тоже не был. Потому, наскоро обсудив гарантии, выложил все, что знал. К сожалению, не особо и много: как и предполагал полковник, фигурант, разумеется, был лично знаком с резидентом, которого знал под именем Нефедова Андрея Андреевича, и с готовностью сдал все точки встречи и соответствующие той или иной ситуации кодовые фразы вместе с телефонными номерами.

Однако где именно обитает «Андрей Андреевич», он понятия не имел. Можно было б, конечно, попытаться передать тому просьбу об экстренной встрече, но Геманов нисколько не сомневался, что это уже бессмысленно. Да и от полученных номеров мобильных особого толку не было, хотя полковник прямо из микроавтобуса и распорядился отследить активность телефонов. По большому счету, Сланцев даже не знал, какую именно мировую спецслужбу тот представляет – склоняясь при этом, что все-таки заокеанскую. Но с выяснениями не лез, конечно, прекрасно осознавая свое место. Да и размеры выплачиваемых в твердой валюте «гонораров» его вполне устраивали.

Пожалуй, единственной по-настоящему ценной информацией, за которую Геманов немедленно и ухватился, оказалось то, что всерьез увлекавшийся компьютерами и Интернетом Сланцев совершенно случайно ухитрился вскрыть основной коридор ухода вражеского агента. Угу, именно так – и никак иначе. Нет, он не был знаком ни с кем из других завербованных «помощников», не знал координат тайника с комплектом документов, понятия не имел об остальной части законспирированной агентурной сети. Просто однажды, получив от «Нефедова» флешку с очередным заданием (которую, разумеется, следовало отформатировать), он, исключительно из интереса, прогнал носитель через программу восстановления удаленных файлов. Полученным данным Сланцев особого значения не придал. Не придал – но на всякий случай запомнил, исходя из принципа, что лишней информации не бывает, зато денег она стоить может. Такой вот бизнес-подход, ага. И сейчас добросовестно выложил Геманову все, что запомнил.

Подав знак врачам, чтобы занялись пациентом, полковник перебрался в кабину и сделал пару звонков. Если все срастется грамотно, пожалуй, можно еще успеть. Разумеется, если это именно тот канал, по которому станет уходить некто «Нефедов А.А.». Если же нет? Ну, что ж, значит, игра продолжится дальше.

Закурив, полковник откинулся в кресле. Разбудить лейтенанта? Нет, на фиг нужно. Снова начнет путаться под ногами и всеми силами мешать, желая помочь. Пусть уж лучше спит, пока есть возможность. Вечером нужно устроить ему свидание с девушкой – все равно ж не отвяжется! – и отправить, от греха подальше, в Москву, к Логинову. Там он, всяко, окажется в куда большей безопасности, нежели здесь. А Соню он отправит чуть позже, как только девчонка станет авиатранспортабельной. Да, и не забыть связаться с ее родителями, матерью и отчимом, – Олег Алексеевич сделал пометку в блокноте. – Лишний шум определенно ни к чему. Кстати, отчима стоит на всякий случай проверить, какой-то он мутный. К текущим делам это, разумеется, никакого отношения не имеет, но так, на всякий случай…

Взглянув на часы, полковник потянулся к телефону: если все рассчитано правильно, именно сейчас он получит ответ на свой вопрос. Если господин – или кто он там? «мистер»? – «Нефедов» решится воспользоваться вскрытым каналом ухода, его ждет крайне неприятный сюрприз…

Таможенный пост возле села Паланка, административная граница с Молдовой

Агент восточноевропейского отдела MI-6 Джек Карповски нервно барабанил пальцами по обтянутому натуральной кожей рулю внедорожника, застывшего в автомобильной очереди к таможенному пункту. Нет, с нервами у агента все было в полном порядке, просто немыслимо раздражала нерасторопность украинских таможенников и погранцов. А ведь молдавские наверняка работают куда быстрее! Оно и понятно, республика одной ногой уже в Евросоюзе, еще в тринадцатом подписали ассоциацию с ЕС, вот и привыкают трудиться, как принято в цивилизованном мире!

Одно хорошо – об этом коридоре никто не знает. А те, кто знал, уже обживаются в лучшем мире – об этом он успел позаботиться перед отходом. Обидно, конечно, уходить столь резко, обрубая все концы – все-таки с девяносто третьего он вжился в местную реальность, став для нее практически своим, но, что поделаешь, с прямым приказом руководства не поспоришь, им всяко виднее. Раз рискнули столь глубоко законспирированным агентом, помнящим еще бандитские девяностые (а уж сколько потенциальных вербовок тогда было, вспоминать приятно: в те годы достаточно было показать сто баксов, – и «клиент» полностью твой, с потрохами, как говорят русские), значит, имели на то основания. Хочется надеяться, что оно того стоило.

Впрочем, если русским и на самом деле удалось отправить в прошлое психоматрицу современного человека, то да, наверняка стоило. Жаль, что основному фигуранту удалось уйти – кто б мог подумать, что местные спецслужбы еще способны на нечто подобное! Не стоило связываться с криминалом, ох, не стоило, весьма своеобразный народ: с одной стороны, за деньги мать родную продадут, с другой – при первой же опасности предадут, не задумываясь. Сланцев, конечно, попытался исправить ситуацию, поднапряг своих ребятишек из агентства, но и тут ждал облом. Откуда госбез узнал об операции, выяснить так и не удалось. Счет после захвата Сланцева шел, в лучшем случае, на часы, где уж тут выяснять.

Отправив соответствующее ситуации сообщение, агент принял решение немедленно уходить, не дожидаясь санкции руководства. В конце концов, все не столь и критично, фигуранта наверняка отправят в Россию, где найдется, кому им заняться. Пусть подключают Ленгли, у заокеанских партнеров тоже неплохая разведсеть, существующая с тех же самых памятных девяностых. Совместными усилиями, глядишь, чего и добьются.

Ну, а он сам? Ему пора уйти. Тихо и не хлопая дверью – истинно по-английски, да. Его рано или поздно вычислят, пусть не через Сланцева – наблюдатель доложил, что при захвате помощник получил тяжелые ранения и вряд ли выживет, – но вычислят. И что тогда? Раскусить капсулу с ядом, как в дурных шпионских боевиках про мистера Бонда? Не дождутся! С его знаниями Восточной Европы он принесет Королевству еще немало пользы, пусть уже и не в качестве работающего «на холоде» агента.

О, ну наконец-то! К машине неторопливо приближался затянутый в камуфляж украинский пограничник в сопровождении таможенника в синей форме. Похоже, волноваться не о чем: оба без бронежилетов и оружия, только у пограничника на поясе кобура, да и то сдвинутая так, что оружие сразу и не достанешь. Да и руки заняты папкой с какими-то бумагами. Просто чисто формальный досмотр, после чего его джип навсегда растворится на территории Молдовы. Вернее, Румынии, где на границе его уже ждут. Больше никаких таможенных пунктов и прочей никому не нужной ерунды. Три часа езды до Бухареста – и самолет, на который уже забронировано место в эконом-классе. Ну, а после посадки в Вене любые проблемы закончатся…

– Господин Ион Улгуряну? – пограничник взглянул в протянутый агентом молдавский паспорт с соответствующей въездной визой на территорию Украины, выбранный им для прохождения границы. Документ был самым настоящим – как, впрочем, и еще два паспорта, украинский и российский, надежно спрятанные в тайнике за обшивкой водительской двери. Сличив фотографию с оригиналом, офицер протянул документ таможеннику. На изучение водительского удостоверения он потратил еще меньше времени – мельком скользнул взглядом по фотографии и протянул следом за паспортом. – В гостях были? Домой возвращаетесь?

– Да, – кивнул поддельный «домнуле Улгуряну». – Навещал друзей в Одессе. Теперь домой, к семье.

– Удачной дороги, – лениво козырнув, погранец отступил в сторону, мгновенно потеряв к пересекающему границу всякий интерес.

– Оружие, боеприпасы, взрывчатые, токсичные, радиоактивные вещества, наркотики или сильнодействующие медицинские препараты, алкоголь и сигареты в недозволенных количествах провозите? – равнодушно-заученно отбарабанил сменивший коллегу таможенник, наклоняясь к опущенному тонированному стеклу водительской двери.

– Ни в коем случае! – искренне улыбнувшись, ответил Карповски, про себя подумав: «Неужели был хоть один случай, когда кто-то добровольно признался в провозе контрабанды?».

– Пожалуйста, выйдите из автомобиля и откройте дверь багажника, – не возвращая паспорт, тот отошел на достаточное для распахивания водительской дверцы расстояние.

– Простите? – «удивился» внутренне напрягшийся агент, незаметно протягивая руку под «торпеду», где в хитрых захватах покоился семнадцатизарядный «Глок». Одного движения достаточно, чтобы оружие оказалось в руках, патрон уже в патроннике, достаточно лишь вытянуть спуск. Вот только стоит ли?

– Но вон те машины, что стояли впереди, не досматривали? Нет, я, разумеется, не против…

– Досматриваем все автомашины, способные перевозить достаточный объем груза. Контрабанда, знаете ли, – офицер пожал увенчанными узкими погонами таможенной службы плечами. – Граница у нас тут не слишком серьезная, вот и возят что кому не лень. А в такой джип, как у вас, можно много чего напихать. Сигареты, например, или безакцизный алкоголь. Хотя обычно подобное как раз обратно везут. Так что, выходим?

– Без проблем, – снова улыбнулся Джек, разблокируя багажник и распахивая водительскую дверь. – Досматривайте, ничего незаконного не везу.

– Откройте, пожалуйста, сами. Так положено. Вы хозяин автомобиля.

– Хорошо. – Карповски начинал понемногу закипать. Не слишком ли много этот клоун с явно заметным пивным животиком на себя берет? Или… как раз не много? Пытается выманить его из кабины, опасаясь тайника с оружием? Нет, вряд ли. Слишком уж непрофессионально. С их точки зрения, куда логичнее предположить, что оружие при нем. Да и вокруг машины метров десять открытого пространства, никакая группа захвата скрытно не подберется. Наверное, и на самом деле ищут каких-то местных лохов-контрабандистов, на большее у местных все равно ума не хватит, только провозить через границу дешевое пойло или сигареты с пометкой «для третьих стран». Хотели б взять, просто шарахнули электрошоком или прыснули в кабину какой-нибудь вырубающей сознание химией. А раз так – значит, не захват; значит, уходит он чисто.

Обойдя запыленный джип с молдавскими, разумеется, номерами, агент распахнул дверь багажного отсека и отошел в сторону, позволяя таможеннику убедиться, что ничего запрещенного внутри нет. Две канистры, запаска, ящик с инструментами, двухместная палатка и спальник в компрессионном мешке. Последнее – может, и странный предмет для владельца подобного роскошного авто, но мало ли что? Вдруг он туризмом увлекается, или попросту любит повалять на лоне природы очередную снятую незадорого девчонку? Судя по штампу в паспорте, не женат, вполне имеет право. Да если б и состоял в законном браке, велика ли разница? В личную жизнь и таможня, и погранслужба лезть по-всякому права не имеет. Тем более что рядом с палаткой и спальным мешком обнаружился и чехол со складным спиннингом, так ни разу и не расчехленным. Рыбалку Джек терпеть не мог, но в качестве прикрытия всегда срабатывало на ура.

– Рыбку любите половить? – рассеянно осведомился таможенник, осматривая нутро багажного отделения. – Хорошее дело. Тут, на Днестре, рыбалка что надо. А то можно и на Турунчук скатать, и рыба идет, и места красивые. Закрывайте, – он отошел в сторону, позволяя Карповски опустить массивную пыльную дверцу.

– Сейчас поедете, я только штамп тисну – и доброй дороги, – таможенник неспешно двинулся в сторону здания пропускного пункта. Пограничник, достав из кармана камуфляжа пачку сигарет – разумеется, все тех же, «для третьих стран» – вытащил одну, закуривая.

И все же что-то было не так, определенно не так.

Спустя мгновение разведчик понял, что.

Когда досматривали стоящие в очереди перед ним авто, штамп о прохождении границы ставили прямо на месте, он сам видел. Это ж не полноценная виза, в конце-то концов. А его документы зачем-то унесли в здание. Та-ак, ну, и как поступить? Что, если это – всего лишь какая-то ему неизвестная бюрократическая мелочь? На номера других машин он ведь не смотрел, может, украинцев через территорию Молдовы пропускают как-то иначе, чем граждан республики? Мелочь, на которую еще вчера и внимания не стоило обращать, но именно подобная мелочь, как известно, способна разрушить самый отточенный план. В конце концов, ему еще ни разу не приходилось пользоваться экстренным коридором…

Вернувшись на водительское сиденье, агент, поколебавшись пару мгновений, завел двигатель. Встрепенувшийся от звука мощного мотора пограничник взглянул в его сторону. Вежливо улыбнувшись, Джек отвел взгляд и протянул вперед руку, якобы что-то нащупывая под «торпедой», на самом же деле разблокируя потайной замок. Во внезапно вспотевшую от волнения ладонь легла эргономичная рукоять пистолета. Отягощенная весом оружия рука опустилась вниз, между сидений.

Выбросив едва прикуренную сигарету, погранец сделал в сторону заведшего мотор джипа несколько шагов. Напряженное донельзя сознание английского разведчика фиксировало малейшие детали: все так же зажатую в руке папку, приветливую улыбку на гладко выбритом волевом лице, отведенную далеко на бок кобуру – если и захочет достать оружие, уже по-любому не успеет.

В этот миг их взгляды встретились. И агент Карповски неожиданно понял, что если этот приветливо улыбающийся мужик – рядовой пограничник чисто символической погранзаставы, то он – никак не меньше, чем легендарный Джеймс Бонд с Матой Хари в одном флаконе. Подобные взгляды он уже видел, когда, много лет назад, случайно попал на тренировку британского военно-морского спецназа. Это не был взгляд человека; сейчас на него смотрел профессиональный убийца – холодный, расчетливый и равнодушный. И закрытая на латунный шпенек кобура на боку ничего не могла изменить. Оружие таким, как он, просто не нужно, поскольку они сами по себе – самое смертоносное оружие на свете…

Что ж, пожалуй, понятно: они все-таки не были до конца уверены, что это – именно он. Потому и не стали брать сразу. Проверяли. В чем он прокололся; что позволило местным спецам понять, кто он такой? Наверняка какая-то ничего не значащая мелочь. Впрочем, теперь он уже никогда этого не узнает. Все агенты рано или поздно проваливались именно на мелочах. Но и сдаваться Джек не собирался. Нет, не из какого-то там особого геройства, фанатизма или преданности далекой родине, туманному Альбиону. Просто слишком хорошо знал, чем это ему в итоге грозит.

И потому, сдавленно выдохнув, он рванул на себя дверь, одновременно вскидывая пистолет, благо стекло так и оставалось опущенным. Если завалить сейчас этого поддельного пограничника и ударить по газам, объезжая по обочине медленно ползущую колонну машин и автобусов, еще вполне можно уйти. Само шоссе перекрыто шлагбаумом (сейчас поднятым) и бетонными блоками, но его полноприводной внедорожник, спасибо трудолюбивым японцам, вполне способен какое-то время ехать и по бездорожью. До днестровских плавней меньше километра по прямой, там можно бросить авто и уходить на своих двоих. В конце концов, в точке встречи его будут ждать двое суток, вполне успеет. Главное, забрать из джипа запасные документы и деньги, остальное неважно. Уже неважно.

«Пограничник» плавно ушел в сторону, мгновенно уходя из сектора обстрела. Ну да, разумеется, подобному в спецназе и учат в первую очередь. Дверца хлопнула, закрываясь, а пистолет дважды коротко рявкнул, хоть стрелять уже было не в кого. Краем сознания заметив бросившегося на землю таможенника и лопнувшее от удара пули стекло в здании пропускного пункта, Джек до упора вдавил педаль газа. Радостно взревев мотором, джип рванулся вперед и вправо, сворачивая с шоссе. Подмяв мощным никелированным отбойником куцые придорожные кусты, автомобиль рванул прочь от дороги. Сзади раздалось несколько хлопков-выстрелов, одна из пуль превратила в мелкое крошево закаленное стекло двери багажника, но внедорожник уже уходил прочь от таможенного поста. В порыве адреналинового шторма Карповски эмоционально хлопнул ладонями по рулю: что, не ожидали подобной прыти от «молдаванина Улгуряну»?! А вот horse-radish to you on a snout, slavonic mongrels! Special agent of Great Britain – it to you not some banal gangster or contrabandist![9]

Джип, разбрызгивая широкими колесами грязь – зима в этом году выдалась снежной, а весна – дождливой, паводок спадал долго, так что даже сейчас в низинах стояли солидные лужи, – рвался дальше, по вытянутой дуге обходя таможню. Собственно, все, он уже на территории Молдовы, так что на украинских таможенников можно откровенно наплевать. Еще минут пять, и он в безопасности. Да и кто его найдет в этих камышовых зарослях? Он определенно ушел; пусть не чисто, но ушел. А остальное его не…

В тридцати метрах по курсу, подминая кусты, вывернулась камуфлированная туша русского – да какая, к такой-то матери, разница, все они тут – долбаные русские! – бронетранспортера. Приплюснутая башенка развернулась, наводя на внедорожник ствол крупнокалиберного пулемета. Простучала короткая очередь, и в нескольких метрах перед капотом поднялись высокие фонтанчики липкой грязи, перемешанной с искрошенной травой. Выругавшись по-английски, Карповски отвернул в сторону и резко затормозил, едва не ударившись грудью о руль: лезть под пули, способные продырявить джип насквозь, агент вовсе не собирался. Слишком много чести этим уродам.

Англичанин затравленно огляделся. А ситуация-то откровенно патовая! Стоит ему хотя бы попытаться сдать назад, как бронетранспортер превратит автомашину в решето, а его самого – в размазанный по продырявленному корпусу фарш. Джек прекрасно представлял, на что способны тяжелые пули калибра четырнадцать с половиной миллиметров. И это ему очень не нравилось. Рвануть вперед, надеясь, что наводчик не успеет перенести прицел? До бронемашины почти тридцать метров, по такому грунту скорость сразу не наберешь, так что тоже не слишком хорошая мысль. Им даже стрелять не придется, все-таки восемь колес, успеют упредить маневр и попросту раздавят.

Представив, как русский БТР превращает его джип в искореженную сплющенную груду металла, вдавливая его в грязь, Карповски внутренне передернулся. Тоже не вариант… С другой стороны, выход есть. Справа, метрах в двадцати, если не врет закрепленный под лобовым стеклом GPS-навигатор, достаточно пологий спуск к самому берегу Днестра. Там джип окончательно застрянет, разумеется, но ему удастся уйти камышами. Да хоть бы и вплавь, в конце-то концов! Что еще? Автомобильный тайник с резервными документами? Неважно. Машина в руки противника по-любому не попадет. А все самое главное давно загружено на виртуальный сервер, адрес и пароли от которого знает только он один. Паспорта и наличные деньги? Какая чушь! Все это легко решается, ведь за ним стоит мощь государственной машины поистине великой державы. Собственно, подобный форс-мажор тоже предусмотрен соответствующим протоколом экстренной эксфильтрации. «Агент, оставшийся без документов и средств», что-то подобное…

Значит, сейчас нужно медленно двинуться навстречу противнику, показывая, что готов сдаться. Пожалуй, можно еще и дверцу открыть, и левую руку наружу высунуть, мол, смотрите, я не собираюсь оказывать сопротивления, я сдаюсь. Метров через пятнадцать – дать по газам и резко уйти вправо. Пока наводчик станет разворачивать башню, джип уже скроется в зарослях камыша, а то и вовсе ухнет в воду. Остальное понятно – активировать заряд в салоне и уходить по берегу или вплавь. И пусть потом их спецы обследуют хоть каждый сантиметр искореженного взрывом двух кило «С-4» корпуса внедорожника – все равно ничего не найдут. Рванет так, что остатки машины придется поднимать со дна реки или снимать с верхушек деревьев.

Короче, получайте подарочек, долбаные «комми»!

И агент Карповски, распахнув водительскую дверь и вытянув левую руку в проем, медленно стронул джип с места, готовясь резко вывернуть руль вправо. Но ему, похоже, попались какие-то неправильные «русские»: в ответ башенка бэтээра вдруг полыхнула огнем, и строчка крупнокалиберных пуль легла перед самым капотом, забрызгав грязью даже водительское стекло. Намек был более чем ясен: «дернешься – смерть!». Агент судорожно вбил в полик педаль тормоза.

Так. Судя по всему, живым его выпускать не собираются. Нет, скорее, не так: выжить-то он может, но только если сдастся. И других вариантов, похоже, нет.

Из распахнувшегося десантного люка БТР высунулся затянутый в камуфляж человек:

– Ион, или как вас там на самом деле? Может, хватит страдать херней? Вы профессионал, но и мы тоже. В шахматы играли? Это реальный пат. Если попытаетесь уйти – погибнете. Открою тайну, в зарослях вдоль берега – расчеты с РПГ. Рванете в плавни – получите гранату в борт. И – всё. Если раньше вас не нашинкует пулеметчик. Предлагаю договор. Информация в обмен на жизнь. Возможно, после этого мы просто интернируем вас из страны или передадим послу. Никакой огласки не будет, это мы тоже можем гарантировать прямо сейчас. Решайте, у вас ровно минута, – и человек демонстративно взглянул на часы.

Видимо, повинуясь команде камуфлированного, башенка БТР слегка сдвинулась, и пламегаситель пулемета снова окрасился огнем. На заляпанную грязью лакированную крышу джипа посыпались срезанные ветки и ошметки сорванной пулями коры, и этот звук Карповски определенно не понравился. Сомневаться в том, что следующая очередь пройдется по кабине внедорожника, не приходилось. Живым его русские не отпустят ни при каких обстоятельствах: будучи профессионалом, Джек прекрасно понимал, что им позарез нужно выяснить заказчика попытки захвата их фигуранта. Они хотят узнать, кто играет против них и откуда произошла утечка секретной информации. Что ж, скажем прямо, их можно понять, поскольку его родная контора в подобной ситуации поступила бы точно так же. Что ж, ладно, поиграем по их правилам.

Military Intelligence, конечно, придется сдать, он ведь вовсе не герой наивных боевиков о несгибаемых «джеймсбондах», способных выдержать любые пытки и сбежать из любой тюрьмы. И не настолько идиот, чтобы доводить до применения какой-нибудь хитрой фармакологии. Профессиональный агент – вовсе не тот, кто никогда не ошибается и не попадает в руки противника, а тот, кто из этого плена выходит с наименьшими потерями как для себя, так и для Службы. Так что о роли SIS[10] во всем происходящем он, конечно, расскажет. Пожалуй, и информатора придется слить, невелика потеря, все равно рано или поздно его вычислят и возьмут.

А вот о том, что парни из Лэнгли курируют операцию наравне с Лондоном, как раз можно и промолчать. Как и об адресе того самого виртуального сервера. Всегда полезно иметь в рукаве парочку тузов. Ну, или хотя бы одного. А уж там – как получится. В конце концов, информация всегда стоит денег, это аксиома, господа! Если вовсе уж прижмет, то можно будет, пожалуй, и начать сотрудничать… гм, ну да, тоже вариант, why not?..

Медленно распахнув водительскую дверцу, Джек неторопливо выбрался из машины. Пистолет так и остался лежать на пассажирском сиденье. Откуда-то сзади тут же подскочили дюжие парни в камуфляже. Руки, правда, крутить не стали – наоборот, вежливо попросили отойти от машины.

Агент, пожав плечами, сделал несколько шагов в сторону. Спустя еще минуту к нему подошел тот самый камуфлированный, что выдвигал требования. На полевых погонах одиноко зеленела майорская звездочка:

– Я рад, что вы приняли разумное решение. Как мне теперь к вам обращаться? Полагаю, уж точно не «Ион»?

– Джек, – сухо ответил Карповски. – Это настоящее имя. Куда теперь?

– В бронетранспортер. Так будет быстрее и проще, – собеседник усмехнулся. – Да и безопаснее, пожалуй…

Подмосковье, спецобъект «110-7» ФСБ России. Профессор Мякишев

– Приехали, Сергей Николаевич! – распахнув дверцу автомобиля, полковник Логинов помог престарелому профессору выбраться из салона. Утвердившись на ногах, ученый оперся на трость и с интересом огляделся.

Автомашина остановилась в десятке метров от уютного двухэтажного особняка, укрытого в тени развесистых деревьев. Вход освещали несколько фонарей, остальная территория скрывалась в ночной тьме.

– Утром осмотритесь, – верно истолковал полковник интерес Мякишева. – Сейчас все равно все спят. Позвольте, я провожу вас в дом?

– Да, конечно, – решительно отпихнув подставленный локоть, ученый самостоятельно затопал к особняку, дробно постукивая тростью. Улыбнувшись, Логинов подхватил небольшую сумку с вещами и двинулся следом. Что ж, на сей раз аналитики не ошиблись: весьма самоуверенный старикан! Знает, чего хочет. Пожалуй, не зря они его сюда дернули, глядишь, и будет толк. Непонятно только, в чем именно.

Поднявшись на невысокий, всего-то в три ступени порожек, Мякишев ткнул тростью в металлопластик входных дверей:

– Ну, и, молодой человек? Звонка я что-то не наблюдаю. Вероятно, стоит постучать? И посильнее?

– Сергей Николаевич, ну что ж вы столь нетерпеливы? – фээсбэшник с трудом сдерживал улыбку. – Не нужно стучать, сейчас нам откроют. Здесь везде камеры наблюдения, нас уже заметили.

– Могли б сделать это и заранее, можно подумать, в вашей конторе не знают, что мы прибыли. Теряем время.

– А вы куда-то торопитесь? – на сей раз Логинов удивился вполне искренне.

– Тороплюсь, – отрезал старый ученый. – После семидесяти очень тороплюсь. Жить. А после вашего фантастического рассказа – стал торопиться еще больше. Торопиться успеть хоть немного поработать. Неужели вы не понимаете, каково это – узнать, что труд всей твоей жизни не пропал зря, не сгинул под грифом «совершенно секретно» в каких-то никому не нужных архивах, а развивается?!

Смерив Анатолия Анатольевича горящим праведным гневом взглядом, профессор неожиданно поморщился:

– Ах, ну, да, простите. С кем я говорю. Вам, определенно, все равно. Наверняка ваша задача была лишь в том, чтобы уговорить меня приехать сюда. А уж дальше…

– Товарищ Мякишев, – полковник придал своему лицу самое суровое выражение, на которое был способен в подобной ситуации. – Прошу вас, прекратите. В конце концов, мы находимся на режимном объекте, как бы вы к этому ни относились. Высказать претензии ко мне – ваше право, но давайте не делать этого хотя бы на улице. Вы же взрослый человек, Сергей Николаевич.

– Простите, – Мякишев мгновенно сник, опустив плечи и словно став ниже ростом. Мгновение – и вместо воинственного профессора на крыльце стоял обыкновенный старик, опиравшийся на обшарпанную трость.

– Бросьте, вам абсолютно не за что извиняться. Поверьте, завтра – ну, то есть уже сегодня – вы получите полный доступ ко всем результатам проекта. Но сейчас все отдыхают. Давайте…

– А давайте без давайте? – неожиданно пробурчал тот, снова возвращаясь к своему амплуа. – Может, я и сболтнул лишнего, но разве я похож на старого маразматика? Нет? Вот и прекрасно. Проводите меня в мою комнату, а утром пришлите кого-нибудь, кто введет меня в курс дела. Абсолютно не хочу терять зря времени. У меня его не столь и много, годы, знаете ли!

– Договорились, – серьезно кивнул полковник, на самом деле с трудом сдерживая улыбку. – А вот и дежурный, – в распахнувшейся двери показался охранник в камуфляжной форме.

Кивком поздоровавшись с Логиновым, парень отступил в сторону, освобождая проход.

– Как дежурство, Леша? – пропустив Мякишева вперед, осведомился Анатолий Анатольевич.

– Да нормально, тарщ полковник, что тут случиться-то может? Сижу себе и сижу, в монитор гляжу. Скукотища – мама не горюй, скоро всех окрестных белок друг от друга буду отличать – их в этом году развелось, как никогда. Наглые, твари, порой под самую камеру лезут. Я им хлебушка под сосной оставляю, чтоб сильно не наглели.

– Белки они такие, – фыркнул фээсбэшник. – Ты, главное, сам хвостатую не споймай. Чревато.

– Да вы что, тарщ полковник, я ж спортсмен, вообще не пью! – заулыбался боец.

– Это правильно. Ладно, куда нам?

– Второй этаж, двенадцатый номер. Все готово, как просили. Сейчас свет в коридоре включу. Как с лестницы свернете, поосторожнее, там палас загибается, запнуться можно, – охранник многозначительно кивнул на успевшего уйти вперед Мякишева.

Подмигнув бойцу, Логинов догнал ушедшего вперед старика и вместе с ним двинулся к лестнице. Парой минут спустя он уже заводил ученого в двухкомнатный номер:

– Вот, Сергей Николаевич, и ваши апартаменты. Располагайтесь, мешать не буду. Искренне советую пару часиков подремать. Утром за вами зайдут.

Поставив профессорскую сумку возле стены, Логинов с улыбкой наблюдал, как Мякишев обходит комнаты. Судя по выражению лица, тот остался доволен:

– Что ж, неплохо. Я полагал, что нынче у вашей организации все куда как хуже. Поскольку после крушения Союза, как говорится, и труба стала пониже, и дым пожиже. А так, да, весьма, недурно, весьма. Надеюсь, лаборатория меня тоже не разочарует.

– Уверен, товарищ Мякишев. С вашего позволения, я пойду.

– Да, ступайте, – рассеянно пробормотал ученый, направляясь в сторону санузла. – Вы абсолютно правы, коллега, пару часов сна – и за работу. Наука не ждет. Я потерял слишком много времени на то, чтобы…

Не дослушав, Анатолий Анатольевич бесшумно прикрыл за собой дверь и торопливо спустился на первый этаж:

– Леш, приглядывай на всякий случай. Профессор у нас бойкий и с характером, так что мало ли что. Утром за ним придет Леонид Львович из информационного отдела. Теперь профессор его проблема. Все, я обратно в управление. Спокойного дежурства.

– И вам, – дождавшись, пока Логинов выйдет из помещения, боец заблокировал дверь и вернулся за пульт наблюдения. Убедившись, что начальство убыло по своим начальственным делам, он вздохнул с облегчением, ткнув пальцем в клавишу отключенного монитора. Интернет тут не ахти какой, так что придется снова загружать недосмотренный футбольный матч с самого начала.

Скользнув взглядом по второму монитору, куда выводился сигнал с трех камер наружного наблюдения, боец углубился в хитросплетения матча.

Разбудил Мякишева осторожный стук в дверь. Первые несколько секунд профессор не мог понять, где находится: слишком уж много лет он засыпал и просыпался в своей московской квартире, будучи абсолютно уверенным, что ничего в жизни уже не изменится. Сначала его поднимала жена; затем, когда она ушла туда, откуда не возвращаются, – старенький будильник, ее же давнишний подарок на двадцать третье февраля. Затем будильник, проработав без малого сорок годков, сломался, а покупать новый Сергей Николаевич не стал принципиально: к чему, собственно? Опаздывать ему больше некуда, спешить тоже. А когда придет срок, тогда… как там пел Владимир Семенович? «В гости к Богу не бывает опозданий?». Вот именно. Ну, и зачем тогда нужен будильник?

В следующий миг профессор наконец осознал, где находится, и резво принял вертикальное положение. Проспал, он определенно проспал! Нужно было не слушать этого гэбэшника и не ложиться спать, а заставить отвести его прямо в лабораторию!

– Минутку, – Мякишев торопливо прошаркал в санузел, облачившись в замеченный еще вчера махровый халат, и вернулся в комнату. – Да, войдите.

– Доброе утро, профессор, – в дверном проеме показался незнакомый мужчина лет сорока с лишним. – Позвольте?

– Пожалуйста, – буркнул тот в ответ, присаживаясь на кровать. – С кем имею честь?

– Меня зовут Леонид Львович. Полагаю, вас обо мне должны были предупредить? Я заведующий информационным отделом нашей лаборатории. С этого дня мы с вами будем в некотором роде… э-э… сотрудничать.

Услышав последнюю фразу, Сергей Николаевич немедленно вскинулся:

– Что еще за «в некотором роде»?! Я приехал сюда работать, молодой человек! Если вы обождете за дверью, я оденусь, и мы немедленно отправимся в лабораторию. По дороге вы сможете ввести меня в курс дела.

– Хорошо, Сергей Николаевич, не нужно кипятиться. Переодевайтесь, – пряча улыбку, завотделом вышел в коридор.

Мякишев появился спустя минут десять – от волнения он одевался дольше обычного:

– Ну-с, коллега, куда нам?

– Сперва в столовую, сейчас как раз время завтрака. А вот затем можно и в лабораторный корпус.

– Снова бессмысленная трата времени, – недовольно пробурчал ученый, но от завтрака благоразумно отказываться не стал.

Столовая, как выяснилось, располагалась в соседнем здании и более всего напомнила профессору место приема пищи какого-нибудь номенклатурного санатория годов восьмидесятых, в коих ему не раз довелось побывать в той, прошлой, жизни. Все так же чистенько, аккуратно – но и без никому не нужных излишеств. Из всех «нововведений» – разве что бесплатный кофейный аппарат, пара холодильников с прохладительными напитками и минералкой да настроенный на новостной канал плазменный телевизор на стене. Столики застелены накрахмаленными скатерками и накрыты на четверых, на каждом – небольшая вазочка с букетом живых полевых цветов. За распахнутыми по летнему времени широкими окнами тихо шелестят листвой деревья окружающего здание парка; теплый ветерок лениво колышет прозрачные занавески.

– Присаживайтесь, профессор, – Леонид Львович отодвинул стул. – Трость можете сюда поставить. Я сейчас принесу перекусить, у нас тут самообслуживание. Вам молочную кашу или запеканку? Запивать чем будете – чай, кофе?

– Давайте запеканку и чай, – буркнул Мякишев, все еще осматриваясь. Столовая ему понравилась. И народу немного, и атмосфера приятная. Да, определенно, все, как тогда, «во времена ранешние». Только официанток в крахмальных передничках, толкающих перед собой никелированные сервировочные тележки, не хватало. Впрочем, он уже давно не в том возрасте, чтоб всерьез озадачиваться отсутствием официанток: годы, знаете ли, годы….

– Прошу, коллега, – заведующий отделом аккуратно поставил перед ученым тарелку. – Приятного аппетита. Сейчас принесу чай.

После завтрака Леонид Львович рассказал, что лаборатория занимает двухэтажный корпус «3-А», находящийся в сотне метров отсюда. На первом этаже расположена собственно лаборатория, на втором – информационно-компьютерный центр, возглавлять который он имеет честь. Вход туда строго ограничен, однако Мякишев, с подачи полковника Логинова, входит в число допущенных. Сообщив все это, ученый протянул профессору пластиковую карточку-ключ:

– Только не теряйте, пожалуйста, тут с этим строго.

Презрительно фыркнув, Мякишев принял пропуск:

– Коллега, если б вы знали, что такое настоящий режим секретности, то не пороли б чушь! Поверьте, когда я работал над «Проколом», режим секретности был куда как более… – Сергей Николаевич внезапно осекся, с подозрением взглянув на собеседника:

– А кстати, у вас есть допуск к тем материалам?

– Сергей Николаевич, ну, я вас умоляю! – скривился тот. – Прекратите, что за шпионские игры? Наш проект – дальнейшее развитие этого самого вашего «Прокола», о каком допуске вы еще говорите? Анатолий Анатольевич сказал, что ввел вас в курс дел.

– Простите, – неожиданно пошел на попятную старый ученый. – Просто все, произошедшее за последние сутки, несколько неожиданно для меня. Я слишком много лет считал, что то, чему я посвятил свою жизнь, давным-давно кануло в Лету и никому не нужно. Тем приятнее было узнать, что я ошибался. Еще раз простите, коллега. Я не идиот, знаете ли, и прекрасно осознаю, что у меня тяжелый характер. После смерти жены меня просто некому стало, гм, сдерживать… еще раз простите.

– Перестаньте, товарищ Мякишев, – краем сознания профессор отметил, что тот впервые назвал его именно так, «товарищем». – Ваш характер тут абсолютно ни при чем. И, кстати, мы пришли. Прошу вас.

– Вот, собственно, и все, чего нам удалось добиться, – закончивший недолгую лекцию Леонид Львович взглянул на сидящего напротив профессора, за все время его монолога не проронившего ни слова. – Не столь уж и мало, согласитесь? Если я правильно понял товарища полковника, наш «фигурант» в самое ближайшее время будет доставлен сюда, и мы сможем продолжить исследования.

– Ну, мне он рассказывал как раз об обратном, – сообщил Мякишев. – Будто бы человека, в которого перенеслось сознание танкиста из прошлого, захватили чуть ли не агенты иностранных спецслужб, и сейчас его разыскивают.

– То есть вы в курсе? – (ученый хмыкнул). – Да, к сожалению, так и произошло. Но сейчас все нормализовалось, и уже завтра он будет здесь. Насколько знаю, прилетит спецрейсом вместе с группой сопровождения. И, как только это произойдет, мы сможем перейти к новому этапу исследований.

– Это к какому именно новому? – немедленно заинтересовался Сергей Николаевич. – Можно подробнее, коллега?

– Разумеется, – улыбнулся тот. – Понимаете, как только мы получили подтверждение, что обмен разумами не только возможен, но и успешно произошел, мы немедленно начали работу в этом направлении. Не знаю, говорил ли об этом полковник Логинов, но на данном этапе мы вовсе не уверены, что воздействие Дмитрия Захарова на события прошлого не окажется для нас катастрофическим. Конечно, – Мякишев вновь хмыкнул, на сей раз саркастически, – он не попадет на прием к Сталину, но сам момент переноса нас, в определенной степени, смущает. Постойте, не перебивайте, товарищ Мякишев! Давайте я все же сперва договорю, хорошо? Поверьте, мы все здесь патриоты своей Родины, и в это понятие я вкладываю не только верность и преданность России, но еще и той великой стране, которая каких-то четверть века назад называлась СССР! Но сейчас речь не об этом. Наш «фигурант» – кстати, его зовут Дмитрий Захаров, если вы не знали – попал в поистине судьбоносный момент Великой Отечественной. Насколько нам удалось узнать, сейчас там – середина весны сорок третьего года. Вам нужно объяснять, что это означает? Через пару месяцев начнется битва, переломившая ход всей Второй мировой войны! И мы не можем даже примерно спрогнозировать, чем может обернуться для нашего настоящего его вмешательство в ход Курского сражения! Пусть даже самое минимальное!

– Ну, да, ну, да, как же, помню. «Эффект бабочки», всё такое. Об этом мне не далее, как вчера, и товарищ Логинов говорил. Вот только… не находите, что как-то не слишком патриотично всё это звучит? С одной стороны, вы – как сами сказали – патриоты, а с другой – боитесь, как бы чего не вышло. И в чем тут патриотизм?

– Сергей Николаевич, ну как вы не понимаете! – взмахнул руками собеседник. – Наш «фигурант» – всего лишь бывший десантник, не обладающий ни особыми историческими познаниями, ни стратегическим мышлением! Да, попав в тело советского лейтенанта-танкиста, он, конечно же, попытается воспользоваться своим послезнанием и опытом Афганской войны, но… сильно ли это ему поможет? Полагаю, нет, в результате чего все его действия в прошлом будут носить хаотичный, непредсказуемый характер. Понимаете?

– Стараюсь, – буркнул Мякишев. – Но ведь это еще не все, как я догадываюсь?

– Конечно. Все дело в том, что проект «Игра» изначально разрабатывался, как некое «оружие последнего шанса», которым будем обладать только мы и которое вряд ли когда-нибудь используем. А если и применим, то исключительно для минимального, точечного воздействия на недалекое прошлое. Ключевое слово здесь именно «недалекое», поскольку это не способно вызвать глобальных неуправляемых изменений настоящего. И вдруг один из испытуемых проваливается более чем на семь десятилетий в прошлое. Можете себе представить, что тут началось?

– Догадываюсь, – профессор оставался по-прежнему немногословным. – Продолжайте, коллега. Пока что я еще не составил окончательного мнения, так что внимательно слушаю.

– Потому нам и необходимо, так сказать, повернуть процесс вспять, то бишь произвести обратный обмен психоматрицами между обоими «фигурантами».

– А мы в состоянии это сделать? – оживился Мякишев, внезапно причислив себя к этим самым «мы».

