Денис Козлов

«СТРАННАЯ ВОЙНА» В ЧЕРНОМ МОРЕ (август-октябрь 1914 года)

Достойную осуждения ошибку совершает тот, кто не учитывает своих возможностей и стремится к завоеваниям любой ценой.

Никколо Макиавелли

Люди всегда останутся людьми, и надо брать их такими, какие они есть. Поэтому признаемся откровенно, что корабли в мирное время к войне не готовы.

Степан Осипович Макаров

Введение

«Итак, все действительно началось. Ура», — такую запись 17 (30) октября 1914 г. сделал в своем дневнике контр-адмирал Альберт фон Хопман, состоявший флотским представителем в главной квартире кайзеровской армии{1}. В этот день в германской ставке стало известно о состоявшемся накануне нападении оттоманского флота на Одессу, Севастополь, Феодосию и Новороссийск. 16 (29) октября Германия руками командира Средиземноморской дивизии контр-адмирала Вильгельма Сушона, незадолго перед этим занявшего пост командующего флотом султана Мехмеда V, втянула Турцию в мировую войну, в результате которой многовековая империя османов исчезнет с политической карты мира. События трех месяцев, которые разделили открытие военных действий в Европе и начало войны между Турцией и державами Антанты, спровоцированное нападением германо-турецких морских сил на российские порты, и являются предметом настоящего исследования.

Нельзя, разумеется, сказать, что эта тема является «белым пятном» в истории Великой войны. Напротив, к событиям августа-октября 1914 г. на Черном море время от времени возвращаются как отечественные, так и зарубежные историки. Не претендуя на подробный и всесторонний анализ историографии вопроса, отметим лишь наиболее, на наш взгляд, значимые достижения специалистов, в той или иной мере затрагивавших военно-морские аспекты предыстории последней войны между Россией и Турцией.

К сожалению, учрежденной осенью 1918 г. Морской исторической комиссии (Мориском[1]) не удалось подготовить полного и качественного описания военных действий в Черном море: успев выпустить в свет лишь два сборника трудов{2}, комиссия была перепрофилирована на изучение опыта Гражданской войны, а в 1923 г., после нескольких реорганизаций, упразднена. Кроме того, большая часть научного наследия Морискома посвящена истории военных действий на Балтийском морском театре. Здесь, вероятно, сыграло свою роль и то обстоятельство, что в числе специалистов, привлеченных к исследовательской работе руководителем комиссии — выдающимся военно-морским теоретиком и историком, начальником Морской академии профессором Н.Л. Кладо, абсолютное большинство составляли бывшие адмиралы и офицеры Балтийского флота. Руководящий же состав флота Черного моря в комиссии представлял лишь В.К. Лукин, который встретил Первую мировую войну в должности командира линкора «Три Святителя», затем возглавил 2-ю бригаду линейных кораблей и получил контр-адмиральский чин, а летом 1917 г. временно исполнял должность командующего флотом.

Этот пробел был в некоторой степени восполнен во второй половине 1920-х годов, когда Военно-морская академия РККФ выпустила в свет серию книг «Борьба флота против берега в мировую войну». В рамках этого цикла была опубликована монография Н.В. Новикова «Операции флота против берега на Черном море в 1914—1917 гг.» (первое издание — в 1927 г.), содержащая первое развернутое описание событий, непосредственно предшествовавших началу военных действий между Россией и Турцией, и собственно набеговой операции оттоманского флота 16 (29) октября 1914 г. Автору — свидетелю и отчасти участнику «странной войны» в Черном море — удалось привлечь к исследованию широкую источниковую базу, состоявшую главным образом из документов штаба командующего Черноморским флотом, и создать достаточно полную и достоверную картину подготовки и нападения германо-турецкого флота. В том же — 1927 г. — этого сюжета коснулся М.А. Петров в заключительных главах своего ретроспективного труда «Обзор главнейших кампаний и сражений парового флота в связи с эволюцией военно-морского искусства».

Основной пафос сделанных Н.В. Новиковым, М.А. Петровым, а затем и их последователями выводов в отношении начала Первой мировой войны в Черном море вполне укладывался в общую схему, сформировавшуюся в советской военно-морской историографии в 1920-30-х годах. Суть этой схемы состояла в безоговорочном доминировании весьма критических, а иногда уничижительных оценок деятельности отечественного военно-морского флота в 1914-1917 гг., хотя, конечно, некоторые очевидные успехи не могли не признаваться советскими морскими историками, значительную часть которых составляли бывшие офицеры царского флота. Однако, ориентируясь на политические аксиомы того времени, носившие агрессивный классовый характер, исследователи в большинстве своем сходилось во мнении, что «гнилостный» самодержавный режим был a priori неспособен выработать адекватную направленность строительства флота, должным образом подготовить его в войне и эффективно применять в военное время. При этом, как полагали советские специалисты, спорадические попытки немногочисленных «передовых» офицеров (к ним относились, как правило, те, кто после 1917 г. продолжил службу в РККФ и уцелел при последующих «фильтрациях» и «чистках») и единственного «прогрессивного» представителя высшего морского руководства (таковым был признан не доживший до революции командующий Балтийским флотом адмирал Н.О. фон Эссен) не могли преодолеть повсеместной «косности» и «бездарности».

Квинтэссенцией подобных взглядов можно считать выдержку из работы бывшего офицера оперативной части штаба командующего Балтфлотом А.А. Саковича, опубликованной в 1931 г. на страницах флотского официоза — журнала «Морской сборник»: «Искусственный уклон русской довоенной военно-морской политики, не согласованной ни с реальной политико-стратегической обстановкой того времени, ни с экономическими возможностями царской России, — уклон, выразившийся в империалистических мечтах о выходе на океанский простор и повлекший за собой усиленное линейное кораблестроение, привел к тому, что к началу войны русский флот оказался и идеологически (доктрина, планы кампаний и операций, подготовка), и материально (корабельный состав) совершенно неподготовленным к разрешению вставших перед ним в действительности боевых задач»{3}.

Впрочем, жесткая идеологическая подоплека рассмотрения действий Российского флота в Первой мировой войне принесла и определенный позитивный результат — целенаправленно и безжалостно вскрывались малейшие ошибки и недостатки, чего нельзя сказать, например, о советской историографии Великой отечественной войны 1941-1945 гг. Все это в полной мере относится и к теме настоящей работы, тем более что в августе-октябре 1914 г. в действиях и военно-политического руководства империи, и российской дипломатии, и командования Черноморского флота просчетов и промахов было действительно более чем достаточно. Поэтому вполне естественно, что тезис о «беззаботности и некультурности»[2] командования русского Черноморского флота как главной причине успеха В. Сушона стал общим местом в отечественной военно-исторической литературе. В томе III учебника для военно-морских училищ «История военно-морского искусства» (1953 г.) вводится в оборот тезис о «преступном попустительстве» командующего Черноморским флотом адмирала А.А. Эбергарда, не обеспечившего должного уровня боеготовности вверенных ему сил в угрожаемый период.

В 1964 году, к 50-летию начала войны, вышел в свет двухтомник «Флот в первой мировой войне», подготовленный коллективом ведущих советских военно-морских историков под редакцией Н.Б. Павловича. Авторы этого капитального труда, который, несмотря на многократное сокращение его объема при подготовке к изданию, по сей день остается лучшим достижением отечественной военно-морской историографии Великой войны, воздержались от столь огульной критики решений командования Черноморского флота и, более того, справедливо отметили, что вследствие невнятной позиции державного вождя, правительства и ставки флот «оказался вынужденным пассивно ждать нападения врага»{4}. Более подробный анализ управленческих решений ставки и командования флота Черного моря проведен в работе В.А. Золотарева и И.А. Козлова «Российский военный флот на Черном море и в Восточном Средиземноморье» (1988 г.). Не снимая ответственности с правительства и штаба Верховного главнокомандующего, которые «всячески препятствовали» командованию флота должным образом реагировать на эскалацию отношений с Турцией, авторы подвергли резкой критике и командующего флотом, который, по мнению В.А. Золотарева и И.А. Козлова, действовал «пассивно, нерешительно и принимал решения с большим опозданием»{5}.

Подобной точки зрения придерживаются, как правило, и современные исследователи. Так, авторы исторического очерка «Черноморский флот России» (2002 г.) указывают на то, что «отказ флотского командования от усиления разведки и дозоров оказал неоценимую услугу неприятелю», и упрекают А.А. Эбергарда в непринятии «активных и достаточных мер по обороне главной базы»{6}.

Весомый вклад в освещение обстоятельств начала войны в Черном море внесли представители русского военно-морского зарубежья. Оказавшиеся в изгнании моряки добились существенных успехов в изучении опыта Первой мировой войны, однако создать самостоятельную военно-историческую школу им не удалось. Причины этого, на наш взгляд, заключались в том, что исторические изыскания в эмигрантской среде велись разрозненно, фрагментарно и, главное, без опоры на полноценную источниковую базу. Как писал в 1927 г. бывший начальник Морского генерального штаба и Морского штаба ставки А.И. Русин, «все приходится набрасывать без документов, по памяти, что, конечно, очень трудно»{7}. Первую попытку создания сводного описания начала военных действий в Черном море предпринял в 1922 г. редактор издаваемого в Бизерте журнала «Морской сборник» Н.А. Монастырев, однако эта публикация носила чрезмерно конспективный характер и содержала целый ряд фактологических неточностей{8}. Этих недостатков в значительной мере лишена работа Н.С. Чирикова и Н.Р. Гутана «Материалы по истории войны на Черном море в 1914-1917 годах», созданная, по-видимому, во второй половине 1930-х годов, с использованием некоторых боевых документов, личных дневниковых записей авторов и опубликованных к тому времени зарубежных военно-исторических сочинений. Рукопись Н.С. Чирикова и Н.Р. Гутана, весьма обстоятельно исследовавших предвоенную обстановку и начало военных действий в Черном море, в 2002 г. была возвращена в нашу страну русским парижанином А.В. Плотто и ныне хранится в фондах Российского государственного архива военно-морского флота{9}.