На несколько секунд Леонид Львович замялся:

– Теоретически – да. Почти наверняка в состоянии. Видите ли, в чем дело: как оказалось, этот самый успешный обмен сознаниями был отчасти следствием случайного сбоя компьютерной программы. Хаотичным, так сказать. Непредсказуемым. Но именно этот сбой, программная ошибка, и позволил нам нащупать совсем иной путь! Сейчас готова и протестирована новая программа, в работоспособности которой мы уверены практически на все сто процентов. Единственное условие – осознанное желание и полное согласие того из «фигурантов», который находится в нашем времени, и хотя бы приблизительная хронологическая локализация второго. Впрочем, согласно расчетам, привязка во времени может варьироваться достаточно широко, от нескольких часов до суток.

– И каковы успехи?

– На данный момент временна´я привязка в «фигуранту-2» завершена, мы можем начать эксперимент в любой момент. Ну, как только прибудет…

– «Фигурант-один»? – перебил его Мякишев. – Знаете, коллега, я всю свою жизнь посвятил науке и порой, каюсь, не замечал тех, кто эту самую науку и продвигал вперед рядом со мной. Всех тех незаметных лаборантов, младших научных сотрудников, операторов, техников… да хоть бы и прибирающихся в помещениях уборщиц! Эдаких крошечных и почти безмолвных винтиков-исполнителей, без которых, тем не менее вся человеческая наука – не более чем слова. Но эти ваши «фигуранты» режут слух даже мне! У них что, имен нет? Ведь они же живые люди, в конце концов!

– Простите, – внезапно стушевался Леонид Львович. – Отчего-то я полагал, что вам так будет привычнее.

– Привычнее что? Называть живых людей безликим термином «фигурант»? Хорошего же вы обо мне мнения. Поверьте, вы ошибаетесь, коллега. Итак?

– Фигур… э-э… того, кто отправился в сорок третий год, зовут Дмитрий Захаров, кажется, я вам уже говорил. Он, так сказать, донор, то есть тот, чье сознание оказалось помещено в тело реципиента, младшего лейтенанта Василия Краснова. Ну, это наш внутренний сленг, профессор, «донор», «реципиент». Медицинская терминология наиболее точно подходит к данной ситуации.

– Простите, уважаемый, но если смотреть с точки зрения танкиста из сорок третьего года, то все получается совсем наоборот? Разве не так? И донор с реципиентом меняются местами?

– Вы правы, профессор, – пожал плечами завотделом. – Просто мы судим именно с нашей стороны; так сказать, в направлении отсюда – туда. Так проще. В сорок третьем-то никто не проводил подобных экспериментов.

– Ладно, я понял. Итак, если Краснов согласится, точнее, захочет вернуться в свое тело и свое время, обратный обмен может быть осуществлен? Я верно истолковал ваши слова?

– Именно так. По крайней мере, теоретически. Собственно говоря, у нас все готово к эксперименту. Если и на практике все пойдет, как запланировано, полагаю, можно будет считать, что проблема неуправляемого хроновоздействия в основном решена.

– Ой ли? А как насчет того, что Краснов узнал, пока находился в нашем времени? Не замутненное нашей информационной лабудой и историческим враньем сознание человека из прошлого, способное впитывать новые сведения, словно губка, может ведь оказаться куда опаснее, нежели разум бывшего десантника. Не находите?

Леонид Львович снова помедлил с ответом. Неторопливо подошел к столу, налил стакан минералки, выпил. Предложил Мякишеву – тот отказался:

– Разумеется, мы об этом думали. Но это, как выбирать меньшее из зол. В конце концов, что такого важного мог узнать, а главное, запомнить, Краснов? Ход войны? Так после победы в Курской битве исход Великой Отечественной практически предрешен. Да и кто из командования даже обычного танкового корпуса или армии станет его слушать, решись он об этом рассказать? Полагаю, даже не смешно, согласитесь? Что еще? Тактико-технические характеристики современной военной техники? Ну, это и вовсе не серьезно. Это же не очередной опус очередного же современного писателя-фантаста о том, как бравый «попаданец» в прошлое с легкостью убеждает Сталина и Берию в необходимости в корне изменить всю внутреннюю политику Советского Союза и срочно начать строить тысячи танков Т-72! Без подробной техдокументации, современных станков, не существующих в том времени марок стали, электроники и прочего это просто физически невозможно.

Ну, сами посудите, где окажется лейтенант Краснов, если вдруг попытается добиться встречи с командующим фронтом и попросит того передать Берии или, допустим, Курчатову принципиальную схему ядерной бомбы? В лучшем случае в СМЕРШе, где у него, конечно, быстренько получат признание в том, что он провел неделю-две в двадцать первом веке. Причем добровольное, заметьте, признание! Поскольку он и сам не станет запираться, это только в наших телефильмах «кровавая гэбня» коваными сапогами выбивает признания из невиновных. И что дальше? Если повезет, спишут все на многократные контузии да комиссуют подчистую. Согласитесь, профессор, что я прав?

– Ну, вообще-то…

– Так что никакой особой, критической, так сказать, опасности нет. Осталось только дождаться прибытия нашего танкиста из прошлого и приступить к эксперименту «возвращение».

– Если только он и вправду этого захочет, – задумчиво протянул Сергей Николаевич, словно разговаривая с самим собой. – Не тот менталитет, знаете ли, не та харизма. Даже человеку моего возраста трудновато предсказать людей того времени. Тех людей практически невозможно было заставить что-либо сделать против их воли. Вот упрется он – и все, закончится наш эксперимент, даже не начавшись. Из тех людей, как говаривал классик, и на самом деле можно было гвозди делать…

– Да нет, профессор, как раз тут все должно пойти гладко. Полковник Геманов – это наш второй куратор – сообщал, что Краснов только и думает, как бы обратно на свою войну попасть. Он… ну, как бы поточнее сформулировать? Виноватым себя, что ли, чувствует, понимаете? Мол, там, на войне, его товарищи гибнут, а он тут прохлаждается, на всем готовеньком. И, знаете, я его, пожалуй, в чем-то даже понимаю. По крайней мере, могу представить, какой шок он должен был испытать от забитых продуктами магазинов, сытого и спокойного – с его точки зрения, разумеется – существования… и от людей, которым практически ничего в этой жизни не нужно. Разве я не прав?

– Наверное, да, правы, – задумчиво пробормотал профессор. – А возможно, и ошибаетесь, причем катастрофически. Впрочем, пока разговор достаточно беспочвен: вот когда он прибудет сюда, тогда и поймем, кто был прав. Он взрослый человек и сам вправе сделать свой выбор. И знаете, что, коллега? Давайте все же осмотрим лабораторию и медицинский блок, если вы не против. Хочется все-таки составить собственное представление о том, чем мы располагаем. Хорошо?

Интерлюдия

Демократическая Республика Афганистан, 1988 год. Дмитрий Захаров. Первый бой

Горы были светло-коричневого цвета, без единого пятнышка зелени, выжженные солнцем, казалось, на добрый метр вглубь. Безжизненная горная страна от горизонта до горизонта, миллионы лет назад бывшая дном Мирового океана. Скудная цветовая гамма от светло-желтого до темно-коричневого. И – всё. Других цветов тут попросту не было, разве что, когда поднимался «афганец»[11], всё видимое пространство на добрую неделю заволакивала серая пелена…

Плохие, одним словом, горы, злые. Опасные.

И совсем не похожие на горы Южного берега Крыма, куда они ходили десятиклассниками в поход. С тех пор еще и двух лет не прошло, а кажется, будто минула целая вечность…

Те горы были совсем иными – влажными, укрытыми от солнечного безумия плотным покровом девственных лесов Ялтинского заповедника, добрыми. Покрытые пышной растительностью склоны перемежались крутыми известняковыми скалами и рассекались тенистыми распадками. Там шумели по проторенным веками руслам, перекатывая и шлифуя и без того идеальной формы камни, ручьи с ледяной водой; там шелестел листвой исполинских буков налетающий с моря бриз; там хорошая девочка Танька приносила к палатке закопченный котелок со сдобренной тушенкой гречневой кашей, спрашивая: «Димка, давай из одного покушаем? Я снова где-то свою ложку посеяла, а у тебя есть»…

И они ели обжигающую кашу, передавая друг другу одну на двоих алюминиевую ложку, переглядывались и отчего-то периодически прыскали от смеха. А потом Таня, отчаянно смущаясь, сказала, что нужно помыть посуду, иначе к утру остатки каши засохнут и будет не отскрести, и руководитель группы снова отчитает ее перед всеми ребятами. Но она боится идти к ручью одна, потому что темно и страшно, а батарейки в ее фонарике уже почти сели, а девчонки уже наверняка помыли свою посуду и ушли спать, а она с детства боится заблудиться, а идти совсем недалеко, а классная и физрук уже, сто пудов, спят, а… и еще с десяток никому уже не нужных «а», понятных лишь им двоим.

В эту ночь вся Вселенная, бесстыдно подсматривающая за молодыми людьми мириадами звездных глаз, принадлежала только им. Только им – и больше никому. Поскольку то, что бывает впервые, бывает только один раз и уже никогда не повторится…

…а котелок они так и не помыли.

Не до того было.

И понимающе звенящие струны безымянного горного ручья прибили забытую посудину к замшелому камню, где ее и обнаружили утром смущенно переглядывающиеся молодые люди, повзрослевшие за эту ночь на целую жизнь.

Через три дня класс вернулся в родной город.

А еще через четыре месяца, в начале октября, отгуляв весной последний звонок и скромный по перестроечным, лимонадно-минеральным (шампанское и водку разливали тайком, в туалете и под лестницей запасного выхода, по старой привычке отчаянно боясь военрука), временам выпускной бал, а летом благополучно провалив вступительные экзамены в политехнический, вчерашний десятиклассник Дима Захаров ушел в армию. В прославленные крылатые воздушно-десантные войска. Сперва в отдельный учебный ПДП[12] в Фергане, затем – в Афган, в состав «ограниченного контингента советских войск в Демократической Республике Афганистан».

За все время Таня написала ему только три письма, последнее пришло ровно за два дня до отправки «за речку». Классическое: «прости, я тебя, разумеется, люблю, но ждать не стану. Не обижайся, но писать мне больше не нужно».

Именно в эту ночь прапорщик Махров, тот самый, который «спать не придется», и выбил ему первый в жизни зуб. Не в том смысле, разумеется, что это был его первый зуб, а в том, что раньше ему еще как-то ни разу не совали всерьез кулаком в морду. Хорошим таким кулаком, тяжелым, со сбитыми от постоянных тренировок костяшками и застарелыми мозолями на ладони. Выбил мастерски, с первого удара, даже крови почти не было. А затем припер его к выложенной порядком загаженным, несмотря на старания «молодых», кафелем стене санблока и зло, буквально в три-четыре предложения, объяснил, что он с ним сделает и где он окажется, если не перестанет страдать подобной х…й.

После чего прапорщик, подобрав выбитый в последний момент из Димкиной руки отточенный до бритвенной остроты кухонный нож, которым парень собирался полоснуть по запястью, уволок его в святая святых – каптерку – где налил стакан чистого спирта и заставил выпить залпом. И сам тоже в стороне не остался. Сунув в руки кусок бинта из перевязочного пакета – «утри морду лица, боец, ты советский десантник или хер собачий?» – долго еще поучал, разъясняя в самых что ни на есть народных выражениях, что «девки – они все такие, и нужно им только…».

Самое смешное, но махровское внушение возымело-таки должное действие. И утром страдающий от тяжкого похмелья Захаров с какой-то непостижимой разуму ясностью осознал, что прапорщик был прав. Он – советский десантник. Элита армии, мать ее! И ему доверили… ну, хрен знает, что, но что-то определенно доверили! А Танька – б…дь и потаскуха, его недостойная! Короче, все так, как и говорил вчера порядком захмелевший прапорщик…

А спустя сутки они улетели в Афганистан.

Где горы оказались светло-коричневого цвета, без единого пятнышка зелени, выжженные солнцем и ничуть не похожие на те ласковые и зеленые крымские горы, где Таня приносила к палатке котелок с горячей кашей и просила помочь с мытьем посуды….

– Дрыхнешь, что ль, салага? – в бок болезненно ткнулась кроссовка «замка» Бурунова, и Захаров испуганно вскинулся, хоть и не спал. Так… задумался, глядя на эти самые, трижды долбаные, афганские горы.

– Никак нет, товарищ сержант! Просто это, ну, задумался!

– Ну и дебил, – непонятно, что имея в виду, жизнерадостно сообщил замкомвзвода, присаживаясь рядом по-турецки. Скрежетнул о каменистую землю вытертый до белизны разложенный приклад «АКСа» с вложенным внутрь «ИПП» и обмотанный резиновым жгутом для остановки крови.

– Что, салага, очко-то, поди, играет? Это ж у тебя первый боевой выход, ёптыть?

– Угу… то есть так точно, товарищ сержант, первый! – браво доложил Захаров, сделав попытку подняться на ноги. Бурунов проворно схватил его за ремень, дернул обратно, заставив больно плюхнуться задом в пыль:

– Не, ну точно дебил! Чего дергаешься-то, не в учебке, ёптыть! Здесь немножко война, если ты не заметил, так что запомни, салага: чем ты ближе к земле, тем живее. Понял?

– Так точно.

– Беда с вами. Понаприсылают из Союза всякого говна необученного, а «дедушкам» страдай. Курево-то хоть есть?

– Так точно! – Дмитрий торопливо полез в карман за помятой пачкой «Примы» без фильтра.

Сержант поморщился:

– И всего-то? Ладно, свои имеем. «Дедушке» такое курить впадлу, – и вытащил твердую пачку дорогущих – аж целых восемьдесят копеек в Союзе! – болгарских «БТ». Закурил:

– И харе «такточкать», салага, уши вянут. Тебя в учебке кто дрючил? Селиванов? Или Радиев?

– Не, прапорщик Махров.

– Опа, – Бурунов удивленно взглянул на молодого бойца. – Так ты «махровец», выходит? Ну, тогда, ёптыть, слова насчет говна беру обратно. «Спать не придется» – мужик правильный и учит дельно. Все ж таки четыре года «за речкой» оттарабанил, знает, что бойцу знать нужно, а что можно и похерить. Сильно драл?

– Да не особенно, – пожал плечами Дмитрий. – Как всех. Перед самым выпуском по морде дал, зуб вышиб.

– Ну, это он могёт, – понимающе заржал сержант. – Наверняка ж за дело?

– Угу, за дело. – Захаров отвернулся. Вспоминать, за какое именно «дело», ему совершенно не хотелось.

– Да не тушуйся, салага, не стану я ничего выпытывать, больно нужно, ёптыть. Ладно, сиди, я пройдусь. Только чтоб башка над бруствером ни на сантиметр не торчала, понял? Увижу – второй зуб выбью. Я, конечно, не Махров, но тоже бить умею. Михалыч и научил. Скоро броня с колонной подойдет, и двинем. А пока сиди, жопу о камни массируй.

– Так точ… понял, тарщ сержант.

– Вот и молодца, – замкомвзвода пружинисто поднялся на ноги, подхватив автомат, и зашуршал подошвами разношенных кроссовок, явно импортных, по мелким камешкам, во множестве выстилавшим дно неглубокого окопчика.

Захаров снова взглянул на недалекие горы. Нет, плохие они все-таки, неправильные. Не горы, а так, рельеф местности. Души в них нет, вот что – одни камни…

Колонна пришла в срок: десять пятитонных армейских «наливняков» под прикрытием парочки БМП и трех бронетранспортеров. Солидная «ниточка», обеспечить прохождение которой должны были именно они. Над головой пророкотала боевая пара «крокодилов», отправившись на проверку маршрута. Даже еще не успевший понюхать настоящего боевого пороха Захаров отчего-то сразу понял, что толку от подобного будет мало. Нет, тот порох, чей аромат он в обилии осязал на стрельбище и во время маневров, тоже, разумеется, был настоящим. И в ноздри шибал еще как, особенно, когда ветер дул в рыло. Вот только стрелять приходилось исключительно по ростовым мишеням, а вовсе не по живым людям.

А что до «вертушек»? «Духи» ведь не дураки, чтобы постоянно сидеть вдоль всего пути следования колонны. Выберут место и появятся не раньше, чем наблюдатели засекут поднятую техникой пыль. Ударят – и уйдут, как бывало не раз. Об этом им еще в учебке инструкторы все уши прожужжали: мол, типичная партизанская тактика, засады по ходу движения колонн на заранее не подготовленных позициях. Неожиданная атака, короткий, не более нескольких минут, бой – и скрытный отход. И ищи их потом по горам… А на то, чтобы барражировать над «ниточкой» все время ее следования, ни у какого «двадцать четвертого» горючки банально не хватит. Это если исключить наличие у моджахедов ПЗРК, каковые у них, разумеется, имеются – стараниями, если верить тем же инструкторам, американского империализма и его пакистанских приспешников.

И если колонна не пройдет, по ближайшему кишлаку, разумеется, влупят со всей дури – или теми же самыми «Ми-24», или «Градами», или – если командование расщедрится и захочет преподнести особо эффектный урок – над заданной точкой пройдет звено фронтовых бомбардировщиков, после чего внизу уж и вовсе ничего не останется, только оплавленные камни и тухлая вонь сгоревшей взрывчатки. Или химически-резкая, если шарахнут напалмом… хотя, конечно, мы это американское изобретение времен вьетнамской войны и не применяем, разумеется, о чем им неоднократно говорилось на инструктажах…

Торопливо погрузились на броню. Захарову – как и остальным «молодым» – достались, ясное дело, самые непрезентабельные места. Да и подложить под задницу что-нибудь мягкое никто из них не догадался, так что к концу маршрута новички сидеть нормально уже не могли, уж больно разнились ложащиеся под гусеницы бээмпэ и колеса бронетранспортеров горные дороги Афгана с раскатанными колеями полигона в Фергане.

Но доехали. Несмотря на мрачное настроение комроты и сосредоточенные лица водителей бензовозов, их даже ни разу не обстреляли. То ли просто повезло, то ли виной тому оказались «вертушки», трижды за все время движения колонны все ж таки проходившие, рассыпая дымные звездочки тепловых ловушек, на бреющем над дорогой, но факт оставался фактом – они добрались без потерь и боестолкновений. Чему, очень похоже, удивились все – кроме, разумеется, «молодых» десантников, пока мало что понимающих в окружающей их действительности афганской войны. Случайно подслушанный Дмитрием разговор комроты с незнакомым майором из числа встречающих ничего не прояснил:

– Странно, Палыч. А ведь должны были клюнуть, обязаны были!

– А вот хер их поймет, должны не должны… Не клюнули – значит, не клюнули. Или у них другая задача. А может, просто разведка просрала. Счас колонна пойдет в город, а ты своих веди на точку. Там пацанов уж давно сменять пора, но дня три на притирку дам. Пусть передают, что еще не про…любили. Посидят с недельку, опыта наберутся. Потом возвращай молодняк, вертушку пришлю. Ясненько?

– Обижаешь, майор, конечно, понимаю. Сделаем все в лучшем виде.

– Вот и давай, делай. В Союзе что?

– А в Союзе, знаешь ли, такая х…ня творится, что без поллитры и не разобраться! Не поверишь, но Горбач…

Самую интересную часть разговора, которую Захарову, что называется, до усрачки хотелось услышать, самым наглым образом пресек замком Бурунов:

– Салага, снова херней маешься, ёптыть?! А ну бегом к бойцам, скоро жрать дадут. И не отсвечивай мне до отбоя, – помедлив, сержант ухватил его за предплечье, болезненно сжав бицепс стальными пальцами:

– И это, молодой. Если чего слышал, ёптыть, – так при себе держи, понял?

– Понял, тарщ сержант, – выдавил Дмитрий, морщась от боли в стиснутой мышце.

– Вот и ладненько, – замкомвзвода, явно, на правах допущенного, без доклада шагнул под выбеленный афганским солнцем брезентовый тент.

Подхватив автомат, Дмитрий торопливо убрался к товарищам, гадая на ходу, что за неведомая «хуйня» творится на Родине и что такого неожиданного мог сделать Генеральный Секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачев. Ну, в смысле, такого неожиданного, что это станет обсуждать комроты аж с целым майором…

Колонна благополучно убыла в сторону города, названия которого Дмитрий не запомнил, а их снова погрузили на броню и еще с пару часов трясли, до той самой неведомой «точки». Которая оказалась одним из дальних блокпостов – пара сооруженных из местного камня строений, окруженные сетью неглубоких окопов, брустверы которых были выложены тем же самым камнем. Порядком озверевшие от одиночества «старички» встретили прибытие «молодых» на ура: хоть какое-то разнообразие, плюс – почта и новости, плюс – еда и, разумеется, выпивка (как без этого, Бурунов лично выгрузил из командирской бээмпэшки две стандартные канистры с чем-то жидким, но явно, что не солярой или бензином. Уж больно восторженно воспринимали появление емкостей старослужащие бойцы).

Пополнение разместили вместе с гарнизоном блокпоста в одном из строений: во втором, как выяснилось, находился склад оружия и продуктов. Десантники побросали сидоры и спальники на места, которые им предстояло занимать следующую неделю, и в не слишком большом помещении мгновенно стало тесно. Впрочем, к удивлению Захарова, «дедушки» отнеслись к ним, словно к равным, безропотно освободив чуть ли не лучшие места. После учебки, наполненной передаваемыми «по страшному секрету» слухами о царящих «за речкой» нравах, это казалось странным.

Вечером, когда бойцы уселись ужинать, Захаров, приняв полкружки неразбавленного спирта, не выдержал и задал волнующий его вопрос одному из старослужащих. Здоровенный десантник с сержантскими лычками на видавшей виды «афганке» и уродливым шрамом через всю щеку несколько секунд задумчиво молчал, затем несильно хлопнул Дмитрия по плечу:

– Вот посидите тут с недельку, потом на пару боевых сходите – и сам поймешь, салага. Душманская пуля никакой разницы не делает, что дембеля, что салабона одинаково убивает. И мина тоже. Перед смертью все равны, и потому в бою нужно быть одной командой. Здесь не Союз, пацаны, здесь все по-настоящему. Скоро сами почувствуете. Вот завтра все вместе в кишлак скатаемся, у нас как раз плановая зачистка, там и поймете. А пока – пей, салага, пей, коль дают. Чтобы страшно не было.

И, мгновенно потеряв к Захарову интерес, вернулся с прерванному разговору с кем-то из товарищей.

А сидящий в углу сержант Бурунов негромко буркнул:

– «Тротил» верно говорит, ёптыть, скоро сам поймешь, почему мы тут все равные. Если ты товарища не прикроешь, шансов у него – ноль. Как и у тебя. Привыкай, салага, тут все равные, что «молодые», что дембеля, ёптыть. Нет, некоторые, конечно, чутка равнее, – и под смех товарищей он отобрал у кого-то из окосевших салаг недопитую кружку, одним движением влив содержимое в рот. Закусив, сержант вытащил сигарету и вынес вердикт:

– Всё, молодым – спать! Насчет завтра не шутка. С утречка выдвигаемся к кишлаку, ёптыть, так что все должны быть в форме. А мы с «дедушками» пока прикинем хер к носу насчет завтра. Отбой!

Вновь прибывшие, вполголоса ропща, расползлись по спальным местам. Заснул Захаров, несмотря на обилие новых впечатлений, едва лишь коснувшись щекой свернутого в несколько раз бушлата, заменявшего подушку. И тут же, словно и не спал, очнулся оттого, что его настойчиво тряс за плечо Бурунов:

– Подъем, салага, Родина зовет. Со страшной силой. Давай-давай, ёптыть, поднимайся. Через сорок минут вам выдвигаться, так что не тормози. Понял, нет?

– Так точно, понял, тарщ сержант, – Захаров подорвался со спальника – и тут же опустился обратно, когда тяжелая рука сержанта легла на плечо:

– Первое правило, салага: что б ни случилось, не шухерись. Дерганых и торопливых первая пуля ждет. Так что давай, поднимайся, хавай по-быстрому – и вперед. Это понятно?

– Так точно!

– Вот и здорово, ёптыть. Ты, гляжу, парень расторопный, так что пригляди за своими, мне некогда. Как будете готовы, стройтесь позади казармы, «Тротил» вас оприходует. Тоже ясно? Все, давай, некогда мне. Удачи, салага! – сержант с размаху хлопнул его по плечу. – Смотри, не подведи «махровцев»! А то, так и знай, вернусь в Союз – лично «спать не придется» пожалуюсь! Скажу, что совсем хреново стал пацанов дрючить, ёптыть, лажаются часто! Ну, все, бывай. Я сегодня, ёптыть, обратно на базу – и через недельку на Родину, так что больше не увидимся. Давай, салага, удачи тебе. А «Тротила» слушай, он тоже из наших, из «махровцев», плохого не присоветует, точно говорю. Опытный боец, ёптыть. И комроты тоже слушай, старлей хоть и неразговорчивый, но командир отличный. Главное, не спрашивай, ёптыть, отчего он говорить не любит. Захочет, сам расскажет, хотя вряд ли…

Больше Дмитрий сержанта Бурунова не видел. Спустя месяц он случайно узнал, что борт, на котором сержант возвращался домой, получил в двигатель «Стингер» и рухнул где-то в горах Гиндукуша, в районе, полностью контролируемом моджахедами под руководством одного из наиболее жестоких полевых командиров, никогда не бравшего пленных. Искать разбившийся «Ан» даже не стали, поскольку выживших быть просто не могло, а бессмысленно гробить бойцов командование не хотело: наблюдатели подтверждали, что рухнувший с полукилометра самолет при падении взорвался. Поднятые с аэродрома вертушки, как водится, старательно перепахали НАРами все рассекреченные позиции душманов, но был ли от этого толк, никто так и не узнал.

Уже возвращаясь в Союз, Захаров разговорился с одним из сослуживцев сержанта, рассказавшим, что Семен Бурунов был кавалером ордена Красной Звезды и нескольких медалей, а посмертно получил и вторую «Звездочку»…

– Все ясно? – сержант смерил молодняк тяжелым злым взглядом страдающего от похмелья человека. Стоящий позади него комроты, уже в полном боевом снаряжении, молчал, задумчиво глядя куда-то на затянутые облаками горные вершины. – И чтобы никаких провокаций, даже если живыми уйдем, потом отписываться будем, сука, до морковкиного заговенья! Потому тупо заходим в кишлак, отрабатываем нужные дома и уходим. Если нам окажут огневое сопротивление, начинаем воевать, но исключительно оборонительно. Для «молодых» поясню: «оборонительно» – значит отбиваемся и быстро валим оттуда. Или еще проще: хоть один выстрел – гасим стрелявшего и как можно скорее сваливаем на фиг. Остальное не наша забота, если командование решит послать «вертушки» – их проблемы. Хотя и наши тоже, поскольку «духи» тогда точно будут мстить. Если останется, кому. Пока все ясно?

Поморщившись, «Тротил» переспросил:

– Я чего-то недопонял? Так понятно или где?

«Молодые» нестройно гаркнули, что, мол, понятно. Покривившись, сержант кивнул:

– Ну, и хрен с вами. Выходим через час. Соответственно, через полтора мы на месте. Да, и еще кое-что. Не знаю, рассказывали ли об этом в Союзе, но здесь оружие есть практически у всех. Потому и стрелять в вас может кто угодно, женщина, старик, даже подросток. Высунут ствол из-за дувала – и пальнут, – уловив на лицах бойцов непонимание, сержант, снова поморщившись, пояснил:

– Дувал – это такой местный глинобитный забор. Гадкая штука, сквозь него ничего не разглядишь, а пули его не на раз и прошибают, разве что пулеметные. А чтоб в спину пальнуть, много ума не нужно. Так что, если что, лучше сразу гранатами. Поэтому максимум внимания, особенно на мелкие детали. Никаких самостоятельных действий не предпринимать, если чего заметили, сразу маякуете мне или ротному. Ну, вот так примерно…

– Тарщ сержант, – подал голос кто-то из новоприбывших. – Можно вопрос?

– Можно, – поморщился тот. – Только быстро и по существу. Чего?

– А «броня» будет?

– …уйня будет, – лаконично ответил тот, пожав могучими плечами. – Тут не больше пары километров, так что на «пешкарусе» доедем. Опять же, хоть окрестности осмотрите, вам полезно будет. У нас тут красиво, аж до тошноты. Еще вопросы?

– Никак нет, – стушевался десантник.

– Вот и здорово. Еще раз напоминаю: тут не учебка и не Союз. Снарягу и боекомплекты проверяем перед выходом. Инструкторов, чтоб над вами стояли и в затылок дышали, нету. Кто лажается – первым летит к папке с мамкой на Родину. В цинке. Остальные вернутся живыми. Если повезет. Все, сорок минут до выхода, время тикает. Разойтись…

Ничем особенным кишлак Захарова не удивил. Просто небольшая, в два десятка дворов местная деревня. Глинобитные заборы-дувалы и приземистые дома все из того же материала. Кривые грязные улочки, обрамленные по бокам неглубокими сточными канавами. Центральная площадь с мечетью и рынком, ныне пустым. Собственно, и всё….

И небольшой отряд «шурави», за какой-то надобностью вышагивающий по главной улице кишлака.

Первым, наперевес с «ПКМ», шествовал гориллоподобный «Тротил», за ним, прикрывая фланги, еще двое «дедушек» с автоматами и комроты. Следом двигались с интересом оглядывающиеся «молодые», а замыкал шествие еще один из дембелей со вторым пулеметом в руках. Перекрещенные на могучей груди поверх бронежилета патронные ленты делали его похожим на революционного матроса времен Гражданской войны, что не могло не вызвать улыбки. Вот только улыбаться никому отчего-то не хотелось.

Дмитрий шел крайним слева, негромко хрустя попадающими под подошвы берцев камешками, и сжимал в потных руках новенький «АКС» с необтертым воронением. Еще в учебке он узнал, что опытные бойцы запихивают в рамочный приклад ИПП и фиксируют его жгутом для остановки кровотечения, но как именно это сделать, не знал. И сейчас размышлял над вопросом, как бы осторожно выспросить у «старичков», как правильно? Выглядеть лохом не хотелось. А «Тротил», после короткого напутствия сержанта Бурунова, выглядел в его глазах едва ли недосягаемым авторитетом: только спроси – и сразу, как минимум, на «губу». Хотя откуда в этой всеми забытой глуши гауптвахта? Даже не смешно…

Вот и приходилось идти, сжимая верный «калаш» с разложенным прикладом, и размышлять о том, как бы поскорее перейти в разряд ветеранов. Интересно, что, согласно местным реалиям, для этого нужно? Завалить какого-нибудь духа? Или…

Додумать мысль Захаров не успел: маленький отряд, повинуясь команде старшего лейтенанта, остановился возле ничем не примечательного двора. Бойцы рассредоточились вдоль улочки, по команде сержанта опускаясь на колено и вскидывая оружие. «Тротил» вместе с незнакомым Дмитрию десантником из числа старослужащих заняли позицию по обе стороны рассохшейся калитки, грубо сколоченной из потемневших от времени досок. Удар прикладом – и незапертая дверца распахнулась вовнутрь, негромко стукнув о забор. Обменявшись взглядами, бойцы слаженно рванули в глубь двора. Несколько секунд ничего не происходило, затем из-за полутораметрового забора-дувала донеслись крики и какой-то неопределяемый шум – вроде бы что-то упало и рассыпалось. Спустя еще пару минут из калитки показался сержант, неопределенно пожавший плечами в ответ на взгляд комроты. В руках десантник держал видавший виды «АК» калибром семь-шестьдесят-два и полупустую патронную цинку.

– Пусто, лейтенант. – «Тротил» перевернул цинк над сточной канавой, высыпая патроны в липкую грязь. Отправив следом и опустевшую жестянку, десантник докончил, закинув на плечо ремень трофейного автомата:

– Ушел наш Ахмед гулять, на рассвете еще, так что, подозреваю, остальных можно и не искать. То ли предупредил кто, то ли сами с места сорвались. Чего делаем, Николаич?

Комроты размышлял недолго:

– Проверим для очистки совести еще один дом и сваливаем. Если и там пусто, значит, искать беспонтово, ушли духи. Ближайшие пару ночей будем ждать в гости, наверняка наведаются, так что спать придется вполглаза. Всё, двинули, бойцы. Вон тот двор, где дерево над забором. Ты и ты, – палец комроты поочередно указал на Захарова и стоящего рядом с ним Толика Савина, с которым они сдружились еще в лагере под Ферганой. Как известно, противоположные полюса магнита притягивают друг друга, и немногословный сибиряк легко сошелся с шумным одесским парнем. После отбоя первый рассказывал другу о величественной бескрайней тайге, полноводных реках и охотничьих заимках, второй – о никогда не засыпающем море и шуме портового города, просыпающегося, согласно известной песне, «с первым трамваем». Один никогда не видел тайги, второй – моря. Вот такой вот союз, намертво скрепленный договором «сразу после дембеля и возвращения в Союз съездить друг к другу в гости». Да и выматывающие силы и нервы тяготы учебки оказалось куда проще делить на двоих, нежели тащить поодиночке. Когда же формировали отправляемую «за речку» роту, командование здраво рассудило, что нет смысла разбрасывать сдружившихся парней по разным подразделениям. Кроме того, страшный прапорщик Махров указал в характеристике, что бойцов желательно оставить служить в одной роте…

– Останьтесь здесь, если что, прикроете. За улицей присматривайте, в обе стороны. Глаза разуть, оружие к бою. Лажанетесь – песец обоим, буду не по-детски дрючить до самого дембеля! Если доживете. Все, ушел, – и попылил разношенными кроссовками к ушедшему вперед отряду.

Переглянувшись с пожавшим плечами товарищем, Захаров опустился на колено, готовясь к возможной стрельбе. Савин сделал то же самое, направив ствол автомата вдоль противоположного отрезка улицы. Ну, и чего комроты так психует? Сам же сказал, что моджахеды куда-то ушли. Так и чего дергаться? Кишлак как кишлак, наверняка одни старики да бабы с детьми. Нет, насчет того, что тут оружия – что собак нерезаных, оно наверняка верно, но это ж не значит, что по ним обязательно станут стрелять…

Размышляя подобным образом, Дмитрий едва не пропустил то, о чем, нужно полагать, и предупреждал лейтенант: расположенная метрах в десяти калитка со скрипом распахнулась, и на улочку неторопливо выбрался затянутый в поношенный халат старик в надвинутой по самые брови чалме. В руке он держал корявый посох, за собой тащил столь же скрипучую, что и калитка, тележку с помятым алюминиевым бидоном литров на тридцать. В Союзе в таких, кажется, молоко с ферм возили. Хотя Дмитрий, как типично городской житель, мог и ошибаться. Но похоже. Словно в кино про очередной передовой колхоз-миллионер, выигравший соцсоревнование по надоям и сданному зерну.

Остановившись в нескольких метрах от десантников, старик что-то негромко (и непонятно) произнес, тыкая узловатым пальцем в парней. Не дождавшись ответа, покачал бородатой головой и потянул свою ношу дальше, тарахтя жестяными колесами по дорожным колдобинам. Захаров, обменявшись коротким взглядом с Толяном, судорожно сглотнул, сильнее стискивая внезапно вспотевшими руками пистолетную рукоять и цевье «АКСа». Безопасно-то, может, и безопасно, но стремновато как-то. И чего, спрашивается, этот дед именно сейчас вылез?

Повернув голову, Дмитрий взглянул в сторону основного отряда, тоже заметившего подозрительного аборигена, как ни в чем не бывало катящего в их сторону свою скрипучую таратайку. Комроты сделал шаг навстречу, выставив перед собой раскрытую ладонь, и что-то коротко крикнул, судя по всему, на местном языке – как бишь его, фарси, что ли? Наверняка нечто вроде «стой» или «назад». Старик, не обратив на лейтенанта ни малейшего внимания, невозмутимо прошествовал дальше, заставив того отступить в сторону.

Ну, да и фиг с ним. Не больно-то и интересно, пускай ротный сам разбирается, ему всяко виднее. Проводив видимую сквозь прорезь прицела затянутую драным халатом спину дехканина – и как им не жарко-то?! – Захаров начал оборачиваться обратно. Вовремя: из калитки того двора, откуда несколькими минутами назад выкатил свою тачку старик, выметнулись три фигуры. Эти на мирных крестьян похожи были разве что одеждой: у каждого автомат, а у одного еще и гранатомет, до боли знакомый «РПГ-7В». А расстояние между ними и впавшим в кратковременный ступор десантником составляло едва ли метров пятнадцать, вряд ли больше…

Стрелять они, впрочем, начали практически одновременно: боевики, когда достигли середины узкой улочки, а Захаров – едва сведенный судорогой страха палец вытянул до конца слабину спускового крючка. Автомат привычно задергался в руках, выплевывая облаченную в латунную рубашку смерть, однако первая очередь пошла куда-то вверх, над головами атакующего противника, свинцовым жгутом пройдясь по верху забора на противоположной стороне. Выбитые пулями пыльные султанчики раскрошенной глины еще не успели опасть, как Дмитрий скорректировал прицел, судорожно дернув задравшийся ствол вниз… в результате чего вторая очередь вспорола утрамбованную почву в метре от духов. Откуда-то из-за плеча резанула очередь Савина, куда как более прицельная, и один из моджахедов, охнув, переломился в пояснице, роняя оружие и валясь на дорогу.

И в этот миг со стороны ушедшего вперед отряда тоже загрохотали автоматные очереди. Одна, другая… гулкий разрыв наступательной гранаты, следом еще один… снова очереди, как экономные, серией по три, так и длинные, чуть ли не в половину магазина. Шелестящий звук стартовавшей ракеты и глухой хлопок сработавшего боеприпаса – и снова стрельба.

Утвердив в ходящих ходуном руках «калашников», Дмитрий наконец дал первую в этом бою (и своей жизни) прицельную очередь – и вскинувший на плечо гранатомет боевик несколько раз дернулся, валясь набок и боком сползая в сточную канаву. Третий, полоснув «от бедра» вдоль улицы, рванулся, было, обратно к дувалу, но получил в спину несколько прилетевших со стороны Толяна пуль и затих под забором, судорожно подергивая ногами. Похоже, позвоночник перебило.

Дмитрий оглянулся. Товарищ-сибиряк медленно оседал в пыль, роняя автомат. Лицо Толика выражало безмерное удивление, а грудь перечеркивали три темные пулевые отметины, пришедшиеся чуть повыше набитой запасными магазинами разгрузки и отчего-то особенно заметные на фоне горчичной ткани новенькой «афганки». Захаров успел вовремя, подхватив товарища и опустив его на землю, головой на собственные колени. Его автомат, вопреки всем мыслимым и немыслимым инструкциям, так и остался валяться у ноги, зацепившись ремнем за локтевой сгиб, так что, появись на расстоянии действительного огня еще один «дух» – и смерть оказалась бы неминуемой.

Толян попытался улыбнуться и что-то сказать, но вышла лишь короткая, сопровождаемая булькающим хрипом гримаса. Заполненный кровью из пробитого легкого рот ощерился, и по подбородку потекла алая струйка, скрывающаяся за отворотом куртки. Темные, почти черные пятна пулевых пробоин на груди с каждой секундой расползались, пропитывая хаб, и, казалось, Захаров физически ощущал, как товарища покидает жизнь.

– …хмиммм… ездтьььь… – прохрипел умирающий губами, пузырящимися ярко-розовой пеной судорожно выталкиваемого из разорванных легких воздуха.

– Толян, друг, что, что?! – Дмитрий наклонился над товарищем, вслушиваясь. Отчего-то ему казалось очень, просто немыслимо важным понять, что тот хочет сказать.

– …кх… моихм… схъезддии… скхжии… кккахх… погибхб… обххсщай….

– Обещаю, Толич, обещаю, братуха, съезжу, все путем будет! Ты только держись, херня все это, счас я наркоту кольну, полегчает. Потом перевяжу, – Захаров зашарил по карманам, отыскивая оранжевую коробочку индаптечки. Наконец нашел и, вылущив из ячейки шприц-тюбик с омнопомном, наклонился над товарищем:

– Счас, Толян, счас. Как там нас учили, ты помнишь, а? Вроде в наружную часть бедра? Счас уколю, только эту самую часть бедра найду и уколю, и…

– Успокойся, боец, – на плечо легла чья-то тяжелая рука. – Всё уже, всё…

Судорожно обернувшись, Захаров увидел стоящего над собой «Тротила».

Наклонившись, сержант вытащил из его пальцев шприц-тюбик, с которого Дмитрий так и не снял защитный колпачок.

– Вставай. Помер твой кореш. Вечная память, – наклонившись, десантник нажал указательным и большим пальцами на веки, закрывая тому глаза.

– Н-не… – Захаров решительно потряс головой. – Он живой, вы чего?! Нужно уколоть и перевязать. И в медсанбат на вертушке. Его только немного зацепило. Я сейчас…

– Встать, боец! – внезапно рявкнул сержант, дополняя команду решительным рывком за затрещавший по всем швам воротник и поднимая впавшего в прострацию Дмитрия на ноги.

– На меня, сука, смотреть! Смотришь? Вот и славно. Тебе как, по морде дать, или сам успокоишься? На меня, сказал, смотреть, взгляд не отводить, б…ь!

– Не… не нужно по морде, тарщ сержант. Я… я сам… всё уже…

– Вот и ладно. На, держи спиртяшки, – сержант насильно впихнул ему в руку фляжку с болтающимся на цепочке отвинченным колпачком. – Сделай пару глотков, попустит немного. Иди, посиди вон под забором, мы пока тут закончим.

Убедившись, что «молодой» сделал пару обжегших нёбо глотков, «Тротил» отобрал емкость и побежал к товарищам. Подобрав автомат, Дмитрий автоматически сменил магазин, запихнув пустой в кармашек разгрузки, и на подрагивающих от напряжения ногах двинулся в указанном направлении. Упершись спиной в неровную глиняную поверхность, сполз на землю, бездумно глядя перед собой. В пяти метрах, точно по центру улочки, нелепо вывернув в сторону товарища голову, лежал Савин. Кровь уже остановилась, подсыхая на подбородке и шее темной корочкой, а пробитой пулями, потемневшей на груди «песочки» отсюда видно не было. Сморгнув, Захаров заставил себя отвести взгляд, рассматривая, чем занимаются остальные товарищи. Обзор отсюда был не ахти какой, но все же он увидел, как десантники торопливо стаскивают к ближайшему забору трупы боевиков. Один, два, три… шесть… ого, так они там неслабо повоевать успели, оказывается! Старика с тележкой нигде видно не было, только возле сточной канавы валялся на боку простреленный в нескольких местах бак. Сбежал, что ли? Или… тоже?

Из-за полуразрушенного взрывом дувала лениво курился сизый дымок – туда, видимо, из эрпэгэ и засадили, помнится, он слышал выстрел. Кто-то из десантников, собрав в кучу трофейное оружие, сейчас связывал обрезком альпшнура ремни, собираясь забрать трофеи с собой. Стоящий рядом с радистом комроты, прижав к уху гарнитуру, докладывал о состоявшемся боеконтакте. Все при делах, один он вынужден сидеть и смотреть на погибшего товарища… друга…

С трудом поднявшись на ватные ноги, Захаров закинул на плечо автоматный ремень и побрел в сторону убитых моджахедов. Собрал оружие и запасные магазины, переправил в разгрузку парочку найденных гранат. Напоследок подобрал так и не успевший выстрелить – спасибо Толяну – гранатомет. Поставив «РПГ» на предохранитель, отнес к остальным трофеям. Кумулятивная «ПГ-7ВЛ» хоть и выглядела порядком исцарапанной, местами аж до металла, но наверняка оставалась вполне боеспособной и могла принести немало проблем. Люди – не танки, конечно, но в радиусе пары-тройки метров фугасный эффект от подрыва подобной гранаты оказывался достаточно мощным. Успел бы бородач пальнуть – мало б никому не показалось.

Внезапно один из боевиков – тот, которого срезал своей последней очередью Савин, уже словивший грудью три душманские пули, – дернулся и застонал. Живой, стало быть?!

Моджахед приподнялся, переворачиваясь на бок, и что-то произнес, выворачивая из-под корпуса руку с зажатой в ней оборонительной «фенькой». Захаров на миг замер, прикидывая, что укрыться не удастся – разлет осколков у «Ф-1» достаточно серьезный. Конечно, не двести метров, как любят говорить непрофессионалы, но ему хватит, а, глядишь, и еще кому на излете достанется.

Окровавленные губы врага еще что-то шептали, когда оказавшийся под рукой АКС коротко сплюнул свинцовой строчкой, наискосок пересекшей грудь противника. Резко склонившийся над моджахедом Дмитрий выдрал из его ладони ребристое яйцо оборонительной гранаты – сознание зафиксировало щелчок отскочившей предохранительной скобы и хлопок сработавшего детонатора – и перекинул смертоносную штуковину через ближайший забор. Спустя пару секунд гулко бухнул взрыв, и над дувалом поднялось невесомое облако перемешанной с дымом пыли. И следом – истошный женский визг.

Прежде чем Дмитрий успел что-либо понять, рядом оказался ротный вместе с тремя десантниками из числа старослужащих. Отпихнув его в сторону, они с ходу вышибли калитку и ворвались во двор. Несколько секунд ничего не происходило, затем раздалось несколько автоматных очередей. Спустя еще полминуты из калитки показался лейтенант:

– Все, уходим. Здесь закончили. «Двухсотого» – на носилки, трофеев не оставлять. По дороге сбросим где-нибудь.

Остановившись напротив Дмитрия, он несколько секунд молчал, затем в сердцах буркнул, дернув щекой:

– Не мог, салага, гранату в другую сторону отбросить? Эх, блин…

– А… что там?

– Неважно. Тебя всяко не касается. «Тротил», готов? Остальные? Добро. Все, уходим.

И снова обернулся к Захарову:

– Трофеи сам попрешь, ясно? В наказание. Три минуты – и нас тут нет…

…Что оказалось за тем дувалом, куда Дмитрий выбросил взведенную моджахедом гранату, он так и не узнал. Но к концу недели, за сутки до смены, на блокпост была совершена массированная атака боевиков. Моджахеды, словно обкурившись – впрочем, возможно, так и было – перли напролом и, если б не старослужащие и комроты, похоже, предвидевший нечто подобное и заранее приказавший усилить минные поля вокруг блокпоста, выдержать напор вряд ли бы удалось.

Отбились десантники практически чудом: когда уже подходили к концу боеприпасы и казалось, что спасения нет, пришли вертушки, «НУРами» перемешавшие с землей все подступы к базе.

А еще через несколько часов за десантниками пришла «броня». Неизвестно, отчего командование приняло именно такое решение, но, заминировав территорию блокпоста, десантники погрузили на БМП и «бэтээры» уцелевшее имущество и пятерых «двухсотых» – и навсегда ушли с этого перевала…

Глава 7

Василий Краснов, недалекое будущее

Нашедший щель меж неплотно задернутых тяжелых штор солнечный луч неторопливо прополз по старенькому паркету и взобрался на диван. Поколебавшись, фотонный диверсант скользнул по подушке и высветил лицо спящего человека. Краснов недовольно замычал, скривился, взмахнул рукой – и проснулся. Отодвинувшись от слепящего даже сквозь сомкнутые веки солнечного пятна, Василий раскрыл глаза. Несколько секунд просто лежал, пытаясь понять, где находится и как здесь оказался: комната оказалась абсолютно незнакомой. Затем вспомнил. Ну, да, разумеется, главное управление местной госбезопасности, кабинет, точнее, комната отдыха полковника Геманова. Интересно, сколько ж он дрых?

Взглянув на наручные часы, танкист мысленно присвистнул: ох, ты, мать моя женщина, вот так ничего ж себе! Уже почти обед! Почему же полковник его не разбудил, ведь говорил, что даст поспать часа четыре, не больше? Неужели еще что-то случилось?!

Последняя мысль Василию не понравилась особенно, и он торопливо соскочил с дивана. Обувшись, подошел к двери, прислушиваясь. Вроде тихо… наверное, можно выйти? Понятно, что разгуливать без спросу по зданию ГБ – не самая лучшая идея, но ведь ему никто не запрещал выходить из этой комнаты. Поколебавшись еще мгновение, Краснов аккуратно отворил дверь.

Полковник сидел за своим рабочим столом, разговаривая с кем-то по телефону, и танкист торопливо прикрыл дверь. Не хватало только случайно прикоснуться к какому-то из местных государственных секретов – хлопот не оберешься! Объясняй после, что ничего не слышал и специально не подслушивал. Хотя лицо у Олега Алексеевича выглядело донельзя довольным.

Геманов появился спустя пару минут – видимо, заметил танкиста, когда тот приоткрывал дверь. Молча кивнув в сторону кабинета, полковник дождался, пока Василий усядется в одно из кресел, и весело сообщил:

– Ну, что, танкист, похоже, мы победили? Благодаря тебе, заметь.

– Вы о чем, товарищ полковник? – осторожно переспросил тот, совершенно не понимая, о чем, собственно, речь.

– Да тут, пока кое-кто подушку давил, такие дела завертелись, просто жуть, – увидев, что Краснов собирается что-то сказать, Геманов с улыбкой хлопнул его по плечу. – Шучу я, шучу! Все как раз очень даже неплохо срослось. Взяли мы и того, кто организовал ваше с Сонькой похищение, и резидента. Между прочим, захватить тебя пыталась самая что ни на есть настоящая английская разведка, о как!

– Сволочи! – в сердцах буркнул Василий. – А еще союзники…

– Что? – искренне не понял Олег Алексеевич. – Кто союзники? А, ты об этом… Так то когда было, Василий. Испугались, что без нас с Гитлером не справятся, вот и воевали вместе, и технику по ленд-лизу поставляли. А буквально сразу после победы, весной – летом сорок пятого, чтоб ты знал, именно англичане план новой мировой войны разрабатывали, третьей, так уж выходит, теперь уже против СССР. «Операция «Немыслимое» называлась[13]. Тебя ж Соня обучила Интернетом пользоваться? Вот и покопайся в Сети на досуге, сейчас эти документы уже рассекречены. Мы им всегда, словно кость поперек горла, стояли. Еще с дореволюционных времен, кстати.

– Вот же гады! Получается, прав наш политрук был, когда рассказывал, что буржуя-капиталиста только могила исправит? И наш союз против Гитлера – вынужденный? Чтоб, значит, им свою задницу да за наш счет спасти?

– Выходит, прав, – меланхолично согласился полковник, пожав плечами. – Наверное, умный был, коль так говорил.

И, хмыкнув, докончил:

– Можно подумать, сейчас они сильно изменились. Какими были, такими и остались. Ладно, лирика все это. Давай о деле. Чаю там или кофе хочешь?

– Чаю бы выпил, – кивнул танкист. – Не привык я к этому вашему кофею. Крепкое больно, да горькое. А потом голова кружится. Нам на фронте давали иногда, или у фрицев бывало трофеили, но там оно какое-то другое было, помягче.

– Так то, наверное, эрзац какой-нибудь был, ячменный напиток, например, – ухмыльнувшись, Геманов включил электрочайник и бросил в кружки по одноразовому пакетику чая – подобное Василию уже было знакомо, успел привыкнуть, пока жил в квартире Захарова. С одной стороны удобно, конечно, с другой – вовсе даже неэкономно. Из одного пакетика – сам проверял, пока Соня не высмеяла – можно добрых три-четыре кружки чая заварить, пока кипяток не выстыл. Им бы на войне такие порционные штуковины! И чай не рассыплешь, и хранить удобно, и в случае чего можно использованные пакетики прибрать, да, ежели припечет, из нескольких хоть какой-то чаек да заварить. А то ведь порой и просто голый кипяток с сахаром хлебали, зимой особенно – согреться-то хотелось.

– Держи, – полковник поставил перед Красновым курящуюся ароматным паром фаянсовую кружку. – Так вот, насчет дела. Сегодня можешь навестить девушку, она уже отошла от наркоза. А ночью улетаешь в Москву. Сиди, не дергайся. Соню отправлю следом, как только состояние позволит транспортировку. Думаю, дня через три-четыре. Только давай сразу договоримся: ты – человек военный, так что должен понимать, дело тут вовсе не в том, что мне так уж важны ваши отношения с прочими чувствами. Просто она теперь слишком многое знает, и потому целесообразно держать вас вместе – и под присмотром. Кроме того, девушка – ценный свидетель. А уж после того как разрулим ситуацию, вы сами разберетесь, как быть дальше. Вопросов, надеюсь, нет? Вот и отлично. Тебя разместят в подмосковном центре ФСБ, где уже организована лаборатория, занимающаяся проблемами вашего с Захаровым обмена разумами. Кстати, ты, полагаю, понимаешь, что все, о чем мы сейчас говорим и говорили раньше, является государственной тайной? Понимаешь? Вот и отлично. Честно скажу, я не знаю, чем ты станешь там заниматься, но, думаю, без дела не останешься. Главное, постарайся не подвести ни меня, ни себя, ни Захарова. Это тоже понятно? Отлично. Вопросы?

– Никак нет, – привычно ответил Краснов.

– Совсем здорово. Пока иди в комнату отдыха, в ящике стола есть сигареты, можешь курить. Из кабинета – ни ногой, у дверей пост. Еду принесут. Как вернусь, съездим к Соне – и оттуда сразу в аэропорт, полетишь в Москву. Бывал в столице-то?

– Откуда, товарищ полковник?! Всю жизнь мечтал, только как? Где я – и где Москва…

– Вот и побываешь. Ладно, Василий, на этом все. Считай, что у тебя день отдыха, всяко заслужил. Если захочешь чаю, где чайник, заварка и сахар – знаешь. Как пользоваться, разберешься.

– А вы? – набрался храбрости танкист.

– Я? – удивился Геманов. – А у меня до вечера столько дел, что аж голова заранее кружится. От восторга. Иди в комнату и отдыхай. Ну, и чего встал? Считай, это приказ, танкист.

– Есть, – мамлей попытался щелкнуть каблуками, однако разношенные кроссовки Захарова превратили сиё действие в некое глубоко штатское пошлое шарканье. Смутившись, он торопливо скрылся за дверью.

* * *

Аэропорт Краснов так и не рассмотрел, хотя очень хотел. Так уж вышло, что на войне он даже полевых аэродромов ни разу не видел, не довелось как-то. Летуны всегда стояли где-то в тылу, далеко в стороне от их позиций. Да и приехали они поздно, когда совсем уж стемнело, так что, пока шли быстрым шагом по бетону взлетно-посадочной полосы, успел разглядеть лишь несколько застывших вдалеке огромных силуэтов реактивных лайнеров.

Впрочем, и аэроплан, что должен был доставить его в саму столицу чуть ли не за два часа – как подобное вообще возможно, учитывая тысячекилометровое расстояние, Василий понимал с трудом, – его более чем поразил. И пускай Олег Алексеевич сообщил, что полетит он «всего-то на небольшом стареньком «Як-42», размеры самолета и размах крыльев заставили его откровенно раскрыть рот. Ничего себе, «небольшой», в его времени такими «небольшими» разве что бомбардировщики были! Да и то, если сравнивать только внешние размеры, а не ширину фюзеляжа!

– Впечатляет? – Геманов знакомо ухмыльнулся. – Ладно, насмотришься еще и не на таких монстров. Хотя садиться будете на «Чкаловском», во избежание, так сказать. Там вас и встретят. Держи вот, – опустив взгляд, Василий с удивлением увидел, как полковник защелкивает на его левом запястье браслет наручников, практически таких же, в которые его заковывали после захвата на берегу моря. Второй браслет охватывал ручку небольшого чемоданчика из серебристого металла, видимо, авиационного алюминия или дюраля.

– Да не дергайся ты, лейтенант. Кейс отдашь полковнику Логинову, он тебя встречать будет. И ключик у него имеется, не переживай. Толь Толичу можешь доверять, как мне. И даже больше.

– Простите, тарщ полковник, а… что отдать?

– Кейс… короче, вот этот чемодан и отдашь. Там все материалы по нашему с тобой делу. Так что береги как зеницу ока. Ладно, шучу, ничего с тобой по дороге не случится, да и нет там ничего особенно секретного. Просто не хочу лишних людей напрягать, они у меня все вон этого кента пасут. Кстати, это он и есть, тот самый аглицкий резидент. Видишь?

– Вон тот? – Василий удивленно сморгнул, разглядывая невысокого спортивного телосложения мужика лет пятидесяти, которого чуть ли не под руки вели двое бойцов в камуфляже и бронежилетах. Третий шел чуть поодаль, придерживая локтем висящий на плече небольшой автомат.

– Так это и есть английский шпион?! – искренне поразился Краснов.

– А ты чего ожидал, танкист? Что он будет в плаще с поднятым воротником, темных очках и надвинутой на глаза шляпе? Да с ящиком динамита под мышкой? Не сомневайся, именно это он и есть. Подарочек Толичу, так сказать, – смысла последней фразы Краснов не понял, но и с разъяснениями лезть не стал. Пообтерся уже немного.

– А почему на нем бронежилет?

– Глазастый ты, я так погляжу, – с уважением протянул полковник. – А затем, чтобы его у нас из рук в последний момент на тот свет не выдернули. Пульнут из снайперки – обидно будет. Вот мы и подстраховались. Я ж его почти и не колол, так, поговорил немного по душам. Дальше уж полковника Логинова забота.

– А могут? Ну, стрельнуть в смысле?

– Вполне. Он теперь никому, кроме нас, в живом виде не нужен. Зато в мертвом – уже никому и ничего не расскажет. Смекаешь? Вот то-то же, мамлей. Ладно, бывай, – неожиданно сменив тему, Геманов хлопнул лейтенанта по плечу. – Москве привет, полковнику тоже. Теперь все нормально будет. Соньку отправлю следом, как только доктора позволят. Вали на посадку. Самолет не трамвай, ждать не станет. Вон туда тебе, видишь трап? Да, чуть не забыл, на вот, – полковник высыпал в подставленную ладонь горсть мятных леденцов. – Ты ж впервые летишь, как я понимаю?

– Так точно.

– Значит, укачает. Как мутить начнет, бери конфетку в рот, особенно не поможет, конечно, но полегче станет. Вам и лететь-то всего ничего, меньше двух часов. Всё, бывай, лейтенант. Удачного полета.

И, не оглядываясь, пошел к застывшей в десятке метров от самолета автомашине с затемненными стеклами.

Полет, несмотря на поистине зашкаливавшие эмоции, лейтенанту не понравился. Нет, сначала-то все было, как пару раз говорила Сонька, «зашибись». Шикарное мягкое кресло, спинка которого, как выяснилось, еще и откидывалась, превращая посадочное место чуть ли не в кровать; широкий и светлый пассажирский салон – и прочие невиданные ранее диковины.

Пока самолет выруливал на старт, Василий не отлипал от овального иллюминатора, с интересом разглядывая стоящие невдалеке исполинские авиалайнеры с логотипами транспортных компаний на бортах и киле. Да уж, прав был Олег Алексеевич: вот уж действительно монстры! Ему и сравнить-то оказалось не с чем: ну, не было в его времени аэропланов такого размера, просто не было! Как-то раз им, правда, показывали картинки с силуэтами дальних бомбардировщиков (непонятно, кстати, зачем: из танка такую высотную махину не собьешь) – советским «Пе-8», американским «Б-17» да фрицевским «Кондором». Но стоящие на летном поле самолеты не шли с ними ни в какое сравнение. Уж больно здоровенные. Это сколько ж в них бомб-то можно загрузить?! Наверняка, один такой пол-Берлина в пыль превратит, а уж эскадрилья…

Короче говоря, рулежка и, собственно, взлет Краснову понравились. Пристегнувшись, он смотрел в иллюминатор до тех пор, пока картинка за толстенным выгнутым стеклом не превратилась в размазанное темное ничто, пронизанное тонкими штрихами видимых с высоты аэродромных огней. А вот затем, когда уже разрешили отстегнуть привязные ремни, на него неожиданно и накатило… Нет, вовсе не какой-то там страх высоты, а банальная тошнота. В общем, укачало младшего лейтенанта Краснова уже в первые десять минут полета. Как, собственно, и предупреждал полковник.

Сначала он, выяснив, что подобное не запрещено, пытался ходить по пустому салону, постоянно задевая пристегнутым к руке чемоданчиком за сиденья и вызывая улыбки у конвоирующих пленного шпиона спецназовцев. Затем, плюнув на собственную гордость лейтенанта-танкиста, которого не мутило даже в раскачивающемся на марше и воняющем солярой и выхлопными газами танке, посетил крохотный туалет в хвосте, где, с трудом пристроив кейс подле унитаза, несколько раз основательно проблевался. Помогло, но не особо – мутить стало чуть меньше, но тошнота не прошла.

Плюхнувшись на свое место, Василий надолго присосался к бутылке с минералкой, выдув за раз почти две трети. Припомнив наставления Геманова, бросил в рот пару мятных конфет и откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Успевший надоесть чемоданчик-кейс он пристроил на соседнем сиденье, так, чтобы не оттягивал руку. Тошнота понемногу отступила, и Василий сам не заметил, как заснул…

…И снова было море, ласково качающее две человеческие фигуры, её и его. Волны лениво толкались в грудь, не особо и стараясь, пытались опрокинуть. Смеясь, Соня хваталась за его плечи, прижимаясь все ближе и ближе. И наконец настал тот миг, когда «ближе» уже стало просто невозможно. И снова, как тогда, ее губы пахли морем, солью и йодом, а его руки, позволившие себе то, чего раньше не позволяли, – отчего-то соляркой, порохом и кровью. Запах солярки был похож на запах моря. Такой же соленый и всепроникающий. Порох пах… да просто порохом, наверное. Чем ему еще пахнуть-то?

А вот кровь? Ее неповторимо-железистый аромат, сводящий оскомой скулы, не смог перебить даже запах гниющих на берегу водорослей, выброшенных недавним штормом. Тому, кто однажды его ощутил, не забыть уже никогда. Жизнь не может так пахнуть, только смерть…

Страшнее только запах горящей человеческой плоти; сгорающего заживо танкиста с перебитыми осколками ногами. В полуметре над головой – распахнутый люк и райское голубое небо с невесомыми кляксами облаков. И в полуметре же под ним – разверзшийся огненный ад горящего дизтоплива. И он – между ними, на искореженной немецкой болванкой командирской сидушке. Вверх – никак не получится, перебитые ноги не слушаются. Да и какие там ноги, если обломки костей торчат из штанин разорванного комбинезона? А ступней и вовсе нет, оторвало. Вниз – обидно. В чем он виноват, чтобы вниз?!

Значит, так и оставаться где-то посередине, глядя в чистое и невинное, словно улыбка матери, небо – и ощущая мертвыми ногами адское пламя горящей соляры. Боль? А что это такое, боль? Нет никакой боли, а есть просто отсчитываемые Вселенскими часами секунды до того, как пламя доберется до боеукладки, и его душа воспарит куда-то далеко, за эти самые невесомые ватные облака. Наверное, это даже неплохо: танкисты редко гниют в безымянных могилах, едва присыпанных землей. От них просто ничего не остается, кроме горстки пепла или скрючившегося обгорелого трупика размером с грудного ребенка…

Нет, он сможет! Сможет! Закричав, Краснов отпихнул повисшую на плечах Соню и рванулся вверх, к спасительному небесному люку. Вверх. Вверх… Совсем немного; всего-то подтянуться на руках, и он спасен! А превращенные в месиво из обломков костей и размозженных мышц голени? Ничего, и без ног люди живут, вон его сосед, инвалид империалистической, живет ведь? Пьет, правда, по-черному, но живет. Вырезает из дерева детские свистульки, да продает на углу. А деньги пропивает. Но – живет. Почему же он должен сгореть, превратиться в…

– Вася, Васенька, – Соня попыталась его удержать, обхватив руками за шею, прижимаясь всем телом, но отчего-то не вызывая ровным счетом никакого отклика. – Любимый, тебе туда рано, срок не пришел, слышишь? Нельзя тебе пока туда! Рано!

А он изо всех сил пытался сбросить ставшие невероятно сильными девичьи руки, оттолкнуть ту, кого любил больше всех на свете. Ту, которая сейчас пыталась заставить его остаться в пышущем жаром боевом отделении горящего танка. Окружающая их морская вода отчего-то не торопилась потушить огонь, и ноги жгло все сильнее. Скользкая от воды рука вдруг скользнула по влажной бархатистой коже и наотмашь хлестнула по девичьему лицу. Соня дернулась, мгновенно разжав объятия, и отступила на шаг. Вода снова стала прохладной, усмиряя боль в обожженных ногах. На голой груди девушки остались несколько нитей водорослей – в точности, как тогда, когда они были близки; в их первый и единственный раз. В широко распахнутых глазах девушки застыло непонимание и боль:

– Зачем, Вась?! Ведь я люблю тебя. И ты меня любишь. Почему ты меня ударил? Я всегда буду рядом, честное слово… и знаешь еще что? У нас скоро будет ребеночек… твой ребеночек…

Застонав от пронизавшего все его естество стыда, танкист рванулся к девушке, но вода внезапно затвердела, охватывая тело, будто вязкие оковы, и не позволяя сдвинуться с места. Краснов рванулся к ней еще раз, и еще… и проснулся.

Никаких оков не было, просто на его плечах лежали могучие ладони одного из спецназовцев:

– Тихо, братишка, тихо. Что, приснилось что? Бывает. Дергаться больше не будешь? А то ты чуть из кресла на пол не спланировал.

Василий торопливо помотал головой, и боец убрал руки.

– Полковник говорил, что ты вроде контуженый. Воевал?

– Угу, приснилось, – свободной рукой танкист отер со лба обильный пот. – Воевал. И контузия имелась. Вот только летать не приходилось.

– Всё нормалёк? – не слишком уверенно переспросил тот, отодвигаясь. – Точно?

– Да точно, точно. Прости. Просто сон. Ты иди, ладно? Мне б в себя прийти…

Как выяснилось после взгляда на наручные часы проспал он, несмотря на кажущуюся скоротечность сна, больше полутора часов. Самолет уже подлетал к Москве, и немногочисленных пассажиров попросили пристегнуться. Перебравшись на сиденье возле иллюминатора, Краснов справился с замком привязного ремня – учитывая, что действовать пришлось одной рукой, это оказалось непростой задачей – и попытался рассмотреть, что происходит снаружи. Не преуспел, разумеется: за толстенным стеклом была все та же темнота, лишь изредка рассекаемая на несколько секунд огоньками пролетаемых населенных пунктов. Бросив в рот очередной мятный леденец, танкист откинулся на спинку сиденья. Жаль, конечно, ну да ничего. Насмотрится еще, когда сядут…

Интересно, что за странный сон ему приснился? Война-то ладно, от этого уже никуда не денешься, она с ним навсегда. А вот при чем тут Соня? Неужели с девушкой что-то произошло?! Да, нет, вряд ли, ведь он видел ее всего-то несколько часов назад, и с ней все было в порядке. В относительном, конечно, порядке: огнестрельные ранения так просто не проходят, уж это-то танкист знал, как никто другой. Соня лежала в отдельной палате, не имеющей ровным счетом ничего общего с теми госпиталями, где Василий успел побывать за два года войны, и умирать, определенно, не собиралась. Поговорить им разрешили буквально минут пять, после чего Василий был решительно выдворен из палаты врачом в ослепительно-белом халате, зачем-то надетом поверх смешной пижамы синего цвета. Уже в коридоре доктор объяснил, что состояние Сони стабильное, операция прошла успешно, а бледность и общая слабость объясняются исключительно кровопотерей и перенесенным во время транспортировки болевым шоком. И переживать, мол, не о чем, еще несколько дней – и девушка сможет даже самостоятельно вставать. Но вот тревожить ее сегодня не стоит, тем более что операция проводилась под общим наркозом, реакция на который у каждого своя…

Зарулив на отведенную для стоянки площадку, «Як-42», легонько качнувшись остановился. Василий облегченно отстегнулся от кресла и вслед за конвоирующими английского шпиона спецназовцами двинулся к выходу, благо трап уже подали. Ощутив под подошвами кроссовок твердую почву, танкист заметно воспрянул духом, искренне радуясь, что двухчасовое мучение завершилось. Ну, не создан он, как выяснилось, для столь дальних полетов, не создан! Собственно, как и для любых других. Вот на танке – пожалуйста. На любое расстояние, хоть на командирском месте, хоть за фрикционами – без малейших проблем. А сидеть в мягком кресле на высоте в десять километров – определенно не его тема. Кстати, странно, но на этот раз тело десантника, наверняка привыкшего и к полетам, и к парашютным прыжкам, ничем не помогло.

– Младший лейтенант Краснов, как я понимаю? – раздавшийся за спиной голос заставил Василия вздрогнуть и резко обернуться.

Перед ним стоял невысокий мужик лет пятидесяти с небольшим в гражданской одежде.

– Простите, а…

– Полковник Логинов, можно просто Анатолий Анатольевич, – верно истолковав его замешательство, представился тот.

– Э-э… простите, товарищ полковник, виноват, не признал, – торопливо забубнил мамлей, попытавшись встать по стойке «смирно».

– Брось, лейтенант. Самое время тянуться, будто нам больше заняться нечем. Да и как бы ты меня узнал, если ни разу не видел? Вольно.

Опустив взгляд, он заметил в руке Василия чемоданчик-кейс. Усмехнулся:

– Вижу, Олег Алексеевич в своем репертуаре. Ну, и на фига было тебя напрягать, будто не мог просто передать? Вот же Алексеич юморист. Одесса-мама, понимаешь ли, все дела… ну да ладно…

Полковник вытащил из кармана никелированное колечко с несколькими небольшими ключиками и, выбрав нужный, отстегнул от запястья Краснова надоевший груз. Не глядя, протянул застывшему позади парню, видимо, адъютанту:

– Вадик, отнеси в машину и заводись, сейчас поедем.

– Там секретные документы, – на всякий случай счел нужным сообщить Краснов, проводив подозрительным взглядом полковничьего помощника. – Товарищ Геманов просил передать лично в руки.

– Так ты и передал лично в руки, разве нет? – фээсбэшник усмехнулся, легонько хлопнув мамлея по плечу. – Как долетел-то, лейтенант?

– Да нормально, – стушевался тот, отводя взгляд. – Укачало только немного. Не привык я на таких махинах летать. Мутит. А так в порядке все.

– Ну, на «тридцатьчетверке», поди, немного дольше б вышло ехать, верно? – Логинов снова ухмыльнулся. – Ладно, пошли в машину, по дороге поговорим.

Пока шли, Василий успел заметить, как пленного резидента запихнули на заднее сиденье здоровенного черного автомобиля с тонированными стеклами. Оба сопровождающих спецназовца уселись по бокам, а тот, что подходил к нему в самолете, занял место рядом с водителем. Взревев мотором, внедорожник рванул к выезду с летного поля. Следом пристроился еще один, в точности такой же.

Следом двинулось и авто полковника. Как выяснилось, забравший кейс Вадим оказался его личным водителем.

– Ну, вот и все, – прокомментировал их отъезд Логинов, облегченно вздохнув. – То, о необходимости чего так долго говорили большевики, таки да, свершилось. Ура, товарищи[14].

– Простите, товарищ полковник?

– Да ничего, – отмахнулся Анатолий Анатольевич. – Не обращай внимания, Василий. Это я так, от избытка чувств. Мы с Алексеичем уж которые сутки на нервах. Но пока все вроде грамотно срастается. И тебя у супостата из рук выхватили, и его самого к рукам прибрали. Короче, сказал же, не обращай внимания. Все хорошо, что хорошо кончается…

Глава 8

Дмитрий Захаров, 1943 год

Следующая неделя прошла на удивление тихо и спокойно, словно растянувшийся на семь суток парко-хозяйственный день. «Пэхэдэ», или, говоря более понятным любому военному человеку языком, – «пропал хороший день». Обслуживали технику, получали почту и боеприпасы, в свободное время читали порядком запоздавшую прессу или слушали сводки Совинформбюро. Из которых Захаров, против недавних ожиданий, не вынес для себя ничего ценного: одни общие слова о грядущей победе советского оружия и продолжавшемся переломе в войне. Одно радовало, кормили неплохо, определенно не по тыловому нормативу, а так, словно они стояли на самом, что ни на есть, переднем крае. Что, собственно, было недалеко от истины: от линии фронта их отделяло не столь уж и великое расстояние.

На восьмой день вынужденное безделье закончилось, по крайней мере, для мамлея Краснова-Захарова. Чему он, к слову, был только рад: танки взвода стараниями экипажей уже приближались к вылизанным до последнего болтика эталонным образцам (за этим Дмитрий, то ли к месту, то ли наоборот, вспомнив доставучего прапора Махрова, следил лично), разве что гусеницы черной краской не покрасили. Ну, а от ежедневных политинформаций ощутимо пухли уши. Нового ничего, зато куча знакомого еще по ферганской учебке пустословия, начиная от завоеваний Великого Октября, на которые посягнул коварный захватчик, роли коммунистической партии и лично товарища Сталина, и заканчивая… гм, да этим же, собственно, и заканчивая.

Нет, против Иосифа Виссарионовича Захаров ничего не имел, совсем даже наоборот: спасибо, девяностые с первой половиной «нулевых» научили правильно расставлять приоритеты и отделять от плевел хрестоматийные зерна. Но и бесконечно выслушивать равнодушно бубнящего себе под нос замполита капитана Рогинского, чередующего ленинские и сталинские цитаты с выдержками из уже знакомых фронтовых сводок, особого желания не было. Понятно, конечно, что человек просто делает свою работу, но сколько ж можно?! Будто они и без того не понимают, чего ждет от них командование и весь народ? И что совсем скоро именно от них, от их героизма и готовности пожертвовать собой во имя поистине великой цели, будет зависеть исход всей войны?

К собственному удивлению, Дмитрий отметил, что и остальные танкисты испытывают примерно такие же чувства, хоть и не подают виду, и это его успокоило. В конце концов, армия – всегда армия. И дело армии – громить врага. Так было раньше, так есть сейчас и так будет в будущем – в его будущем. Ну, или не в его, а в некоем параллельном мире – разницы-то? Главным, на самом-то деле, являлось то, что все они были готовы идти в бой. Все. До последнего заряжающего, пехотинца или кашевара.

Поначалу подобное стремление идти на смерть успевшему повоевать на двух войнах десантнику казалось излишним, а то и вовсе наигранным, ведь большинство бойцов, особенно ветеранов, прекрасно понимали, каковы их реальные шансы уцелеть в бою, но вскоре Захаров наконец понял, в чем дело. Все оказалось совсем просто. До обидного – для него самого – просто. Менталитет. Он-то, наивный, подсознательно сравнивал людей этого времени со своими современниками, удивляясь их искренней готовности умереть за Родину. Вот в этом-то и крылась главная ошибка: эти люди и на самом деле были готовы умереть за свою страну и свой народ! Просто готовы, потому что понимали, что ждет впереди, если не уничтожить врага, пусть и ценой собственной жизни! Они не воевали за материальные ценности или идею, они воевали… нет, не за себя даже, – а за всех тех, кто остался за их спиной. Матерей, жен, детей. Даже в том случае, если всю их родню уничтожили оккупанты. Да, даже в этом случае они шли в бой не мстить за мертвых, а сражаться за живых!

И когда Дмитрий окончательно все это осознал, ему внезапно стало безумно стыдно. И за себя, и за тех, кто остался в сытом высокотехнологичном будущем общества тотального потребления. Способны ли они, возникни необходимость, повторить судьбу предков? Хватит ли у них решимости пойти в бой, зная, что шансы уцелеть равны нулю? Или всё, на что они способны, – бесконечно (и безопасно для себя, разумеется) сраться в коментах в уютных интернет-блогах? Ну, или, предположим, стоять на разномастных и хорошо оплачиваемых «майданах» очередной «цветной революции»?

Осознав всё это, Захаров неожиданно нашел ответ и на еще один вопрос, мучивший его с того самого дня, когда их с Васькой Красновым сознания на миг стали единым целым. Поначалу-то он никак не мог понять, что нашла в наивном и простодушном лейтенанте соседка Сонька, которую он запомнил хоть и не по годам умной и эрудированной, но довольно-таки взбалмошной и ветреной девчонкой образца две тысячи десятых годов. А сейчас понял. Привыкшая совсем к иному окружению, иным нравам и запросам сверстников девушка вдруг увидела перед собой настоящего мужика. Или нет, не так, не мужика даже, а человека. Личность. Того, для кого наличие в кармане пухлого кошелька, навороченного смартфона и крутой «тачки» ничего не значит, вообще ничего. Любящая «початиться» в Сети или подрыгать ногами на ночной дискотеке на морском берегу, девушка оказалась куда глубже и дальновиднее, нежели он представлял. И это его весьма и весьма обрадовало.

Возможно, и общение с ним самим тоже наложило свой отпечаток: виделись они хоть и не часто, но уж коль затрагивалась тема политики, социума или бесперспективного будущего общества тотального потребления, в выражениях и комментариях Захаров не стеснялся. Сонька, впрочем, практически всегда с ним соглашалась, полностью разделяя точку зрения «соседа дяди Димы», чем порой его немало удивляла…

Так что вызов к комбату Захаров воспринял практически с радостью, хоть и подумал мельком, что вряд ли подобное сулит что-либо хорошее. Война идет, что уж тут может быть хорошего? Но и бесконечно копаться в собственных мыслях откровенно надоело.

Собственно говоря, так и вышло: «батя», не делая ненужных прелюдий, сразу сообщил, что необходимо провести разведку боем, поскольку, по сведениям командования, немцы скрытно группируют силы в десяти километрах отсюда, то ли подготавливая плацдарм для очередной попытки прорыва фронта, то ли загодя готовя базу дислокации техники для будущего наступления. Разумеется, о том, что оное наступление случится еще не скоро, комбат ни словом не обмолвился, скорее всего, и сам точно не знал. Но Захаров понял все именно так. Точнее – предположил, опираясь на собственное послезнание. Но факт оставался фактом: немцы определенно что-то готовили. Или к чему-то готовились. Авиаразведка ничем помочь не смогла, маскировка у противника оказалась на уровне, как и зенитное прикрытие: потеряв две машины, полеты летуны прекратили. А посланная разведгруппа, успев передать на открытой частоте, что вступила в бой и свои координаты, обратно не вернулась и больше на связь не выходила. Потому штабом и было решено провести «шумную» разведоперацию с участием бронетехники.

Для выполнения задачи Краснову придавался взвод легких танков, ленд-лизовский бронетранспортер и семеро бойцов из состава разведроты. Действуя по обстоятельствам, танки под его командованием должны были либо сымитировать прорыв, либо случайное столкновение с противником во время штатной передислокации войск (угу, вот только всех войск – аж пять легких танков и один броневик, очень смешно), тем самым обеспечивая разведке возможность выполнить задание. Гениальный план, конечно, но спорить не приходилось, как и выбирать. Впрочем, на резонный вопрос, отчего именно он, Дмитрий, все же получил не менее резонный – с точки зрения командования – ответ: мол, он неплохо себя зарекомендовал, когда вместе с погибшей разведгруппой прорывался через линию фронта. Н-да, гениальное умозаключение, если рассудить. Особенно посыл.

С другой стороны, может, и не стоит все усложнять. Скорее всего командование просто не нашло более подходящей кандидатуры, вот и весь секрет. Ну, не нашло – так не нашло. Проблем-то? Нужно – значит, нужно, приказы, как известно, не обсуждаются. Волею судеб сержант Захаров прыгнул сразу аж в лейтенанты, пока только в младшие, правда, так что стоит оправдывать доверие. Да и засиделся он на одном месте, если честно.

Вот только поставленная задача все же казалась какой-то не слишком понятной. С одной стороны – аккуратненько вскрыть планы немцев, с другой – вернуться назад живыми, что в некотором роде друг другу противоречило, поскольку Дмитрий прекрасно представлял, насколько подобное реально. Практически с точностью до наоборот. Нет, «семидесятка» – хороший танк, кто спорит, только не в подобном случае. Для поддержки пехоты в скоростном бою – самое то, а вот, допустим, для вскрытия замаскированных позиций ПТО, которые там наверняка найдутся? Очень сомнительно. Пожгут ведь на предельной дистанции даже из морально устаревших Pak-35/36 калибром аж в целых тридцать семь миллиметров, и не почешутся! А уж ежели там найдутся пушечки посерьезней, что, скорее всего, так и есть, то шансов и вовсе никаких. Разве что просто разменять пять Т-70 на возможность разведке нормально отработать свое задание.

Поиграв желваками, Захаров решительно склонился над картой, сообщив комбату, что в план разведывательного рейда необходимо внести некоторые изменения. Удивленно взглянув на лейтенанта, «батя», пожав плечами, кивнул: говори, мол. И Дмитрий выложил ему собственные соображения, уже успевшие к этому времени более-менее уложиться в голове. Не до конца, конечно, но хоть как-то… А чего бояться-то? Как говорилось в этом времени, «дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут». Вот и нечего дергаться. В конце концов, советского десантника учили не только захватывать и удерживать плацдармы, но и быть диверсантом. И он, хочется надеяться, оказался не самым плохим учеником.

Хмыкнув, комбат неожиданно предложил закурить, первым подав пример. Отказываться Дмитрий не стал, тем более что «Казбек» в картонной коробке с откидной крышкой последний раз видел еще в детстве, в конце семидесятых, когда о сей вредной привычке по молодости лет даже и не задумывался.

– Интересный ты человек, лейтенант. Не напрягайся, Василий, не напрягайся, ничего эдакого в виду не имею. Да и послужной список у тебя о-го-го, мало кто аж с самого начала войны сражается, еще и так успешно. К сожалению, мало таких, да… Самородок, честное слово!