8 отличие от советских историков, представители военно-морской эмиграции в своих работах обыкновенно не демонстрировали стремления к чрезмерно критическому анализу боевого прошлого Российского Императорского флота. Такой подход, естественно, распространялся и на период Первой мировой войны, в которой принимало непосредственное участие подавляющее большинство оказавшихся за рубежом адмиралов и флотских офицеров. Тем не менее, признание того, что Российский флот «с честью выдержал экзамен Великой войны»{10}, вовсе не исключало появления в эмигрантской литературе и периодике аргументированных суждений о недостатках в подготовке и применении флота в 1914-1917 гг. Правда, ответственность за эти просчеты бывшие морские офицеры возлагали, как правило, на высшее государственное руководство и верховное командование, не сумевшее должным образом управлять подчиненными ему морскими силами.

Среди германских исследований истории военных действий в Черном море центральное место занимает труд отставного контр-адмирала Германа Лорея «Die Krieg in den Türkischen Gewassern. Die Mittekmeer-division» («Война в турецких водах. Средиземноморская дивизия»), опубликованный в 1928 г. в числе работ известного 22-томного цикла «Das Marine-Archiv-Werk: Der Krieg zur See 1914-1918» и выдержавший несколько изданий на русском языке под названием «Операции германо-турецких морских сил в 1914-1918 гг.». Результаты научных изысканий Г. Лорея, принимавшего непосредственное участие в боевых действиях в Черном море (в 1915-1917 гг. автор командовал линейными кораблями «Барбаросс Хайредцин», затем «Торгуд Рейс»), позволяют составить достаточно полное представление о работе немцев в турецком флоте накануне мировой войны, о подготовке и проведении набеговой операции, открывшей военные действия против России.

Материалы Г. Лорея были существенно дополнены и отчасти уточнены в целом ряде современных зарубежных исследований. В 1995 г. известным германским историком Б. Лангензипеном и его турецким коллегой А. Гёлёрузом была выпущена в свет ретроспективная работа «The Ottoman Steam Navy 1828-1923» («Оттоманский паровой военный флот 1828-1923»), содержащая, в частности, подробную хронику интересующих нас событий. Немецкие исследователи Б. Лангензипен, Д. Ноттельман и И. Крюсман в 1999 г. опубликовали книгу «Halbmond und Kaiseradler: Goeben und Breslau am Bosporus 1914-1918» («Полумесяц и Орел: «Гебен» и «Бреслау» в Босфоре 1914-1918»). Введя в оборот целый ряд документов из германских, турецких и английских архивов, а также иных уникальных источников (главным образом, личного происхождения), авторы конкретизировали многие детали обстановки, сложившейся в черноморском регионе в преддверии вооруженного выступления Османской империи.

Кратко характеризуя источниковую базу настоящего исследования, заметим, что ее основу составили документы из фондов Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ), Российского государственного архива военно-морского флота (РГАВМФ), Российского государственного военно-исторического архива (РГВИА), Архива внешней политики Российской империи (АВПРИ) и других документальных коллекций. Наиболее репрезентативными в контексте нашей темы являются планирующие, директивные и отчетно-информационные боевые документы Военно-морского управления при Верховном главнокомандующем, Морского министерства (главным образом, Морского генерального штаба), штаба флота Черного моря и его основных соединений, а также переписка морских органов управления с Министерством иностранных дел и штабами взаимодействующих объединений сухопутных войск (в нашем случае — 7-й и Кавказской армий).

К сожалению, по сию пору в нашей стране не издано ни одного специализированного сборника «морских» документов периода Первой мировой войны (исключение составляют документальные сборники по истории революционного движения в недрах царского флота). Тем ценнее публикации отдельных «флотских» документов или их небольших тематических подборок, увидевшие свет в сборниках общеполитического характера, а также в некоторых отечественных и эмигрантских периодических изданиях. Некоторые чрезвычайно значимые сведения, существенно дополняющие наши представления о подготовке войны на Черноморском театре, содержатся в опубликованных дипломатических документах{11}. Примером может служить изданный в конце 1914 г. сборник материалов об отношениях России и Османской империи в преддверии военных действий — так называемая Вторая оранжевая книга{12}. Мнение видного советского историографа К.Б. Виноградова, который назвал подобные издания «книгами лжи» и полагал, что «такие подборки не могут быть использованы в качестве источника»{13}, представляется нам излишне категоричным. В частности, документы «оранжевой книги» в значительной мере иллюстрируют процесс эскалации военно-политической обстановки на черноморских рубежах России и, что особенно важно в контексте настоящего исследования, полностью разоблачают вздорные измышления турецкой и германской пропаганды о якобы имевшей место провокации русского флота, повлекшей за собой нападение германо-турецких военно-морских сил на российские порты 16 (29) октября 1914 г.

Исключительный научный интерес представляет новейшее достижение наших немецких коллег — четырехтомный документальный сборник «Die deutsche Seekriegsleitung im Ersten Weltkrieg» («Германское военно-морское командование в Первой мировой войне»), выпущенный Бундесархивом в 1999-2004 гг. Издание включает весьма содержательную подборку документов кайзера Вильгельма II, начальника его морского кабинета адмирала Г. фон Мюллера, начальников адмирал-штаба адмиралов Г. фон Поля, Г. Бахмана и X. фон Хольцендорфа, статс-секретарей имперского морского управления (морских министров) гросс-адмирала А. фон Тирпица и адмирала Э. фон Капелле, а также командира Средиземноморской дивизии контр-адмирала В. Сушона и германского посла в Константинополе Г. фон Вангенхайма. Эти материалы проливают свет на весьма важные политические и военные аспекты событий августа-сентября 1914 г., ранее остававшиеся на периферии исследований истории Первой мировой войны.

Многие подробности событий лета и осени 1914 г., не запечатленные в официальных служебных бумагах, изложены на страницах воспоминаний адмиралов и офицеров, участвовавших в Первой мировой войне. Несомненную ценность представляют произведения ветеранов Великой войны Б.П. Апрелева{14}, В.В. Безуара{15}, А.Д. Бубнова{16}, А.П. Лукина{17}, Н.А. Монастырева{18}, М.М. Четверухина{19}. Нельзя не упомянуть и о зарубежной мемуарной литературе — воспоминаниях и дневниках А. фон Тирпица, Джемаль-паши, В. Сушона, А. фон Хопмана, И. Помянковски, Т. Брауна, Р. Фирле, А. Байтина, Г. Коопа и других участников или очевидцев «странной войны» в Черном море. Безусловно, авторы этих и других подобных сочинений преследовали различные цели и, вероятно, не всегда были до конца откровенны, что, однако, не умаляет научной ценности упомянутых текстов как непосредственных свидетельств одной из самых драматических страниц всемирной истории.

В предлагаемой вниманию читателя работе предпринята попытка воссоздать целостную картину событий, непосредственно предшествовавших началу военных действий в Черном море, и нападения германо-турецкого флота на российские порты 16 (29) октября 1914 г., вовлекшего Турцию в войну с Россией и ее союзниками. Мы постарались, опираясь на широкий круг доступных ныне отечественных и зарубежных источников и отойдя от идеологических клише, осветить принимаемые противниками решения и оценить их последствия.

* * *

Автор выражает глубокую благодарность Д.М. Воробьеву, А.С. Гутану, К.Л. Кулагину, С.А. Липатову, Д.Г. Мартиросяну и А.А. Савиновой за помощь в подготовке рукописи и иллюстраций.

Глава 1.

Российские планы войны на Черноморском театре в 1906-1914 гг.

Прежде чем приступить к освещению эволюции российских планов войны на Черном море накануне 1914 г., попытаемся сформулировать факторы, определившие направленность стратегического планирования на «южном театре» после Русско-японской войны 1904-1905 гг.

Первым из них следует, по-видимому, полагать явно обозначившееся снижение значимости «проблемы черноморских проливов», которая на рубеже XIX-XX вв. утратила статус приоритетной общегосударственной военно-политической задачи, каковой она являлась на протяжении последней четверти XIX столетия.

Во-вторых, признание Германии главным вероятным противником, предопределившее выбор Балтийского моря как главного театра военных действий отечественного военно-морского флота и, как следствие, снижение внимания государственного и военно-морского руководства к Черноморскому театру.