– Скажете тоже, товарищ полковник! – подавившись дымом, разыграл смущение Дмитрий, внутренне напрягшись. «Самородок», понимаешь ли! Ага. Прям счас. Нет, приятно, конечно… только вот что-то не очень и хочется подобные комплименты от командования получать. – Обычный танкист. Просто везет, наверное. Скольких мужиков схоронил, а сам живехонек. Давно уж воюю-то, вот и подумал – ну, пожгут фрицы танки, что им те «семидесятые»? Так, на один зубок. А можно ведь и иначе сделать, – наученный прошлым опытом, Захаров старался говорить попроще, хоть порой и приходилось делать над собой определенное усилие:

– Как наши разведчики воюют, я насмотрелся, парни опытные, коль уж позволили в бой себя втянуть и все там полегли, значит, немцы серьезно подступы стерегут. Потому и предлагаю сначала обозначить атаку… ну, или там случайное боестолкновение, на месте будет ясно, как оно лучше, – в одном месте, и быстренько отступить. Вот здесь, я уж показывал, – Дмитрий ткнул пальцем с неубиваемым «траурным» танкистским ободком под ногтем в точку на карте. – Или даже сразу разделить взвод. Одни вдарят тут, вторые, – десантник сделал вид, что задумался, хотя давно уже прогнал в уме немудреную партитуру, – вот тут. С разницей во времени в полчаса примерно, не больше. Возможно, что и одновременно. В ответ фрицы по-любому свои позиции рассекретят – ну, не пропустят же они танки в глубину своей обороны? Это уж и вовсе идиотизм. Разведчикам же этого хватит, чтобы незаметно просочиться за линию обороны – ну, или чего там у них? Вот, примерно, так. Нет, я понимаю, что на деле все может выйти совсем иначе, но это всё ж лучше, чем бросать танки на верную гибель. А вообще, товарищ полковник, решать нужно будет на месте, поскольку исходных данных маловато.

Комбат ответил не сразу, сперва докурив и аккуратно затушив окурок в пепельнице, изготовленной из донца снарядной гильзы. Повозил пальцем по карте, прикидывая расстояние, прокашлялся:

– А знаешь, Краснов, что это ведь не я тебя самородком обозвал, а товарищ Луганский. Угу, начальник особотдела. И заодно просил за тобой присматривать. Мол, перспективный командир, обидно будет, если по глупости погибнет. Уж не знаю, отчего он так к тебе воспылал, но факт, как говорится, остается фактом. Не знаешь, почему?

– Никак нет, товарищ полковник, не знаю, – поспешил на всякий случай откреститься десантник. – Я его и видел-то всего дважды. Сперва, когда он меня… ну, того, типа, опрашивал после выхода из-за линии фронта, а затем – когда документы возвращал. Ну, это уж после того было, как мы немцев отбросили, что на ремонтников и санбат перли. Всё, собственно.

– Да, знаю, – отмахнулся «батя». – Знаю. Ладно, Василий. План я твой, считай, одобрил. Действуй, как считаешь нужным, лишь бы результат был. Все, ступай. Познакомься с экипажами и разведгруппой и отдыхай, выступаете в полчетвертого, самое удобное время. Пока доберетесь, как раз светать начнет. Сейчас поутру туманы стоят, апрель на дворе, вам всяко на руку будет. Начнете засветло, так лучше. Удачи, лейтенант, – комбат пожал протянутую руку. Рукопожатие вышло жестким, рука у «бати» оказалась по-мужски сильной.

Четко развернувшись через левое плечо, Захаров покинул штабной блиндаж. На душе было тяжело, однако Дмитрий не мог понять, отчего именно: то ли от разговора с комбатом, то ли от предстоящего задания. Еще и этот Луганский… Сначала предупреждает, чтоб в плен не попадал, потом выдает такие характеристики! «Самородок», блин! Хотя, судя по всему, решение послать в разведрейд именно его всецело принадлежит комбату, так что искать тут некий «кровавогэбистский» заговор определенно не стоит. Да и вообще, хватит рассуждать об окружающей действительности с точки времени «попаданца в прошлое». Все, нет больше никаких попаданцев! И никакого будущего и прошлого тоже нет, осталось одно настоящее, которое он сам себе выбрал, когда в последний раз общался с Васькой Красновым!

Так что вперед, де́сант! Никто, кроме нас!

* * *

– Леха, ты точно понял, что от тебя нужно? – Захаров испытующе взглянул на командира ведущего танка.

– Так точно, понял, – без особого энтузиазма в голосе подтвердил тот. – Продвигаюсь до опушки, оцениваю обстановку, и далее…

– Значит, ни хера не понял, – тяжело вздохнул Дмитрий. – Если ты, выкатившись на опушку, застопоришься и начнешь оценивать обстановку, тебя почти наверняка сразу и сожгут. Кстати, без предупреждения. И обе других «коробочки» следом, с вашей-то броней. А мне от вас совсем другое нужно. Вопросы?

– А почему «коробочки»? – разумеется, старшина задал самый дурацкий из всех возможных вопросов.

– Потому что потому и кончается на «у», – буркнул десантник. – Так танки называют, чтоб фриц по радиообмену не понял, о чем речь. Что, не знал? Ну, так теперь знаешь. Ладно, давай еще раз: нужно, чтобы вы скрытно – скрытно, понимаешь? – подошли к опушке леса, оценили обстановку и лишь затем обозначили себя. Ну, то есть делаешь так, чтоб немцы вас заметили. Наблюдаешь через орудийный прицел, на башню не вылазь. Как только поймешь, что вас засекли – открываешь огонь, осколочно-фугасными, но не больше трех-пяти выстрелов на ствол, и немедленно отходишь назад. Немедленно, это-то хоть ясно? Попадать никуда не обязательно, главное, чтобы шума побольше было. В бой ни в коем случае не вступаешь, это приказ! Ну, если вас, конечно, совсем не зажмут, что вряд ли, не успеют фрицы так быстро отреагировать. Разворачиваешься и с максимальной скоростью уходишь в расположение. Остальное тебя не касается, ротному передашь мою записку, на вот, – Захаров протянул танкисту сложенный вдвое листок, вырванный из командирского блокнота.

– Да, и вторую часть мехгруппы не ждать и на помощь не идти. Это тоже приказ, если что. Ясно?

– Так точно… Товарищ младший лейтенант, а вы как же?

– А мы, Леха, уж как-то так, уяснил? Немец должен поверить, что вы на них случайно нарвались, испугались, пальнули с перепугу, да рванули к своим. Обязан поверить, понимаешь? Иначе выйдет, что весь план псу под хвост. Все, выполнять. Разделяемся, – хлопнув старшину по плечу, Захаров спрыгнул на землю.

Легкие танки, окутавшись сизыми облачками выхлопа, развернулись, выворачивая узкими гусеницами пласты влажной после недавних дождей глины, и один за другим скрылись в утреннем тумане. Всё, началось, теперь назад ничего уже не вернешь. А комбат прав, туман им на руку, и скрытности добавляет, и звук мотора глушит. Да и немцы, если что, охотнее поверят, что группа из трех русских «leichte Panzer» вполне могла случайно заблудиться. Жаль только, что уже почти рассвело, и туман больше часа никак не продержится.

– Ну, что, командир, едем? – спросил высунувшийся из кабины двухосного «Скаута» М3 разведчик в маскировочном костюме. На десантнике красовалась точно такая же двухцветная «амеба», добытая Захаровым всеми правдами и неправдами – пришлось даже сослаться на приказ комбата, о котором тот, само собой, был ни сном, ни духом. А вот приказ о назначении его командиром разведгруппы и на самом деле имел место. Мужики сначала покривились, но и спорить не стали, чему Дмитрий был искренне рад, поскольку именно этот момент считал самым опасным в его плане. Разведка – всегда разведка, элита армии, так что могли б и рогом упереться. Но не стали. То ли авторитет «бати» помог, то ли просто решили действовать по принципу «много таких видали, посмотрим, на что в бою способен». Скорее всего, и то, и другое.

– Ага, время, – кивнул Дмитрий, забираясь на сиденье рядом с водителем и захлопывая тяжелую дверцу. – Километра с три пойдем первыми, затем пропустим танки вперед. Ну, а дальше, как договаривались. Ждем, пока наш отвлекающий маневр шум поднимет, и начинаем работать. Все, погнали, у нас минут сорок, максимум час.

Приноровившись к тряске скачущего по узкой лесной дороге бронетранспортера – особо доставали корни росших по краю просеки деревьев, превращавшие и без того далекую от идеала грунтовку в полосу препятствий, усеянную природными «лежачими полицейскими», – Дмитрий раскрыл планшет и, подсвечивая трофейным фонариком, в который раз вгляделся в карту. Угу, на сей раз карту ему все-таки выдали, причем нормальную полноцветную типографскую трехверстку. Никаких условных обозначений на ней нанесено не было, однако Захаров и без этого прекрасно понимал, что сейчас они уже, по сути, за линией фронта. Ну, плюс-минус полваленка, разумеется. Просто оной «линии», несмотря на стабилизацию фронта, на данном участке не наблюдалось в принципе. Ну, или в частности. На чем и строился его план: могли русские танкёры сдуру забрести к немцам? Вполне. Во-от…

Поморщившись, когда дерматиновое сиденье амерского броневика в очередной раз упруго лягнуло в копчик, десантник закрыл планшет. Все правильно, если не заглохнут ни они, ни танки, минут за сорок доберутся до точки. Там замаскируют транспортер, отправят вперед обе «семидесятки» и двинутся следом – уже пешочком. Обе дороги, и та, что идет вдоль лесной опушки, и эта, в нужном месте практически сходятся. Значит, когда первая мехгруппа вступит в бой, они всяко услышат. И начнут шуметь сами – командиры обоих «Т-70» проинструктированы так же, как и старшина Леха Корольков: обозначить боестолкновение, открыть огонь и отступить, на полной скорости уходя к своим. Дальше уж их забота. То есть работа. Срисовать, что там и как, нанести на карты, вернуться и передать разведданные в штаб. Остальное – дело бомбардировщиков, которым, в отличие от разведывательных самолетов, все равно, замаскированы ли вражеские позиции, или нет. Хотя, учитывая неслабое зенитное прикрытие, командование может и пожалеть летунов, накрыв нужный квадрат артогнем или залпами реактивных минометов.

Вот только для этого нужна самая малость, практически пустячок: добыть эти самые сведения и вернуться обратно, доставив их в штаб.

Уложив на колени автомат, Захаров прикрыл глаза, насколько возможно расслабляясь. Блин, и еще почти полчаса такой тряски! Пожалуй, даже родная «БМП» по серпантину мягче шла, хоть афганские горные дороги и достойны отдельного описания, местами – исключительно матерного. Интересно, а отечественный «БТР-40», прототипом которого и послужила эта машина, мягче б ехал? Хотя какая разница? Перетерпит, не сахарный…

Бронетранспортер спрятали метрах в тридцати от дороги, накрыв масксетью и забросав свежесрубленными ветками. «Скаут» им еще понадобится, когда будут уходить от погони, а четыре колеса и стодесятисильный мотор куда лучше, чем ноги. А в том, что возвращаться придется в темпе вальса, десантник практически не сомневался.

Сделав небольшой крюк по лесу, вышли в заданную точку и затаились. Бросив взгляд на циферблат наручных часов, удовлетворенно кивнул: нормально пока. Танкисты дали им оговоренную фору, и сейчас обе механизированные группы сближались с противником. Разведчики же ждали развития событий…

Аккуратно отодвинув в сторону тяжелую от утренней влаги ветку, Захаров прополз еще несколько метров и, отстегнув верхнюю пуговицу, вытащил из-за пазухи балахонистой куртки бинокль. Срывавшиеся с куста тяжелые капли выпавшего на землю тумана едва слышно тукали по ткани маскировочного костюма, неприятно холодили голую шею под отброшенным на спину капюшоном. Молодая весенняя трава была мокрой, и перед камуфляжа немедленно потяжелел от впитанной влаги. Локти елозили по размокшей глине и тоже оптимизма не добавляли. Отерев влажные ладони о куртку, десантник приник к окулярам, осматривая мысленно разбитую на сектора местность. Сперва справа налево, затем наоборот.

Рядом засопел, устраиваясь поудобней, его заместитель, младший лейтенант Иванов. Собственно говоря, именно он до приказа комбата и командовал группой, потому первое время Дмитрий испытывал определенные сомнения относительно того, сработаются ли они. Однако разведчик к вынужденному двоевластию отнесся на удивление спокойно, так что проблем не возникло, по крайней мере, пока. Да и не прислушиваться к советам более опытного товарища Захаров вовсе не собирался, прекрасно осознавая свое настоящее место. Думают, что он приставлен к ним ввиду особой важности предстоящего задания? Ну, и пусть себе думают, коль так, ему-то какое дело? Главное – задание, остальное вторично, то бишь глубоко похер.

Иванов меж тем тоже достал бинокль и легонько ткнул Захарова в бок:

– Ну, чего там, Вась? Засек чего?

– Да вот, хрен пойми, Дениска… глянь-ка вон туда, – едва слышно шепнул десантник, указав рукой направление. – Ориентир – кривое дерево, метров семьсот – семьсот пятьдесят отсюда. Нашел? А теперь медленно веди влево, видишь, ветерок как раз туман разогнал? Что наблюдаешь?

– Хер его знает, – глубокомысленно сообщил тот, сосредоточенно водя биноклем. – Вроде есть чего в зарослях, машина, что ль, замаскированная? Отсюда не разглядишь, но что-то там определенно имеется. Листва сейчас еще молодая, зеленая, а заросли – будто осень, разноцветные какие-то. Масксеть, что ли?

– Вот и я так подумал, – одобрительно кивнул Захаров. – Именно маскировка, причем более подходящая к лету – осени. А теперь выше гляди, до верхушек деревьев. Ничего странного не замечаешь?

– Опа, антенна?!

– И не одна, лейтенант. Минимум три, разной длины. Просто фрицы их кусками маскировочных сетей обмотали. Радиоузел это, причем не самого последнего разряда. И весьма неплохо замаскированный. Похоже, надолго тут обосновались, суки, – Дмитрий вовремя прикусил язык, едва не ляпнув «минимум до июля». – Уж больно маскировочка грамотная, явно не на день-два делалась.

– Блин, а «батя»-то думал, что тут чуть ли не целая танковая дивизия сховалась…

– Ты с выводами-то не спеши, мамлей, а то вдруг успеешь, – пробормотал Захаров, продолжая осматривать местность. – Жопой чую, это мы просто случайно на ихних связистов нарвались, а главное-то вовсе и не тут. Слишком много шума из-за какого-то сраного радиоузла. Про зенитчиков не забыл? Немцам что, больше делать нечего, как две батареи ради этих вон разворачивать? Да и стоят они отсюда далековато. Не стыкуется как-то, согласен?

– Согласен, чего там. Вообще, если честно, не стыкуется. Никак.

– Тогда слушай дальше, если с чем окажешься не согласный, так сразу и говори. Но я вот чего думаю – эти самые связисты нам и даром не всрались, пусть себе и дальше прячутся. Нанесем на карту, прилетят наши и сровняют тут все с землей– матушкой. Что-то мне подсказывает, что мы тут явно не по их душу, а наша цель – километра на полтора севернее.

– А чего мне говорить? Согласный я. Ты карту помнишь, танкист?

– Помню, а что?

– Да то, что в паре километров болото начинается, летом-то оно подсыхает, а сейчас, после зимы, самую силу набрало. Как считаешь, если мы оттуда пойдем, немец нас ждать будет?

– Не будет однозначно. Максимум – заминирует подступы к болоту. Только как ты себе это представляешь? Это ж какого кругаля давать, чтобы выйти в точку, которая сейчас от нас в полутора кэмэ?

Иванов хмыкнул:

– Слушай, Василий, я с твоим планом согласился? И, кстати, искренне считаю, что план толковый, я б до подобного не додумался, честно говоря. Но сейчас… давай я пока покомандую, идет? Или ты собрался мимо радистов прошвырнуться и дальше напрямик?

Дмитрий мысленно хмыкнул: ну, наконец-то! А то прямо какая-то семейная идиллия, честное слово! Собственно, разведчик прав, ему и местность более знакома и всякие прочие реалии. Давно бы так.

– Согласный я, – усмехнулся десантник, повторив слова разведчика и постаравшись как можно точнее передать его интонацию. – Не напрягайся, лейтенант, все я понимаю. Командуй.

– Точно? – похоже, Иванов удивился. – Так ведь командир группы, типа, ты?

– Забудь. Временно. Просто прислушивайся ко мне, если что, ладно? Не первый год воюю, много чего повидал. Разного. И долбое…а командного, который завсегда кровью бойцов оплачивается, в том числе. Договорились? А сейчас – давай, руководи. Болотом – так болотом.

Дмитрий оттянул свободный рукав костюма, вгляделся в циферблат:

– Кстати, наши уже должны подходить, минут десять еще максимум. Будем ждать или уходим?

– Уходим, – мгновение поколебавшись, принял решение разведчик. – Нам теперь уже без разницы.

– Тогда вперед и с песней. – Захаров решительно пополз назад, не к месту припомнив поляну со сбитым «Шторхом», окруженную охотящимися за портфелем покойного оберста эсэсманами. Нет, все-таки ползать жопой вперед – определенно не его тема. Обидно как-то…

Глава 9

Подмосковье, спецобъект «110-7». Василий Краснов, недалекое будущее

Дорога от аэропорта ничем особенным Василию не запомнилась: дорога, как дорога. Не хуже других – и не лучше; в конце концов буквально вчера он и сам ухитрился посидеть за баранкой автомобиля, так что мог считать себя почти что опытным шофером. Конечно, там, в его времени, дороги были совсем иными. Да и какие на войне дороги – одни направления, числящиеся дорогами исключительно на штабных картах! Или разъезженная до полного изумления грунтовка, в заполненных мутной жижей колеях которой по весне вязли даже танки, или лежневка, выстланная измочаленными траками бревнами.

Впрочем, полковничья «Волга» показалась измученному перелетом танкисту излишне комфортной и мягкой, и уже спустя полчаса его нещадно укачало. Наверное, его укачало б и в роскошном лимузине покойного Карася, но необходимость как можно скорей доставить раненую девушку в больницу сработала куда лучше всяких мятных леденцов. В тот раз организм попросту не разменивался на всякие мелочи, вроде «морской болезни», зато сейчас, когда напряжение схлынуло, решил сполна отомстить хозяину.

Бросивший пару коротких взглядов на побелевшее лицо Краснова, полковник негромко предложил:

– Лейтенант, ты это, не геройствуй. Если совсем хреново, скажи, мы притормозим и подождем, пока ты до кустиков сбегаешь. Так как?

Ощутивший, как предательски запылали щеки, Краснов упрямо помотал головой:

– Нормально, тарщ полковник. Просто мутит немного после самолета. Долго нам еще?

– Скоро уж приедем. – Логинов протянул лейтенанту початую бутылку минералки. – Держи, танкист. Пей маленькими глотками. И давай без дуростей, ладно? Почувствуешь, что подперло, так и говори. И окошко открой, пусть ветерок обдувает, вон там кнопка на поручне, справа от тебя.

Доехали, впрочем, без эксцессов и остановок. На въезде их не досматривали, просто распахнули перед машиной не какой-нибудь там шлагбаум, а полноценные металлические ворота, еще и увенчанные поверху спиралями колючей проволоки, зловеще отблескивавшими в свете фонарей. Глядя на невиданную в его времени «колючку», Василий представил, что станет с идущим в атаку немцем, ежели он с ходу запутается в этих переплетенных кольцах – и впечатлился[15]..

Стоящий со стороны водителя охранник в камуфляже и бронежилете, откинув за спину короткий автомат, заглянул в салон, подсвечивая себе небольшим фонариком, и, узнав сидящего на переднем сиденье полковника, козырнул, отступая в сторону. Машина въехала на территорию и, покружив несколько минут по узким внутренним дорожкам, затормозила возле двухэтажного здания.

– Вылезай, танкист, – весело скомандовал Логинов, первым покидая авто. – Вот мы и дома. Ну, что, пошли поселяться? Думаю, часика три у тебя на поспать есть, – полковник, не скрываясь, зевнул. – Я б и сам минуток на сто двадцать подушку придавил, да служба зовет. Со страшной силой.

Краснов взглянул на посветлевшее на востоке небо, видимое над темными верхушками деревьев:

– Рассвет скоро. Может, и ложиться не стоит?

– Я тебе дам, не стоит! А ну марш спать! Это приказ, Краснов. Вадик, проводи лейтенанта в комнату, – последнее относилось к водителю. – Только быстренько, одна нога здесь, другая тоже здесь. У нас еще дел куча. А ты, Василий, постарайся выспаться, я не шучу. Утром за тобой зайдут. Да, кстати, держи вот, – полковник протянул ему незнакомый мобильник, явно и не его собственный, и не трофейный. – В памяти только один номер забит, мой. Если вдруг что-то срочное, наберешь. Все, бегом спать!

Несмотря на полученный приказ, прежде чем лечь, Василий принял душ. Конечно, на фронте он порой обходился без бани и по месяцу, и дольше – всякое бывало; главное, вшей не подхватить. За гигиеной приходилось следить по мере возможностей: мыльно-рыльные принадлежности имелись у каждого, а найти подходящий ручеек в теплое время года или нагреть в ведерке воды в холодное большой проблемой не было. Ну, или попросту растопить в том же ведре или котелке снег на решетке МТО. Побриться да умыться, размазав по коже пороховую гарь и солярочную копоть – и все, утренний туалет закончен. Как шутили в роте – подробностями поделилась память Краснова – «вот Берлин возьмем, там и устроим банно-прачечный день, прямо внутри Рейхстага».

Но сейчас, в этом мире и в этом времени, ходить грязным как-то не хотелось. Посетить душ в комнате отдыха полковника Геманова танкист постеснялся, хоть и видел, что душевая кабинка в санузле имелась. О чем позже, когда они с Олегом Алексеевичем навещали в госпитале Соньку, и пожалел: пока барахтался да перестреливался с бандитами в доме Карася, пропотел капитально. Стыдно было – жуть. Хорошо, хоть девушка ничего не заметила: не до того было, бедняжка едва из наркоза вышла.

С наслаждением стянув многократно пропотевшую футболку, Василий забрался в душ и основательно вымылся. Кран, правда, оказался каким-то странным, ни тебе вентиля с горячей водой, ни с холодной, только какой-то никелированный «клюв». Повозившись несколько минут (сначала из «гусака» попер кипяток, затем, когда слегка ошпаренный танкист излишне резко повернул хромированную штуковину в другую сторону, – холодная вода), Краснов разобрался. Всё оказалось вовсе не сложно: «клюв» был всего лишь банальным смесителем, в зависимости от положения подающим в душ воду требуемой температуры. Завершив мытье потоком бодрящей холодной водички, мамлей досуха растерся обнаружившимся в санузле новехоньким банным полотенцем и неуверенно напялил невиданное ранее одеяние – махровый халат. Наверное, стоило б побриться, щетина на подбородке уже начала ощутимо колоться, однако ничего похожего на бритву в санузле не обнаружилось.

Пригладив перед зеркалом мокрые волосы, оглядел себя. Спасибо, хоть Захаров стригся коротко, по-военному, так что достаточно просто провести пару раз ладонью – и все, прическа готова. Н-да, уж чистый барчук, про которых в школе рассказывали. Учитель истории говорил, помнится, что любили всякие разные баре в подобных халатах по собственным усадьбам расхаживать. Снова взглянув в запотевшее зеркало, танкист усмехнулся: не, на барина он вряд ли похож, мордой лица, как говорится, не вышел! Внешность не та. Самая, что называется, рабоче-крестьянская внешность! А вообще, приятная одёжа, если начистоту, особенно после бани…

Заметив нечто необычное, придвинулся ближе: странно, может, он и ошибся, но седины в короткостриженых волосах вроде бы стало меньше. Да и небольшой шрам на виске как будто стал менее заметным. Припомнив еще кое-что, танкист, иронически хмыкнув – выдумал тоже! – стянул халат с правой руки, оголив ее по локоть – ничего себе, похоже, что и шрам от пулевого ранения на бицепсе изменился! Уменьшился в размерах, что ли, или сгладился? Что еще за хрень? Нет, показалось, наверное. Можно подумать, что он это самое «свое-чужое» тело каждый день в зеркале рассматривал. Вот делать больше нечего, баба он, что ли? Да, нет, точно показалось… просто выспаться нужно, тут полковник на все сто прав. Столько всего за эти дни приключилось, что ему раньше на добрый год жизни б хватило. Даже с учетом войны.

Застирав футболку, трусы и носки, танкист развесил их вместе с полотенцем прямо на дверце душевой кабины – больше оказалось негде – и двинулся в жилую комнату, одну из двух. Несколько минут постоял у раскрытого окна, глядя на темные верхушки деревьев на фоне еще больше посветлевшего неба. Осознание того, что Москва, легендарная столица великой страны, где-то совсем рядом, куда ближе, нежели когда-либо в его жизни, приятно будоражило кровь. Вот ведь, как бывает: всю жизнь мечтал увидеть море и искупаться – свершилось. Ну, не совсем так, правда, как он представлял, но, тем не менее…

Второй заветной мечтой Васьки Краснова лет с семи было побывать в столице. Когда-то он думал, что пройдет по древней брусчатке Красной площади после победы. Пройдет, с искрами вбивая в камни подковки начищенных до зеркального блеска офицерских хромовых сапог. Или проедет на танке, стоя в люке в парадной форме и отдавая честь стоящим на трибуне Мавзолея военачальникам и товарищу Сталину. Наивная мечта, конечно: шансов дожить до Победы у рядового лейтенанта-танкиста было… почти никаких не было, если уж честно.

Однако сейчас мечта имела все шансы исполниться: неужели полковник будет против, чтобы он увидел легендарный город?! Ну, хоть одним глазком? Наверняка не будет. Тут и ехать-то, насколько он понял, меньше часа. Да ему много и не нужно, разве что увидеть Кремль, Красную площадь, Мавзолей, постоять у могилы Иосифа Виссарионовича, пройтись по одному из тех широких проспектов, о которых он столько слышал и видел на фотокарточках. Посетить музей Великой Отечественной, конечно…

Неожиданно сильно захотелось спать, и до кровати, несмотря на взбодривший душ, Василий едва добрел. Сбросив халат прямо на пол, он забрался голышом под простыню (переодеться оказалось просто не во что, сменки-то не было, а его исподнее сохло в санузле) и мгновенно провалился в сон. На сей раз – в отличие от самолета – ему ничего не снилось. Ни Соня, ни война, ни даже Москва.

Стук в дверь раздался неожиданно: казалось, мамлей едва только коснулся щекой подушки – и тут же вскинулся, пробуждаясь и стыдливо натягивая на тело сползшую простыню. Из-за двери донесся молодой женский голос:

– Просыпайтесь, товарищ лейтенант! Приказано разбудить в десять.

– Минутку, – танкист соскочил с кровати и метнулся в санузел, торопливо натягивая еще сырое белье и носки. Еще пара минут ушла на то, чтобы окончательно облачиться в джинсы и зашнуровать кроссовки. Голова немного кружилась, видимо, от недосыпа, но в целом Краснов чувствовал себя вполне сносно – на фронте бывало куда хуже.

Отомкнув защелку, Василий распахнул дверь, с удивлением воззрившись на стоящую в коридоре миловидную девушку. Смущенно улыбнувшись, та сообщила:

– Доброе утро! Простите, что разбудила, но Леонид Львович просил не затягивать.

– Здравствуйте, – пробормотал сбитый с толку мамлей. – Нет, я это… ну, проснулся уже.

– Меня Люда зовут, – представилась девушка. – Давайте, я отведу вас в столовую. Сейчас как раз последняя смена завтракает, если опоздаем, до обеда придется голодать, и Леонид Львович снова станет на меня ругаться. Пошли?

– Конечно, – пожал плечами танкист, автоматически захлопывая за собой дверь. Замок негромко щелкнул, и Краснов неожиданно понял, что ключа у него нет. С другой стороны, и его вещей в комнате не осталось. Да и какие там у него могут быть вещи? Початая пачка сигарет да зажигалка в кармане джинсов – вот и весь его невеликий багаж.

– Идемте, – Люда первой двинулась к лестнице на первый этаж, на ходу пояснив:

– У нас тут питание трехразовое, завтрак, обед и ужин. Есть еще небольшой магазинчик и кафешка, но там особого выбора нет. Так что лучше не опаздывать. Но кормят вкусно, и порции ненормированные.

Не дождавшись от Краснова ответа, девчушка, ничуть не смутившись этим фактом, вновь затараторила. Василий же отчего-то вдруг вспомнил известный плакат, где женщина в косынке прижимает к губам указательный палец: «Не болтай!»

– Леонид Львович говорил, вы какой-то крупный специалист по нашему проекту из Одессы, да? Вы тоже ученый? Военный, наверное, потому и лейтенант?

– Угу, – буркнул Краснов, просто не зная, как себя вести. Раз его представили, как «специалиста по проекту», стало быть, в истинное положение вещей рядовые сотрудники не посвящены. Значит, и ему не стоит языком молоть, а лучше и вовсе помалкивать, на всякий случай и во избежание. Английская разведка, вон, уже засветилась, и кто его знает, какие спецслужбы еще в игре. Американские, например, а то и вовсе немецкие. Так что пусть Люда не обижается, но он лучше помолчит. Так оно всяко надежнее… К счастью, в этот момент они как раз подошли к утопающему в летней зелени уютному строению с надписью «Столовая» над входом, и проблема разрешилась сама собой.

Начавшаяся после плотного завтрака «научная карьера» Краснова оказалась вовсе не такой, как он предполагал. До самого обеда танкист проходил медкомиссию. Кроме рентгена, анализа крови и обследования у терапевта, измерившего давление и выслушавшего легкие и сердце, все остальные процедуры были танкисту незнакомы. Нет, Василий, разумеется, представлял, что за прошедшие годы современная медицинская наука шагнула далеко вперед, но зачем, скажите, нацеплять на голову кучу каких-то проводов (проводивший обследование врач назвал их электродами) или запихивать его, лежащего на подвижной кушетке, в непонятное кольцо, внутри которого нельзя двигаться? МРТ называется. Впрочем, что означает эта аббревиатура, ему так и не объяснили. Еще было УЗИ (тоже не объяснили), окулист и, зачем-то, стоматолог.

После обеда лейтенанта – против его робких ожиданий – тоже в покое не оставили, отправив на обследование к психологам. Кто это такие и чем занимаются, он понятия не имел, но созвучие с «психиатрами» определенно настораживало. Еще сочтут психом контуженым, и что тогда? Как выкручиваться, доказывая, что не верблюд? А ведь и он сам, и Захаров на самом-то деле как раз контуженые! Впрочем, все прошло на удивление спокойно: Краснову показывали всякие донельзя глупые картинки, задавали не менее идиотские вопросы или просили передать своими словами смысл той или иной поговорки. Потом он прошел несколько тестов, что оказалось единственным более-менее интересным. Читаешь вопрос и затем ставишь галочку напротив одного из готовых ответов. Хоть какое-то развлечение после проведенного во власти медиков дня.

Ближе к вечеру танкиста наконец оставили в покое. И даже позволили передвигаться по территории без сопровождения, пояснив, впрочем, что имеется в виду только поход в столовую, и не более того. В качестве пропуска выдали непонятную пластиковую карточку, которую следовало прикрепить к одежде. Карточка, как ему объяснили, одновременно являлась и удостоверением личности, и ключом, отпирающим дверь в его апартаменты, покидать которые после десяти вечера запрещалось: до семи утра на территории действовал комендантский час. О том, что к нему приставлено постоянное наружное наблюдение, Краснов, разумеется, не знал. Логинов же не собирался повторять прошлых ошибок и подстраховался.

Поужинав в знакомой столовой, танкист послушно вернулся в номер. Как открывается дверь, он уже знал – нужно было просто провести карточкой по считывающему устройству, встроенному в стену возле косяка. Привыкший уже ничему не удивляться Василий сделал, как учили, услышав в ответ негромкий щелчок замка. Захлопнув дверь, мамлей, не раздеваясь, вытянулся на кровати, только сейчас неожиданно ощутив, что прилично устал. Вот странно, на фронте порой по несколько суток спать не приходилось, и не просто не спать, а еще и вкалывать на пределе сил, что в бою, что в промежутках, а тут…

Но отдохнуть не удалось: в дверь негромко постучали и, дождавшись разрешения, в комнату вошли двое – незнакомый мужик с ежиком коротких седых волос на голове и старик с тростью в руке и короткой «профессорской» бородкой:

– Добрый вечер, Василий, – первым поздоровался тот, что помоложе.

– Здравия желаю, – Краснов торопливо подорвался с кровати, поочередно пожав протянутые руки.

– Меня зовут Леонид Львович, я один из руководителей проекта «Игра». Собственно, даже не совсем так, поскольку именно я и занимаюсь информационной составляющей всего эксперимента, его основой. По большому счету, как раз я ответственен за ваше здесь присутствие, молодой человек. Надеюсь, вы не в обиде, товарищ младший лейтенант? А это профессор Мякишев, Сергей Николаевич (старик коротко кивнул, пристально вглядываясь в лицо танкиста из-под угрюмо насупленных бровей), в середине восьмидесятых – разработчик ряда экспериментов по перемещению во времени.

– Нет, что за глупости, какие еще обиды! – вскинулся, было, танкист, но ученый лишь примирительно взмахнул рукой:

– Присаживайтесь, молодой человек, и успокойтесь. Наш разговор пока еще впереди, так что не торопите события. Сергей Николаевич, вы тоже присядьте, полагаю, вон в том кресле вам будет удобно. Мне есть о чем рассказать, Василий, но прежде ответьте всего на один вопрос. Если можно, ответьте не задумываясь. Готовы?

– Да, конечно, – пожал плечами танкист, опускаясь обратно на диван – стоять и дальше смысла не было.

– В последнее время вы не ощущаете в себе, гм, никаких изменений? Понимаю, вопрос глупый, но тем не менее? Отвечайте, не задумываясь, Василий. Это важно.

– Нет, – поколебавшись, твердо ответил лейтенант. – Никаких изменений я не ощущаю. Вот, разве что…

– Я вас слушаю? – подавшись вперед, напрягся ученый. – Говорите же?

– Ну… мне сегодня показалось, что седых волос стало меньше. И шрамы вроде того, ну, рассасываться, что ли, начали. Один вот, – Краснов коснулся виска. – А второй на плече, под футболкой не заметно. Еще один на боку есть, но его трудно рассмотреть. Глупости говорю, да?

– Да нет, возможно, как раз наоборот, – обменявшись с профессором быстрым взглядом, задумчиво протянул Леонид Львович, рассматривая танкиста так, словно впервые его увидел. – Позвольте полюбопытствовать?

– Что? – искренне не понял тот.

– Ну, можно нам с коллегой осмотреть шрамы? Тот, что на руке? Поскольку ваш выдающийся висок я и так прекрасно вижу, – с улыбкой пояснил ученый, отложив в сторону принесенную с собой папку.

– А, вы про это… конечно, товарищ ученый, – Краснов стянул через голову футболку, автоматически взглянув на собственный бицепс – и неожиданно мысленно присвистнул: «Ох, ни хрена ж себе!» Шрам – по сравнению с тем, что он видел утром, – практически полностью исчез, оставив лишь небольшой, светло-коричневый, словно от прививки оспы, след.

– Полагаю, вы и сами заметили изменения, не так ли? – подал голос собеседник.

– Да уж, – пробормотал сбитый с толку мамлей. – Еще утром он был немного больше. А раньше – ну, там, в Одессе, – еще крупнее. Что это за чушь, а, товарищ ученый?

– Отчего же чушь, возможно, что вовсе и не чушь, – Леонид Львович пощупал бицепс и, раскрыв папку, перебрал какие-то бумажки, видимо, результаты сегодняшних исследований. Профессор Мякишев, кряхтя, поднялся на ноги и, постукивая тростью, подошел к мамлею. Внимательно осмотрев шрам, хмыкнул и вернулся на свое место, так и не проронив ни слова.

– Видишь ли, Василий… не против, если я перейду на «ты» (Краснов торопливо кивнул, боясь пропустить что-то важное)? – меня весьма смутили данные сегодняшнего обследования. Захарову, чье тело ты сейчас занимаешь, больше сорока, он прошел войну, имел несколько ранений и контузий и, скажем прямо, частенько злоупотреблял алкоголем и куревом, порой даже весьма серьезно злоупотреблял, однако все внутренние органы у него словно в два раза моложе. Никаких, так сказать, возрастных изменений, ни в печени, ни в легких или сердце, ни в прочих органах. Ну, чтобы ты понял, объясню проще: у меня сложилось впечатление, что ты, попав в его разум, вызвал определенные положительные изменения в теле. Ладно, скажу еще проще: тело Захарова, вне всякого сомнения, омолодилось.

– И что это…

– Что это значит? Понятия не имею, – почти весело докончил за него ученый. – Но это чрезвычайно, просто поразительно интересно!

– Ой ли? – внезапно подал голос Мякишев. Старый ученый сидел, опершись обеими кистями на трость и уперев в них подбородок. – А иную причину подобных изменений вы не рассматриваете, коллега?

– Простите, вы о чем, Сергей Николаевич? – похоже, вопрос и на самом деле застал завотделом врасплох. – Не совсем вас понял.

Оставив вопрос без ответа, профессор внезапно обратился к Василию:

– Молодой человек, насколько я понимаю, эти отметины Захаров получил в Афганистане, не так ли? – голос у Мякишева неожиданно оказался вовсе не стариковским – как и направленный на танкиста взгляд.

– Ну, да, где ж еще. В Афгане Дмитрий и воевал. Уж на что, на что, а на шрамы я нагляделся. Вот эти два – пулевые, а висок, видать, осколком задело, только маленьким совсем. Или крошечным камушком, выбитым пулей из бруствера.

– Еще не догадались? – теперь Сергей Николаевич вновь обращался к коллеге. – Ладно, поясню: а что, если исчезновение шрамов есть следствие того, что в некоем ином варианте нашего настоящего Дмитрий Захаров не попал на афганскую войну и, соответственно, не был там ранен?

– Я вас понял, коллега, – излишне поспешно ответил Леонид Львович, указав многозначительным взглядом на заинтересованно прислушивающегося танкиста. – Но полагаю все же, что вы не правы. Допустим, в истории и в самом деле произошли некие незначительные изменения, касающиеся лично Захарова. Но как быть с омолодившимися внутренними органами? Не сходится, коллега. Впрочем, ваша версия, разумеется, достойна существования и требует более подробного обсуждения. Сегодня же мы еще к ней вернемся. А пока, если позволите…

Ученый повернулся к лейтенанту, взглянул в упор:

– Василий, я, собственно, пришел не только по поводу изменений в твоем нынешнем теле. Точнее, совсем не по этому поводу. Скажи, ты готов вернуться в свое время? Насовсем вернуться? А вот теперь можешь сразу не отвечать, сперва подумай. Мне нужен абсолютно точный и, главное, осознанный и честный ответ.

Этого вопроса Василий ждал столько времени. Собственно, с самого первого дня в этом мире ждал. Сначала, когда он только оказался в будущем, Краснов немедленно и не задумавшись ни на долю секунды, закричал бы: «Конечно, готов!» Но тут в его жизни появилась Соня, и думать о возвращении – по крайней мере, немедленном, – стало как-то некогда. Интернет, поразительные исторические сведения, касающиеся прошлого – его прошлого! – новые технологии, почти ежедневное общение с девушкой, в конце концов… да, был момент, был, когда ему стало просто безумно интересно. Он с головой окунулся в пучину новых знаний, жадно их поглощая, поскольку был уверен, что рано или поздно вернется обратно, в родной сорок третий. И уж там, в прошлом-настоящем они, эти самые знания, определенно не будут лишними.

А затем? Ночное море, неожиданное признание девушки – и все, что произошло следом, капитально перевернуло жизнь мамлея Краснова. Думать о том, кто он, зачем он здесь и что делать дальше стало просто некогда. Поскольку Васька вновь попал на войну. И пусть теперь он защищал не всю Родину, а только свою женщину и собственную жизнь, все равно это была война, где в него снова стреляли и где он стрелял в ответ. И убивал. Впрочем, последним его трудно было бы смутить.

И вот сейчас ему задали вопрос, которого он столько ждал – и лейтенант вдруг всерьез задумался, едва ли не с ужасом ощутив, что не знает ответа. Вернуться? Да, как боевой офицер и комсомолец он просто обязан вернуться. А Соня? Ну, что ж, ее придется оставить, расстаться навсегда… точнее, на семь десятков лет. Собственно, это и есть навсегда, поскольку встретиться им будет уже не суждено. Да, он любит ее, как и она – его; любит больше жизни, но что ж поделать, если он здесь, как ни крути, чужой? С другой же стороны… Даже самому себе он ни разу так и не признался, как устал от этой бесконечной войны, начавшейся для него в далеком сорок первом возле начисто сметенной бомбардировками деревеньки со смешным названием Видово. С одной стороны, эти, определенно, паникерские мысли его раздражали, с другой… он знал и еще кое-что. Об этом, впрочем, он и вовсе не хотел даже думать.