В-третьих, сохранение русским Черноморским флотом, который в недавней войне с Японией не понес потерь в корабельном составе, превосходства в силах над всеми сопредельными державами, достигнутого в царствование Александра III. Среди черноморских государств лишь Османская империя располагала сколь-нибудь значимым военно-морским потенциалом, но и ее морские силы безоговорочно уступали русскому Черноморскому флоту. К исходу 1905 г. командующий турецким флотом Хасан Рами-паша располагал единственным сравнительно современным броненосцем, двумя новыми крейсерами, 17 миноносцами (из них лишь семь водоизмещением более 100 тонн) и 16 мореходными канонерскими лодками. Кроме того, в составе оттоманского флота числилось 16 совершенно устаревших броненосных кораблей и паровых корветов, построенных в 70-80-х годах XIX столетия{20}. Российский же Черноморский флот (главный командир флота и портов — вице-адмирал Г.П. Чухнин) насчитывал в это время восемь эскадренных броненосцев, два крейсера, три минных крейсера, 36 миноносцев (из них девять больших), шесть мореходных канонерских лодок{21}.

Линейный корабли и миноносцы морских сил Черного моря в походе. На переднем плане — линкор «Ростислав»

Уверенность в том, что «разложение Турции представляется только вопросом времени»{22}, нашла свое отражение в Программе развития и реформ морских вооруженных сил России (октябрь 1906 г.) — первом концептуальном документе, который был подготовлен только что созданным Морским генеральным штабом. Согласно Программе Черноморский флот «по приведении его в порядок будет представлять достаточную силу, и в ближайшем будущем не потребуется его усиление»{23}.

Существовала, правда, гипотетическая возможность наращивания неприятельских сил путем ввода в Черное море корабельной группировки австро-венгерского флота, и эта возможность учитывалась российским командованием вплоть до начала военных действий между Россией и Турцией в октябре 1914 г.{24}. Однако подобные действия затруднялась географической конфигурацией театра, облегчавшей русскому флоту блокирование единственного входа в Черное море — пролива Босфор.

Наконец, в-четвертых, провал нескольких попыток российской дипломатии добиться пересмотра международно-правового статуса проливов, регламентированного Парижским трактатом 1856 г. и Лондонской конвенцией 1871 г. В результате Россия не могла усилить свой Черноморский флот иначе, как сооружением кораблей на отечественных верфях, в то время как Турция имела возможность заказывать или покупать готовые корабли за границей{25}. При этом российское командование отдавало себе отчет в том, что темпы строительства кораблей на российских верфях были существенно ниже, чем на заводах Англии или Германии (для линкора-дредноута — в среднем четыре года против двух){26}.

Все эти обстоятельства нашли свое отражение как в постановке задач Черноморскому флоту[3], так и в определении форм и способов его действий.

Впервые после Русско-японской войны взгляды высшего военного и военно-морского руководства империи на роль и место Черноморского флота в будущей войне были сформулированы в журнале совместного совещания начальников генеральных штабов генерал-лейтенанта Ф.Ф. Палицына и капитана I ранга Л.А. Брусилова от 15 (28) декабря 1906 г. и их совместном всеподданнейшем докладе от 9 (22) января 1907 г.: «Обеспечение господства на водах Черного моря требует, чтобы флот был могущественным и характера активного, дабы быть в состоянии исполнить важнейшую в судьбе России задачу — открыть и обеспечить за нею проливы»{27}.

Эти соображения получили развитие в «стратегических основаниях» для составления плана войны 1907 г.: перед Черноморским флотом ставилась цель создания и поддержания устойчивого благоприятного оперативного режима на театре — «возможно дольше сохранить обладание морем». Для ее достижения предполагалось решить две основные задачи: овладеть проливами или, во всяком случае, не допустить проход в Черное море морских сил враждебных государств. В обоих случаях основным силам флота следовало развернуться в предпроливную зону для разрушения укреплений противника, высадки десанта с последующей поддержкой его действий на берегу или для блокирования пролива путем постановки минного заграждения в Верхнем Босфоре и защиты его от траления{28}.

Однако уже в том же году, несмотря на сохранение десантной операции в числе возможных задач флота, вопрос о «босфорской экспедиции», был, по существу, переведен в сугубо теоретическую плоскость. Об этом, в частности, свидетельствует высочайшее повеление об упразднении особого артиллерийского экспедиционного запаса и крепостного артиллерийского батальона, сформированных в рамках начавшейся в 1881 г. заблаговременной подготовки к десантной операции{29}.

Очевидно, именно из-за фактического отказа от идеи овладения проливами соответствующая задача морским силам Черного моря в плане 1908 г. формулировалась предельно осторожно: «оказать в случае надобности содействие возможной десантной экспедиции». В остальном цель действий («сохранить обладание морем») и задачи («постараться уничтожить турецкий флот, если таковой войдет в Черное море, или же блокировать пролив с севера») флота принципиальных изменений не претерпели. Отметим, что с этого времени именно на «блокирование Босфора при широком использовании мин заграждения» были целеустремленны флотские маневры морских сил Черного моря{30}.

Между тем реальная способность Черноморского флота решить перечисленные задачи весьма скептически оценивалась военным и военно-морским руководством страны. В частности, на совещании, проведенном председателем Совета министров П.А. Столыпиным 21 января (3 февраля) 1908 г. для выработки мер «на случай осложнений в Малой Азии», морской министр адмирал И.М. Диков констатировал: «Черноморский флот в настоящее время не готов к военным действиям и для сего потребовалось бы пополнить его личный состав и число подводных лодок, а главное запасы угля, снарядов артиллерийских и мин заграждения, без которых действия против Босфора, если турецкий флот увеличится покупкой новых судов, невозможно»{31}. Состоявшееся неделю спустя заседание Совета государственной обороны подтвердило неудовлетворительное состояние вооруженных сил и рекомендовало «избегать принятия таких агрессивных действий, которые могут вызвать политические осложнения»{32}.

При обсуждении возможных военных мер для разрешения «боснийского кризиса» 21 июля (3 августа) того же года морской министр сообщил о готовности отправить в Средиземное море два линкора и два крейсера Балтийского флота, однако возможность занятия Верхнего Босфора представлялась И.М. Дикову вопросом неопределенного будущего{33}.

Событием, весьма серьезно повлиявшим на направленность оперативного планирования на Черноморском театре, стал состоявшийся в 1908 г. приход к власти в Османской империи «младотурок», верхушка которых явно тяготела к Центральным державам и, что особенно важно в контексте настоящего исследования, обнаружила намерения к значительному усилению своих военно-морских сил. Прогерманская ориентация новых турецких властей заставила российский Морской генеральный штаб приступить к разработке плана войны на Черном море на более продолжительный срок с учетом возможных изменений внешнеполитической ситуации. В этой связи было признано целесообразным безотлагательно составить два варианта «плана операций»: против турецкого флота и против флотов коалиции враждебных государств. План применения 1908 г. был оставлен в силе как вариант на случай войны с одной Турцией. Составленный же особый План войны на Черном море России с западной коалицией на 1909-1913 гг., предусматривавший возможность образования враждебного России военного союза в составе Германии, Австро-Венгрии, Румынии и Турции, ставил перед Черноморским флотом цель «временного сохранения обладания Черным морем для прикрытия беспрепятственного производства мобилизации нашими войсками и отправления их на главный театр, на что потребно около 19 дней»{34}. В последующем флоту надлежало пресечь попытки военно-морских сил противника проникнуть в северо-западный район Черного моря и в Азовское море.

Турецкий линейный корабль «Торгуд Рейс»

С оперативной точки зрения документ интересен прежде всего тем, что предусматривал комплексное применение надводных (ударных и минно-заградительных) сил, подводных лодок, а также «воздухоплавательного парка» — дирижаблей, на которые предполагалось возложить разведывательное обеспечение развернутой к Босфору корабельной группировки. Причем подводные лодки планировалось использовать не только в предпроливной зоне, но и в глубине пролива (в районе залива Золотой Рог) и даже в Мраморном море. Это обстоятельство заставляет усомниться в корректности установившейся точки зрения, согласно которой накануне Первой мировой войны подводные лодки рассматривались только как средство позиционной обороны и ближней разведки{35}.

Замысел российского командования предусматривал сосредоточение главных сил флота к устью пролива не позднее чем через 36 часов с момента получения приказа о выходе в море; постановку минного заграждения в Босфоре предполагалось начать с получением сведений о появлении неприятельского флота в Дарданеллах и провести в три очереди. Первую очередь (400 мин в восемь линий) предстояло поставить с эскадренных миноносцев по возможности в глубине пролива или с поплавками с расчетом на снос их в пролив течением. Постановка мин второй очереди между мысами Юм-Бурну и Румели-Бурну (900 мин в три линии) возлагалась на крейсера и эсминцы. Тысячу мин в три линии третьей очереди должны были выставить пароходы и транспорты на внешнем босфорском рейде в 5-20 кабельтовых от входа в пролив.

При попытке противника прорвать блокаду Черноморскому флоту следовало дать бой на заранее подготовленной в предпроливной зоне минной позиции и в случае успеха возобновить блокирующие действия с опорой на маневренные пункты базирования, созданные на прилегающих рейдах (Кефкен, Инада и др.). Если же бой не даст желаемых результатов, считалось целесообразным отойти к своим берегам для пресечения попыток прорыва неприятельских сил в северо-западный район Черного моря и в Азовское море. Для нейтрализации угрозы со стороны румынского флота предполагалось сосредоточить резервные корабельные силы, включая часть подводных лодок, к устьям Дуная и выставить 300 мин у Супины и Констанцы.

Эсминцы «Лейтенант Задаренный», «Капитан Сакен» и плавмастерская «Кронштадт» в Севастополе

Очевидно, что слабым местом плана 1909-1913 гг. являлся чрезмерно оптимистический расчет на своевременное упреждение противника. Рискованной была и постановка столь крупного заграждения — 2300 мин — в зоне досягаемости турецких береговых батарей. Кроме того, трудно полагать оправданным расчет на возможность базирования флота в неприятельских водах в течение оперативно значимого промежутка времени без надлежащего тылового и технического обеспечения столь значительных сил соответствующей группировкой плавучего тыла.