Совсем недавно ему тоже начали сниться афганские сны; сны, не имеющие никакого отношения к его разуму, пусть и занимающему чужое тело. Он, грубо говоря, начал ощущать бывшего десантника. Нет, не так, не ощущать – скорее, улавливать общий настрой его мыслей. Захаров так и не вернулся со своей войны; не нашел себя здесь, в мирной и приторно-лживой с его точки зрения жизни. Там же, в сорок третьем, он ожил, ощутив себя там, где и хотел очутиться все эти годы. Он вернулся на войну, как-то сразу и навсегда ставшую его войной. Краснов же, хоть всеми силами и пытался гнать прочь эти предательские и мещанские мысли, пожалуй, наоборот, готов был бы остаться в будущем. Нет, он не был дезертиром и не считал себя таковым – он просто передал бы кровавую эстафету своему близнецу, с которым они были повязаны даже не кровью, а сознаниями. Общим прошлым. Единым настоящим. Одними на двоих воспоминаниями.

И еще была Соня…

Взглянув в ответ в глаза ученого, Василий, пожалуй, неожиданно даже для самого себя, вдруг сказал вовсе не то, что собирался:

– Да, я готов, Леонид Львович. Вот только мне бы только хотелось сперва кое с кем попрощаться.

Глава 10

Дмитрий Захаров, 1943 год

Болото радовало еще меньше, нежели недавняя лесная «дорога». Угу, именно так, в кавычках. Большую часть пути шли по грудь в довольно-таки прохладной жиже, меньшую – по пояс. Вещмешки и оружие, разумеется, приходилось держать как можно выше, отчего руки жутко немели. Про сапоги, мгновенно наполнившиеся грязной водичкой, говорить и вовсе не приходилось: не потерять бы в трясине. А ведь он идет практически налегке, только тощий «сидор», подсумки с запасными магазинами да «ППС». Другим еще тяжелее, особенно радисту с его увесистым десятикилограммовым ящиком «Севера» на плечах. Спустя первых полчаса подобного времяпрепровождения в голове Захарова вполне предсказуемо возникло аж целых две мысли. Не то, чтоб особенно своевременных или конструктивных, но уж на какие сподобился вздрюченный неслабым испытанием мозг.

Во-первых, насколько же все-таки тяжело было воевать – и побеждать – предкам! И в каких условиях они это все делали! И ведь не роптали, ни разу не роптали! В детстве и юности Дмитрий перечитал кучу мемуаров участников войны – и нигде не встречал ни слова сожаления о том, что пришлось вынести их авторам на фронтовых дорогах. Люди просто понимали, что иного выхода нет. Или – или. Или Победа – или смерть. Смерть на полях ли сражений, в концлагере или в качестве рабов при дворе господ из «просвещенной Европы», столь утонченно ценивших абажуры и блокноты из человеческой кожи. И мыло из человеческих костей. Особенно дамское. С запахом лаванды, к примеру. Чтобы кожа истинных владычиц нового мира была упругой и вечно молодой, и не стыдно было орать «хочу ребенка от фюрера». Поскольку, «Deutschland uber alles». Понятно и без перевода.

Во-вторых, Дмитрий неожиданно пришел к мысли, что там, «за речкой», было не столь уж и тяжело. Да, марш-броски изматывали тело и душу; случались бои, когда возможностей выжить оказывалось куда меньше, нежели шансов вернуться на Родину в цинковом ящике в грузовом отсеке «черного тюльпана»; было много того, что обычный выпускник советской средней школы не смог бы представить в самом страшном сне, даже если уже успел посмотреть в кооперативном видеосалоне некогда запрещенный боевик о непобедимом Джоне Рэмбо.

И все же то, что происходило сейчас, оказалось куда страшнее. А еще страшнее было то, что уже произошло после двадцать второго июня сорок первого года. Сожженные вместе с жителями белорусские деревни, женщины и дети блокадного Ленинграда, Бабий Яр, чудовищные преступления войск СС и местечковых националистов… стоит ли продолжать? Sapienti sat[16], ага…

Была еще и третья мысль – неважная, скользнувшая по самому краешку сознания, словно ушедшая в рикошет от брони пуля. Касалась она его нынешнего тела и звучала примерно так: насколько же все-таки предки были сильнее нас! Не только морально, но и физически. Вот он, здоровый лоб, бывший десантник, прошедший, как ему недавно казалось, и Крым, и рым, и медные трубы, занял тело двадцатилетнего пацана, выросшего в годы хронического недоедания. Да, именно так: родившийся в начале двадцатых годов Краснов никогда особенно сытно не ел. Просто не имелось у его поколения такой возможности. Сначала Гражданская, затем разруха и коллективизация, следом – великие стройки тридцатых и становление Советского Союза как величайшего на планете государства. Редко кто мог в те годы похвастаться особенно сытой жизнью. А те, кто жировал да хвастался, зачастую куда-то пропадали, порой – навсегда. Ну, и откуда тогда в этом теле такая поразительная сила, такая выносливость?! Ведь он, сержант ВДВ Дмитрий Захаров, уже б сдулся, пожалуй, пыхтел из последних сил, дожидаясь привала, ан нет, идет наравне со всеми…

В этот момент размышления прервались: с той стороны, что осталась за спиной, грохнуло. Раз, другой. Вот и все. Их отвлекающий маневр вступил в бой. Десантник не смог отличить, какое именно орудие стреляет, но более опытный Иванов, оглянувшись, коротко прокомментировал:

– Наши, танковая «сорокапятка» бьет. Точнее, две. А вот это уже немцы, что-то покрупнее калибром. Давайте скорее, мужики. Вперед. Уже недолго осталось.

Идущий третьим в цепочке Захаров, раздвигая грудью взбаламученную ряску, жалел лишь об одном: что нельзя закрыть уши и не слышать приглушенных расстоянием и зарослями хлестких ударов немецких противотанковых пушек. Поскольку прекрасно понимал, что каждый выстрел может стоить жизни кому-то из пацанов-танкистов, защищенных лишь тремя с половиной сантиметрами брони…

* * *

– Вот так ни хрена себе… – Лейтенант Иванов опустил бинокль и взглянул на десантника. – Не ошибся комбат, получается? Все-таки танки. Интересно, как они их сюда незаметно перегоняют-то? Это ж какая колея должна остаться, грунт-то после зимы еще не просох.

– Угу, танки. А как перегоняют? Сперва через лес, там и прятать ничего не нужно, с воздуха все одно ничего не разглядишь, потом вон по той балке, что на карте отмечена. Ночью, разумеется, да и не каждый же день эшелоны приходят. До станции меньше восьми километров, затемно можно любую колонну провести. А насчет колеи – невнимательно смотришь, товарищ разведчик. Они ж, гады предусмотрительные, весь путь, что по открытому месту идет, то ли плитами бетонными выстелили, то ли бревнами, отсюда точно не разглядишь. Что такое лежневка[17], не забыл? А для маскировки в светлое время – вон туда глянь, там небольшой отрезок дороги виден – прикрывают чем-то, только не пойму чем. Сетки маскировочные, что ль?

Разведчик на несколько минут приник к биноклю, затем коротко и зло выматерился себе под нос.

– Ну, и думалка у тебя, танкист! И глаз ничего. Завидую, прям. Они ж дорогу щитами с натянутой масксетью прикрывают. Ну, или рамами каркасными, но поверх все одно сетка и ветки нарубленные. Слушай, Вась, это ж какая работа-то? Всякий раз после прохождения техники все сызнова маскировать?

– Да не такая уж и неподъемная работенка, если подумать. Ну, сам посуди: сколько тут открытого пространства между балкой да лесом, где они технику прячут? Километр от силы, может, меньше. Да и танки не каждый день идут – и не каждую неделю, полагаю. Прошла колонна, лежневку подлатали да снова щитами – или чего там у них? – прикрыли. Ну, разве что свежих веток нарубить да сверху накидать, взамен подсохших. Опять же, обрати внимание (внутренний голос немедленно припомнил старую телерекламу «…сделано в Германии!». Кстати, да, очень даже в тему), фрицы вполне грамотно используют и рельеф местности, и естественные насаждения, кусты там, деревца отдельные. Не порубили, а оставили, чтобы тень давали. Если с самолета смотреть, да на приличной скорости, всяко ничего не разглядишь. Ну, и плюс зенитки. Согласен?

– Угу, – на сей раз Иванов ответил кратко.

– Кстати, Денис, не так уж и давно у них все тут налажено. Вон, погляди туда, где под деревьями танки стоят. Я и десятка не насчитал. Видать, только начали технику сюда свозить.

– Примерно так. Вот только машины какие-то незнакомые, ни разу не видал. А ты, танкист?

– Видал, к сожалению, – буркнул Захаров, неожиданно припомнив свой предпоследний бой, проведенный в виртуальном пространстве – как он тогда считал – «Танковой схватки». Тот самый, когда их рота громила забитую эшелонами с немецкими танками, ГСМ и боеприпасами железнодорожную станцию. А потом напоролась на успевшие разгрузиться «Тигры». И сгорела. Собственно, с того «проигрыша» все и началось – он захотел сыграть еще раз, завел левый аккаунт… и попал сюда, в весну сорок третьего года. Как там его тогда звали? Иван Торсов, что ли?

Внезапно Дмитрий ощутил, как по коже пробежали щекотливые мурашки и неприятно шевельнулись волосы на голове. А ведь тогда тоже была весна! Да и происходило все, если память не врет, примерно в этих местах, где-то на южном фасе Курской дуги! Так, интересно, очень интересно… ну, и что это означает? Ведь теперь-то он твердо уверен, что никакого «виртуала» не было, а был реальный бой! Еще б и название станции вспомнить, но где там, напрочь стерлось из памяти. Неудивительно, впрочем, больно много всего с тех пор произошло…

– Ты чего, Вась? – встревоженно зашептал разведчик. – У тебя такое лицо стало… нехорошее, в общем. Вспомнил чего?

– Вспомнил. «Тигры» это, новые немецкие тяжелые танки.

– Серьезно? – лейтенант снова приник к биноклю. – Ни разу вживую не видел, только слышал. И как?

– Что «и как»? – не понял десантник.

– Ну, как они в бою?

– Нормально. Всю мою роту пожгли, до последнего танка, а сами только три машины потеряли, да и те в борт подбить удалось, вот как они в бою, – не глядя на товарища, ответил Захаров. И лишь после этого понял, что в очередной раз сказал то, чего говорить категорически не следовало. Ведь в той атаке сражался и погибал не он, а старший сержант Ваня Торсов. И если разведчик запомнит его короткий рассказ, проблем у него прибавится. Впрочем, особых переживаний Дмитрий не испытывал – сначала нужно вернуться обратно, а уж там? А уж там – как кривая вывезет. Не впервой.

Помолчав, товарищ легонько коснулся рукава его камуфляжа, после болотной эпопеи окончательно потерявшего былой вид:

– Вась, ты это… извини, я ж не знал… я ж все понимаю… извини, ладно?

– Да нормально все, Дениска, нормально. Привык уже. Проехали.

– Слушай, как по мне, так уходить пора.

– И как можно скорее, – криво усмехнулся десантник. – Давай с картой поработай, а я пока понаблюдаю. Кстати, если что, комбату передашь, что никакого прорыва они не готовят, тут «батя» ошибся.

– Отчего так считаешь? – рассеянно поинтересовался разведчик, нанося на карту условные обозначения.

– Сам посуди: если и устраивать прорыв – так только, пока фронт окончательно не устаканился, так? То есть в ближайшие дни, в крайнем случае, недели. Наблюдаешь ты тут подходящие силы? Я, например, нет. Прорыв – это не только танки, а еще и артиллерия, и тылы, и главное – пехота. Значит, что? Значит, готовятся не к прорыву, а к полноценному наступлению. Но не сейчас. Может, в мае, что вряд ли, а, скорее, в июне – июле. Пока же просто копят силы. Правильно рассуждаю?

– Ага, – не прерываясь, кивнул головой товарищ. – Верно рассуждаешь, танкист. Что-то еще?

Понаблюдав пару секунд за порхающим в руке разведчика простым карандашом, пятнавшим девственно-чистую карту условными пометками, Захаров докончил, торопливо пряча за отворот бинокль, чтоб не мешался при движении:

– Уходить нужно, лейтенант. Прямо сейчас. Времени нет.

– Что там? – вскинулся тот. – Мои-то молчат?

– Твои-то, может, и молчат, а вот моя задница – нет. Предчувствие у меня, понимаешь ли, хуже некуда. И вон та тропка очень не нравится, категорически просто. Видишь? А проходит она слишком уж от нас близко, и десятка метров не будет.

– И что? Нас в зарослях и с пяти метров не разглядишь. Отползем тихонько, ежели патруль засечешь. Мне еще минут пять нужно, карту оформлю.

– Дениска, а вон там и там ты чего опытным и зорким взглядом наблюдаешь? – Захаров указал рукой, куда именно смотреть. – Не знаю, как ты, а я наблюдаю самые что ни на есть собачьи какашки, в просторечье – псиное говно.

– Твою мать! – дернув щекой, мгновенно сложил два и два опытный разведчик. – Патрулируют с собаками? Так вот, значит, как прошлая группа нарвалась – не подумали мужики про собачек, а те унюхали.

– К гадалке не ходи. Не с кошками же. Уходим. У нас хоть табак есть? Про красный перец и не спрашиваю[18].

– Да хрен знает, я-то сам не курю. Наверняка у кого-то из ребят махорка имеется. Но спецсостав в рейд не брали.

– Ладно, тогда уходим немедленно, потом хоть слегка следы припорошим.

– Снова через топь?

– А вот тут не уверен, долго слишком. Может, напрямик? Вон там, по зарослям обойдем – и на рывок. Вдоль опушки, но в лес сильно не забирая. Нам главное – аккуратненько просочиться между радиоузлом и этой дико секретной танковой выставкой. Да, и знаешь еще что, Денис Батькович? Нужно подготовить передачу открытым текстом, чтоб с шифрами не заморачиваться. Если зажмут – сразу и передадим, пусть наши летят да бомбят. Второй раз эти твари сюда уж не попрутся, это сто процентов. А карту ты прячь, по памяти дорисуешь.

– Слушай, танкист, может, перед уходом еще орудийные позиции срисуем, хоть издалека? Мы ж, по сути, ничего про оборону так и не узнали. Зря, что ли, пацаны в танках грудью на пушки шли?

– Жадность фраера губит, Денис. Слыхал такое выражение? А оборону и танкисты вскрыли. Надеюсь только, будет кому об этом рассказать да на карте показать. Так что не дури, уходить нужно, да поскорее.

Мгновение поколебавшись, Иванов молча кивнул, соглашаясь. Еще через несколько секунд, подав остальным разведчикам условный сигнал, лейтенанты растворились в зарослях, не потревожив ни одной ветки.

* * *

На место, где приняла бой, напоровшись на немецкие пушки, вторая часть невеликой мехгруппы, вышли, в общем-то, случайно. Просто в какой-то момент более опытному в подобных делах разведчику вдруг что-то не понравилось, и он вместе с двумя бойцами пропал на добрых полчаса. Вернувшись, кратко сообщил, что впереди ждет засада, организованная хоть и второпях, но вполне грамотно, так что придется обходить стороной.

Вот и обошли, неожиданно наткнувшись на два раскуроченных взрывами остова, все еще чадящих душным бензиновым дымом с примесью того самого, столь знакомого Захарову, запаха сгоревшей человеческой плоти. Похоже, ни о каком «обозначить себя огнем и отступить» и речи не шло: немцы просто заранее пристреляли все возможные выходы из леса и, едва на опушке появились советские танки, просто расстреляли их, словно в тире. Как обстояло дело с первой частью группы, Дмитрий не знал, хоть и подозревал, что танкам Королькова повезло не намного больше. Внимание-то они отвлекли, но вот уйти без потерь – вряд ли успели. И это – его вина. Должен был предусмотреть, предупредить… но кто ж знал, что у них тут все столь серьезно? Да и комбат настаивал именно на таком сценарии разведоперации. А ведь вполне могли и без танков обойтись, точно могли! Болото-то никто не отменял, что с танками, что без них – прошли б через топь и все разведали. Так нет же…

Глядя на размотавший гусеницы «семидесятый» со свороченной набок башней, Дмитрий мысленно извинился перед сгоревшими танкистами. «Простите, мужики! Оправдания искать не стану, у меня его нет. Потому просто простите… Но вы не зря сгорели, карта с координатами целей – вон она, у лейтенанта в планшетке. Значит, задание выполнено, как бы оно ни было. За вас отомстят. Я отомщу. Обещаю!». И все же стоит подойти поближе, вдруг кто-то из танкистов уцелел, успел выбраться? Вон, вроде и движение какое, в аккурат за дальним танк…

– Вась! – неожиданно сдавленно вскрикнул мамлей Иванов, отталкивая десантника в сторону и прыгая следом. – Атас!

Ничего не понимающий Захаров послушно плюхнулся в кусты, больно заехав себе автоматным рожком в бок. Рядом шумно приземлился разведчик, а со стороны сожженных танков уже захлопали первые выстрелы. В ответ протарахтел «пэпээс», следом еще один, гулко хлопнула граната, и Дмитрий наконец понял, что произошло. Понимание оказалось обидным: они обошли засаду, почти наверняка поставленную именно из расчета действий в тылу вражеской разведгруппы – то есть против них! – но ухитрились напороться на немецкий отряд, отправленный осмотреть подбитые танки! Одно слово – везуха…

А дальше думать стало некогда. Уйдя перекатом в сторону, Дмитрий сорвал с плеча пистолет-пулемет, рванул затворную раму и дал несколько коротких неприцельных очередей, приноравливаясь к не слишком знакомому оружию. «Лучший пистолет-пулемет Второй мировой»[19] не подвел, несмотря на сложенный приклад, стрелять оказалось удобно, да и ствол почти не задирался. Неподалеку деловито тарахтел, словно небольшая, но громкая швейная машинка, «ППС» разведчика. Живой, стало быть! Ну, и здорово, ну, и ладненько…

Снова сменив позицию и сместившись еще на пару метров, десантник замер, пытаясь разобраться в ходе неожиданного боестолкновения. Вот только поди тут разберись, когда стреляют со всех сторон! Между прочим, даже из пулемета! Хотя если прикинуть хрен к носу да вспомнить их с лейтенантом кульбит в кусты, то выходит, основной отряд по-любому остался слева-сзади, а противник – впереди и по обоим флангам. Наверное. Скорее всего. Ладно, пока так и будем считать. А вот пулемет – это совсем не гут, это, как говорят продвинутые европейцы, полное Scheiße! Пулеметом их сейчас намертво зажмут, останется только разделиться и уходить зарослями… кому повезет, конечно, не такие уж тут и чащобы, все прекрасно простреливается.

Значит, что? Значит, нужно срочно менять тактику, пока еще есть возможность, и гасить пулеметчика. Взглянув на самозабвенно пуляющего «в направлении противника» разведчика, Захаров нащупал в траве стреляную гильзу и бросил в товарища. Дернувшись, Денис повернул к нему напряженное лицо. Надеясь, что лейтенант его поймет – в принятых у нынешних диверсантов условных знаках Дмитрий, понятное дело, силен не был – он, как мог, объяснил, что собирается сделать и какая помощь требуется. Товарищ вроде понял, кивнул, поудобнее перехватывая автомат.

Тогда вперед – оттолкнувшись от земли, Дмитрий рванул в сторону под аккомпанемент прикрывавшего его автомата, лупившего длинными очередями. Три метра, пять, семь, десять… все, хватит испытывать судьбу. Куда хотел, туда почти добежал. Плюхнувшись на землю, десантник, не сбавляя темпа, перекатился под прикрытие давным-давно упавшего дерева. Прополз еще пару метров. Все, он на месте. И, похоже, фрицы его пока не срисовали. Переведя дыхание, осторожно выглянул между трухлявыми корнями выворотня, оценивая обстановку. Ага, вот они где, красавцы. Человек пять укрываются за подбитыми танками, еще трое залегли прямо на дороге десятком метров дальше. Больше никого не видно, что вовсе не означает, будто их нет. Суслика, как известно, тоже не видно, а он есть…

Вооружены карабинами, автомат только у одного, погон не разглядеть, но определенно офицер. Ага, а вот и пулемет… ну, точно Scheiße, тут он угадал на все сто. Поскольку пулемет оказался не сам по себе, а с нагрузкой в виде пятнистого полугусеничного бронетранспортера. Ну, и пулеметчика, конечно, ныне увлеченно стреляющего длинными очередями в сторону залегших разведчиков. А ведь на бэтээре и второй MG имеется, вон, на кормовом кронштейне, просто пока стрелять из него некому. Но когда кто-нибудь из фрицев доберется до бронемашины, станет совсем кисло. Перекрестный огонь из двух пулеметов – это, товарищи, полный и гарантированный песец. Что ж, значит, его выход. Сольный, так сказать. Зря, что ли, под пулями бегал?

Захаров разложил приклад, прикинул, сколько должно остаться в магазине патронов, и на всякий случай сменил на новый. Проверил прицел: целик стоял на отметке 10, что означало дистанцию до ста метров. Нормально, больше и не нужно. Уперев локоть в более-менее крепкий корень, тщательно прицелился. Сейчас мазать нельзя, сейчас нужно попадать, иначе размажут уже его. Из пулемета. Вытянув слабину на спусковом крючке, на миг замер, выдыхая. Огонь…

«ППС» огрызнулся недлинной очередью. Первые пули высекли искры из верхнего края борта, следующие пошли чуть выше, как и планировал десантник с учетом заброса ствола. Голова пулеметчика дернулась, вроде бы даже дважды, и он исчез за срезом брони. Падая, немец так и не разжал руки, держащейся за приклад, и теперь дырчатый кожух МG-34 смотрел почти в зенит. А Дмитрий продолжал стрелять, дожигая патроны. Прошелся очередью позади кормы ближайшей к нему «семидесятки», расшвыряв пулями троих укрывшихся там фрицев, не отпуская спускового крючка, перенес огонь на второй танк, однако боек щелкнул вхолостую. Пока менял магазин, поминая добрым словом покойного, увы, Калашникова[20] (в его будущем, разумеется, покойного, поскольку сейчас, в сорок третьем, Михаилу Тимофеевичу исполнилось только двадцать четыре года) и его гениальное быстроперезаряжаемое творение, немцы пришли в себя и на трухлявое укрытие обрушился град пуль.

Прекрасно понимая, что от винтовочной пули гнилой выворотень не защитит, Захаров торопливо отполз на пару метров, изо всех сил вжимаясь в покрытую перепревшей за зиму листвой землю. Немецкие пули глухо тукали в сухое дерево, разбрасывая в стороны кусочки коры и трухи, поднимали крохотные султанчики выбитой земли. Некоторые проносились совсем близко, и десантник слышал их короткий и уже неопасный свист. Что ж, пулеметчика он снял, да и фрицев проредил, теперь дело за ребятами. Поскольку его зажали, и всерьез.

Перевернувшись на бок, десантник вытащил из подсумка гранату, свел усики. Смешно, но за семьдесят лет «фенька» совсем не изменилась – в Афгане им выдавали в точности такие же. Выдернув кольцо, выждал, пока плотность огня немного снизится – перезаряжаться-то немчуре нужно, «Маузер» – штука мощная, но, на его счастье, всего-то пятизарядная – и, чуть приподнявшись, перекинул гранату за ствол, стараясь отбросить как можно дальше. Вжался в землю, ощутив всем телом короткий толчок взрыва: БУХ! И следом еще несколько взрывов, грохот которых почти потонул в треске автоматных очередей. Молодцы ребята, правильно отреагировали. Похоже, капут немцам. Сейчас прижмут уцелевших огнем да закидают гранатами. А там и он…

Движение Захаров уловил боковым зрением. Дернувшись, повернул голову, смещаясь в сторону и готовясь перевернуться на спину, отражая нападение. Единственный вариант в его положении – принять атакующего на прикрытую автоматом грудь, отпихнуть, взять на болевой и дотянуться до ножа за голенищем. Или просто придушить.

Но на него никто не нападал. По крайней мере, никто живой не нападал. Просто в метре лежала такая до боли знакомая Stielhandgranate 24. Обостренное опасностью сознание зафиксировало порядком исцарапанный – и где ее фриц таскал? – серо-зеленый корпус с надписью «Von gebrauch Sprengkapsel einsetzen»[21] и курящуюся мутным дымком полую рукоять с резьбовым переходником на конце. Крышечки-заглушки, какая обида, разумеется, не имелось…

Отчаянно хотелось жить. И Захаров рванулся в сторону отсчитывающей последние мгновения его жизни осколочной смерти, стремясь успеть схватить ее и отбросить за дерево. Ствол трухлявый, но осколки удержит, главное – успеть. Наверное, он бы успел. Но когда пальцы уже почти обхватили рукоятку, шальная немецкая пуля зло дернула плечо, перебив ключицу и толкнув Дмитрия в сторону, и его рука лишь скользнула по гранате.

Последнее, что он все же успел сделать, – рвануться еще раз, уже без особой надежды и почти теряя сознание от жуткой боли. Рвануться – и столкнуть смертоносную штуковину в заплывшую неглубокую яму, много лет назад оставленную корнями поваленного упавшего дерева…

Затем мир исчез.

Глава 11

Василий Краснов, Дмитрий Захаров, недалекое будущее

Попрощаться с Соней так и не удалось – девушка должна была прилететь только через три дня, благо состояние здоровья уже позволяло перелет, а эксперимент назначен на сегодня. Поразмыслив, Василий пришел к выводу, что так даже лучше. Правильнее, что ли. Уж больно тяжело оказалось бы взглянуть в ее глаза. Ведь, как бы то ни было, возвращаясь в свое время, он предавал любимую.

В итоге танкист, попросив бумагу и ручку, просто написал короткое прощальное письмо, в котором в очередной раз признавался в любви и просил его понять и не держать зла. Вложив не исписанный и наполовину листок в конверт, лейтенант оставил его незапечатанным на столе и отправился в лабораторный корпус. На душе было тяжело, ощущение совершаемого предательства жгло огнем, и даже попытки оправдаться перед самим собой офицерским долгом и памятью павших товарищей помогали не слишком. И от осознания этого Василию становилось еще более стыдно и мерзко…

Поэтому появление Леонида Львовича, встретившего танкиста у входа в лабораторию, парень воспринял едва ли не с облегчением. Да, так будет правильно. Пусть уж лучше все поскорее закончится!

Его поместили на удобном раскладном кресле, более всего напоминающем стоматологическое, и надели на голову нечто, отдаленно схожее с тем обручем, с которым он пришел в себя в квартире Захарова. Разве что датчиков оказалось больше; запаянные в резиновые кружки электроды покрывали практически весь череп. Датчики, о назначении которых Василий даже не подозревал, разместили и на запястьях, и на груди, напротив сердца. Одним словом, спустя десять минут лейтенант оказался опутан проводами, словно угодившая в сеть муха – паутиной. Часть из них тянулась к компьютеру, похоже, что и не к одному, часть – к непонятным приборам явно медицинского назначения. Наконец все было закончено, и над Красновым склонился заведующий лабораторией:

– Василий, теперь послушай меня. Первое, что тебе необходимо сделать, – это полностью расслабиться и не препятствовать тому, что будет, гм, происходить. Тебе нужно – обязательно нужно! – захотеть вернуться в свое время. Запомнил? Вот и молодец, тогда поехали дальше.

Несколько секунд ученый молчал, собираясь с мыслями, затем продолжил:

– Есть несколько сложностей, сам понимаешь, ничего подобного мы раньше просто не делали. Первое – никто даже приблизительно не знает, какое время суток сейчас там, в прошлом. И какой точно день, кстати, тоже. Если твой, гм, близнец, сейчас в бою или, наоборот, отдыхает, контакт может не состояться или внезапно прерваться, а то и вовсе оказаться нестабильным. И тут уж все будет зависеть только от тебя. Если контакт удастся, ты должен убедить Дмитрия совершить обратный обмен разумами. Наверняка мы этого не знаем, но подозреваем, что для успеха нужно именно обоюдное согласие. Это важно, запомни! Если сорвется, не переживай, мы, гм, вернем тебя обратно и попытаемся еще раз.

– А второе? – равнодушно осведомился Краснов. Обаятельный ученый начинал его раздражать. «Необходимо сделать», «нужно», «ты должен»… А какого хрена он вообще что-то и кому-то должен?! Когда его выдернули в будущее, пересадив в чужое тело, не спрашивали, поди, согласен он или нет? Зато теперь он неожиданно всем стал что-то должен!

– Второе? Так необходимость убедить Захарова вернуться – второе и есть! Изначально мы полагали, что достаточно согласия одного из вас, однако теперь в этом далеко не уверены. Скорее всего, ментальное… ну, то есть мысленное, сопротивление «оппонента» не столь легко преодолеть. Поэтому я и сказал, что нужно его именно убедить. Так сказать, не пробивать его оборону, а договориться. Вот примерно так, лейтенант.

– Ладно, я понял, – буркнул мамлей. – Давайте уж начинать. Долго еще ждать?

– Да, собственно, все готово. Поехали?

– Поехали, – равнодушно пожал плечами Краснов, не догадываясь, что именно вкладывал в это пожелание ученый: про первого космонавта Земли он так и не успел узнать, как-то мимо прошло.

– Запускайте программу, – скомандовал ученый кому-то из помощников-лаборантов.

И в следующий миг все исчезло. Не стало ни низа, ни верха, ни света, ни тени, вообще ничего не стало. Но, самое главное, больше не было ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Само Время остановилось, с интересом глядя на двух смешных человечков, решивших вдруг совершить невозможное. И в некий не определяемый ни человеческим сознанием, ни самыми совершенными измерительными приборами миг он, младший лейтенант Василий Краснов, вдруг перестал существовать. И в то же самое мгновение перестал существовать и бывший сержант-десантник Дмитрий Захаров.

Время остановилось – но только лишь для них двоих.

Самое сложное во Вселенной устройство, обычный человеческий мозг, пыталось осознать происходящее. Точнее, два человеческих мозга, которым внушили, что они разделены семью десятилетиями. Или… или все-таки один?

Они узнали все друг о друге и безмолвно согласились, что возвращаться поздно. Пусть история идет своим чередом, но их собственные жизни уже изменились бесповоротно. Хотя бы просто потому, что каждый из них нашел, что искал.

И оборвать все это означало предать, а предавать они не умели. Ни один, ни второй. Даже в мыслях. Два офицера, два солдата… две чистые бессмертные души, так и не испорченные ни страшной войной, ни бессмысленной жизнью в обществе тотального потребления.

Дмитрий Захаров в тот миг вернулся на свою войну – да, именно так, теперь уже именно свою! Окончательно и бесповоротно.

А двадцатилетний мамлей-танкист? Да тоже, собственно, вернулся. Что он, если уж рассудить, видел за свою недолгую жизнь? Полуголодное детство и юность? Нет, это не в упрек, что вы! В отличие от аморфной серой массы нынешнего «офисного планктона» (ага, сейчас, в этом неведомом «вневременье», он знал и понимал все, что знал и понимал его близнец), он уже в десять лет осознавал, что это нужно Стране. Не лично «товарищу Сталину», а именно Стране. Так и вышло. Страна поднялась. И тут ударил немец. Подло. В спину. И пришлось идти на фронт. И что он видел там, на полях сражений, кроме крови, размазанных по тракам кишок да разбитых и сгоревших танков, как своих, так и чужих? Да ничего, собственно, и не видел. А уж на любовь точно времени не оставалось, наверное, потому и с Сонькой так вышло. И кто теперь виноват, да и виноват ли?..

– Ну, здоров, танкист!

– Привет, де́сант! Я правильно ударение поставил? На первый слог?

– Ага, нормально. Как оно там, в светлом будущем? Не стошнило еще?

– Спасибо Соньке, нет. Хотя противно и бывает. Ладно, разберусь….

– Да, я уж в курсе, лейтенант! Смотри, береги девку, хорошая она. Справишься? Да, и вот еще что, о стариках моих позаботься, лады?

– Само собой. А ты как? Ну, там, у меня? Тоже справишься?

– Да мне-то что, с одной войны да на другую. Как и хотел. Ты ж теперь все обо мне знаешь, как и я про тебя. Справлюсь. И автограф на Рейхстаге намалюю, не переживай. От нас обоих, ага. Только, знаешь, Васька, просьба имеется… обещал я.

– Сделаю, Димыч, знаю. Найду ребят, и похороню по-человечески. Не переживай. Полковника помочь попрошу, если что, думаю, не откажет.

– Ну, тогда, стало быть, все? Прощаемся?

– Ага, пора. Ты это, извини, ежели что не так.

– Ну, и ты тоже зла не держи, что послал тебя на эту войну, пусть не объявленную, зато нечестную да подлую. Главное, запомни: за детей нужно биться, за умы их! За детей! И за ваших с Сонькой тоже. Так что не подведи меня, брат. Ладно, бывай, увидимся еще… где-нибудь, да увидимся.

– Бывай, де́сант!

– До встречи, мазута!..

Время, словно выпущенный из пращи камень, рванулось вперед, вернувшись к привычной скорости течения. И где-то в сорок третьем году тревожно всхрапнул во сне, заворочавшись на жестких нарах, лейтенант-танкист Дмитрий Захаров, которому приснился самый странный в его жизни сон.

А в не менее далеком будущем тело сержанта-десантника Василия Краснова вдруг выгнулось, сбрасывая с себя датчики и обрывая тянущиеся к компьютеру и мониторам контроля провода, и тут же расслабилось на мягком покрытии.

Рванувшиеся к испытуемому лаборанты прижали его к креслу, однако Краснов уже успокоился. Единственный оставшийся подключенным кардиомонитор вычерчивал на экране идеальные кривые пульса и дыхания. Краснов просто спал, но разбудить его удалось только через несколько часов…

* * *

…Сгущенка была сладкой и вкусной. Пробитая в двух местах штык-ножом банка щедро делилась лакомством, ставшим под жаркими лучами полуденного афганского солнца жидким, почти как обычное молоко. По крайней мере, вполне можно было именно пить, а не выскребывать жестянку алюминиевой ложкой. Круто! Не, ну, реально ж круто: сегодня придет «броня», и их полуторанедельные мучения «на точке» закончатся! А там, внизу, и помыться нормально можно будет, и пожрать. И даже – если комроты не соврал – смотаться на полдня в Кабул, где есть все шансы прикупить к дембелю самый настоящий японский двухкассетник, коробку пустых кассет к нему и пару-тройку блоков американских сигарет. Разве не круто? Через месяц-другой – долгожданное возвращение в Союз; об этом им уже чуть ли не официально объявили. Так хоть вернется, как человек, с трофеями, можно сказать! Будет чем похвастаться перед бывшими одноклассниками! Двухкассетная «Соня» – это всяко сила! Это ж можно будет, страшно представить, самому перезаписывать жутко дефицитные альбомы, «Кино» там, например, или чего из иностранщины!

Ну, а пока можно, никого не стесняясь, жрать сгущ, поскольку они честно отсидели свой срок, и, значит, нерастраченные продукты уже, по-любому, списаны. И робко мечтать о магнитофоне всенародной японской фирмы «Сони».

Гм, странно, отчего это название отождествляется в его разуме с неким живым человеком? «Сони»-Соня. Соня-«Сони». Это что еще за Соня такая? И отчего размякшая на жаре сгущенка льется на бушлат, покрывая его липкой пленкой, похожей на начинающую загустевать кровь? Пальцы вязнут, и очень больно в боку и руке. А над головой грохочут, нарезая невидимыми пластами разреженный горный воздух, винты атакующих «двадцатьчетвертых», полосующих дымными жгутами стартовавших НАРов склон с засевшими «духами».

Стоп, какие «духи», какой склон?! И при чем тут Соня, девушка, пахнущая морем и любовью? Морок, все это просто морок, обман, страшный сон, не имеющий с действительностью ничего общего! Нужно проснуться, нужно просто проснуться – и тогда…

* * *

– …Дмитрий, очнись. Да очнись же! – кто-то решительно тряс его за плечо. – Ну, приходи в себя, давай! Что произошло, нам необходимо знать, что произошло, ты понимаешь? Можешь говорить? Был контакт? Обмен завершен?

Раскрыв глаза, Василий с трудом сфокусировал взгляд на лице склонившегося над ним Леонида Львовича. Сильно кружилась голова, и даже одна мысль о том, чтобы встать на ноги, вызывала тошноту. Интересно, сколько прошло времени? Минуты? Часы? Самостоятельно определить, как долго он находился в том странном «вневременье», будучи одновременно и Захаровым, и Красновым, танкист не мог. Субъективно – так вроде не дольше пары секунд, а вот сколько на самом деле, поди разберись. Вон как ученые встревожены, словно он тут сутки без сознания при смерти провалялся.

– Могу, – хрипло выдавил он сквозь пересохшее, наждачное горло. – Водички б только сначала.

– Конечно, – не оглядываясь, Леонид Львович, отдал распоряжение и вскоре протянул мамлею открытую бутылку минералки. С трудом приподнявшись на локтях, Василий напился, стараясь не проливать на грудь. Полегчало, даже головокружение поменьше стало. Живем!

– Рассказывай все, что знаешь, пожалуйста, это очень важно. Ты хоть что-то помнишь? Кем ты себя сейчас осознаешь?

– Все я помню, Леонид Львович, не волнуйтесь, – откинувшись на опущенную спинку кресла, Краснов прикрыл глаза: уж больно неприятно их резал свет. – Сейчас расскажу.

– Хм, ты знаешь, как меня зовут, значит, обмен не состоялся, так? – по-своему истолковал ответ ученый. – Ведь Захаров моего имени никак знать не мог.

– Состоялся. Только не обмен, а то, что вы назвали «контактом».

– То есть вы общались? – оживился тот, снова перебив танкиста. – Значит, это возможно, как я, собственно, и предполагал! Поразительно. Вы слышите, товарищ Мякишев? Продолжай, пожалуйста.

– Ну, не то чтобы именно общались, – Василий едва заметно улыбнулся. – Просто некоторое время мы были одним человеком. Я был и самим собой, и Дмитрием, а он, соответственно, и мной, и тоже самим собой. Я знал все, что знал и помнил он, – и наоборот, понимаете? Мы разговаривали – без слов, разумеется, ну, мысленно, что ли.

– Долго? Разговаривали, в смысле, долго?

– Да, нет, – Краснов на миг задумался. – Буквально несколько фраз. Просто там… ну, в том месте, где мы с ним оба находились, не было времени. Вообще не было. Никак не поймешь, сколько прошло – может, секунда, может, сутки.

– Дмитрий… то есть Василий, а что ты имел в виду, говоря, что там «не было времени»? Как это? Сможешь объяснить?

– Нет, не смогу, – легонько, чтоб не спровоцировать головокружение, покачал головой танкист. – И Дима б не смог. Да и у вас, наверное, тоже не получилось бы. Я словно был одновременно и живым, и не живым, находился и нигде, и сразу везде… нет, простите, не смогу я этого объяснить, даже пытаться не стану. Наверное, подобное только писателям-фантастам под силу, у них под это мозги заточены.

– А ты теперь и в фантастах разбираешься? – искренне удивился собеседник. – И фразы ты как-то немного иначе стал строить, – голос ученого стал задумчивым.

– Разумеется! – в свою очередь удивился его непонятливости Краснов. – Я ведь уже объяснил, что теперь знаю про Дмитрия все. Хотя правильнее будет сказать: «знаю все, что знал он до момента контакта». Мы словно скопировали в разум друг к другу свои воспоминания. А Дима фантастику с детства читать любил.

– Поразительно… потрясающе даже! Впрочем, ладно. Так что там, собственно, с обменом сознаниями? Что-то мы с тобой никак до сути не дойдем. Неужели Захаров отказался вернуться в свое тело?

– Почему ж именно Захаров? – хмыкнул танкист. – Мы оба. Одновременно. Понимаете, когда мы стали одним целым, то просто вдруг поняли, что как раз сейчас каждый на своем месте; что каждый из нас нашел свое место. Диме… не знаю, как правильно сказать… наверное, так: ему нужна война. А мне? Я наоборот, просто устал воевать, понимаете?

Горько усмехнувшись, лейтенант помолчал. Молчал и ученый. И Василий заговорил, торопливо, словно боясь, что его прервут. Или просто желая поскорее выговориться:

– Считаете меня предателем? Впрочем, можете и считать, если хотите. Только я никого не предавал. А вот если б вернулся – значит, предал бы. Соню предал! Да и не видел я ничего, кроме войны, только школу да танковое училище. А на Соньке я жениться собираюсь! Потом в спецназ служить пойду, мне товарищ Геманов обещал посодействовать. Я ж уже подготовленный, мне Захаров все свои навыки и знания передал. Без дела сидеть не стану, я ж не «манагер» какой, а боевой офицер. Ну, а считаете это предательством? Ваше право…

– Тихо, Василий, угомонись. Не считаю я так, не переживай. Да и какое я вообще право имею тебя судить? Меня другое волнует.