Укрепление морских сил эвентуального противника потребовало пересмотра взглядов на задачи Черноморского флота в будущей войне, заставив российское военное руководство умерить свои наступательные амбиции. В 1911 г. на особом совещании в Одессе, рассматривавшем вопрос о подготовке к высадке морского десанта в район Босфора в связи с напряженной обстановкой на Балканах, командование флота признало, что господство на море «недостижимо для Черноморского флота при его современном состоянии даже в том случае, если противником нашим явится одна Турция. Флот не может гарантировать обладание морем даже в течение 12 суток, так как превосходство его над турецким флотом весьма незначительно»{36}. К подобным выводам пришло и состоявшееся в том же году совещание в Главном управлении Генерального штаба с участием представителей Генмора: «Десантная экспедиция к Босфору при современном соотношении морских сил наших и турецких невыполнима»{37}. Это обстоятельство, по-видимому, вполне осознавали и у Певческого моста. В июле 1911 г. советник Министерства иностранных дел А.А. Гире, предлагавший отказаться от отстаивания принципа закрытия проливов и инициировать их нейтрализацию, писал, что до «занятия и укрепления нами Верхнего Босфора» дело дойдет не скоро{38}.

Между тем перспективы пополнения турецкого флота линкорами английской постройки, первый из которых должен был вступить в строй двумя годами головного российского черноморского дредноута, придавали ситуации на Черном море угрожающий для России характер. В январе 1914 г. морской министр генерал-адъютант адмирал И.К. Григорович, расписавшись в бессилии своего ведомства «соответственно ответить» на рост османских морских вооружений, просил министра иностранных дел С.Д. Сазонова «дипломатическими путями добиться задержки их (двух строящихся для Турции линкоров. — Д. К.) в Англии при заводах по крайней мере на год, то есть с расчетом, что они появятся в Константинополе не ранее осени 1915 года»{39}. Через два месяца С.Д. Сазонов, адресуясь к послу в Лондоне А.К. Бенкендорфу с поручением выяснить возможность конфискации или хотя бы задержки английским правительством турецких кораблей, указывал на опасность «нарушения равновесия морских сил на Черном море, которое могло бы оказаться у Турции относительно нашего флота»{40}.

В 1912 г. Морским генеральным штабом были разработаны основания для составления нового плана войны с Турцией, в которых учитывалось усиление ее флота. Исходя из оценки изменившейся обстановки Генмор посчитал блокаду Босфора, которая красной нитью проходила через все оперативные планы Черноморского флота в предшествующие годы, невозможной и предложил ограничиться эпизодическими действиями корабельных сил в предпроливной зоне. «Эта операция (блокада пролива. — Д. К.) не по силам нашему флоту, потому что наша база Севастополь слишком удалена от Босфора и флот больше проводил бы времени на переходах от места блокады к порту для погрузки угля, чем нес бы блокадную службу. Кроме того, наш флот не имеет достаточного преимущества в силах, чтобы рисковать боем с германо-турецким в непосредственной близости от его порта, то есть при обстоятельствах, явно благоприятствующих неприятелю», — писал в январе 1915 г. Д.В. Ненюков, состоявший перед войной помощником начальника Морского генерального штаба{41}.

Таким образом, впервые с 1881 г. вопрос о «десантной экспедиции» к Босфору был вовсе снят с повестки дня, причем по причинам не только оперативно-стратегическим, но и сугубо техническим. Осенью 1912 г. возникла реальная угроза захвата Константинополя болгарскими войсками, и новому морскому министру адмиралу И.К. Григоровичу было высочайше предписано быть готовым к высадке пятитысячного десанта для защиты христианского населения в случае анархии в турецкой столице. Выяснилось, однако, что Черноморский флот не располагает количеством транспортов, потребным для перевозки даже столь незначительного воинского формирования{42}. 14 (27) марта 1913 г., когда С.Д. Сазонов вновь возбудил вопрос о «посылке отряда» в связи с успехами болгар во Фракии, командующий морскими силами Черного моря вице-адмирал А.А. Эбергард доложил: «Надлежит иметь в виду, что в указанном случае я могу двинуть лишь 750 человек на транспорте «Кронштадт». Через две недели начальник Морского генерального штаба вице-адмирал светлейший князь А.А. Ливен сообщил, что флот способен перевести в Константинополь 2 тыс. человек и еще 3 тыс. через пять — шесть дней{43}. И это притом, что минимальный состав только первого эшелона «босфорского» десанта оценивался в один армейский корпус трехдивизионного состава численностью около 40 тыс. человек{44}.

Адмирал А.А. Эбергард — командующий морскими силами (1911-1914) и флотом (1914-1916) Черного моря

Несмотря на это, замысел Генмора, предоставлявший неприятелю возможность беспрепятственного ввода своего флота в Черное море и предполагавший «переход в наступление» только в случае «ослабления флота противника миноносцами, подводными лодками и минами заграждения»{45}, не встретил поддержки со стороны А.А. Эбергарда[4]. Последний настаивал на идее «закупорки» Босфора минами и блокировании пролива корабельными силами. Принципиальный спор между Генмором и черноморским командованием по поводу основной идеи «плана операций» так и не был разрешен до начала военных действий{46}.

Весьма вероятно, что трансформация позиции Морского генерального штаба в «босфорском вопросе» была обусловлена и обстоятельством субъективного характера — смертью первого начальника Генмора вице-адмирала Л.А. Брусилова. Лев Алексеевич в 1889 г. планировался к назначению на проектируемою должность морского агента в Турции{47}, в 1890-х годах состоял адъютантом главного командира Черноморского флота и портов Черного и Каспийского морей вице — адмирала Н.В. Копытова, лично занимался изучением прибосфорско — го района, стоял у истоков подготовки десантной экспедиции и являлся генерального штаба вице-адмирал одним их наиболее последовательных апологетов идеи овладения Черноморскими проливами.

Первый начальник Морского генерального штаба Л.А. Брусилов

Проект оперативного плана на 1914 г., разработанный оперативной частью штаба морских сил Черного моря во главе со старшим лейтенантом И.А. Кононовым и утвержденный адмиралом А.А. Эбергардом 15 (28) декабря 1913 г., исходил из предположения, что война будет наступательной со стороны Турции и оборонительной для России при нейтралитете Румынии и Болгарии, во всяком случае на начальном этапе войны. Командование флота предполагало, что превосходящие турецкие морские силы для обеспечения действий своих сухопутных войск на Кавказе попытаются предварительно нанести поражение русскому флоту или заблокировать его в Севастополе. Поэтому А.А. Эбергард видел свою задачу в «борьбе за господство на море», для чего предполагал всеми вверенными силами «занять выгодную позицию для боя вблизи своей главной базы и на этой позиции дать решительный бой»{48}. Замысел командующего морскими силами предусматривал совместное применение разнородных сил, поэтому удаление позиции от Севастополя определялось возможностью использования подводных лодок, гидроавиации и старых маломореходных миноносцев. Постановки минных заграждений у Одессы, на подходах к Керченскому проливу и у Босфора оценивались как «вспомогательные операции», не имеющие решающего значения. Постановка заграждения в предпроливной зоне должна была по возможности иметь упреждающий характер, то есть выполняться до выхода в Черное море главных сил неприятеля. Это заграждение, по мнению командования флота, должно было в дальнейшем затруднить неприятельское грузовое судоходство, а в случае успешного для русских боя у Севастополя препятствовать возвращению турецкого флота в Босфор.

Очевидно, что суждения о политической обстановке, положенные командованием морских сил Черного моря в основу «плана операций» на 1914 г., совершенно не соответствовали реальному положению дел. Это относится прежде всего к основному постулату документа, согласно которому «Россия, не усилив своей армии параллельно с усилением в 1913 году германской и австрийской армий, не имея на Черном море ни сильного флота, ни достаточных средств для перевозки крупного десанта, также боясь внутренних потрясений, сама войны не начнет (выделено мной — Д. К.)»{49}. Эти «ошибочные, но логичные» рассуждения стали следствием неспособности высшего государственного руководства ориентировать военное и военно-морское командование в своих внешнеполитических приоритетах, иными словами — «поразительного несоответствия политики и стратегии»{50}.

При рассмотрении оперативной сущности документа обращает на себя внимание то обстоятельство, что сформулированной в нем цели действий флота — завоеванию господства на море — не соответствовал замысел, предусматривавший не активные действия по поиску и поражению неприятельских сил, а ожидание турецкого флота на позиции вблизи своей главной базы. При этом других вариантов решения разработано не было, хотя идея о непреклонной решимости противника «наступать к Севастополю» и дать сражение в невыгодных для него условиях являлась явно предвзятой.

Наконец, «план операций» не предусматривал никакого взаимодействия с действующими на Кавказе сухопутными войсками, не планировалось выделение сил и средств для обороны побережья вне районов базирования сил флота, в чем, прочем, следует упрекать не столько командование флота, сколько высшее военное руководство империи. Весьма показательна в этом смысле выдержка из телеграммы командующего флотом наместнику на Кавказе графу И.И. Воронцову-Дашкову от 8 (21) сентября 1914 г.: «Сожалею о скудости средств флота, которому до войны никаких требований не ставилось, почему теперь приходится уделять из средств, назначенных для других целей»{51}.