– Помню, Леонид Львович. Вот только какая уж теперь разница, если мы оба знаем одинаково? Да и что Димка сможет изменить, если через пару месяцев там Курская битва начнется? А уж дальше все и так нормально получится, до самого Берлина.

– Ладно, лейтенант, к чему теперь языками молоть. Ты прав, все уже произошло, так или иначе. Но ты должен будешь еще раз подробно обо всем рассказать, хорошо? Сейчас отдохни, в себя приди, а потом мы тебя еще немного помучаем. Пообследуем, в смысле, не напрягайся. Послушай, я вот одного так и не понял: когда вы с Дмитрием, гм, объединились – вы были равны, так получается? Никто не мог никому приказывать?

– Это вы про возможность еще раз попытаться нас «обменять»? – понимающе хмыкнул танкист. – Вот тут вынужден вас разочаровать: не получится. Если б вы сами там побывали, поняли бы, о чем я. Не было никакого «сопротивления», которое мне следовало, как вы раньше предполагали, «преодолевать». Если бы Дима сам не захотел меня впустить, ничего бы не произошло. А он не только хотел, он меня ждал, чтобы вместе принять окончательное решение. Насколько я понимаю, теперь, даже если меня убедить в необходимости еще одного контакта – ну, под гипнозом там или под какими-то подавляющими волю препаратами – все равно ничего не выйдет. Он просто не захочет. А без обоюдной готовности контакт невозможен, тут вы ошиблись. Грубо говоря, ТАМ я просто никого не найду и автоматически вернусь.

– Понятно, – пробормотал ученый, – что ничего не понятно… Хорошо, Василий, отдыхай. Если хочешь перекусить, чаю попить или подымить – мои ребята все сделают. А мы с Сергеем Николаевичем пока отойдем. Сам понимаешь, доложить нужно.

– Понимаю, конечно. Скажите только, долго я без сознания-то провалялся?

– Что? А, ты об этом. Долго, почти три часа. Первые минут тридцать просто лежал, все показатели, в том числе и мозговой активности, были в норме, затем вдруг дернулся, словно эпилептик, чуть все провода не порвал. Мы к тебе бросились, но ты уже и сам успокоился. И заснул. Разбудить тебя удалось только сейчас. Все, отдыхай, я скоро. Пойдемте, профессор.

Пожав плечами – отдыхай, так отдыхай, он разве против? – Краснов поудобнее вытянулся на лежанке. Ни голода, ни жажды он не ощущал, даже курить не хотелось. Просто полежать в тишине, чтоб никто не трогал и не мешал размышлять…

В свой номер танкист вернулся только поздним вечером, донельзя вымотанным. Сначала его заставили подробно повторить рассказ, задав по ходу множество уточняющих вопросов. Все, разумеется, записывалось на диктофон и камеру. Затем он прошел кучу тестов и почти полтора часа снова отвечал на вопросы. Насколько лейтенант догадался, делалось это, чтобы убедиться, что он и на самом деле знает то, о чем раньше не подозревал (зато прекрасно знал десантник Захаров), и, таким образом, подтвердить истинность рассказа. И действительно, ну откуда простому танкисту из сорокового года знать имя-фамилию комбата и ротных, под командованием которых служил в Афганистане Дмитрий? Или, допустим, слабые стороны станкового автоматического гранатомета «Пламя» и особенности его применения в условиях горной войны? Или подробности знаменитых бандитских разборок девяностых? Или полный перечень препаратов индивидуальной аптечки Советской Армии по нормативам 1985 года? Или, или, или… Этих самых «или» оказалось много, на все полтора часа разговора. Некоторые вопросы оказались достаточно личными, касались бывшей жены, одноклассниц или отношений с родителями, и, отвечая, танкист отводил взгляд и краснел.

В итоге устали все, и испытуемый, и испытатели. Но на вопросы Васька ответил четко – не на все, конечно, многое подзабыл и сам Захаров, особенно, если некие события пришлись на то время, когда ушла жена и он всерьез пристрастился к алкоголю, но на большинство ответил. Помогала память десантника… впрочем, говорить подобным образом было не слишком верно, ведь теперь прошлое Димки навсегда стало частичкой его собственной памяти. Что будет дальше, мамлей прекрасно понимал: ответы станут сравнивать с данными из его личного дела, многократно проверяя и перепроверяя. И правильно, на то госбезопасность и существует. Но попотеть ребятам полковника Геманова теперь определенно придется, одних только свидетелей скольких нужно будет опросить!..

Вернувшись к себе, Василий принял душ, с вялым интересом убедившись, что шрамы, и пулевые на руке и теле, и оставленный крошечным камушком на виске, практически полностью исчезли. Да и седины в волосах стало еще меньше. Похоже, он и вправду молодеет… ну, то есть не он, а доставшееся ему тело. Впрочем, на то, чтобы удивляться, уже не оставалось никаких сил, и лейтенант, рухнув на кровать, мгновенно уснул. Последней мыслью было то, что послезавтра утром прилетает Соня. Его Соня. Любимая. Невеста. Да, теперь-то уж точно невеста, которую он все-таки не предал!

Краснов улыбнулся во сне и отрубился до утра…

Глава 12

Дмитрий Захаров, 1943 год

А вообще в госпитале оказалось на удивление неплохо. Наверное, попади туда десантник на месяц-полтора раньше или, тем более, в июле – впечатление оказалось бы совершенно противоположным. И лежать бы пришлось в лучшем случае в коридоре, если вовсе не в одной из разбитых во дворе палаток. Но сейчас, благодаря той самой оперативной паузе, раненых было относительно немного… по фронтовым меркам, разумеется.

Лежал Дмитрий в самой настоящей палате на четверых, что считалось если и не шиком, то уж точно большой удачей. Высокий потолок, выкрашенные светло-зеленой масляной краской стены, распахнутое по причине теплой погоды двухстворчатое окно и даже тумбочка возле каждой койки. Вместе с Захаровым в помещении находились двое выздоравливающих и один тяжелый. К выздоравливающим относился «ходячий» танкист с изуродованным ярко-розовыми шрамами лицом и кистями и летчик-истребитель со сломанными при аварийной посадке голенями, сейчас уже практически сросшимися, но пока не позволявшими самостоятельно передвигаться.

Тяжелым был подорвавшийся на немецком фугасе немолодой сапер, лишившийся обеих ног и трех пальцев на левой руке – после освобождения весной одного из поселков разминировал школьное здание, где перед тем находился немецкий штаб, и напоролся на оставленный фрицами «сюрприз».

Четвертым обитателем палаты оказался сам Захаров, пока тоже числящийся среди тяжелых, правда, с более-менее оптимистично звучащей припиской «состояние стабильное, с положительной динамикой». В том бою десантник не только получил очередную в своей (и Васькиной) жизни контузию, на сей раз тяжелую, но и оскольчатый перелом левой ключицы, перебитой немецкой пулей.

Как он попал в госпиталь, Дмитрий даже понятия не имел. Нет, понятно, конечно, что не сам пришел, а разведчики дотащили, но никаких подробностей в памяти не отложилось. Последнее, что он запомнил, – обшарпанный корпус проклятой «колотушки», скатывающейся от его толчка в яму под корнями, и жуткую боль в перебитой ключице. И – все. Дальше только темнота и тишина, где не было ничего, даже боли.

В себя десантник пришел уже в госпитале почти месяц спустя. Угу, именно месяц – когда узнал, сначала не поверил. И не верил, пока календарь не показали. Тяжелейшая контузия, перешедшая в трех с лишним недельную потерю сознания, практически кому. Просто чудо, что еще ни слух, ни зрение не потерял, да заикаться и под себя ходить не начал. Хотя насколько он помнил азы медицины – из того, своего времени – последствия еще вполне могли проявиться в будущем, вплоть до психических расстройств или паралича. Не дай бог, конечно, но мозг – штука тонкая, и ему не слишком нравится, когда в паре метров от башки гранаты взрываются.

Впрочем, не менее опасным оказалось ранение – пуля не просто перебила ключицу, но еще и расколола ее на несколько частей, и лишь благодаря немыслимому везению ни сама пуля, ни один из осколков не повредили жизненно важных сосудов, иначе б он просто умер от потери крови еще в лесу. Понятно, что пока ребята, наспех перевязав рану, тащили его до транспортера и везли в бригаду, а оттуда в госпиталь, обломки кости окончательно сместились, да и крови он все-таки потерял прилично. И тут ему снова свезло: и операционная оказалась незанятой, и немолодой заведующий хирургическим отделением в звании майора медслужбы был свободен.

Случись по-другому, принимай госпиталь поступающих с передовой раненых, никто б не стал с ним возиться: остановили кровь, наложили гипс да отправили на койку. Срастется ключица правильно? Отлично, можно дальше воевать. Ну, а если нет, ежели станет одна рука короче другой и частично потеряет подвижность? Значит, отвоевал ты свое, паря, комиссуем, да и поедешь в тыл. В танковых училищах такие ветераны, как ты, нарасхват. Станешь молодых учить, как немца правильно бить, при этом живым оставаясь.

Но Захарову повезло. И Пал Савелич больше часа собирал раздробленную кость воедино. Да и гипсовую повязку собственноручно накладывал. Правда, смешливая медсестричка Варя, ухаживавшая за лишенным подвижности десантником, как-то раз, хихикая, обмолвилась, что привезшие его в санбат разведчики в грязнючих маскировочных костюмах, долго о чем-то препирались с майором, убеждая того, что «этот танкист им всем жизнь спас и должен вернуться в строй целехоньким». Судя по описанию девушки, одним из этих самых «грязнючих разведчиков» был мамлей Дениска Иванов, чему Дмитрий, в принципе, не особенно и удивился. Хороший парень, надежный. Если б не он со своими парнями, хрен бы он сейчас тут с красивыми сестричками болтал.

А затем – ну, в смысле, после того как десантник пришел в сознание – начались нудные госпитальные будни, похожие друг на друга, словно унитары в боеукладке. Через неделю ему разрешили понемногу вставать, переведя в категорию средней тяжести. Впрочем, «вставать» – это, конечно, сильно сказано: пять минут в сидячем положении со спущенными вниз исхудавшими, словно у жертвы немецкого концлагеря, ногами, – вот и все «вставание». Голова все еще сильно кружилась, порой накатывала тошнота, и любое усилие давалось с трудом. Перед глазами мельтешили надоевшие хуже горькой редьки искры, по-научному называемые «фотопсиями», ослабевшие за месяц лежания пластом ноги не хотели держать тело. В общем, полный аллес и прочий северный пушной зверек с ценным мехом…

Но, как известно, «все проходит, пройдет и это». К концу мая Захаров уже мог самостоятельно ходить, да и надоевший гипсовый корсет наконец сняли, чему десантник был несказанно рад. Облюбовав тихую полянку на заднем дворе, он, втайне от строгого завотделением, начал понемногу разрабатывать левую руку, мышцы которой порядком атрофировались за время вынужденного лежания, используя для этого найденную под забором гильзу от 76-миллиметрового унитара. Если подсыпать внутрь песок, можно постепенно увеличивать нагрузку. Через пять дней Захаров получил от хирурга разнос – и неожиданный презент в виде пары двухкилограммовых гантелей.

Жизнь, как говорилось в том бородатом анекдоте из его времени, налаживалась. И не только в физическом плане, но, как ни странно, и в духовном: с некоторого момента десантник начал ощущать со стороны Вари явно выходящий за пределы профессиональной сферы интерес. Разумеется, исключительно в допускаемых реалиями этого времени пределах. Иногда они гуляли перед отбоем по больничному парку, порой он помогал остававшейся на ночное дежурство девушке вертеть марлевые салфетки и ватные шарики, однажды поднес здоровой рукой из автоклавной биксы со стерильным инструментом и бинтами. Пару раз он – страшно сказать! – даже читал ей стихи… ну, то есть не совсем стихи, с этим у него еще со школы были проблемы, просто декламировал отдельные куплеты из Визбора, Митяева, Высоцкого или Трофима. Стихи девушке нравились. А ему нравилась сама девушка. Пожалуй, даже с приставкой «очень». Вот только Дмитрий прекрасно понимал, что никакого будущего у них почти наверняка нет. Он – танкист, в таких, как он, нельзя влюбляться. Особенно накануне крупнейшего в истории сражения. Слишком уж призрачны шансы встретиться вновь…

В самом конце месяца его неожиданно навестил мамлей Иванов, сопровождавший в госпиталь двоих раненых разведчиков и сломавшего руку механика из рембата. С собой Денис привез кое-какие продукты и несколько новостей. Первая касалась самого Краснова-Захарова: комбат передавал, что штаб фронта еще в апреле утвердил представление на очередное звание, так что можно прикручивать к погонам вторую звезду и возвращаться в родную бригаду сразу на должность ротного. А чтобы было чем ее сполоснуть, разведчики презентуют ему флягу спирта. Остальные новости были общего характера – бригада получила новые танки, в том числе ленд-лизовские, и вовсю готовится к летним боям, так что разведка работает в поте лица, порой навещая немцев по несколько раз в неделю. Ну, и так далее…

А еще Дмитрий все чаще и чаще поглядывал на календарь, показывающий уже первую декаду июня. Времени оставалось все меньше и меньше. Ему нужно, просто категорически нужно вернуться в бригаду до начала летнего наступления! Как бы то ни было, сейчас он – танкист, причем с приличным боевым опытом! И его место – на командирском сиденье родной «тридцатьчетверки»!

Впрочем, есть еще кое-что, возможно, куда более важное. За время, проведенное в сорок третьем, он уже не раз называл себя «неправильным попаданцем», искренне полагая, что ничего не сможет изменить. Собственно говоря, так оно и было, если уж честно. Однако в последние недели ему стали сниться странные… нет, пожалуй, не сны. И не сниться даже – по крайней мере, в прямом значении этого слова.

Возможно, дело было в перенесенной травме головного мозга; возможно – в чем-либо ином, но сейчас бывший десантник до мельчайших подробностей помнил; знал историю грядущей танковой битвы. Знал, где накануне сражения будут скрытно размещены немецкие танки и самоходные орудия; знал, куда окажутся направлены первые немецкие удары, а куда стоит ударить нашим. Много чего знал. По крайней мере, того, что можно было узнать из многочисленных письменных источников или видеофильмов по истории и хронологии Курского сражения.

Все, некогда прочитанное или просмотренное, в определенный момент словно ожило в сознании, тревожа и не давая покоя почти каждую ночь. Мельчайшие подробности, на которые сидящий перед монитором компьютера десантник просто не обращал внимания в своем времени, сейчас застыли перед тем самым хрестоматийным «мысленным взором», о существовании которого Дмитрий никогда в жизни не задумывался, считая просто красивой литературной аллегорией. В том, что он не ошибается, Захаров нисколько не сомневался. Сам же недавно говорил, что «мозг – штука тонкая».

В то же время он прекрасно понимал, что командование его не то что слушать не станет, а немедленно отправит обратно в госпиталь. Откуда он в лучшем случае попадет в психбольницу с каким-нибудь весьма неприятным диагнозом, а в худшем – в особый отдел, где придется долго объяснять, откуда получены подобные сведения да с какой целью проводилось их распространение среди командного состава.

И все же Захаров всеми силами стремился на фронт, в родную часть. Если не высовываться раньше времени; если переговорить с комбатом за несколько дней до пятого июля! Рассказать, что после травмы у него было… ну, прозрение, что ли? Типа, он башкой ударился, и вдруг недалекое будущее увидел. Назвать номера частей, количество и типы танков, укомплектованность личным составом, имена немецких командиров – если напрячь разведку, наверняка ведь можно будет подтвердить его правоту? «Батя» – нормальный человек, адекватный, неужели не поверит? Ну, или хотя бы не захочет проверить сведения? Хотя да, не поверит, конечно, это и к бабке не ходи. А ведь как было бы здорово – на рассвете пятого числа не просто первыми начать артподготовку, опередив немцев, а нанести удары по конкретным квадратам и координатам, по батареям, аэродромам и скоплениям техники и живой силы!

Вот только как убедить комбата проверить его данные, как? Не поверить ему, нет, а попросить именно проверить сведения. Пусть возьмет под арест, ради такого дела не жалко и на гауптвахте покантоваться. Хотя в танке от него определенно пользы больше. Или, может, сразу еще и с особистом поговорить? Все равно ведь без особого отдела не обойдется. Пойти, так сказать, ва-банк? Луганский тоже вроде мужик ничего, вдруг, да чего дельного получится? Шансы, конечно, практически нулевые, ну, а вдруг? В конце концов, юродивых на Руси всегда уважали, а он со своим диагнозом вполне под это определение подходит.

Ну, а если отставить шутки и говорить серьезно, то единственный шанс что-либо доказать – это если его слова полностью совпадут с уже имеющимися разведданными. Ведь разведка-то работает, уж в этом-то он имел возможность на свою голову убедиться. Причем «на свою голову» – не литературный оборот, а констатация факта, ага. Да и мамлей Иванов недавно подтвердил – еще как работает!

Зато, если уж совпадут, тогда к нему, возможно, и прислушаются: ну откуда он мог все это знать, если почти месяц провалялся без сознания, а затем безвылазно находился во фронтовом госпитале, под постоянным надзором медперсонала и на глазах у сотен раненых? А ведь именно в это время гитлеровцы и начали передислокацию частей и накопление сил! Вот то-то же.

В этом – его единственный шанс. Крохотный, конечно, шанс, но он есть.

Как тот суслик, которого не видно…

* * *

– Можно, я тебе писать стану? – не глядя на Захарова, едва слышно спросила Варя, подозрительно шмыгнув носом.

– Обязательно напиши, Варюш! Я твоих писем очень-очень ждать буду, честно! – излишне оптимистичным голосом ответил десантник. – Главное только, чтоб письма за нами угнались! Мы ж скоро фрицу так вломим, что без остановок аж до самого Берлина погоним. Где уж тут почте нас догнать!

– Все шутишь, Вась? – девушка подняла лицо, встретившись с ним взглядом. В уголках глаз застыли прозрачные капельки-слезинки. – А я вот не шучу, Вась, я правда писать стану. На, вот, на память, а то ведь, как немца погонишь, так и позабудешь, как выглядела…

Невесело усмехнувшись краешками губ, Варя отстегнула тугую пуговку нагрудного кармана его новенькой гимнастерки и что-то вложила внутрь. Провела ладошкой по карману, на миг задержала руку. Дмитрий накрыл узкую девичью ладонь своей, сильно прижал к сердцу, не отпуская. И замер, не зная, как себя вести дальше. Но девушка и не стремилась убрать руку, наоборот, неожиданно прижалась всем телом. Так они и простояли несколько минут – молча, просто прижавшись друг к другу.

– Останься, пожалуйста, живым, – медсестра мягко оттолкнулась от его груди, и он отпустил ее руку. – А если ранят, я снова стану за тобой ухаживать. Ты только живым останься…

Шутить и балагурить больше не хотелось, и Захаров так же тихо спросил:

– А если таким, как тот сапер, вернусь? Зачем я тебе такой?

– Главное, чтобы живым. Я тебя любым ждать стану, Вась. Все, пора тебе, вон шофер уж машет, – приподнявшись на цыпочки, Варя коротко и неумело поцеловала десантника в сжатые губы и, не оглядываясь, побежала к госпитальному зданию.

Проводив ее взглядом, Дмитрий вытащил из кармана небольшую черно-белую фотокарточку улыбающейся девушки в простеньком сарафане, явно довоенную. Перевернул, прочитав написанные округлым девичьим почерком строки: «тов. лейтенанту Василию Краснову на долгую память от ефрейтора Варвары Слепкиной. Июнь, 1943 год». И все. Вот только эта наивно-казенная строчка, тем не менее стоящая куда больше длинных и слезливых признаний в «вечной любви» из его времени…

Спрятав фото обратно, Захаров застегнул клапан и пошел к ожидавшей его «полуторке». Уже забираясь в кабину, все же не выдержал и оглянулся. Варя стояла в дверях, однако, заметив его взгляд, тут же смущенно нырнула внутрь здания. Улыбнувшись, десантник устроился на продавленном сиденье, уложив в ногах тощий вещмешок, и захлопнул дребезжащую скрипучую дверцу.

Письмо от девушки он все-таки получил. Первое и единственное. Отправленное накануне начала Курского сражения, оно догнало его только в конце августа. Варя сообщала, что госпиталь перебазировался поближе к линии фронта, и потому, «если ты, Вась, не слишком увлечешься погоней за проклятыми сволочами-фашистами, возможно, нам удастся увидеться. А нет, так хоть напиши пару строк». Ну, и дальше в подобном духе. Заканчивался исписанный знакомым почерком тетрадный листок словами о том, что девушка сильно соскучилась, и пожеланием покрепче бить ненавистного врага. И снова ни слова о любви, лишь скромное «целую» в самом конце.

Во время одной из выдавшихся между боями передышек Захаров написал и отправил ответ, однако спустя месяц треугольничек вернулся с пометкой «адресат выбыл». О том, что произошло, десантник случайно узнал лишь осенью, незадолго до начала Киевской наступательной операции: переполненный ранеными госпиталь был разбомблен немцами еще в середине июля. Среди почти трех сотен погибших при авианалете оказалась и сестра милосердия ефрейтор Варвара Слепкина. Его Варя… так и не успевшая стать по-настоящему «его»…

* * *

– Нет, я, конечно, понимаю, что ты немецкой гранатой на всю голову ударенный, но не настолько ж?! – комбат рвал и метал. – Какое еще на хрен прозрение?! Ты вообще соображаешь, что именно рассказываешь и о чем меня просишь?! А если соображаешь, так задумайся, могу я тебе теперь не то, что роту доверить, но и вовсе в самый завалящий танк посадить? Вот нашелся ж на мою голову ясновидец! Вольф Мессинг, понимаешь!

– Мессинг мысли читал, товарищ полковник, – буркнул десантник. – А я вовсе про другое вам говорю.

– Говорит он! – похоже, «батя» начинал потихоньку остывать, по крайней мере, уже не рычал так, как несколькими минутами назад. – Разговорчивый, видишь ли! Заслуженный, бля, лектор культпросвета!

«Похоже, караульного звать пока не собирается, – хмыкнул про себя Захаров. – Хотя и не факт».

Тяжело опустившись на табурет, комбат, яростно сопя, закурил. Пристукнул кулаком по столу – раз, другой:

– Слушай, Василий, ты ж у меня один из лучших командиров, «самородок», блин, и вдруг такое? Может, я еще чего не знаю, а? Ты говори, не стесняйся, что уж теперь? Ну, с чего тебе подобная чушь в башку взбрела?

– Товарищ полковник, – Дмитрий старался говорить, тщательно подбирая слова, – я прекрасно понимаю, что вы сейчас обо мне думаете. И не менее четко осознаю, на что шел, начиная этот разговор, и какие будут последствия. Для меня. Чем бы все это ни закончилось, теперь я уже постоянно буду… – Десантник на миг замялся. – Э-э… под надзором, так сказать. Но я готов.

– Готов он, – сварливо буркнул тот. – Пионер юный. К чему готов, лейтенант? К тому, что я тебя обратно в «медицину» отправлю? Или к тому, что в особый отдел сдам?

Захаров промолчал, и «батя» махнул дымящей папиросиной:

– Ладно, продолжай. Если хошь, кури вон.

– Так вот. Я все прекрасно понимаю и потому не прошу вас мне верить. Я только прошу проверить мои сведения, – десантник кивнул на сложенную вчетверо карту и стопку желтоватых листов писчей бумаги, куда он в течение нескольких часов переносил все известные ему подробности грядущей битвы. – До этого готов находиться под арестом.

– «Верить – проверить»… рифмоплет, бля, тоже мне. Был танкист, как танкист, герой, ветеран, кавалер – и все такое прочее, а тут…

«Пожалуй, пора», – решил Дмитрий.

– Товарищ полковник, сегодня – двадцать девятое июня, а операция «Цитадель» начнется пятого июля в три часа ночи, наземная часть наступления – около шести утра. Поскольку нашему командованию это известно, в ночь на пятое силами двух фронтов будет произведена контрартподготовка, время я указал. Расход боеприпасов – примерно четверть боекомплекта. На рассвете немцы нанесут свои удары, артиллерией и авиацией, после чего будет произведен основной удар в район Ольховатки, затем – Понырей… Владимир Анатольевич, я воюю с лета сорок первого и прекрасно понимаю, что вы просто не можете быть не в курсе. Фронтовая разведка усиленно работала все последние недели, поэтому у вас просто не может не иметься хоть каких-нибудь данных о расположении соединений войск противника на данный момент времени….

Чем дальше он говорил, тем заметнее играли желваки на «батином» лице и громче скрипели зубы. В какой-то момент Дмитрий даже испугался за их целостность. Нет, кроме шуток. Наконец тяжелый кулак шарахнул по дощатой столешнице с такой силой, что подпрыгнула, жалобно звякнув стеклом, керосиновая лампа. По стенам штабного блиндажа метнулись тревожные изломанные тени:

– Откуда ты это знаешь, лейтенант?! – вскочивший со своего места полковник, с поразительной для его комплекции грацией обогнувший стол, гранитной скалой навис над Захаровым. – Откуда?!

– Отсюда, – с трудом оставшись спокойным, десантник коснулся рукой собственной многострадальной головы. – Прошу вас, товарищ полковник, просто сверьте мои данные с теми, что у вас уже имеются! И если хоть что-то совпадет, отнеситесь серьезно и ко всему остальному, – Дмитрий кивнул на принесенные им бумаги и карту.

Отодвинувшись от стола, комбат выпрямился, пригладил ладонью непослушный ежик седых волос:

– Я с тобой точно с ума свихнусь, Краснов. Честное слово. Ты ведь и вправду не мог этого знать – если не шпион, конечно. А если даже и шпион, то какой тебе смысл мне обо всем этом рассказывать? Не понимаю…

– И не понимайте, – глядя в стол, негромко ответил тот. – Не понимайте, не верьте, считайте меня немецким шпионом или законченным психом – главное, сравните данные. И если совпадут, сообщите наверх, как минимум, на фронтовой уровень. Все, что мне, гм, привиделось, отмечено на карте и записано, – расстегнув ремень, Захаров снял портупею, положил на стол. Кобура с ТТ глухо стукнула о доски.

– Ну, а это еще чего? Как понимать?

– Полагаю, до принятия какого-либо решения мне лучше находиться под арест…

Вот тут десантник, похоже, ошибся:

– Ты что себе позволяешь, сопляк?! Это ты чего, сам себя арестовываешь, что ли?! Совсем охренел?! А ну привести себя в подобающий вид и встать по стойке «смирно»! Доложиться!

Дмитрий торопливо перепоясался, разгладил гимнастерку и поискал глазами фуражку. Головной убор обнаружился на вбитом около двери гвозде, однако добраться до него оказалось не суждено. Успевший сделать лишь один шаг десантник был остановлен новым приказом комбата:

– Назад. Садись. Сядь, тебе говорю! Разговор еще далеко не окончен, – полковник крутанул ручку полевого телефона, назвал дежурному двухзначный номер:

– Витя? Не спишь еще? Ну, теперь и не уснешь. Подойди-ка ко мне, очень тебя прошу. Да, срочно. Что? Нет, немцы тут ни при чем. Все гораздо хуже. Или лучше. Добро, жду…

В который уже раз опустившись на табурет, комбат снова закурил, глядя куда-то мимо Захарова:

– Ладно, Василий. Сейчас Луганский придет, вот кому-кому, а ему я верю, как самому себе. И ты нам все сызнова расскажешь, от начала и до конца. Убедишь и его тоже – значит, повезло. Ты главное пойми: кое-что из твоих, гм, «разведданных» я и сам смогу проверить, но вот просто так взять да передать сведения в штабы фронтов, а то и выше – увы. Не мой уровень….

Глава 13

Подмосковье, спецобъект «110-7», недалекое будущее

Несмотря на более чем поздний час – лабораторные часы показывали половину четвертого утра – оба ученых еще не ложились. В кружках парил черный кофе (у Леонида Львовича) и не слишком крепкий чай – у профессора Мякишева, который вот уже более десяти лет кофе не злоупотреблял. И сердце не позволяло, и особого смысла в употреблении этого напитка он не видел. Кофе – удел молодых ученых; тех, кто горит на работе, продвигая науку вперед, порой забывая об отдыхе и спасаясь от предательски подкрадывающегося сна исключительно огромными количествами бодрящего варева. Ему же последние десятилетия ничего подобного не грозило. Почетная отставка и тихая жизнь, пусть и не простого, но все ж пенсионера, – вот и все, что оставалось. Се ля ви.

Но несколько дней назад все, казалось, изменилось. А то и вернулось назад: по крайней мере, Сергей Николаевич вдруг снова почувствовал себя нужным, ощутил почти забытый зуд активной деятельности. Срочный переезд в Подмосковье, знакомство с успехами и просчетами нового проекта и наконец сегодняшний – то есть уже вчерашний – эксперимент. «Неудачный эксперимент», как его определил Леонид Львович. А вот старый ученый вовсе не был столь однозначен. И имел относительно произошедшего свое мнение. Да, с точки зрения нынешних руководителей проект окончился полным провалом, однако Мякишев так не считал. В чем вот уже который час и пытался убедить своего более молодого коллегу.

Во-первых, он не слишком-то верил во всякие «теории бабочки», скорее склоняясь к озвученным в разговоре с полковником Логиновым предположениям о том, что с течением времени все произведенные в прошлом изменения будут либо нивелироваться, сходя на нет к моменту, откуда проводилось воздействие, либо – в подобное он тоже не слишком верил – станут причиной возникновения некой «альтернативной ветви истории». Которая, в свою очередь, либо создаст полноценную параллельную реальность в направлении «точка изменения прошлого» – «бесконечность» (что весьма сомнительно), либо тоже благополучно «обнулится», слившись с основной ветвью истории (в подобное верилось больше, но тоже не до конца).

Ну, а во-вторых? Во-вторых, послушав объяснения Краснова, Сергей Николаевич успел набросать в уме еще одну теорию, на сей раз его собственную. С которой сейчас и знакомил скептически настроенного коллегу. Скепсис, впрочем, относился, скорее, не к откровенно сырой теории Мякишева, а к плохому настроению захандрившего ученого.

– Вот и снова вы меня не поняли, уважаемый Леонид Львович, – профессор шумно отхлебнул начинающего остывать чая. Утвердив кружку на застланной салфеткой поверхности лабораторного столика, продолжил: – А я утверждал и буду утверждать, что никаких, так сказать, глобальных изменений реальности ждать не приходится! История пойдет своим чередом, пусть даже с незначительными изменениями! Нет, я даже готов допустить, что в некоем, как ныне принято говорить, «параллельном мире» все и изменится радикально, но не здесь. Наше с вами, коллега, основное различие в том, что я все-таки физик до мозга костей, а вот ваш кругозор куда как шире. Наверное, оттого и непонимание. Хотите возразить?

– Нет, Сергей Николаевич, воздержусь. Мне, собственно, просто нечего противопоставить вашим доводам. Пусть и бездоказательным.

– Вот и хорошо, – удовлетворенно кивнул старик, улыбнувшись чему-то своему. – Тогда, уж будьте так любезны, выслушайте до конца, хорошо? Это не займет много времени.

– Прошу вас, коллега, – устало пожал тот плечами в ответ. И подумал, что пить остывший кофе не хочется, а заваривать новую порцию – тем более. Завтра и так перегруженное кофеином сердечко даст о себе знать…

– Благодарю. Тогда слушайте, что мне пришло в голову. Да, кстати, а знаете, когда и, главное, отчего пришло? Когда вы позавчера обмолвились, что обмен сознаниями наших героев произошел, по сути, в результате ошибки программы. Вот я и подумал: ведь вы пытались нащупать канал для внедрения психоматрицы наобум! По принципу «а вдруг, да удастся», разве нет? Ведь не проводилось – да и не могло проводиться, насколько я курсе наших возможностей – никаких тестирований на психологическое соответствие разумов донора и реципиента. И вот случайно получилось – да и то из-за программного сбоя, на основе анализа которого ваши специалисты, собственно, и создали нынешнюю программу, столь блестяще сработавшую вчера. Да, да, не спорьте, именно блестяще! Настоящего успеха «Игра», как бы вы ни упирались, достигла именно вчера, когда мы стали свидетелями соединения двух разумов, разделенных огромным временным отрезком! Пока все понятно?

Дождавшись кивка Леонида Львовича, отчаянно борющегося со сном, профессор продолжил:

– Вы пейте кофе, коллега, пейте. Можете считать меня старым дурнем, но пока не выскажу все, что надумал, все равно спать не отпущу. Итак, а теперь ложка дегтя. Знаете, в чем главный провал проекта? Именно в этих двух парнях! Не поняли? Поясняю: провал проекта в том, что вам просто немыслимо повезло! Не ожидали? Думаете, я совсем из ума выжил, а? А вот и нет. Просто разум Захарова идеально подошел к разуму Краснова – ну, и наоборот, разумеется. Два солдата, для которых честь – не пустое слово, два патриота своей Родины – и прочее, и прочее. Вспомните, что сказал наш танкист: если Захаров не захочет, он просто никого не пустит в свой разум. Вот и подумайте, произошел бы обмен, окажись на месте бывшего «афганца» какой-нибудь пятнадцатилетний юнец, не помнящий даже даты начала или окончания войны? Но вам, повторюсь, просто немыслимо повезло, такое вот совпадение, встречающееся один раз на миллион! Случайность, коллега; вмешательство того самого «его величества Случая»!

– Погодите, Сергей Николаевич, – попросил ученый, наморщив лоб. – Значит, по-вашему, если б не это совпадение, ничего бы не произошло?

– Именно так. И никакой сбой программы бы не помог.

– Хм, любопытно, и на самом деле весьма любопытно. Хоть, как я уже говорил, абсолютно бездоказательно. Полагаю, это еще не все?

– Совершенно верно, есть еще кое-что. Еще более бездоказательное, разумеется. – Мякишев негромко усмехнулся. – Я тут прикинул дальнейшие перспективы проекта…

– Вы серьезно?! – Похоже, профессору удалось-таки удивить Леонида Львовича.

– Вполне. Да и для шуток сейчас не самое время, полагаю. Ладно, время позднее, так что обойдусь без долгих предисловий. Насколько помню, Анатолий Анатольевич называл проект «оружием последнего шанса», или как-то схоже. То есть использовать его предполагалось только в самых исключительных случаях и для точечного воздействия на события недалекого прошлого, так? Вот я и предположил, что с учетом вчерашнего «провального успеха» новой программы нужно развивать «Игру» в двух направлениях. Кстати, название я бы уже изменил, глупо как-то звучит. Впрочем, продолжу. Итак, первое направление, требующее более серьезной подготовки: подсадка специально подготовленного, гм, «агента влияния» в подходящий ему разум-реципиент. Сложность в том, что придется заранее подготавливать подробнейшую психологическую карту каждого объекта воздействия, подыскивая подходящего «донора», а то и нескольких. Конечно, в век информационных технологий это не столь уж и невыполнимо, если речь не идет, к примеру, об американском президенте… хотя, как говорится, было бы желание. Ну, это я так, отвлекся. Если развивать проект в этом направлении, придется создавать какой-нибудь там психолого-аналитический отдел, а то и не один, тут я не советчик. Пока понятно?

Собеседник кивнул, воздержавшись от комментариев.

– Тогда вот вам и второе направление. С этим попроще, но и перспективы не столь впечатляющие, поскольку я предлагаю обмениваться разумами одному и тому же человеку.

Мякишев хитро взглянул на ученого:

– Ладно, не хмурьтесь, объясняю. Иногда для того, чтобы не допустить нежелательных последствий, достаточно ведь просто предупредить виновника произошедшего заранее, верно? «Предупрежден – значит, вооружен», не так ли? Зато никаких проблем с психологической совместимостью, просто обмен… даже не разумом, а памятью между «имяреком-будущим» и «имяреком-прошлым». А уж дальше в его руках все возможности изменить ход событий, не допуская прошлых ошибок или не позволяя другим их совершить. Вот, собственно, и все. Ну, как вам?

– Лихо! Честное слово, профессор, пока мне просто нечего сказать. Выкладки ваши пока что сыроваты, разумеется, да и саму, так сказать, процедуру переноса сознания вы слишком уж упрощаете, но подумать, право слово, есть о чем! Ведь, если всерьез развивать вашу теорию, это и в самом деле может дать проекту дальнейшее развитие! Если нас, конечно, раньше не прикроют. Ну, или если вскоре не начнутся изменения реальности, в которые вы не верите.

– Мне не привыкать, – хмыкнул Мякишев, допивая окончательно остывший чай. – Может, прикроют, может – нет. Но обоснование мы в самое ближайшее время должны разработать и предоставить вышестоящим органам – уж не знаю, кто там у вас сейчас все решает. Ну, что ж, коллега, пойдемте спать, пожалуй? Светает уже.

– Конечно, Сергей Николаевич, – Леонид Львович первым поднялся на порядком затекшие от долгого сидения ноги. – Последний вопрос, если не против?

– Прошу вас, – профессор с интересом взглянул на собеседника.

– Помните, перед началом эксперимента мы навещали Краснова? И вы предположили, что омоложение, назовем это так, хоть сей термин мне категорически не нравится, может быть следствием как раз начавшихся изменений настоящего? А сейчас убеждали меня, что никогда не верили ни в какие «теории бабочки»?

– Ах, вы об этом… думаете, подловили на противоречиях? – улыбнулся тот. – Извольте. Во-первых, я говорил об изменениях, происходящих с конкретным человеком, а не об изменениях истории вообще, в которые по-прежнему не верю. А во-вторых? Ну, хорошо, хорошо, каюсь, ошибался. В конце концов любой ученый, будь он хоть семи пядей во лбу, имеет право на ошибку! Я ведь все-таки физик, сугубый технарь до мозга костей. Полагаю, инцидент исчерпан, коллега?

– Ну, что вы, Сергей Николаевич, какой еще инцидент, скажете тоже! Пойдемте, я провожу вас до вашей комнаты, нам по пути…

Опустевший лабораторный блок погрузился во тьму. Пульсирующий на настенной панели зеленый индикатор мигнул и погас – звукозаписывающая система, больше не получая сигнала с внешних микрофонов, перешла в режим ожидания.

Василий Краснов, недалекое будущее

В назначенный день Соня не прилетела. Накануне Краснова никто не трогал, разве что утром знакомый охранник принес пакет с несколькими комплектами сменной одежды. Заодно предупредив, чтобы Василий в ближайшее время по территории не разгуливал, отлучаясь только в столовую, поскольку объявлено особое положение, ограничивающее перемещения всего персонала, к которому, нужно полагать, отнесли и мамлея.

Краснов лишь плечами пожал – ну, особое, так особое, ему-то что? Несмотря на все произошедшее, он по-прежнему ощущал себя военным человеком, привыкшим четко подчиняться приказам. Да, собственно, почему «ощущал»? Они с Захаровым и были военными. Вот разве что курево еще вчера закончилось. Впрочем, дымить, как ни странно, практически не хотелось. И танкист, сочтя это последствиями эксперимента и необъяснимым «омоложением» его нынешнего тела, решил просто махнуть рукой. В конце концов, у него, можно сказать, свадьба на носу, вот и сделает и себе, и молодой жене подарок, курить бросит. Тоже мне, проблема…

А утром Василия разбудил телефон. Поскольку до сих пор на врученный полковником мобильный так никто и не звонил, танкист не сразу понял, что незнакомая мелодия – именно звонок. И потому вызов принял с непростительным для боевого офицера промедлением.

– Слушаю?

– Спишь, танкист? – голос Анатолия Анатольевича лейтенант узнал сразу, инстинктивно подобравшись и окончательно проснувшись.

– Никак нет… то есть, так точно, товарищ полковник! Виноват!

– Ну, так просыпайся да спускайся гостей встречать. Мы внизу, – и аппарат коротко запикал гудками отбоя.

Оделся Краснов быстро, пожалуй, даже быстрее, чем того требовали нормативы боевой тревоги. Едва ли не с разбегу впрыгнул в джинсы, натянул новую камуфляжную футболку, сунул босые ноги в кроссовки – на носки и шнурки времени не было, словно прорвавшие оборону немецкие танки уже вышли на дистанцию прямой наводки. Бывало такое в его прошлом, бывало: не успевшие толком высохнуть портянки – в карманы, босые ноги – в сапоги, туловище – в танк. Обуется нормально после боя… если выживет.

Спустя две минуты Василий уже толкал под удивленным взглядом охранника подпружиненную входную дверь жилого корпуса. Неужели сейчас он наконец увидит Соньку?!

Полковничья «Волга» стояла на том же месте, что и в ночь приезда. Сам Анатолий Анатольевич, опершись о капот, с усмешкой глядел на торопящегося мамлея. Девушки нигде видно не было, и Василий неуверенно остановился в паре метров от авто. Как, почему?!

– Здоров, лейтенант, – первым протянул руку Логинов. – Ты чего такой? Не проснулся еще, что ли?

– Так точно, тарщ полковник… то есть никак нет! Проснулся. Просто я думал… ну, что вы это…

– Думал он, – усмехнулся фээсбэшник. И тут же став серьезным, продолжил:

– Та, о ком ты думал, тебя в Одессе ждет. Обстоятельства изменились, так что тащить ее сюда теперь особого смысла нет. Скоро по-любому увидитесь. Да и слабая она еще. А вот нам с тобой нужно серьезно поговорить.

– А почему вы сказали «мы внизу»? – взяв себя в руки, спросил лейтенант. Обидно, конечно, словно мешком по голове отоварили, ну, да что уж теперь. Начальство лучше знает, как оно правильно.

– Да просто вон товарищ Геманов все никак по мобильному не наговорится, – хмыкнул полковник. – Хотя нет, вру. Уже наговорился. Иди, поздоровайся. Да не тянись ты так, Василий, мы сейчас по-простому, без чинов, так сказать. Расслабься.

Танкист повернулся к покинувшему салон автомобиля Олегу Алексеевичу, прячущему в карман джинсов мобильный телефон.

– Здравия желаю, товарищ…

– Вольно, Краснов, вольно, – улыбнулся Геманов, протягивая для рукопожатия широкую ладонь. – Слушай, а здорово тут у вас, – полковник с шумом вдохнул напоенный густым сосновым ароматом воздух. – Хорошо устроились, чистый курорт. Ну, что, пошли внутрь? Поговорим, благо, есть о чем.

И, предвидя готовый сорваться с губ Краснова вопрос, полез в карман, протянув сложенный вчетверо лист бумаги:

– Держи, танкист. Просили передать. Потом почитаешь, в спокойной обстановке, хорошо? – подмигнув, полковник первым двинулся в сторону входа, где уже ждал нетерпеливо постукивающий пальцем по наручным часам Логинов.

Разговор, против ожиданий танкиста, оказался не столь и долгим: оба полковника и на самом деле спешили. Сначала Василий в который уже раз рассказал об эксперименте, затем ответил на несколько вопросов. Технические подробности ни Логинова, ни Геманова, разумеется, не интересовали, только его собственные ощущения или умозаключения. Наконец разговор сошел на нет, и в комнате воцарилось молчание. Недолгое, впрочем – Краснов, разумеется, не мог не выяснить того, что его волновало уже столько времени:

– Товарищи полковники, а со мной-то что дальше? Так здесь и сидеть? Надоело уже, да и не привык я так, без дела-то.

«Товарищи полковники» переглянулись. Ответил Олег Алексеевич:

– Ну, а что с тобой, Вась? Домой тебе пора, вот что. Опять же, девушка ждет. Там и придумаем, чем заниматься станешь. Полагаю, вместо Захарова ты работать не станешь, не по тебе оно, так что трудоустроим как-нибудь. Не переживай, лодырем жить не будешь.

– В спецназ возьмете? – с надеждой спросил танкист. И, увидев на лице Геманова недоумение, торопливо пояснил:

– Вы ж мне обещали, помните, когда вместе в автомашине ехали? Ну, после того как тех боевиков шпионских ваши парни прибрали, а Соньку «Скорая» увезла? Я вам подойду, точно говорю, подойду, у меня ж теперь все Димкины десантные навыки имеются! Нет, подучусь, конечно; курсы там, какие нужно, пройду, тренировки! Стрелять я неплохо умею, с рукопашкой тоже в порядке. Я служить хочу, мне в мирной жизни места нету, честное слово!

Олег Алексеевич несколько секунд молчал. Наконец ответил, серьезно глядя на парня:

– Нет, Василий, в спецназ тебе, похоже, дороги нет. И в армию тоже.

– Почему? – упавшим голосом пробормотал тот, едва ли не против воли опуская голову. Казавшаяся такой радужной перспектива возвращения на привычную военную службу стремительно таяла, словно поднятый взрывом осколочной гранаты дымный султан под ветром.

– А сам разве не понимаешь, лейтенант? – подал голос Логинов. – Ты ж теперь секретоноситель, причем хрен пойми, какого уровня. Тебя пристрелить проще, чем трудоустроить. Или держать лет десять за высокими заборами с колючей проволокой поверху, во избежание, так сказать.

– Ну, и стреляйте тогда, – глухо буркнул танкист. – Только с Сонькой попрощаться дайте. И это – ее не трогайте, она все равно почти ничего не знает.

– Толич! – коротко бросил Геманов, незаметно покрутив пальцем у виска и состроив жуткую гримасу. – Ты это, тарщ полковник, не переигрывай. Парень и без того такое перенес, что не приведи господь каждому! Закругляйся с ужастиками, короче. А ты, Вась, его не слушай, шутит он. Как всегда, неудачно.

– Ладно, Василий, извини! – мамлей ощутил на плече тяжелую руку Логинова. – Ну, признаюсь, не шибко умно пошутил, извини. Настроение такое… странное. Никто никого стрелять да за заборами прятать не собирается, конечно. Но и в спецназ тебе никак нельзя. Причем по самой простой причине: староват ты для спецуры, даже не глядя на твое удивительное «омоложение». Да и опыт Захарова тут не особенно бы и помог: десант – это одно, а спецназ госбезопасности – вовсе даже другое. А вот как ты смотришь…

– Толич, давай дальше уж я? – внезапно перебил товарища Олег Алексеевич. – Так вот, как ты смотришь насчет послужить во благо Родины в одной серьезной организации? Парень ты надежный, да и в Захарове у нас никаких сомнений нет. А мне как раз заместитель нужен, а в будущем, глядишь, даже и преемник. В далекой перспективе, конечно, особо губу не раскатывай.

Василий поднял голову и обвел удивленным взглядом обоих офицеров:

– Вы это что, серьезно?

– Абсолютно, – пожал плечами Геманов. – Ну, сам посуди, на гражданке тебя никто, конечно, не оставит, разве что под кучей расписок, ограничений и контролей. Оно тебе надо? Да ты и сам сказал, что не прельщает тебя подобная жизнь. А так послужишь еще. Ты ж у нас сейчас мамлей? Ну, прыгнешь в виде исключения через звание-другое, документы подготовим, не проблема. Заодно и под присмотром будешь. И в то же время – свободный человек, офицер государственной безопасности. Звучит, а?

– Да что вы меня, словно шпиона какого, вербуете, – хмыкнул Василий, с трудом сдерживаясь, чтоб не заулыбаться, – будто я без того не согласный!

– Вот, – Геманов обернулся к товарищу, – что и следовало доказать. А ты еще спорил.

– Я не спорил, товарищ полковник, а испытывал определенные сомнения, что, знаешь ли, две большие разницы! Ладно, твоя взяла, – товарищи рассмеялись.

– Короче, так, товарищ самый младший лейтенант. Не далее как завтра мы с тобой улетаем обратно, причем на рейсовом борту из Домодедова. Ты ж, помнится, хотел на большие самолетики посмотреть? Вот и поглазеешь. Доволен?

– Так точно, товарищ полковник! Доволен. Разрешите вопрос?

Геманов демонстративно взглянул на наручные часы:

– Валяй, только быстро.

– А что с тем шпионом-то? Раз мне можно возвращаться, значит, уже не опасно? Все закончилось?

– А что со шпионом? – на сей раз ответил Анатолий Анатольевич. – Нормально все с ним. Сотрудничает. Помнишь поговорку: «Не было бы счастья, да несчастье помогло»? Вот примерно так все и вышло. Благодаря вашей с Соней пляжной прогулке мы в итоге вскрыли просто роскошную разведсеть, существующую еще с конца восьмидесятых – начала девяностых. Причем не только в Одессе и области, но и тут, в России. Подобных успехов уж лет двадцать не бывало! А заодно и про роль во всем этом наших заокеанских «друзей» кое-что выяснили. «Гость» наш, правда, поначалу позапирался для порядка. Поторговался, точнее, цену набивая, но уж как в цене сговорились, так все по накатанному пошло. Пока тянем время, периодически вбрасывая дезу о продолжении безрезультатных экспериментов да о том, как тупые русские бездумно расходуют государственные средства. А вот если почувствуем, что рыбка наживку надежно заглотнула, тогда, возможно, намекнем, что «Игра» на самом деле – просто прикрытие чего-то куда более важного, к чему агент пока подобраться не может, но прилагает все силы. Остальное сугубо дело техники, тебя это волновать не должно. Да и о том, что сейчас услышал, забудь. Я ответил на вопрос?

– Так точно.

– Вот и ладно. Подписок с тебя брать никто не станет, сам должен понимать, что все это – гостайна. Впрочем, скоро сам подобного коснешься, как только к работе приступишь.

– Обижаете, товарищ полковник, я все понимаю! Что вы в самом деле, я ж не пацан!

– И это правильно! – не своим голосом, видимо, кого-то пародируя, резюмировал Логинов. – Все, Краснов, давай прощаться. Увидимся еще, глядишь, и не раз. Курева тебе оставить?

– Не, не стоит, тарщ командир. Бросил. Дурная привычка. Да и вредно, от сигарет сердце болит и рак бывает.

– Молодец, лейтенант, хвалю. Верное решение! Не трави себя, дольше проживешь. Тем более, вам с Сонькой еще детишек рожать.

Поколебавшись, Краснов все же решился: тут уж, как говорится, или сейчас – или никогда:

– Просьбу можно?

Полковники снова переглянулись, и Логинов со вздохом остановился, уже почти дойдя до двери:

– Ну, что еще, Василий? Давай в двух словах, видишь же, спешим.

– Так это… – стушевался тот. – Мне б Москву посмотреть, а? Всю жизнь мечтал. Хоть глазочком?

– Что?!

– Ну, мы ж недалеко совсем… мне б только Красную площадь увидеть, Мавзолей там, могилу товарища Сталина! Когда еще попаду? И попаду ли вообще…

– Ох, ну ты и нудный, танкист! – вроде бы даже с уважением протянул Анатолий Анатольевич, в который уже раз переглянувшись с ухмыльнувшимся в ответ Гемановым.

– Алексеич, а почему, собственно, нет? Все равно ж вечером мы с тобой на Лубянскую едем, давай и парня захватим? Заночует в управлении, а завтра по столице прогуляется, сопровождающего подберем, разумеется. Ваш аэроплан в десять вечера отчаливает, времени вагон.

– Да я разве против? – хмыкнул тот. – Захватим, конечно.

И, украдкой показав танкисту кулак, докончил:

– Только чтоб больше никаких просьб до самой Одессы-мамы, ясно? Все, отдыхай, вечером уезжаем. Понял?

– Так точно, понял! Спасибо, товарищи командиры!

Глядя на захлопнувшуюся дверь, Василий от избытка чувств несколько раз сжал-разжал кулаки и, не скрываясь, улыбнулся. Неужели завтра он увидит Москву?! А послезавтра – Соню? Здорово-то как…

Глава 14

Дмитрий Захаров, 1943 год

Возможно, история не имеет сослагательного наклонения, и переданные командующим Центральным, Воронежским и Степным фронтами сведения ничего не изменили и не могли изменить; возможно – нет. Бывший десантник просто физически не имел возможности оценивать развитие ситуации в целом, в стратегическом, так сказать, ракурсе.

Хотя бы просто потому, что эту самую ситуацию Дмитрий видел исключительно сквозь командирский прицел родной «тридцатьчетверки» или из башенного люка, если удавалось выглянуть, не рискуя схлопотать в голову шальную пулю или осколок. То бишь видел не тактически даже, а на дистанции действительного огня танковой пушки, порой сокращавшейся до всего-то полукилометра – с более дальнего расстояния стрелять просто не имело смысла.

Разумеется, никто не посвящал Захарова ни в какие подробности происходящего (комбата он и вовсе не видел после того памятного разговора, продолжавшегося после прихода особиста аж до самого утра), однако десантник прекрасно понимал, что в целом история Курской битвы шла своим чередом. Как и в «его» истории, утром пятого июля, за несколько часов до немецкого артналета и начала наступления, была проведена мощная артиллерийская контрподготовка, нанесшая противнику значительные потери, особенно на северном фасе дуги. На юге, где и располагалась их бригада, входившая в состав одного из корпусов Пятой гвардейской танковой армии, потери немцев оказались не столь впечатляющи, поскольку Хауссер[22] еще не успел полностью вывести войска на исходные позиции. Наносились ли какие-либо дополнительные удары по указанным им местам скоплений вражеской техники и живой силы, Захаров не знал, так что в оценке последствий артиллерийского и авианалетов мог и ошибаться.

Начавшаяся пятого числа Курская оборонительная операция стремительно развивалась, однако впервые встретиться с немецкими танками Дмитрию довелось лишь двенадцатого июля, когда Пятая гвардейская ТА, сосредоточенная перед тем на позициях к северо-востоку от Прохоровки, нанесла контрудар. Перед рассветом бригаду подняли по тревоге. Впрочем, не то, чтобы именно «подняли» – первые столкновения с немцами произошли еще одиннадцатого, да и до того танкисты уже который день спали в машинах, там же принимая пищу.

Что же до развития событий в целом, то история Прохоровского сражения, насколько помнил десантник, довольно существенно различалась в зависимости от патриотизма или элементарной человеческой порядочности автора очередного «исторического исследования». По сравнению с канонической версией, вошедшей во все советские энциклопедии и справочники по периоду Великой Отечественной войны, появившиеся в «либерально-демократические» времена «вариации» претерпели значительные изменения. Например, уменьшилось количество участвовавших в бою танков и САУ. Особенно с немецкой стороны, разумеется. Изменилось и соотношение потерь – понятное дело, что с тенденцией к уменьшению потерь противника при неизменных наших. Посыл, в принципе, понятен: ну, не могли сиволапые иваны на своих устаревших дрянных танках набить такое количество высококлассных арийских панцеров, не могли – и все тут! Ведь у немцев были непобедимые «тигры»! Новейшие «пантеры»!! Непробиваемые «Фердинанды»!!! Ну, и так далее…

Реальным же количеством участвовавших в сражении новых тяжелых танков и САУ мало кто из доморощенных или откровенно проплаченных «исследователей», порой живущих на западные гранты, интересовался. Равно, как и тем фактом, что танков Pz-V Panther на Прохоровском поле и вовсе не было, как и «Фердинандов», воевавших на северном фасе Курской дуги. Довольно-таки неудачно воевавших – достаточно вспомнить, что более двадцати из девяноста самоходок подорвались на минном поле, где и остались. Да и использовали их немцы, мягко говоря, не слишком тактически правильно.

Возможно, Дмитрий несколько и утрировал, вспоминая, как разнились сведения «из Интернета» с данными серьезных источников, например, Центрального архива МО, но в целом все примерно так и обстояло. Поскольку Интернет как та хрестоматийная бумага, «все стерпит». И даже больше…

Но как бы там ни было в постперестроечных исследованиях и современных интернетах, сейчас Захаров воочию видел как раз самую настоящую историю величайшего танкового сражения.

И ему было страшно…

Наверное, именно поэтому события нескольких следующих, поистине «огненных», дней отложились в памяти хаотичным нагромождением отдельных боевых эпизодов, нарезанных неведомым кинооператором по одному ему известному принципу и в ему же одному понятной последовательности. Эдакий набор ожившей фронтовой кинохроники, только, к сожалению, со звуком и цветом. К сожалению – поскольку на виденных в его времени черно-белых кинокадрах старой хроники смерть выглядела почти совсем не страшной. Кровь не резала взгляд кумачовой яркостью и казалась просто темным пятном на мундире или броне, а рвущееся из люков неистовое черно-рыжее пламя не ревело, заглушая нечеловеческие крики сгорающих заживо танкистов. Здесь же с цветопередачей все было, увы, в порядке. Равно как и с запахом. Тяжелым и неповторимым запахом Войны, железисто-кровавым, удушливо-сладковатым, солярочно-соленым, кисловато-пороховым.

В какой-то момент в голову Захарова вдруг пришло, что на настоящей войне запах и цвет становятся одним целым, сплетаясь в некое немыслимое и не существующее в природе сочетание, позабыть которое невозможно уже до самой смерти. Кровь, например, всегда пахнет алым или бурым, сгоревшая плоть – антрацитово-черным, оголившаяся кость – белым с кровавыми брызгами, а вывалившийся из распоротого осколком живота кишечник – серовато-розовым, с желтыми прослойками жировой ткани…

А вообще, конечно, это был ад. Самый настоящий ад, на несколько дней воцарившийся на, как говорилось в описании окрестностей Прохоровки, «сильно пересеченной местности с глубокими балками, оврагами и поймами рек».

По сути, Прохоровское поле, ограниченное с одной стороны рекой Псёл, с другой – высокой железнодорожной насыпью, было не столь уж и большим, около десяти километров в поперечнике. Но плотность танков, САУ, противотанковых орудий и людей, сошедшихся в одном месте и в одно время, поистине поражала. Дмитрий не знал, за что воюют панцергренадеры из «Рейха» или «Мертвой головы», но за проведенные в сорок третьем месяцы уже более чем разобрался, за что сражаются советские люди – танкисты, артиллеристы, летчики, пехотинцы… он сам, в конце-то концов! Да, теперь он знал; и это знание поддерживало его ничуть не хуже, чем необходимость любой ценой выполнить поставленный приказ.

Разумеется, в детстве и юности он не раз смотрел озеровское «Освобождение», поражаясь массовым боевым сценам и прекрасно снятым эпизодам рукопашных схваток оставшихся «безлошадными» танкистов. Но никогда не думал, что сам станет участником чего-то подобного. Только во сто крат более страшного, жестокого и кровавого.

Батальон, в состав которого входила и рота Захарова – комбат все-таки сделал его ротным. И, что уж и вовсе из области фантастики, он снова принял под командование танк под номером «сто двадцать четыре» вместе с экипажем! – вступил в бой после полудня двенадцатого июля. Местность, в одних условиях идеально подходящая для организации танковых засад и проведения скоростных обходных маневров, в других играла с танкистами злую шутку. Зачастую побеждал тот, кто успевал первым заметить и занять подходящий овражек или укрыться за невысоким холмиком.

Прекрасно понимая, что шансов напороться именно на «Тигры» у них не столь и много, Дмитрий заранее проинструктировал взводных, напирая на то, что бороться им, скорее всего, придется со вполне знакомыми «четверками» и «тройками», пусть и новых модификаций. Ну, и с самоходками, разумеется, куда ж без, мать их, «штурмгешютцев», чтоб им сгореть, да с детонацией? Противник смертельно опасный даже на предельной дистанции, кто спорит, но отнюдь не непобедимый. На вопрос, что делать, если все ж появятся тяжелые танки, десантник не колеблясь ответил: в лобовой бой на дистанции свыше полукилометра ни в коем случае не вступать и снаряды попусту не тратить, по полной использовать преимущество в скорости и маневренности, сближаться и бить наверняка, в борт или корму. При возможности – атаковать противника сразу двумя-тремя машинами. Максимально использовать рельеф и естественные укрытия, пропуская вражеские танки мимо себя, и опять же бить в борт или корму. И, конечно же, опасаться пехотного сопровождения, поскольку для того, чтобы прилепить к борту Panzerknacker[23] или запихнуть в ходовую связку гранат, много ума и времени не нужно.

Встречный танковый бой достаточно быстро превратился – по крайней мере, там, где сражалась рота Захарова – как раз в подобные смертельные «пятнашки». Игру, в которой победитель получал главный приз – жизнь, а проигравший – приз утешительный. Смерть. Потеряв в первые пятнадцать минут схватки пять машин и оставив на поле три горящих немецких танка, рота рывком сблизилась с противником. Похоже, проведенный инструктаж всуе не пропал: «тридцатьчетверки», пусть и не слишком умело – не было времени потренироваться, – но маневрировали, сбивая фашистским наводчикам прицел.

Десантник постепенно уводил роту влево, стараясь, чтобы фрицы раньше времени не разгадали его маневр. Если все пойдет, как задумано, уцелевшие танки пройдут метров триста по неглубокой балке с пологими склонами и сухим дном, выйдя немцам во фланг. А уж там вся надежда на расторопность механиков-водителей да мастерство наводчиков: взять в борт Pz III или IV любой, хоть самой распоследней модификации для их 76-миллиметровок не проблема.

Разумеется, вышло не совсем так. Точнее, совсем не так. Выломившись сквозь разросшийся поверху балки кустарник, рота и на самом деле оказалась во фланге наступающих эсэсовцев. Первым же залпом гвардейцы сожгли три немецких танка – один записал на свой счет Захаров, воткнувший болванку в борт длинноствольной «четверки» модификации «Н», – и несколько бронетранспортеров с пехотой, идущих следом. На этом удача закончилась, и танки Захарова неожиданно попали под огонь замаскированной противотанковой батареи, первым же залпом спалившей две «тридцатьчетверки» и серьезно повредившей еще один танк.

Проводив взглядом два взметнувшихся в небо дымных столба, Дмитрий принял единственно возможное решение, отдав приказ рассредоточиться и на максимальной скорости уходить из-под огня, сближаясь с противником. Если успеть смешаться с немцами, ПТО не смогут вести прицельный огонь, опасаясь попасть в своих. К сожалению, немецкий командир тоже умел принимать правильные, а главное, быстрые, решения, развернув танки навстречу неожиданно появившимся русским. Вот тут-то и закружилась, сменяя кадры-картинки, та самая смертельная карусель, прокатиться на которой и уцелеть мог лишь самый подготовленный или удачливый…

Вот стреляет с «короткой» одна из «тридцатьчетверок» – и, не успев вновь набрать ход, напарывается на немецкую болванку. Сноп искр, различимых даже в дымной круговерти, – и шестигранная башня-«гайка» вдруг приподнимается над корпусом, скрываясь в огненном всполохе сдетонировавшего боекомплекта. Приподнимается – и тут же падает обратно, неохотно сползая вниз. И в тот же миг в сотне метров от погибшего танка точно так же взрывается немецкий Pz-IV Ausf. Н. Угловатая башня с сорванными взрывом противокумулятивными экранами переворачивается через ствол, тяжело рушась кверху погоном на выжженную, изрытую гусеницами и воронками землю.

А чуть в стороне охваченный огнем «Т-34», оставляя за кормой дымный шлейф горящего соляра, на полном ходу врезается в борт немецкой «тройки» с командирским тактическим знаком. Спустя мгновение мощный взрыв скрывает оба танка, срывая башни и разбрасывая вокруг сорванные бронеплиты корпусов. Первый, увиденный десантником вживую танковый таран – но не последний за эту битву.

Осколочно-фугасная граната попадает в двигатель похожего на камуфлированный колун полугусеничного «Ганомага». Отделяющая десантный отсек от бака противопожарная перегородка не выдерживает ударной волны, и полторы сотни литров вспыхнувшего этилированного бензина выплескиваются внутрь корпуса, превращая его в огненный ад. Охваченные пламенем панцергренадеры сыплются через борт, пытаются выскочить через задний люк – и тут же падают, скошенные меткими пулеметными очередями, продолжая гореть уже на земле.

Останавливается, размотав перебитую гусеницу и подставив борт затаившейся в неглубоком овражке длинноствольной StuG III, танк из второго взвода. Немецкий наводчик хладнокровно добивает потерявшего подвижность противника: Захаров видит короткий высверк пробивающей броню болванки. Но танк не загорается, а через люк механика-водителя выбираются двое уцелевших танкистов. Один, видимо, ранен, и товарищ помогает ему покинуть машину, практически вытаскивая на себе. Секунда – и тела бойцов судорожно дергаются под ударами автоматных пуль, падая возле танка. Подбежавший к «три-четыре» эсэсовец взбирается на опорный каток, проталкивает в приоткрытый башенный люк гладкое яйцо наступательной М-39 и спрыгивает, торопливо укрываясь в глубокой воронке. Взрыв подбрасывает крышки люков, наружу выплескивается облачко мутного дыма, но боекомплект так и не детонирует.

Два танка останавливаются практически рядом, в каких-то двадцати метрах друг от друга. У «Т-34» разбита ходовая и намертво заклинена пушка; у немецкого панцера, длинноствольной «четверки», – попадание в двигатель, лениво курящийся сизым дымом. Экипажи покидают обреченные машины, не дожидаясь, пока их добьют более удачливые соперники. Покидают – и, обменявшись несколькими неприцельными выстрелами, сходятся в рукопашной. Падает с проломленной прикладом автомата головой немец в танковом комбинезоне с эмблемой Totenkopf на рукаве. И тут же опускается рядом советский танкист, получивший в спину короткую очередь от его товарища. Катаются по перепаханной земле командир немецкого танка и командир танка советского. Победа достается неизвестному ефрейтору, даже с эсэсовским кинжалом между лопаток не разжавшему сведенные на горле врага окостеневшие пальцы. Его убийца мягко опускается в полуметре с раскроенным лопатой черепом: механик-водитель «тридцатьчетверки» успевает сорвать с брони родного танка шанцевый инструмент. Победителей в этой схватке не будет. Как и проигравших.

Но бой продолжается. Ведь на календаре все еще двенадцатое июля…

* * *

– Короткая! – не слыша собственного голоса, заорал Дмитрий, пихая сапогом механика.

Ефрейтор понял, «тридцатьчетверка» сбросила ход, притормаживая, и десантник нажал педаль спуска.

БА-БАХ!

Беззвучно – Дмитрий уже давно оглох от безумного грохота – лязгнул отброшенный отдачей казенник, улетела вниз курящаяся дымом гильза. Сдавленно перхая, черный от копоти заряжающий воткнул в ствол новый унитар. И схватился за хомутик боеукладки, чтоб не упасть: танк снова набирал скорость, рывком уходя из вероятно пристрелянного вражеским наводчиком сектора.

Ни вентилятор, ни приоткрытые люки уже не помогали, боевое отделение давно заполнилось тухлым кордитным дымом и солярочной гарью. Дышать с каждой минутой становилось все труднее, пекло глаза и сжимало стальным обручем судорожного кашля грудь под промокшим насквозь, хоть выжимай, комбинезоном. Да и откуда взяться свежему воздуху, когда снаружи все сплошь завешено поднятой взрывами и гусеницами пылью да дымом от горящих танков? А ведь на дворе еще и июль, самая жара, броня раскалилась – не притронуться, хоть яичницу жарь…

«Промазал, – отрешенно подумал десантник. – Ну, и хер с тобой, живи, сука. В другой раз точно спалю. А яичница – это тема, сейчас бы навернуть, да с салом, да чтоб хлеба ломоть с ладонь размером… тьфу ты, что за херня в башку лезет! Не угореть бы только, сознание не потерять, обидно будет».

Дмитрий снова приник к налобнику прицела, противно липнущему к потной и грязной коже, выискивая цель. Танк нещадно мотало из стороны в сторону: опытный дядька Иван Федорович тоже хотел жить, делая все возможное, чтобы усложнить фрицевскому наводчику задачу. Хрен тут прицелишься. Да и как целиться, если вообще ничего не видно? То ли горит кто-то уж больно жарко, то ли дымовую шашку сбросили, фиг разберешь. Интересно, чего Яшка-радист со своего курсового палить перестал? Надышался, что ли? Или башкой о броню приложился, когда они тот «Ганомаг» в борт таранили, а после еще и переехали? Танк тогда неслабо тряхнуло, он себе губу прокусил, до сих пор по подбородку что-то липкое течет. Зато как эсэсманов пораскидало, любо-дорого было смотреть! Все такие пятнистые, в крапчатых камуфляжах, с молниями на отворотах… и прямо под гусеницы. А Федорыч еще и прокрутился по ним, молодец мужик!

– …оман…р! – Заряжающий дергал десантника за рукав комбеза. – …ы …рим …орим… мы! …аш это …ым!

– Да не слышу я все равно! – в сердцах рявкнул он. – Чо, б…, орешь-то?

И неожиданно понял, что тот кричит: «горим мы, говорю, наш это дым!»

Несколько секунд Захаров соображал, «собрав мысли в пучок», как говаривал в прошлой, доафганской еще жизни суровый прапорщик Махров, затем до него наконец дошло: танк загорелся, а ветер сносит дым по курсу движения, заволакивая его прицел. Потому и не видно ни хрена. Вот так здрасте! Приехали…

– Огнетушитель готовь, я счас выгляну, – отпихнув Серегу, десантник откинул крышку люка и, собравшись с духом, высунул наружу голову. Секунда, вторая… все, харе с судьбой в русскую рулетку играть. Особенно, если в барабане все патроны на месте. Все и так понятно: им разворотило навесной бак, соляра выплеснулась и загорелась. Все бы ничего, да только выплеснулась она в аккурат на решетку МТО, откуда сейчас валил жирный черный дым с прожилками пламени. Если не потушить, двигателю определенно песец, особенно на такой жаре.

– Федорыч! – поднырнув под казенник, проорал Захаров в самое ухо мехвода. – Горим мы. Подыщи, где схорониться, а то буево будет.

Фрунза неопределенно дернул могучими плечами, показывая, что понял. Взрыкнув дизелем, танк круто изменил направление, отклоняясь куда-то вправо и, вроде бы, съезжая вниз. Еще несколько секунд – и машина остановилась, плавно качнувшись взад-вперед. Издав определенно нехороший металлический звук, словно всхлипнув, дизель заглох.

Поколебавшись мгновение, Дмитрий снова высунулся из башни. Сначала на секунду, затем осмотрелся внимательней. Механик не подвел: танк стоял в небольшом, едва поместились, топком овражке – ключ тут, что ли, бьет, или ручеек какой? – заросшем измочаленным траками кустарником. А что, неплохо. Снаружи их, пожалуй, что и не видно. А валящий из решетки моторного отсека дым с короткими всполохами рыжего пламени даже на руку, маскировка, понимаешь. Вот только кончать пора с такой маскировкой, пока движок не расплавился или баки не рванули.

Из соседнего люка выглянул чумазый заряжающий – слой копоти на лице был настолько толстым, что сбегающие из-под шлемофона ручейки пота просто скользили по нему, не оставляя за собой светлых дорожек. Красавец! Чистый негритос… ну, то бишь, простите, афроамериканец. Впрочем, можно подумать, сам он лучше выглядит!

Сдернув с головы шлемофон, рявкнул, с трудом различая собственный голос:

– Чего застыл, Сережа?! Туши давай! У нас, мля, самообслуживание!

Испуганно кивнув, заряжающий выскочил на броню, направив на огонь раструб углекислотного огнетушителя. Скрипнув массивной крышкой, из танка торопливо выбрался мехвод, сжимавший в руках второй огнетушитель. Спрыгнув вниз, десантник собрался было оказать посильную помощь, набрав мутной воды из продавленной гусеницами колеи, но понял, что из этого ничего не выйдет: прикрученное проволокой к буксировочному тросу жестяное ведро сейчас представляло собой совершенно абстрактную скульптуру. Такое ощущение, что все встреченные за сегодня немцы специально стремились попасть именно в него. Причем успешно.

Впрочем, помощь не требовалась, экипаж вполне справлялся, и Дмитрий решил узнать, что с радистом. Обойдя «тридцатьчетверку», заглянул в люк механика-водителя. Поморгал, заново привыкая к дымной полутьме отделения управления, и осторожно потормошил за плечо привалившегося к рации парня:

– Яшка, ты жив, а? Яша! Да Яшка же!

Стрелок-радист зашевелился, выпрямляясь на сидушке, и уставился на командира мутным взглядом:

– А? Что? Ой, товарищ лейтенант, я…

– Угорел, что ли?

– Не… не знаю, товарищ командир. Наверное. Укачало сильно, тошнить стало. Потом мы тот броневик протаранили, и я головой о рацию ударился. Больше ничего не помню. Простите… – Охнув, танкист торопливо скрючился, издав весьма специфический желудочный звук.

– Ладно, как проблюешься, вылезай да воздухом подыши. Это ж у тебя первый бой, насколько помню, так что не напрягайся, у всех бывает. Пройдет.

Дмитрий сползал в танк за автоматом. Подумав, прихватил бинокль и распихал по карманам комбеза пару гранат, убедившись, что усики на чеках надежно разведены. А то еще выйдет, как в том старом черно-белом фильме про самоходчиков с Михаилом Кононовым в главной роли…

Товарищи уже закончили тушить загоревшийся двигатель, и сейчас со стороны кормы доносился сдавленный мат механика, виртуозно чередующего исконно русские бранные слова с незнакомыми Дмитрию молдавскими. Некоторые словоформы, впрочем, были интуитивно понятны. Застывший с израсходованным огнетушителем в руках заряжающий молчал, уважительно внимая старшему товарищу. Перенимал, так сказать, бесценный опыт. Улыбнувшись, десантник пополз вверх по глинистому склону – пора и осмотреться, а то как бы они в этом овраге сами себя в ловушку не загнали.

Бой, похоже, сместился почти на полкилометра в сторону: по крайней мере, на видимом с его наблюдательной точки участке местности чадили только подбитые танки. И не только танки: дымилась сама земля – подобное Захаров видел впервые в жизни. Между застывшими бронемашинами перебегали, пригнувшись, уцелевшие; периодически вспыхивали и тут же стихали короткие перестрелки. Кто-то орал и матерился; откуда-то доносился нечеловеческий вой с трудом сдерживаемой боли. Негромко и совсем нестрашно хлопали в огне горящих танков взрывающиеся в дисках и лентах пулеметные патроны. Гулко ухали ручные гранаты в укладках и куда громче – не сдетонировавшие сразу снаряды. Горячий, словно где-то рядом во всю мощь работала исполинская духовка, ветер доносил тяжелый и плотный, хоть ножом режь, смрад только что закончившегося боя: солоновато-тухлый запах сгоревшего топлива, кордита и тротила; тошнотворный – горящего человеческого мяса; химический – обгорающих резиновых бандажей и пузырящейся на раскаленной броне краски…

Насчитав больше трех десятков сгоревших или поврежденных танков – на самом деле их было больше, значительно больше! – Дмитрий лишь хмыкнул себе под нос. А ведь их батальон атаковал на сравнительно небольшом участке, меньше полутора километров по фронту. Одновременно бои шли и справа, и слева от них. И там сходились уже не сотни, а тысячи танков и самоходных орудий! Да еще и при поддержке штурмовой авиации и пикирующих бомбардировщиков.

Снова вспомнился кинорежиссер Юрий Озеров, которому в шестьдесят девятом году так и не разрешили проводить съемки «Огненной дуги» на местах реальных событий – по причине того, что на местах боев еще оставалось достаточное количество неразорвавшегося военного железа, которое теоретически могло сдетонировать от взрывов пиротехнических зарядов или многократного прохождения техники. Что ж, теперь он более чем охотно в это верил, поскольку мог представить, что до сих пор хранит эта изувеченная на метры вглубь земля.

Впрочем, ладно, побоку не слишком своевременные мысли о будущем, которое с его нынешней позиции пока еще не свершилось. Нужно думать о настоящем, а именно – о том, что предпринять здесь и сейчас. Причем думать быстро. Блин! Так все, думать поздно, нужно действовать. Тоже быстро.

Съехав вниз по осыпающемуся склону, десантник махнул товарищам:

– Федорыч, Серега, за танк бегом! Затихарились – и чтобы ни звука, ни писка! И Яшку предупредите. К нам гости, но я сам справлюсь.

Обежав «тридцатьчетверку», десантник присел, укрываясь за закопченной кормой, ядрено воняющей гарью и соляром. Ноги вязли в размокшей глине, ручеек и на самом деле имел место быть, и он мельком подумал, что если танк простоит тут достаточно долго, то самим им отсюда не выбраться, завязнут. Взглянул на автомат – и, поколебавшись, отложил его на сухое место. Пожалуй, особенно шуметь не стоит, мало ли что. Да и немцев всего трое, справится и так.

Вытянув из-за голенища трофейный штык – тот самый, что подарил три месяца назад его первый мехвод, Коля Балакин (с ума сойти, всего-то три месяца – а кажется, будто несколько лет прошло!), Дмитрий замер, привалившись плечом к залепленному глиной, выдранной травой и какими-то крайне подозрительными комками и изодранными окровавленными тряпками ведущему катку.

Затрещали иссушенные летним зноем чахлые кустики, несколькими тонкими ручейками потекла вниз глина, и по пологому склону шумно спустились трое. Коренастый танкист, рослый парень в крапчатом камуфляже – и безвольно обвисший на их плечах панцерман в разодранном на груди черном комбинезоне. Безвольно опущенная на грудь голова раненого со спекшимися от крови светлыми волосами болталась из стороны в сторону: немец без сознания. Осторожно опустив товарища на землю, немцы огляделись, разумеется, уделив особое внимание русскому танку.

Но стоявший с распахнутыми башенными люками dreißig vierter с закопченной кормой и откинутой кверху решеткой моторного отсека их не напугал – мало ли в округе поврежденных и брошенных экипажами танков? Все и так ясно: подбитый русский panzer из последних сил сполз в овраг, укрываясь от огня, где и застрял в грязюке. Экипаж, разумеется, сбежал, спасая свои никчемные варварские жизни от заслуженной кары носителей истинных ценностей европейской цивилизации!

Что-то со смехом сказав товарищу, «крапчатый» опустился на корточки, склонившись над оставленной гусеницей глубокой колеей, уже заполнившейся более-менее чистой водой, и принялся шумно умываться, пытаясь оттереть с закопченного лица смешанную с потом грязь. Автомат, такой знакомый Дмитрию «эмпэ», он положил на землю в полуметре от себя, видимо, чтоб не забрызгать. Какая трогательная забота о боевом оружии. Замечательно.

Танкист же, тяжело опустившись рядом с раненым камрадом, вытащил перевязочный пакет и принялся зубами раздирать прорезиненную оболочку. Автоматического оружия при нем не наблюдалось, только кобура на поясе. Что характерно, сдвинутая аж на самую поясницу. Ну, совсем хорошо. Всё, работаем. Главное, в ремень не попасть.

Отстегнув клапан кобуры, десантник левой рукой вытащил «ТТ» и взвел курок. Досылать патрон, разумеется, нужды не было – не салага-первогодок вроде. Перехватив поудобнее клинок, примерился и коротким замахом метнул в цель. Сверкнув на солнце, штык с тупым хрустом вошел в затянутую камуфляжем спину в сантиметре от ремня Y-образной портупеи, спереди на которой болтались подсумки с запасными автоматными магазинами.

Эсэсовец еще падал лицом вперед в заполненную водой колею, когда Захаров уже выметнулся из-за танка, бросаясь к танкисту, так и не успевшему ничего понять и застывшему с зажатым в руках распотрошенным индпакетом. Подскочив, десантник упер ствол пистолета в затянутую комбинезоном грудь и, не испытывая ровным счетом никаких эмоций, спустил курок. Выстрел, как и ожидалось, вышел вовсе не громким. Отброшенный пулей немец рухнул на спину; незаметное на черном фоне отверстие чуть дымилось. Размотавшийся бинт покатился по земле, и отчего-то сознание с особой тщательностью зафиксировало именно этот факт: снежно-белая полоса на грязной земле.

Переведя ствол на так и не пришедшего в сознание раненого, Дмитрий задержал палец, готовый выдавить спуск до конца. И в этот миг взгляд наткнулся на серебристые черепа со скрещенными костями на отворотах комбеза, и пистолет дважды толкнулся в ладонь.

Из-за танка показались товарищи – первым с автоматом в руках шел Фрунза; Серега и Яша держались за широкой спиной мехвода.

– Знатно ты, командир, ножичками кидаться умеешь, – уважительно пробасил Иван Федорович. – Где научился?

– Тяжелое детство, деревянные игрушки, – буркнул не расположенный откровенничать десантник, с натугой выдергивая штык и отирая потемневшее лезвие о камуфляж панцергренадера. Подумав, оттащил труп чуть в сторону, чтобы кровь не попала в воду – хотелось хоть немного умыться, пока есть время.

– Соберите оружие и документы. Яшка, лезь в танк, мне связь с бригадой нужна. Федорыч, когда поедем? А то скоро завязнем тут намертво.

– Никогда, командир, – погрустнел ефрейтор.

– Не понял?

– Накрылся дизелек, не понимаю, как досюдова дотянули. Глянь-ка вот. – Фрунза указал на искореженный закопченный бак. – Дыру видишь?

– Ну?

– Так бачок-то не осколками порвало, то в нас попали. Помнишь, после того как мы с броневиком разделались, по броне шарахнуло? Так то не рикошет был, а болванку в движок захерачили. Мелкое что-то, типа ихней «колотушки», вон, видишь след на броне? Сквозного пробития не было, конечно, но осколки в дизель попали. А сверху еще и соляром горящим залило. Не заведусь я.

– Может, попробуешь?

– Попробую, конечно, отчего ж не попробовать? Только я ведь на тракторном заводе работал, забыл? Не заведется, точно говорю. В рембат нужно.