Вице-адмирал светлейший князь А. А. Ливен, возглавлявший Морской генеральный штаб в 1911 — 1914 гг.

Не удалось создать условий и для организации эффективного взаимодействия с военно-морскими силами союзных держав, сосредоточенными в Средиземном море. После подписания 3(16) июля 1912 г. русско-французской морс кой конвенции{52} российский МГШ приступил к обмену информацией с морским генштабом Франции, в зону ответственности которой входило, по соглашению с англичанами, Средиземное море. Результатом совещаний светлейшего князя А.А. Ливена с его французским коллегой вице-адмиралом К. Обером стало взаимное признание необходимости заблаговременной подготовки к координации действий союзных флотов путем «непосредственных сношений» морских генеральных штабов, включая ежегодные встречи их начальников, систематический обмен сведениями и даже согласование оперативно-стратегических планов; механизм этих контактов регулировался специальным соглашением.

Тем не менее сотрудничество российских и французских морских генштабов, как и в целом подписание конвенции 1912 г., существенных результатов не принесли. Так, председатель Совета министров В.Н. Коковцов, ознакомившись с протоколом первого обмена «стратегическими взглядами», счел необходимым отметить, что «изложение это страдает в некоторых своих частях недостаточной определенностью и может при известных условиях дать повод к различному пониманию»{53}. Премьер находил желательным, чтобы «последующий обмен мыслей имел своим предметов более точное изложение как состоявшихся постановлений, так и последующего их развития». Однако и в дальнейшем прикладное «военное» значение этих контактов оставалось весьма ограниченным. Показательно, что во время посещения Франции группой морских офицеров во главе с вице-адмиралом А.И. Русиным[5] в июне 1914 г. «вопросов стратегического характера ни с той, ни с другой стороны почти не имелось; нас взаимно интересовали, главным образом, тактически-организационные принципы наших флотов и их технические особенности»{54}.

Правда, на состоявшемся в 1912 г. совещании начальников морских генеральных штабов французы взяли на себя обязательство в случае войны воспрепятствовать прорыву в Дарданеллы австрийских и итальянских морских сил. Однако, как было показано выше, на содержание нашего оперативного планирования на Черноморском театре обещания союзников сколь-нибудь существенного влияния не оказали. По существу, Черноморский флот, подобно Балтийскому, полагался лишь на собственные силы.

Оперативный план, подготовленный штабом морских сил Черного моря, не был утвержден морским министром, однако другого оперативного плана Генмор не разработал. В итоге к лету 1914 г. план применения Черноморского флота фактически не существовал, отсутствовали и единые взгляды на ведение войны на этом театре. Как следствие, флоту не были поставлены конкретные задачи на случай начала военных действий. «Это, с одной стороны, развязывало руки… Эбергарду, а с другой — характеризовало отсутствие вполне сложившихся идей в самом [Морском] генеральном штабе. Черноморскому флоту была поставлена условная задача и не дано определенного указания для составления плана кампании», — замечает по этому поводу выдающийся советский военно-морской историк и теоретик М.А. Петров{55}.

* * *

Итак, в ходе оперативного планирования на Черноморском театре в 1906-1914 гг. при сохранении неизменной цели действий, заключавшейся в завоевании и удержании господства на театре, способы ее достижения претерпели принципиальные изменения. В первые годы после окончания войны с Японией для обеспечения благоприятного оперативного режима предполагалось воспрепятствовать проникновению в Черное море неприятельского флота, будь то турецкого или коалиционного, путем захвата проливов или блокады Босфора. При этом наступательные действия в предпроливной зоне характеризовались Морским генеральным штабом (во всяком случае, влиятельной группой операторов — сторонников «похода на Константинополь» — М.И. Каськовым, Е.Н. Квашниным-Самариным, А.В. Немитцем и др.) как «главная» и «единственная» операция и «природная задача» Черноморского флота. В последние же предвоенные годы изменение соотношения морских сил не в пользу России привело к преобладанию точки зрения о «недействительности операции закупорки Босфора»{56}. В результате, как писал А.Н. Щеглов, «ясная историческая цель начала все более тускнеть и наконец вовсе поблекла»{57}. Суть замысла «плана операций» эволюционировала от стремления упредить флот противника, то есть пресечь его вход в Черное море, к идее нанесения неприятелю поражения в эскадренном сражении на позиции вблизи Севастополя.

Черноморская эскадра в море. В кильватер линкору «Евстафий» идет однотипный «Иоанн Златоуст»

Отметим, что наши выводы вполне корреспондируются с периодизацией предвоенной «политики России в проливах», предложенной профессором К.Ф. Шацилло. Последний выделяет три «ясно заметных этапа» российской политики в «Босфорском вопросе». Первый этап (конец 1907 г. — весна 1909 г.) характеризовался активизацией политики Санкт-Петербурга, обусловленной главным образом соглашением с Англией, заключенным летом 1907 г. Основным содержанием второго этапа (апрель 1909 г. — конец 1911 г.) стал отказ от активной политики в Балканском регионе. Наконец, на третьем этапе обозначилась тенденция возвращения к силовой политике в отношении Турции, однако изменение режима проливов откладывалось на сравнительно отдаленное будущее (1917-1919 гг.) и мыслилось уже не как военное или политическое единоборство с Османской империей, а как один из актов общеевропейской войны{58}.

Безусловным положительным достижением российского Морского ведомства следует полагать почти ежегодную корректировку планов применения флота с учетом изменений военно-политической обстановки в регионе, что придавало оперативному планированию известную гибкость. Серьезнейшим же недостатком в деятельности Морского генерального штаба стало отсутствие к началу военных действий утвержденного оперативного плана Черноморского флота, что поставило его командование в весьма затруднительное положение.

Особого внимания заслуживают последствия снятия с повестки дня вопроса о проведении десантной операции в районе Босфора, которое было, по существу, окончательно оформлено решением особого совещания, созванного по инициативе министра иностранных дел 8 (21) февраля 1914 г.{59}. На наш взгляд, «сухой остаток» состоявшихся на совещании прений аккумулирован в словах помощника начальника Морского генерального штаба капитана I ранга Д.В. Ненюкова: «Самая возможность десантной операции отпадает, пока наши морские силы не приобретут перевеса».

Оставив в стороне общеполитические, культурно-религиозные и иные аспекты проблемы «возвращения креста на Святую Софию», отметим важное обстоятельство военно-экономического характера. Отказ от планов овладения проливами в случае войны с Турцией неизбежно вел к прекращению российских экономических перевозок через Босфор и Дарданеллы, которые имели колоссальное хозяйственное значение. Накануне войны через Черное и Азовское моря осуществлялось 44,1% внешнеэкономического оборота страны, причем особенно велика была роль южных морей в российском экспорте, так как именно причерноморские губернии являлись основными производителями зерна и муки — главной экспортной статьи. Не следует приуменьшать роль этого торгового пути и для российской добывающей промышленности — Донецкого каменноугольного бассейна, Кавказского нефтепромышленного и рудоносного районов{60}. Достаточно сказать, что в 1913 г. через порты Черного и Азовского морей было вывезено товаров на 630,4 млн. руб., что составило 56,5% российского экспорта{61}. Зависимость экономики России от бесперебойного мореплавания через Босфор и Дарданеллы была наглядно продемонстрирована во время итало-турецкой войны 1911-1912 гг. и Балканских войн 1912-1913 гг., когда проливы временно закрывались Портой. Это, как выразился капитан I ранга А.Н. Щеглов, состоявший в то время морским агентом в Турции, «подняло вопль по всей России»{62}. По подсчетам российского Министерства финансов, паралич хлебной торговли наносил стране ежемесячные убытки в размере около 30 млн. руб.{63}.

Кстати, закрытие проливов создавало множество проблем и для союзников России. В годы мировой войны, лишившись основного источника снабжения зерном, государства Антанты вынуждены были импортировать его главным образом из США и Аргентины, что, естественно, многократно увеличивало протяженность экономических коммуникационных линий и делало их весьма уязвимыми от воздействия неприятельских военно-морских сил. Последнее обстоятельство, по наблюдению германского историка Э. Хайделя, стало «существенной поддержкой для подводной войны»{64}. Наконец, с закрытием проливной зоны Россия лишалась наиболее удобного пути получения военных материалов от союзников.

Несмотря на очевидные последствия такого положения, весьма опасные с точки зрения обеспечения экономической безопасности государства и поддержания его способности вести войну, важность этой проблемы не была в полной мере осознана высшим государственным и военным руководством. «Задача завладения Босфором для обеспечения наших морских сообщений через проливы (выделено мной. — Д. К.) ни правительством, ни Главным управлением Генерального штаба нашему Морскому ведомству ни в какой форме перед войной и не ставилась», — свидетельствует А.Д. Бубнов{65}. В самом же Морском генеральном штабе полагали возможным перевести вопрос о захвате проливов в практическую плоскость в лучшем случае к 1918-1919 гг.{66}.

Важно иметь в виду и то, что отказ от проведения каких-либо заблаговременных (в мирное время) подготовительных мероприятий к десантной «экспедиции» привел к тому, что в ходе войны, когда идея проведения операции была вновь поставлена на повестку дня, многие проблемы организационного, технического и иного характера приняли весьма серьезный, а в некоторых случаях неразрешимый характер.

Глава 2.

Оттоманский флот на пороге мировой войны

С началом Первой мировой войны — 21 июля (3 августа) 1914 г. — турецкое правительство объявило о своем нейтралитете{67}, однако эта декларация имела не более чем формальный характер. Османская империя готовилась взяться за оружие и извлечь из разгорающегося общеевропейского военного конфликта свои выгоды — об этом говорили сведения, поступавшие с берегов Босфора в Россию как по разведывательным, так и дипломатическим каналам.

20 июля (2 августа) командующий флотом Черного моря адмирал А.А. Эбергард телеграфировал морскому министру генерал-адъютанту И.К. Григоровичу: «Из перехваченной радиограммы: Турция объявила полную мобилизацию и примкнула к нашим противникам. От посла ни слова. Прошу сообщить отзыв министерства иностранных дел»{68}. В тот же день великий визирь (глава Высокой Порты — оттоманского правительства) принц Сайд Халим-паша заверил российского посла в Константинополе М.Н. Гирса в том, что мобилизация ограничена сосредоточением войск во Фракии и на Босфоре, то есть направлена исключительно против «возможного движения» Болгарии. Однако турецкий сановник явно лукавил: вектор внешнеполитического движения Османской империи к этому времени вполне определился. В тот же день в резиденции великого визиря Сайд Халим-паша и германский посол в Турции барон Г. фон Вангенхайм в присутствии младотурецкого триумвирата (Энвер — Талаат — Джемаль) подписали тайное соглашение, обязывающее Порту объявить войну России, в случае если Петербург вмешается в австро-сербский конфликт и Германия выступит на стороне Австро-Венгрии{69}. Одновременно турецкий военный министр и по совместительству начальник генштаба Энвер-паша подписал конвенцию, по существу передающую оттоманскую армию под германское командование{70}. Поэтому последовавшее 23 июля (5 августа) обращение Энвера к российскому, а затем к великобританскому и французскому послам с предложением военного союза в обмен на гарантии возвращения Турции Западной Фракии и островов в Эгейском море было не более чем отвлекающим политическим маневром.

Энвер-паша, в годы Великой войны — военный министр и начальник генерального штаба турецкой армии

Для военно-политического руководства России прогерманская ориентация младотурецкой верхушки не являлась откровением. Еще в феврале 1912 г. в докладе на имя начальника Главного управления Генерального штаба (ГУГШ) генерала от кавалерии Я.К. Жилинского генерал-квартирмейстер ГУГШ генерал-лейтенант Ю.Н. Данилов указывал на то, что «Турция под давлением Германии может выступить… в числе наших активных противников»{71}. Как значилось в Записке о силах и вероятных планах наших западных противников, составленной в отделе генерал-квартирмейстера в апреле 1914 г., «в этом государстве, как известно, в настоящее время весьма сильно влияние Германии; работа последней вероятно приведет к тому, что в случае Европейской войны Турция будет на стороне Тройственного союза; и если Турция, по каким-либо причинам, не выступит активно, то, во всяком случае, державам этого союза будет обеспечен ее дружественный нейтралитет»{72}. Однако боеспособность сухопутной армии оттоманцев оценивалась с некоторым скептицизмом и руководством российского военного ведомства, и военным агентом в Турции генерал-майором М.Н. Леонтьевым, который неоднократно докладывал об «относительной слабости» войск султана; о «неготовности турецкой армии» доносил в Министерство иностранных дел и посол М.Н. Гире. Иное дело — османский флот, который буквально со дня на день должен был пополниться двумя новыми дредноутами английской постройки…

«Младотурецкая» революция 1908 г., свергнувшая феодально-теократический режим султана Абдул Хамида II, застала оттоманский флот в удручающем состоянии. Низложенный султан (по выражению лорда У. Гладстона — «убийца на троне») пренебрегал своими морскими силами, пришедшими за годы правления тирана в полный упадок. «Иттихадисты»[6] же видели в мощном флоте эффективный инструмент вывода Османской империи из-под полуколониальной зависимости от великих держав — главной цели своей революции. Поэтому в том же — 1908 г. — Порта приняла десятилетнюю программу строительства нового флота из шести линкоров, 12 эсминцев, восьми подводных лодок, минного транспорта, двух минных заградителей, учебного и госпитального судов и шести транспортов, не считая десяти канонерских лодок для Красного моря, плавучих доков для Константинополя и Басры и «устройства искрового телеграфа»{73}.

Турецкий линейный корабль «Барбаросс Хайреддин»

Эсминцы типа «Муавенет-И Миллийе», вошедшие в состав оттоманского флота в 1910 году

Линейный корабль «Евстафий»

Однако на первых порах туркам пришлось ограничиться покупкой в Германии старых, хотя и модернизированных в 1902-1904 гг. броненосцев «Вайссенбург» и «Курфюрст Фридрих Вильгельм» (1890 г. закладки, водоизмещение в полном грузу 10 670 тонн, вооружение — шесть 280-миллиметровых, по восемь 105-миллиметровых и 88-миллиметровых орудий, фактическая скорость — 10 узлов), которые в сентябре 1910 г. вошли в состав оттоманского флота под названиями «Торгуд Рейс» и «Барбаросс Хайреддин» соответственно. Около этого времени турецкий флот пополнился четырьмя новыми эсминцами типа «Муавенет-и Миллие» (765 тонн, по два 75-миллиметровых и 57-миллиметровых орудия,

три однотрубных торпедных аппарата, 26 узлов) — бывшими германскими «S165» — «S168», построенными в 1908-1910 гг. фирмой «Шихау» в Эльбинге. К началу мировой войны «шихауские» эскадренные миноносцы (в обиходе наши моряки называли их «милетами») являлись единственными сравнительно современными, хотя и довольно слабыми на фоне лучших представителей своего класса боевыми единицами флота султана. Шесть германских кораблей обошлись казне Османской империи в 25 млн. марок.

Впрочем, весной 1911 г. в состав русского Черноморского флота вошли линейные корабли «Иоанн Златоуст» и «Евстафий», которые, хотя и являлись устаревшими еще на стапелях «долгостроями» доцусимских времен, с лихвой компенсировали усиление флота Порты устаревшими германскими броненосцами и вернули российскому флоту превосходство в силах. В этих условиях младотурки сделали ставку на покупку за границей крупных кораблей новейших типов. Предпринятая Портой в том же году попытка приобрести за 44 млн. марок один из немецких «больших крейсеров»[7] — во время предварительного зондажа речь шла о «Блюхере», а затем о строящихся линейных крейсерах «Фон дер Танн», «Мольтке» или «Гебен» — успехом не увенчалась{74}. Не удалось Турции и перекупить у бразильцев строящиеся в Англии дредноуты «Минас Жерайс» и «Рио-де-Жанейро» — запрошенная фирмой «Армстронг» сумма оказалась неподъемной для бюджета Османской империи.

Тем не менее вскоре военно-морские амбиции младотурок начали, как казалось, претворяться в жизнь. Контракт на постройку первого линейного корабля дредноутного типа, названного «Мехмед Решад V» (еще на стапеле переименован в «Решадие»), был заключен Блистательной Портой с английской фирмой «Виккерс» 26 мая (8 июня) 1911 г., за два месяца до выдачи русским Морским ведомством наряда на строительство головного черноморского дредноута — будущего линкора «Императрица Мария». Потенциальный русский оппонент «Решадие» имел машины такой же мощности (26 500 л.с.) и, весьма вероятно, той же системы (заказывались тоже Виккерсу), почти равное водоизмещение (проектное нормальное «Марии» — 22 600 тонн, «Решадие» — 23 783 тонн) и одинаковую скорость (21 узел), однако существенно уступал турецкому кораблю в вооружении. Двенадцати 305-миллиметровым и двадцати 130-миллиметровым орудиям русского линкора турецкий «сверхдредноут»[8] мог противопоставить десять 343-миллиметровых и шестнадцать 152-миллиметровых орудий — «Решадие» весьма походил архитектурой и составом артиллерии на своих британских ровесников — корабли типа «Кинг Джорж V». На практике это означало превосходство в поражающей способности снарядов: английский 13,5-дюмовый снаряд весил 565,5 кг, а русский 12-дюймовый — 470 кг. Правда, за счет меньшего количества орудий вес бортового залпа главного калибра будущего турецкого линкора не столь существенно превосходил аналогичный показатель русского корабля — 5675 кг («Решадие») против 5640 кг («Императрица Мария»){75}. Но особенно опасным было то обстоятельство, что завод Виккерса обязался закончить корабль постройкой к апрелю 1913 г., то есть более чем двумя годами ранее готовности «Марии». Как не без оснований полагали в российском Морском генеральном штабе, «Турция старается получить господство в Черном море, основывая свой расчет на необорудованности русских заводов, плохой и медленной постройке судов русскими»{76}.

Схема наружного вида линейных кораблей «Решадие» и «Императрица Мария»

Через несколько месяцев после «Решадие» был заказан, на сей раз Армстронгу, второй однотипный дредноут — «Решад и Хамисс». Кроме того, имелись сведения о планах Германии передать Турции в случае войны линейный крейсер и один-два современных легких крейсера{77}. Из агентурных источников в Петербурге стало известно и о том, что турецкое морское министерство по настоянию главы британской военно-морской миссии адмирала Вильямса приступило к отбору и подготовке офицеров и команд для будущих дредноутов{78}. Однако войны с Италией, а затем с Балканским союзом истощили и без того не богатую казну султана, так что в 1912 г. Турции пришлось отказаться от второго линкора. А строительство «Решадие», прерванное с началом первой Балканской войны, было возобновлено в мае 1913 г. лишь благодаря великобританскому правительству, которое гарантировало Виккерсу покупку корабля английским адмиралтейством в случае отсутствия денег у оттоманцев.