– Та-ак… – протянул Захаров. – Отлично. Просто класс. Федорыч, я в твоих способностях нисколько не сомневаюсь и все такое прочее, но ты все ж попробуй завестись, попробуй! А я пойду с бригадой говорить, ежели наш Яшка своей шибко умной башкой рацию не расколотил.

В этот момент ветер донес нарастающий рев танковых моторов. Вскинувшись, Дмитрий переглянулся с механиком-водителем. Иван Федорович ухмыльнулся в пышные усы:

– Так это наши, сам не слышишь разве? «Три-четыре» идут, взвод примерно.

– Слышу. Только фрицы тоже трофеи используют[24]. Бегом все в танк, бронебойный в ствол, башню развернуть на источник звука. И попробуй все же завестись. Я погляжу, что там.

Оскальзываясь на осыпающемся склоне, Захаров поднялся наверх и, устроившись за кустом, поднес к глазам бинокль. Вглядевшись, облегченно выдохнул: и на самом деле наши!

Спустя несколько минут на краю овражка притормозила головная «тридцатьчетверка». Высунувшийся из люка танкист, дождавшись, пока ветер раздует поднятое гусеницами пыльное облако, спрыгнул вниз:

– Здорово, славяне. О, Краснов, ты, что ль? Не узнал, богатым станешь. А мы, честно говоря, думали, спалили тебя.

– Леха, а вы тут откуда?

– Так комбат резерв в бой ввел. Как у вас тут?

– А сам не видишь? – Захаров зло дернул подбородком в сторону десятков подбитых танков. – Повоевали.

– Вижу, конечно… извини, лейтенант, глупость сморозил. Тебе, это, помощь нужна?

– Нужна, – не стал спорить десантник. – Дизель сдох. И вытащить нужно. Я пока не знаю, что у меня со связью, так что ты передай в бригаду, лады?

– Лады! Ну, все, Васька, мы рванули. Удачи!

– Удачи, Лешка.

Вернувшись к танку, Дмитрий стянул шлемофон, бросив его на измочаленную тараном надгусеничную полку. Взглянул на наручные часы, попутно удивившись тому, что не догадался посмотреть на них раньше. Без двадцати три.

– Товарищ командир! – крикнул высунувшийся из люка механика-водителя радист. – Есть связь! Вас комбат зовет!

– Иду, Яша, – десантник только сейчас неожиданно осознал, насколько он устал. – Счас уже иду…

Глава 15

Москва – Одесса, недалекое будущее

Москва оказалась немного не такой, какой представлял Краснов. Точнее, совсем не такой. Нет, по фотографиям и роликам из Интернета лейтенант, безусловно, знал, насколько изменилась столица за прошедшие десятилетия, да и свежеприобретенная память Захарова помогала, но все же он представлял ее несколько иначе. Где-то глубоко в душе гнездилась некая иррациональная уверенность, что легендарный город просто обязан оставаться неизменным, словно экспозиция в музее.

Проблемы начались еще на подъезде. Сначала полковничья «Волга», несмотря на поздний час – было уже почти десять вечера, – надолго застряла в вызванной аварией пробке на кольцевой автодороге. Спустя почти сорок минут въехали в город, где снова попали в пробку. Одним словом, к знаменитому монументальному зданию бывшего страхового общества добрались, под сдавленный мат полковника Логинова, чуть ли не в полночь. Дорогу Василий вынес стоически, после въезда в город уставившись в распахнутое окно и разглядывая ярко освещенные ртутными лампами улицы. Ну, и что, что ночь? Ведь Москва же!..

Ночевать снова пришлось в комнате отдыха при кабинете полковника: похоже, подобное уже стало доброй традицией. Впрочем, Василий не спорил, попривыкнув за последнее время к нынешним реалиям, и потому тупо завалился спать. Чему не помешало даже осознание того, что именно в этом здании некогда работал сам легендарный нарком внутренних дел Лаврентий Павлович…

На долгожданную прогулку по столице мамлей отправился вместе с Вадиком, уже знакомым ему не то личным водителем, не то порученцем полковника Логинова. В принципе правильно: мало ли что. Он-то Москвы не знает, и память десантника Захарова тут мало в чем может помочь, поскольку Дмитрий тут никогда не был. Да и про вражеских шпионов забывать не следовало: может, их разведсеть и накрыли, конечно, но мало ли что?

– Машину предлагаю не брать, – сразу же сообщил Вадим, здороваясь. – Все равно в центре пробки, мама не горюй. А тебя, насколько я понял Анатоль Анатолича, исключительно центр и интересует. Ты как насчет прогулки пешочком?

– Положительно, – пожал плечами танкист. – Пешком всяко лучше. А в военный музей как доберемся? Тоже на своих двоих?

– Ты про Поклонку или Центральный музей Вооруженных сил? – осведомился тот. И, не дожидаясь ответа, продолжил:

– Так на метро, как еще? Метро тебе, как я понимаю, тоже интересно?

– Ага! – от вопроса Василий аж задохнулся. Увидеть настоящее московское метро – это же… ну, обалденно, короче!

– Тогда сначала погуляем по центру, потом перекусим где-нибудь, а уж затем по музеям двинем, договорились? Кстати, держи вот, полковник распорядился, – собеседник протянул несколько пятисотенных купюр, картонку временного пропуска в здание ФСБ и знакомый по Одессе паспорт на имя Захарова.

– Ну, это так, на всякий случай. Кстати, мобилу не забудь. Вдруг в толпе отстанешь, позвонишь, сейчас свой номер продиктую. Если что, не геройствуй, город тебе не знаком, просто вызови такси или частника лови. И езжай прямо на Лубянку, тут уж не ошибешься.

– Что, все так сложно? – осведомился танкист, распихивая по карманам документы, деньги и мобильный телефон. Память одессита Захарова неожиданно подсказала, что документы и деньги лучше положить в передний карман джинсов, откуда их ни один щипач-карманник не вытащит.

– А ты как думал? – с какой-то непонятной интонацией в голосе пробурчал Вадим. – С тенденцией к ухудшению, блин. Ну, то бишь к возрастанию. Почти двадцать миллионов душ в одном городе – как тебе? Так и живем…

– Сколько?! – ахнул Краснов, замерев. – Двадцать?!

– Угу, сколько слышал. Две Белоруссии или половина твоей Украины. И все в одном городе, поскольку за МКАДом, как известно, жизни нет. Ну, не все, разумеется, москвичи с пропиской или хотя бы временной регистрацией, сам понимаешь… хотя да, вот ты-то как раз и не понимаешь. Ладно, прикрыли тему. Собрался? Тогда пошли.

Пожав плечами, Краснов двинулся за Вадиком, все еще пытаясь осмыслить услышанное: нет, ну как подобное возможно? Двадцать миллионов человек в одном городе?! Немыслимо! Как они тут живут-то?! Это ж вообще не город, это ж какая-то отдельная страна! Одуреть можно, честное слово… и ему еще Одесса шумной да многолюдной казалась! «Даже не смешно», как наверняка сказал бы Димка Захаров. Кстати, интересно, как он там, на войне? Узнать бы, да вот только нужно ли? Теперь у каждого из них своя жизнь – и своя война…

Лейтенанту повезло: как ни странно, в этот день Красная площадь оказалась практически пустынной – разумеется, настолько, насколько вообще может быть пустынной главная площадь страны в летний день. Но, по крайней мере, организованных туристических групп не наблюдалось, так что танкисту удалось спокойно пройти по древней брусчатке, не уворачиваясь ежеминутно от ищущих «рашен экзотик» приезжих.

Вот и шел Василий, вспоминая виденные в Интернете кадры кинохроники, на которых по заметенным ноябрьской поземкой камням лязгали траками отправляющиеся на фронт танки, до боли знакомые «седьмые» бэтэшки, КВ да «тридцатьчетверки» ранних выпусков. А следом шли бойцы, такие же, как он сам. Замерзшие в своих новеньких шинельках, но не сломленные. Знающие, что уже завтра окажутся на передовой, но четко печатающие шаг. Знаменитый парад Седьмого ноября сорок первого – тот самый, в честь двадцать четвертой годовщины Великой Октябрьской революции, проведенный, когда фронт подошел к Москве на считаные десятки километров.

Да, теперь Краснов, конечно, знал, что аналогичный парад – еще и с участием авиации – проводился и в Куйбышеве[25], где перед представителями английской военной миссии и равнодушными к происходящему камерами иностранных фоторепортеров промаршировало двадцать тысяч бойцов. Но именно этот, московский, парад стал символом несгибаемой воли советского народа к победе. Именно отсюда парадные части, получив боекомплект, сухие пайки и горючее, прямиком шли в те самые «белоснежные поля под Москвой», где большинству из них предстояло навеки сгинуть, растворившись в Вечности ради Великой Победы.

В себя Василий пришел, стоя напротив Мавзолея. Желающих посетить усыпальницу оказалось немного, всего пара десятков, и лейтенант решительно пристроился в конец недлинной очереди. Подошедший следом Вадик шепотом объяснил, как себя вести и что делать, и отошел в сторону. А затем Краснов выполнил то, ради чего, собственно говоря, и пришел на знаменитую Площадь.

Могилу Иосифа Виссарионовича венчал даже не памятник, а установленный на высоком постаменте бюст. Вождь, потупясь, смотрел куда-то вниз, словно чего-то стыдясь, и Василий, возлагавший купленные у станции метро гвоздики, внезапно тоже испытал острый стыд. Не то за уморенные летней жарой цветы, не то за несуразный памятник, явно не соответствующий величию покоящегося под ним человека, не то за… ну, «за вообще», короче говоря.

Коротко козырнув – и наплевать, что с непокрытой головой честь не отдают, сейчас-то можно! – Краснов двинулся в сторону Исторического музея. Любопытно было поглядеть еще и на памятник Жукову: в Сети Василий много чего о нем прочитал, и о самом маршале Победы, и о памятнике, вызвавшем столько обсуждений. Памятник, как памятник, собственно. Не хуже и не лучше прочих. Маршал на коне, попирающем бронзовыми копытами стяги поверженной Германии. Красиво, между прочим. И символично, да…

Послеобеденное время посвятили осмотру военных музеев, Вооруженных сил и Центрального музея Великой Отечественной на Поклонной горе. И тот, и другой лейтенанту понравились, особенно знакомые по виденной в Интернете хронике нацистские стяги, что в конце июня сорок пятого летели к основанию Мавзолея, и площадки с военной техникой, где Василий задержался надолго. Уж больно непривычно – или странно, что ли? – оказалось видеть танки, на которых он воевал, в качестве экспонатов, навеки застывших на музейном дворе. Особенно родные «тридцатьчетверки», что с башней образца сорок первого, что с граненой «гайкой». А уж когда увидел целехонькую немецкую «тройку» в родном желто-зеленом окрасе – руки и вовсе самовольно сжались в кулаки: помнил, сколько бед мог нанести этот «панцер» со своей вроде бы несерьезной пятидесятимиллиметровой пушкой во встречном бою. Хотя «четверка», конечно, была куда более опасным врагом.

– Василий, пошли, пожалуй? Нет, ты пойми правильно, просто, пока доберемся, часа полтора пройдет. Начало шестого, сейчас час пик начнется – и амба. Собственно, он уже начался, пятница ж. Так что добираться нам долго придется, а у вас с полковником самолет в двадцать один с минутами. Если опоздаем, нам начальники таких звиздулей выпишут, что мама не горюй.

– Ага, пойдем, – рассеянно кивнул лейтенант, отступая от установленного на постаменте танка, «тридцатьчетверки» выпуска сорок второго года. Такая машина была у него до переноса в будущее, когда он сдал ее рембатовцам. А Димка Захаров, если не врет их общая ныне память, получил уже новую машину, с шестигранной башней. Еще раз оглянувшись на навеки застывший на пьедестале танк, Краснов решительно двинулся следом за товарищем. Ну, или кто он там сейчас: «сопровождающий»? Впрочем, какая разница? Слишком много впечатлений для одного дня. Конечно, его разум уже адаптировался, как назвал это Леонид Львович во время их последней встречи, но все же, все же…

Даже «адаптированному» мозгу не столь уж и легко было увидеть на стеллажах в музейных залах то, к чему он еще каких-то несколько недель назад пер со всей дури по колено в крови и грязи. Например, те самые нацистские штандарты: сколько тысяч километров предстояло намотать на гусеницы, чтобы вживую увидеть хоть один из них? Или что предстояло пройти ему – или такому, как он – между сорок третьим и победным сорок пятым, дабы лично увидеть алое знамя над Рейхстагом? То самое, что он сегодня имел возможность рассмотреть во всех подробностях в музее? И в какой-то момент Василий неожиданно понял, что все эти музеи – не для него. По крайней мере, пока. Да, именно так – пока. Слишком жива еще память о недавних боях и павших товарищах; слишком многое он еще не успел забыть – и слишком хорошо помнит удушливый запах пузырящейся на раскаленной броне крови, смешивающийся с вонью кордита и горящей солярки. Да, благоговейная, как принято говорить, тишина музейных залов пока что не для него. Наверное, просто рано. Срок не пришел. А вот когда придет – тогда его и накроет; накроет по полной…

Вот тогда он и придет к стоящей на вечной стоянке «тридцатьчетверке» – наверняка есть подобный памятник и в Одессе – и напьется вдрызг. И ему вовсе не будет стыдно, поскольку танкист будет помнить, чего стоило выжить и победить! И неважно, поймет ли его хоть кто-нибудь в этом времени.

Впрочем, Сонька должна понять, должна!..

Кстати, да, Сонька. Похоже, ему и на самом деле пора возвращаться. Срок пришел. Пора. Он вернулся со своей войны, передав кровавую эстафету сержанту Захарову. И теперь, как правильно сказал Димка, пока они общались в том непонятном межвременье, у него своя война. Необъявленная и незримая. Подлая. Война за память, война за умы детей, в том числе и еще не рожденных.

И сдаваться или проигрывать ее младший лейтенант Краснов не собирался…

* * *

Василий медленно опустил поднятую было руку. Вот смешно, всего-то и делов – нажать на смешную пупочку звонка – и ему откроют. Нет, не откроют, а откроет. Она откроет. Его Соня, его невеста, его женщина, будущая мать его детей. Но отчего-то он оттягивал этот миг, хоть на секунду, но оттягивал.

Там, в прошлом, он, наоборот, в основном спешил. Например, спешил ударить сапогом по педали спуска, понимая, что собственным замешательством дарит немецкому наводчику лишнюю секунду, цена которой – собственная жизнь и жизни его экипажа. Но то на войне. А вот сейчас? Отчего-то ему было страшно; так страшно, как, пожалуй, не бывало еще ни разу в жизни. А вдруг в квартире никого нет? Вдруг Соня ушла, сочтя все произошедшее нелепой случайностью? В конце концов, кто он для нее такой? Всего лишь заброшенный в далекое будущее танкист, случайно занявший чужое тело, не столь уж, будем честными, и молодое.

Здесь, в этом времени, если трезво рассудить, у него вовсе ничего нет, только разум да никому не нужные воспоминания о войне и недолгой предвоенной жизни. Ну, разве что любовь. Та самая, что поддерживала его все это время. Любовь – и робкая надежда на будущее семейное счастье. Более чем робкая. Кто знает, восприняла ли девушка ту единственную их близость на пляже так же серьезно и однозначно, как воспринял ее он сам? Это не просто другое время, но и совсем другой мир со своими законами и порядками – успел кой-чего узнать, пока бродил по просторам Интернета. Еще и ранение – ведь Соню, как ни крути, из-за него ранили! И никто, кроме него, в этом не виноват: не сумел защитить, подставил девчонку под вражеские пули. Хорош боевой офицер и фронтовик, нечего сказать…

Криво усмехнувшись, младший лейтенант Василий Краснов взял себя в руки и нажал кнопку звонка. Чему быть, того не миновать. Не он сказал, кто-то из древних мудрецов. А им всяко виднее. Да и что им до какого-то запутавшегося во времени и собственных чувствах мамлея, стоящего перед дверью теперь уже собственной квартиры с букетом купленных на углу ромашек? Мудрецам, в смысле? Им-то, определенно, ничего, а вот ему?

А вот ему отчего-то было страшно – не до безумия, конечно, но страшно…

Щелкнул замок, и на пороге показалась Соня. Все еще бледная после ранения и стоявшая с небольшим наклоном на раненый бок. На полузабытых губах блуждала легкая улыбка:

– Привет, Вась… а я знала, что ты именно сегодня прилетишь. Вот не поверишь, но чувствовала, честное слово. Обед даже сготовила, надо ж когда-то учиться нормально готовить, правда? Ты как, голодный?

– Соня… – Лейтенант сделал вовсе не то, что собирался.

Он просто вытянул перед собой букет изнуренных летним зноем ромашек и, опустившись на колено, бухнул, с трудом протолкнув давным-давно заготовленные слова сквозь ставшее внезапно неподатливым горло:

– Сонечка, ты это… замуж за меня пойдешь? Люблю я тебя сильно, очень, короче, люблю. И я это, серьезно, если что! Нет, если тебе подумать нужно, так я подожду, я ж понимаю…

– Дурачок ты у меня, товарищ самый младший лейтенант, – тихонько произнесла девушка, делая шаг вперед. – Хоть бы в дом зашел, что ли. Кто ж на пороге руку и сердце предлагает? Ты б еще в лужу у подъезда плюхнулся, танкист ты мой ненаглядный.

Соня обхватила голову Краснова руками, порывисто прижав к животу. От надетого поверх домашнего халата фартука пахло чем-то домашним, вкусно-кухонным. И Краснов неожиданно вспомнил: именно так пахло его детство. Так пахла мать, суетящаяся возле старенького примуса на крошечной коммунальной кухоньке. Это был запах дома. Родного, теплого, единственного дома…

И в этот миг девушка едва слышно докончила:

– Ну, конечно, я согласна, глупый. Неужели ты сомневался? Только сильно не обнимай, ребра еще болят и позвоночник, пока что вон даже с палочкой хожу, словно старуха какая. Так что про секс и думать забудь. Ладно, давай уж, вставай на ноги и заходи в квартиру, товарищ лейтенант.

– Да, пока не забыла, – дождавшись, пока тот закроет за собой дверь, сообщила Соня. – Тут тебе на днях бандероль какая-то странная пришла, легонькая совсем. Хорошо, почтальонка знакомая принесла, тетя Валя, так что отдала без документов. Я не открывала, конечно, хоть от любопытства чуть с ума не сошла. Глянь, вон на полочке лежит.

– Какая еще бандероль? – искренне удивился парень. – А, ну так это, наверное, не мне, а Димке.

– А вот и нет, – загадочно хмыкнула девушка. – Ты имя адресата прочитай, и кто отправитель. Я ж говорю, второй день от любопытства сгораю.

Пожав плечами, Василий взял в руки бандероль, и в самом деле совсем небольшую, размером с обычный почтовый конверт. Вчитался в написанные от руки строки – и взглянул на Соню:

– Мне?! Что за… – В следующий миг до него дошло: отправителем был Дмитрий Захаров. Правда, обратного адреса не значилось, только имя. Судя по маркам и оттискам почтовых штемпелей, послание прибыло откуда-то из России.

– Это… как?

– А я знаю, Вась? Давай уж, раскрой, что ли.

Зашуршала бумага, и спустя несколько секунд Краснов уже держал в руках старый портсигар. Самый обычный, алюминиевый, с затертой от времени картинкой и несколькими вмятинами на поверхности. И тем не менее он сразу понял, что это такое. Да и не только понял, но и узнал, поскольку видел несколько раз у мехвода Балакина. Ничего себе…

Кроме памятной вещицы, в посылке оказалась еще заламинированная фотография, определенно оригинал, а не отсканированная и распечатанная на принтере копия. Черно-белая, пожелтевшая, с поблекшей чернильной надписью на обратной стороне «Берлин, февраль 1945 года». Возле застывшего на фоне полуразрушенного Рейхстага «Т-34-85» с гвардейским знаком на башне стоял, опершись на смятую и почти оторванную надгусеничную полку, молодой капитан-танкист. Да, собственно, он сам и стоял, Василий Краснов то есть…

И еще был сложенный вдвое блокнотный листок с несколькими написанными синей шариковой ручкой строчками: «Здравствуйте, Василий. Меня зовут Варя. Дедушка просил отправить вам фотографию и портсигар, но не раньше, чем его не станет. Сейчас я уже могу выполнить его последнюю волю. Он сказал, что вы все сами поймете и знаете, что нужно с ним сделать. Ниже я привожу координаты, вы должны разобраться, где это. Еще дедушка просил, чтоб я пока не давала вам наш адрес (я не знаю, почему, честное слово). Он говорил, что должно пройти несколько лет после его смерти. Вот, собственно, и все. Простите, что вышло немного сумбурно, но объяснить я все равно ничего не могу, потому просто сделала так, как он просил. До свидания».

Танкист медленно отложил в сторону письмо, вновь взглянув на фронтовую фотографию. Значит, война закончилась почти на три месяца раньше. Но как, как подобное возможно?! Или… возможно?

– Соня, Сонечка, – лейтенант замялся, подбирая слова. – Послушай, ты только не удивляйся, ладно? Просто ответь, когда война закончилась? Ну, Великая Отечественная, в смысле?

– Что? – удивленно взмахнула ресницами девушка. – Странный вопрос, Вась. Неужели сам не знаешь, ты ж столько в Сети просидел? Двадцать восьмого февраля сорок пятого, конечно, когда ж еще? В последний день зимы. А это у тебя портсигар, да? Можно, я письмо прочитаю?

Краснов машинально протянул ей листок, продолжая думать о своем. Ничего ж себе, это что же получается: о том, что в той, другой реальности война завершилась девятого мая сорок пятого года, только он и помнит? А для всех остальных ныне живущих месяцем Великой Победы стал февраль? С ума сойти… наверное, нужно залезть в Интернет, а потом позвонить полковнику? Или сначала позвонить?

– Ничего не поняла, но тебе, наверное, виднее, – Соня аккуратно сложила листок, положив письмо на портсигар. – Это ведь твое прошлое, Вася. Ладно, пошли в комнату….

Эпилог

Зимними февральскими ночами,

Отгремев, закончились бои.

Где же вы теперь, друзья-однополчане,

Боевые спутники мои…[26]

Сидящий на закраине командирской башенки и придерживающийся за застопоренную по-походному крышку люка капитан-гвардеец Дмитрий Захаров равнодушно обозревал обочины. Морозный ветер периодически швырял в лицо пригоршни снега, однако после удушливой жары боевого отделения это было даже приятно. Снежинки таяли и крохотными капельками сбегали вниз, под подбородок, оставляя за собой полоски более-менее чистой кожи.

Стянув рукавицу, Дмитрий провел рукой по броне, набирая в пригоршню снег, и протер чумазое лицо, не обращая внимания на ледяные струйки, скрывавшиеся за воротником комбеза. Последние дни «умываться» приходилось в основном именно так: их Гвардейская танковая бригада практически безостановочно перла вперед, задерживаясь лишь для того, чтобы дать немного отдохнуть дизелям и людям, заправиться да дождаться отставших тылов. Ну, или в том случае, если драпающие фрицы оказывали серьезное сопротивление, которое не могли подавить безраздельно господствующие в воздухе штурмовики и пикирующие бомбардировщики. А как не переть, если до Берлина – последняя сотня километров?!

Бывший десантник (впрочем, он все реже и реже отождествлял себя с сержантом ВДВ Захаровым и все чаще – с капитаном-танкистом Красновым) подозревал, что командование все-таки решило приурочить окончание войны к 23 февраля, Дню Советской Армии. Что, с его точки зрения, отягощенной тяжким бременем послезнания, было верхом идиотизма, расплатиться за который предстояло сотнями, а то и тысячами погибших. Воевать зимой тяжелее, нежели весной или летом, а уж тут, совсем недалеко от германской столицы, и подавно. Хотя, конечно, выглядело б это весьма символично, весьма.

Впрочем, все то же в равной мере можно сказать и о немцах: для организации серьезной обороны им катастрофически не хватало времени. Одно дело – весна, как было в его истории, и совсем иное – выдавшаяся достаточно морозной зима, когда закапываться в землю приходится не лопатами, а ломами и тротилом, дробящими смерзшуюся почву.

Но приказы, как водится, не обсуждаются, тем паче сейчас, когда до победы остались если и не дни, конечно, то уж определенно считаные недели. Три фронта под командованием Рокоссовского, Жукова и Конева безостановочно продвигаются вперед. Немцы сопротивляются отчаянно, вот только – в отличие от той истории, о которой в этом мире знает лишь он один, – здесь все-таки наконец научились беречь людей. И без полноценного авиационного налета или основательной артподготовки никто не бросает наземные части на верную гибель. По крайней мере, так было, пока фронты неудержимым потоком шли по территории Восточной Пруссии, перед тем проведя ряд поистине блистательных операций, почти полностью повторивших известные Захарову сражения – разве что потерь оказалось меньше, а сроки сократились. Впрочем, чему удивляться, если изменился ход легендарной Курской битвы, одним из участников которой был он сам. Пусть не полностью, не стратегически, но изменился с явным перевесом в нашу сторону. Что означало уцелевшие танки, самолеты и, главное, экипажи обстрелянных и опытных ветеранов. А это сотни боевых машин и тысячи бойцов.

Ну, а уж что явилось тому причиной, некие ли неподвластные ему материи, пресловутые документы погибшего оберста, содержимое портфеля которого он все-таки дотащил до своих в том самом памятном сорок третьем году, или переданные им сведения о дислокации вражеских войск накануне битвы? Или же в этой реальности по каким-то своим, ему неведомым причинам верховное командование принимало несколько иные решения, отличные от тех, что остались в его прошлом? Кто знает? Нет, может, кто и знает, но уж точно, что не он. То ли рылом, как говорится, не вышел, то ли просто не следует знать того, что определенно выше его понимания. Но факт оставался фактом: Великая Отечественная, как бы оно ни было, наверняка окончится на несколько месяцев раньше, в феврале – марте сорок пятого. Или в апреле, если станет вовсе уж туго. Все-таки между летом сорок третьего и осенью – зимой сорок четвертого немец был еще очень и очень силен. Правда, в отличие от его истории, здесь добиванием сопротивления в Венгрии, Австрии и Чехии занялись несколько позже. По мнению командования, это позволяло снизить уровень потерь с одновременным возрастанием масштабов капитуляции вермахта и войск СС. Последних, впрочем, еще с зимы сорок четвертого в плен практически не брали. Вообще.

Что же до желания командования преподнести Верховному подобный подарок именно в канун главного военного праздника? Пусть попробуют… вот только где гарантия, что позже, когда Иосиф Виссарионович узнает о реальных потерях операции, которые наверняка окажутся немаленькими, головы победителей, образно говоря, не полетят под ноги, словно те самые штандарты поверженных дивизий – на брусчатку Красной площади? Нет такой гарантии, поскольку еще поздней осенью сорок третьего Сталин же и сказал: «Мы окончательно переломили ход величайшей и кровавейшей в человеческой истории войны. И мы теперь знаем: мы не просто победим, но и станем величайшей в истории армией свободы! Самой мощной, самой лучшей, самой профессиональной и непобедимой. Мы больше не станем разменивать своего бойца на нескольких вражеских; свой танк и самолет на два-три танка или самолета противника. Отныне мы – и только мы – решаем, с каким счетом выиграть бой и как завершить битву. Теперь пусть окончательно и бесповоротно боятся только наши враги. А мы больше ничего опасаться не будем. Мы будем побеждать. Сначала на своей земле, затем на земле коварно захваченных нацистами стран, а затем и на территории самого оплота мирового зла, германского нацизма и фашизма! И ни один боец, ни один офицер Советской Армии не успокоится, пока не дойдет до Берлина. И потому я повторю великие слова: враг будет разбит, товарищи, Победа будет за нами!»…[27]

В очередной раз отерев лицо от налетевшего снега, Дмитрий проморгался. Натягивать на лицо трофейные очки-«консервы» не хотелось, они хоть и лучше отечественных, но чувствуешь себя в них, словно идиот. Чистый Ихтиандр, блин! Да и снегом забивает куда чаще, нежели оголенное лицо. Еще и подсознание, как водится не вовремя, напоминает о памятном ночном бое в Афгане, когда он только и мечтал, чтобы стянуть наконец с пропотевшей и основательно прокоптившейся от пороховых газов физиономии надоевший «ночник». Тоже трофейный – правда, не немецкий, а американский…

Кстати, насчет обочин… Красивые, между прочим, обочины – для того, кто понимает, разумеется. Аж душа радуется. А понимает тот, кто хотя б полгодика повоевал. Примерно то же самое, что было у нас летом сорок первого: спасибо памяти Краснова, знает, с чем сравнивать. Правда, есть и разница: там и тогда наша техника была в основном разбитой или выведенной из строя. Здесь и сейчас – просто брошенной. Тоже в основном. Неведомо почему, немцы даже не пытались уничтожить свою заглохшую из-за недостатка горючего или мелких поломок технику, бросая ее по сторонам дорог. Зачастую с боекомплектом; порой с заправленными баками. Первое время Захаров удивлялся столь нетипичной немцам расточительности, подозревая некий умысел, потом махнул рукой. Ему-то что? Пусть трофейщики разбираются, поскольку неудержимым валом катящимся на Берлин войскам никакая броня лишней не станет, пусть даже брошенная прежними хозяевами, бедная никелем и покрытая совершенно бессмысленным циммеритом, эффективности от которого не добились даже сами немцы. Ну, не использовали мы массово магнитных мин, не использовали! Так что кто-то в германском военном ведомстве тупо «попилил» немалое «бабло», обмазывая танки антимагнитным составом. Война ведь, как народная мудрость гласит, кому и мать родна… А захваченные танки? Вон у соседей, говорят, аж два батальона трофеями укомплектовали, «Пантерами» и «Тиграми» вроде. Сам, правда, не видел, но, кажется, и в его истории нечто подобное имело место. Вспоминаются виденные в Интернете фотографии захваченных Pz V с огромными звездами на башнях – чтобы свои сдуру не шмальнули, уж больно профиль знакомый и ненавистный.

Мягко шлепая забитыми снегом траками, захаровский «восемьдесят пятый» проехал мимо очередного брошенного панцера, съехавшего правой гусеницей с дороги и оттого стоящего косо, нелепо задрав в небо длинный ствол 75-миллиметровой пушки. «Пантера» последней модификации, с командирской башенкой и катками, унифицированными с «поздним» «Тигром». Крайне опасная кошечка, впрочем, как и ее предшественница. Увы, была возможность познакомиться, до сих пор вспоминать не хочется, и пробитая сколами брони нога ныть начинает…

А вышло в том бою под Секешфехерваром почти так же, как в песне замечательного барда Михаила Калинкина «Дуэль с «Пантерой», разве что подставила им хищная немецкая кошка из состава Пятой танковой дивизии СС «Викинг» не днище, а борт. Но в остальном – весьма похоже, поскольку, согласно песне, «тридцатьчетверка» и в самом деле «Пантеру» в лоб не пробивает. Не пробивает, разумеется, особенно из 76-миллиметровки. А новые машины с пушкой в восемьдесят пять мэмэ тогда еще мало кто получил.

Вот и сжег один-единственный немецкий танк с километрового расстояния аж три новехоньких «Т-34» его роты. Спалил так, что из двенадцати мужиков только трое и уцелели, в разной степени сохранности. И командирскому «три-четыре», в башне которого матерился последними словами готовящийся героически погибнуть Дмитрий, в двигатель болванку уложил, тварь. А следом – и еще одну, в корпус. С пробитием. Наводчика на месте убило, остальной экипаж сильно осколками посекло, да и Захарову досталось: казенник пушки прикрыл от осколков грудь, но левую ногу в нескольких местах пробило. В принципе, им тогда свезло: двигатель загорелся, задымил, вот эсэсовский Oberleutnant – или кто он там был по званию, танк-то определенно командирский, с тактическим номером «II-04» на башне – и решил, что и с четвертым русским танком тоже покончено, подставив, сука, увешанный шанцевым инструментом борт. Да еще и ближе подъехал, метров до семисот.

А Захаров пошел на принцип, мужикам скомандовал покинуть машину, но сам наружу не полез и, задыхаясь от сочащейся сквозь разбитую стенку МТО и смотровые щели солярочной гари, впихнул в казенник предпоследний бронебойный. И надолго приник липким от пота, крови и грязи лбом к прицелу – слезящиеся от дыма глаза мешали нормально навести орудие, приходилось постоянно смаргивать жгучие слезы и заново подводить марку, высчитывая упреждение. Спасибо хоть считавший себя абсолютным победителем панцер полз совсем небыстро. Дмитрий выстрелил, уже практически ничего не видя из-за острой рези в глазах и заполнившего боевое отделение дыма. Выстрелил, тут же рванув наружу – легкие разрывались от нехватки воздуха и жара.

До сих пор не понимает, как ухитрился с треснувшей берцовой костью в считаные секунды выбраться из танка через башенный люк, да еще и вниз спуститься. Но как-то умудрился – и пополз прочь от неохотно горящей «тридцатьчетверки», с яростью глядя сквозь стоящий в глазах мутный туман на ненавистную «Пантеру», в которую он то ли попал, то ли нет.

Попал, как оказалось: из раскрытого башенного люка вдруг выметнулся многометровый фонтан живого, поистине очищающего огня, и еще через миг сдетонировал боекомплект. Кстати, опять же словно в той песне из его то ли прошлого, то ли будущего! Увенчанная длинным стволом KwK 42 башня на миг приподнялась над погоном и тяжело ухнула обратно на корпус, неторопливо съехав куда-то вбок. А Дмитрий, исступленно лупя кулаками по изрытой гусеницами земле, еще долго истерически хохотал и орал что-то обожженным горлом, пока не потерял сознание и его вместе с остальным уцелевшим экипажем не подобрали санитары…

Выздоровел он на удивление быстро. Ранее не сталкивавшийся с антибиотиками организм Краснова с помощью банального пенициллина поборол попавшую в рану заразу, а перебитая кость срослась без смещения. Уже через два месяца вернулся в родную бригаду – уже старлеем и с новехонькой «Звездочкой» на гимнастерке. Второй по счету в этом времени. И третьей – вообще.

И там, среди своих – правда, из тех, с кем Дмитрий воевал перед ранением, осталось меньше трети, – с удивлением узнал, что ухитрился ухайдакать аж целого капитана, чуть ли не какого-то там фон-барона, считавшегося одним из лучших асов своей дивизии. Между прочим, чистокровного немца, несмотря на носимое дивизией скандинавское название[28]. Точного имени, правда, не запомнил: не до того было. Но на душе, когда узнал, определенно потеплело…

…Зато сейчас впереди лежал Берлин. Логово фашистского зверя, как говорится. И он будет не он, если позволит себе сгореть вместе с танком где-нибудь в пригороде или на мощенных древней брусчаткой улицах гитлеровской столицы. Нет уж! Он дойдет, обязательно дойдет – и распишется на закопченной, избитой пулями и осколками колонне Рейхстага! Распишется и за себя, и за Ваську Краснова, и за медсестричку Варю, и за всех остальных мужиков, что прямиком на небо в солярочной копоти отправились!

И еще нужно будет сфотографироваться на память – придет срок, и фоточка эта очень пригодится.

Да, он обязательно дойдет…

Одесса, 2013 год

Сайт автора – www.tarugin.ru

Форум – http://forum.amahrov.ru

Примечания

1

Имеется в виду немецкая каска М35. Вы наверняка видели ее в фильмах о войне или кинохронике.

2

Танкистский сленг времен ВОВ; имеются в виду бронебойные снаряды.

3

Имеется в виду немецкий пикирующий бомбардировщик «Юнкерс» Ю-87 (Sturzkampfflugzeug, «Stuka»), он же «певун», «лаптежник» или «лапотник».

4

На самом деле, у прославленного штурмовика было много прозвищ. Наиболее мрачной репутацией «Ил-2» пользовался у наземных войск, для уничтожения которых и предназначался: «мясник», «мясорубка», «Железный Густав» и, наконец, «Черная Смерть» (нем. Schwarzer Tod, что дословно переводится, как «чума»).

5

В состав современных сигарет входит мышьяк, формальдегид, свинец, цианид водорода, оксид азота, монооксид углерода, аммиак и еще 43 различных соединения, даже фосген! Так что травитесь на здоровье!

6

На самом деле крупномасштабные воздушные сражения на Кубани происходили с середины апреля по июнь 1943 года. В целом же Захаров несколько путается в порядке событий февраля – июня сорок третьего года.

7

«Малая земля» – небольшой плацдарм южнее Новороссийска (мыс Мысхако), где с февраля по сентябрь 1943 года, в течение 225 дней, держал оборону отряд морской пехоты (271 боец и 3 командира). 21 боец удостоен звания Героя Советского Союза. Эти события описаны в книге Л.И Брежнева «Малая земля». В 1974 году впервые прозвучала песня на стихи Н. Добронравова и музыку А. Пахмутовой с аналогичным названием.

8

ВСО – военно-строительный отряд, далеко послевоенный термин. По сути, то же самое, что «стройбат».

9

«А вот хрен вам на рыло, славянские ублюдки! Специальный агент Великобритании – это вам не банальный бандит или контрабандист!». Агент Джек Карповски слишком долго работал «на холоде». Он даже изъясняться стал в духе тех, кого столь презирал. Почти. По крайней мере, русское выражение «хрен вам на рыло» в его вольной транскрипции звучит, как «хрен к вам на рыле». Но общий смысл, согласитесь, сохранен…

10

Secret Intelligence Service. Она же MI6. Основана в 1909 году.

11

«А ф г а н е ц» – сухой юго-западный ветер с пылью, дующий в верховьях Амударьи. Дует от нескольких суток до нескольких недель. В Афганистане называется «кара-буран», что означает «чёрная буря» или «боди шурави» – «советский ветер».

12

ПДП – парашютно-десантный полк.

13

Реальный исторический факт. Операция «Немыслимое» (англ. «operation «Unthinkable»). План войны с Советским Союзом и на самом деле был разработан по приказу Уинстона Черчилля весной – летом 1945 года в двух вариантах, наступательном (вытеснение советских войск из Восточной Европы, прежде всего из Польши) и оборонительном (защита от агрессии Британских островов). Некоторые источники называют наступательный план «планом третьей мировой войны».

14

Полковник Логинов переиначивает знаменитую фразу В.И. Ленина «Товарищи! Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась».

15

Лейтенант Краснов просто не знает «спираль Бруно», то есть свитые в виде цилиндрической спирали нити колючей проволоки, появилась еще во времена Первой мировой войны. Видимо, танкист ни разу не встречал их на фронте. Кроме того, то, что он увидел, являлось вовсе не классической «колючей проволокой», а ее современной разновидностью, колюще-режущей лентой типа «Егоза».

16

Sapienti sat (лат.) – умному – достаточно (иногда переводится, как «умный поймет»).

17

Л е ж н ё в к а (лежневая дорога) – временная полевая или лесная дорога из настланных бревен. В мирное время применялись при заготовке древесины; во время войны – для передвижения боевой техники и пехоты.

18

Захаров имеет в виду так называемую «кайенскую смесь», применявшуюся диверсантами времен Великой Отечественной для отпугивания и сбивания со следа собак – 50 % жгучего красного перца, 50 % табачной (махорочной) пыли.

19

Исторический факт. ППС-43 и на самом деле признан лучшим пистолетом-пулеметом Второй мировой войны.

20

Гениальный оружейный конструктор Михаил Тимофеевич Калашников умер в возрасте 94 лет 23 декабря 2013 года, когда писалась эта книга.

21

«Перед использованием установить капсуль-детонатор» (нем.).

22

В описываемый период под началом обергруппенфюрера Пауля Хауссера находились три танковые дивизии СС – «Адольф Гитлер», «Рейх» и «Мертвая голова».

23

«Истребитель танков» (нем.) – ручная противотанковая кумулятивная магнитная мина.

24

По данным некоторых исследователей, в составе 2-й танковой дивизии СС «Рейх», участвовавшей в Прохоровском сражении, действительно, имелась рота (из 8 штук) трофейных танков «Т-34-76». Учитывая, что немцы активно собирали и использовали трофеи со всех стран Европы, вполне может быть.

25

А также и в Воронеже, но без авиационного парада.

26

Измененный первый куплет песни из кинофильма «От зари до зари» (оригинал – музыка Василия Соловьева-Седого, слова Алексея Фатьянова).

27

Текст речи Генералиссимуса полностью выдуман автором.

28

В состав основанной еще в 1940 году танковой дивизии «Викинг» (5. SS-Panzer-Division «Wiking») входили добровольцы из Нидерландов, Бельгии, скандинавских стран. Впрочем, представителей «расово приемлемых народов» было не столь уж и много, примерно десять процентов от личного состава дивизии, составлявшего около одиннадцати тысяч человек. Остальные, разумеется, чистокровные немцы.

Content

Олег Таругин
Кровь танкистов

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Интерлюдия

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Эпилог

Примечания