После поражения в первой Балканской войне в Турции появилась новая, куда более скромная и реалистичная, программа военного кораблестроения — речь шла о двух 5500-тонных крейсерах, четырех эсминцах по 1000 тонн, двух подводных лодках и минном заградителе. Некоторые члены младотурецкой верхушки вновь обратили свои взоры к Германии, которая была не прочь продать два оставшихся броненосца типа «Бранденбург». Командование флота, однако, предпочитало ориентироваться на приобретение современных кораблей, и вскоре положение в черноморском регионе вновь приобрело весьма угрожающий для России характер.

В январе 1914 г. воинственные младотурки при посредстве Дрезден-Банка все же перекупили за 2 725 000 фунтов стерлингов линкор «Рио-де-Жанейро», строящийся на верфи Армстронга в Ньюкасле{79}. Корабль, получивший название «Султан Осман I», имел полные водоизмещение 27 500 тонн был оснащен главной энергетической установкой производства фирмы «Виккерс Лтд.» мощностью 34 000 л.с. (проектная скорость — 22 узла) и вооружен четырнадцатью 305-миллиметровыми и восемнадцатью 152-миллиметровыми орудиями. «Рио-де-Жанейро», заложенный в сентябре 1911 г., в январе 1913 г. был спущен на воду, однако через год проблемы политического и экономического характера заставили правительство Бразилии продать недостроенный линкор. Кстати, в борьбе за бразильский дредноут Порта одержала верх над греческим и итальянским правительствами во многом благодаря тому, что предоставило Армстронгу право строительства верфи на территории Турции и гарантировало ему дальнейшие контракты на постройку военных кораблей. Действительно, в мае 1914 г. британская фирма получила заказы на два крейсера-скаута и две подводные лодки, а два из четырех 1100-тонных эсминцев, переданных Армстрогном своим субподрядчикам, предполагалось строить в Турции. Кроме того, шесть эсминцев турки заказали во Франции, еще четыре — в Италии. «В настоящее время Россия утрачивает свое господство над Черным морем, которое переходит к Турции на несколько лет и из которого Турция не замедлит извлечь все происходящие отсюда политические и стратегические выводы», — констатировал в декабре 1913 г. морской агент в Константинополе А.Н. Щеглов{80}. Однако вопрос о том, смогла бы казна Османской империи оплатить эти корабли, так и не перешел в практическую плоскость — в августе 1914 г. контракты на постройку крейсеров, эсминцев и подводных лодок были аннулированы.

Джемаль-паша — морской министр Османской империи накануне и в начале Первой мировой войны

Буквально за неделю до начала мировой войны в Девонпорте англичане предъявили к испытаниям линкор «Султан Осман I», и турецкий морской министр Джемаль-паша принял решение в первых числах августа вывести флот в Средиземное море, намереваясь встретить новый линкор в районе Крита (Порта располагала сведениями о планах греков взорвать «Осман» в Гибралтаре или напасть на него всем своим флотом в водах Архипелага){81}. На борту «Султана Османа I» уже находились около 500 турецких моряков во главе с албаем (контр-адмиралом) Хусейном Рауфом — известным революционером-иттихадистом и героем Балканской войны 1912-1913 гг.[9], а в недалеком будущем — морским министром, сподвижником Мустафы Кемаля (Ататюрка) и главой анкарского правительства.

В сложной и динамичной обстановке, складывающейся в черноморском регионе в последних числах июля 1914 г., недопущение усиления оттоманского флота построенными в Англии линкорами стало, без преувеличения, одной из важнейших задач министерства у Певческого моста. «Я полагал бы… крайне желательным, чтобы Англия или Франция не допустили прихода сюда дредноута «Осман», — настаивал М.Н. Гире, адресуясь в Министерство иностранных дел 21 июля (3 августа){82}. Однако хлопоты дипломатов, энергично поддержанных Морским генеральным штабом, оказались, по-видимому, излишними. Британцы, и сами стремившиеся всемерно усилить свои морские силы перед лицом германского Флота открытого моря, приняли решение о конфискации турецких линкоров, пообещав Порте предоставить равноценную замену по окончании войны. Об этом в Петербурге с большим, надо полагать, облегчением узнали уже 22 июля (4 августа) от морского агента в Великобритании флигель-адъютанта капитана I ранга Н.А. Волкова. Удержанный английским правительством «Султан Осман I» вошел в состав 4-й эскадры Гранд Флита под именем «Эйджинкорт», та же судьба постигла «Решадие», который превратился в «Эрин» и поступил во 2-ю эскадру.

Морской агент в Великобритании флигель-адъютант Н.А. Волков

Тогда же англичане свернули едва начавшиеся работы и на однотипном корабле «Фатих Султан Мехмед», который был заказан турецким правительством в апреле 1914 г. и через полтора месяца заложен на верфи Виккерса в Бэрроу{83}. Через месяц корабль был разобран на стапеле не только из-за низкой степени готовности, но и потому, что его характеристики уже не удовлетворяли британское адмиралтейство, которое с 1912 г. строило быстроходные линкоры с 15-дюймовой артиллерией{84}. Таким образом, из четырех дредноутов, фигурировавших в честолюбивых планах Порты, турки не получили ни одного.

Известие о «краже» (выражение Джемаля) англичанами двух линейных кораблей подданные султана встретили с возмущением и гневом. «Наложенный великобританским правительством секвестр на эти дредноуты, притом через несколько часов после получения от оттоманского правительства последнего следуемого за них взноса, … нанес сильный удар самолюбию турок и вызвал в стране взрыв всеобщего негодования как против Англии, так и вообще против держав Тройственного Согласия», — доносил в Петроград М.Н. Гире 22 сентября (5 октября){85}. Кроме «национального унижения» очень многие османы понесли личные материальные потери — для строительства «Решадие» все чиновники и другие служащие, состоявшие на государственном жаловании, были обложены специальным налогом.

Однако едва миновала угроза усиления оттоманского флота новейшими дредноутами, как возникла опасность появления в Черном море нового противника — императорского и королевского флота Австро-Венгрии[10].

Глава 3.

Несостоявшаяся «черноморская экспедиция» австро-венгерского флота в августе 1914 г.

Австро-венгерский линейный корабль «Эрцгерцог Фридрих»

Военно-морские силы империи Габсбургов в качестве потенциального противника на Черном море фигурировали в русских планах войны на «южном театре» начиная с 1908 г. Напомним, что именно тогда российский Морской генеральный штаб приступил к разработке «плана операций» Черноморского флота против морских сил коалиции враждебных государств. Результатом работы Генмора стал План войны на Черном море России с западной коалицией на 1909-13 гг., предусматривавший возможность образования направленного против России военного союза в составе Германии, Австро-Венгрии, Румынии и Турции. Уже в 1909 г. на итоговых осенних маневрах морских сил Черного моря, где отрабатывались действия по недопущению выхода из Босфора неприятельской эскадры, в числе сил «противника» учитывалась дивизия австрийских броненосцев типа «эрцгерцог»{86}.

Опасения Морского генерального штаба не были беспочвенными: еще в 1887 г. на переговорах о заключении австро-турецкого антироссийского военного союза обсуждался вопрос о пропуске австрийского флота в Черное море, тогда же группа австрийских морских офицеров прибыла в Турцию для изучения нового театра военных действий{87}. Да и в последние предвоенные годы официальная Вена рассматривала Турцию как своего возможного союзника в войне с Россией и всеми мерами стремилась склонить на свою сторону другие причерноморские государства{88}.

Монархи Центральных держав — германский кайзер Вильгельм II, болгарский царь Фердинанд, император Австрии и король Венгрии Франц-Иосиф и турецкий султан Мехмед V

Кстати, именно необходимость нейтрализовать угрозу со стороны австро-венгерского флота стала одной из важных предпосылок появления планов сосредоточения корабельной группировки русского флота в Средиземном море. Этой мерой предполагалось в случае войны с Турцией воздействовать на противника с нового стратегического направления, создать благоприятные условия для действий Черноморского флота в направлении Босфора и, что важно в контексте данной темы, воспрепятствовать появлению в Черном море флотов враждебных государств — Австро-Венгрии и Италии. Эта мысль, заключавшаяся, по существу, в возврате к практике последней четверти XIX столетия, имела в последние предвоенные годы широкое хождение в российских военно-морских и дипломатических кругах.

По-видимому, впервые в сколь-нибудь систематизированном и аргументированном виде «средиземноморский проект» был изложен в записке вице-директора канцелярии Министерства иностранных дел Н.А. Базили, датированной июлем 1913 г. Автор документа констатировал, что «утрата нами господства на Черном море требует безотлагательных мер для восстановления столь необходимого нам во всех отношениях решительного преобладания наших морских сил». Для достижения этой цели Николай Александрович предлагал провести в жизнь целый ряд весьма радикальных мер, среди которых отметим скорейшую, не позднее весны 1914 г., закладку на черноморских верфях новой серии дредноутов (три-четыре единицы) и «образование, по примеру прошлого, русской эскадры в Средиземном море». Характерно, что необходимость столь решительного пересмотра дислокации сил военного флота предопределялось, по мнению автора записки, всей логикой российской международной политики того времени: «Если вспомнить, что упразднение нашей средиземноморской эскадры вызвано было перенесением на Дальний Восток центра тяжести нашей политики, то возвращение ныне к историческим нашим задачам на Ближнем Востоке должно иметь своим последствием появление вновь нашего флота в Средиземном море»{89}. Ядро нового соединения, по мнению Н.А. Базили, должны были образовать четыре линейных корабля, строившиеся для Балтийского моря, а также достраивающийся в Англии по заказу Бразилии линкор «Рио-де-Жанейро»[11] и еще один «предполагаемый к продаже южно-американский дредноут»[12].

Еще дальше пошли специалисты руководимой капитаном II ранга А.В. Немитцем 2-й оперативной части Морского генерального штаба, которой в том же месяце был подготовлен доклад «О политических и стратегических задачах России в вопросе проливов и Черного моря». В документе обосновывалась целесообразность сосредоточения в Эгейском море в 1915-1918 гг. «всего русского флота, то есть Черноморского и Балтийского». Отметим, что в перечень мероприятий «стратегической подготовки захвата проливов» операторы Генмора включили пункт о «подготовке, на случай войны, наступательной операции сосредоточенного в Средиземном море русского флота против австрийского и других, которые окажутся на его стороне (выделено мной. — Д. К.)»{90}.

Что же касается обороны Финского залива и вообще балтийского побережья, то таковую, по мнению специалистов Генмора, следовало возложить на «армию и Ревель-Поркалаудскую крепость со всем резервным флотом». Непременным условием успешного решения столь масштабной задачи составители доклада полагали «оборудование в Эгейском море театра и базы своему флоту в пределах, допустимых международными соглашениями вообще и союзом с Грецией в частности. Здесь придется соорудить для нашего флота плавучую базу, которая и будет стоять в греческих портах»{91}.

Н.О. фон Эссен — командующий морскими силами, затем флотом Балтийского моря

В декабре 1913 г. вопрос о переводе на юг бригады балтийских дредноутов сразу по вступлении их в строй обсуждался в высших сферах Морского министерства. Более того, И.К. Григорович ставил перед внешнеполитическим ведомством вопрос о дипломатическом обеспечении прохода этих кораблей через Дарданеллы и Босфор{92}. Иван Константинович ссылался на то, что «представители Министерства иностранных дел в сношениях с Морским генеральным штабом высказывались, что при исключительных обстоятельствах и в случае крайней необходимости вопрос о частичном нарушении конвенции о проливах — пропуске нашей бригады дредноутов в Черное море — мог бы быть поставлен на международно-политическое обсуждение не без надежды на успешное его для России решение»{93}.

Лагерь противников чрезмерного увлечения средиземноморскими делами возглавил, естественно, командующий морскими силами Балтийского моря адмирал Н.О. фон Эссен. 2 (15) февраля 1914 г. Николай Оттович представил морскому министру рапорт, в котором обрисовал удручающее состояние вверенного ему флота и настаивал на безотлагательной покупке аргентинских и чилийских линкоров, но не для перевода их в Средиземное море, а для формирования полноценной «боевой эскадры» на главном — Балтийском — морском театре. 1(14) апреля Н.О. фон Эссен вновь обратился к министру, резюмировав свои рассуждения выводом, согласно которому только «осуществление заграничных заказов одновременно с постройкой на отечественных стапелях новых судов» может стать единственным выходом из «настоящего положения нашей морской силы в Балтийском театре»{94}.

Кстати, за отправку предположенных к покупке «южно-американских» кораблей на Балтику еще в 1912 г. выступало и командование морских сил Черного моря. Черноморцы, однако, полагали полезным в этом случае передислоцировать в Черное море балтийскую бригаду линкоров-додредноутов («Андрей Первозванный», «Император Павел I», «Слава» и «Цесаревич»). Флаг-капитан оперативной части штаба командующего морскими силами Черного моря старший лейтенант И.А. Кононов предлагал сосредоточить эти корабли в Босфоре под предлогом участия в международной эскадре в связи с Балканской войной и при необходимости явочным порядком ввести в Черное море{95}.

Категорически против «средиземноморского проекта» высказался и морской агент в Турции. «Создавать Средиземноморскую эскадру ценою оголения Балтийского моря я полагаю совершенно недопустимым и ВЕЛИЧАЙШЕЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ОПАСНОСТЬЮ (выделено в документе. — Д. К.)», — писал А.Н. Щеглов в декабре 1913 г. Будучи автором замысла предвоенного «плана операций» морских сил Балтийского моря, Александр Николаевич смотрел на дело не столько с политической, сколько с оперативной точки зрения и поэтому предостерегал от перевода лучших линейных сил из Балтики: «Этим будет исключен самый главный элемент обороны, и, следовательно, вся система будет основана на минном заграждении и укреплениях, то есть недостаточных и ненадежных данных, и столица вместе с Балтийскими водами будет опять в опасном и беззащитном положении»{96}.

Провал попыток покупки аргентинских и чилийских дредноутов и «преждевременное»[13] начало мировой войны, заставшее линейные корабли типа «Севастополь» и линейные крейсера типа «Измаил» в процессе постройки, так и не позволили вывести вопрос о формировании средиземноморской эскадры из области теоретических рассуждений. Однако возникшая в этой связи полемика в полной мере отражает многообразие взглядов на цели, задачи и формы применения сил флота в будущей войне, имевших хождение в российском военно-морском истеблишменте. По нашему мнению, такое положение стало следствием отсутствия внятных указаний со стороны высшего государственного руководства с постановкой военно-морскому флоту конкретных и выполнимых стратегических задач. Здесь же, как нам кажется, следует искать и причину возникших в 1912 г. сбоев в оперативном планировании действий Черноморского флота.

Дредноуты австро-венгерского флота в Поле

Отметим, однако, что опасения российского военно-политического руководства по поводу вторжения австрийских морских сил в Черное море имели под собой некоторые основания. В ноябре 1913 г. внешнеполитическое ведомство получило «из агентурного источника» информацию о том, что «германское правительство берет на себя обязательство подготовить, на случай осложнений с Россией, беспрепятственный пропуск турецким правительством австрийской или соединенной австро-итальянской эскадры через Проливы». При этом «ближайшей задачей австрийского флота должно быть отвлечение… русской черноморской эскадры от участия в борьбе за Проливы»{97}.

События первых дней Великой войны, казалось, подтверждали уместность этих предположений. 22 июля (4 августа) 1914 г. в Тешене начальник австрийского полевого генштаба фельдмаршал граф Ф. Конрад фон Гетцендорф принял флотского представителя в ставке контр-адмирала Респа. Последний, исходя из объявленного Италией нейтралитета и практически предрешенного выступления Англии, констатировал крах предвоенных планов применения «союзных» австро-итальянских военно-морских сил. Напомним, что морское соглашение между державами Тройственного союза, вступившее в силу в ноябре 1913 г., предусматривало сосредоточение с началом войны союзных флотов в центральной части Средиземного моря (Неаполь, Мессина, Аугуста), с тем чтобы отсюда контролировать все морские коммуникации на театре{98}.

Сделав справедливый вывод о весьма опасном положении австрийских морских сил перед лицом господствующих в Средиземном море англо-французов, Респ бесполезному блокированию в Адриатике сильнейшим неприятелем предпочел прорыв в Черное море. Действительно, по черноморским меркам флот империи Габсбургов выглядел весьма внушительным и явно превосходил силы, которыми располагал командующий русским Черноморским флотом адмирал А.А. Эбергард. К первым числам августа 1914 г. были боеготовы 1 — я дивизия линкоров вице-адмирала Ньегована в составе дредноутов «Тегетхоф», «Вирибус Унитис» и «Принц Ойген» (20 тыс. тонн, 20 узлов, по двенадцать 305-миллиметровых и 150-миллиметровых орудий) и 2-я дивизия контр-адмирала Вилленика из трех додредноутов типа «Радецки», сопоставимых с кораблями типа «Евстафий» — лучшими линкорами нашего Черноморского флота. И это не считая броненосного крейсера «Санкт Георг» с 240-миллиметровой артиллерией, 29-узлового скаута «Адмирал Спаун» и нескольких вполне современных эскадренных миноносцев типа «Татра»[14].

Австро-венгерский малый крейсер «Адмирал Спаун»

Идея перевода австрийских кораблей в Черное море была не нова и уже выдвигалась немцами, которые предполагали столь нетривиальным путем вырвать у русских господство на этом морском театре, создать угрозу российскому побережью, а затем, обезопасив прибрежные районы Болгарии и Румынии, облегчить тем самым их выступление на стороне центральных держав. Видимо, поэтому прожект нашел самого горячего сторонника в лице министра иностранных дел Австро-Венгрии графа Л. фон Берхтольда, который поспешил телеграфировать в Константинополь о необходимости пропуска австрийских кораблей в Черное море, а в Берлин направил предложение об участии в экспедиции германской Средиземноморской дивизии контр-адмирала Вильгельма Сушона в составе линейного (по германской классификации — «большого») крейсера «Гебен» и легкого («малого») крейсера «Бреслау».

Весьма вероятно, что именно с черноморскими делами связана задержка с формальным вступлением Австро-Венгрии в общеевропейский конфликт — война России, напомним, была объявлена только 24 июля (6 августа). Очевидно, граф Ф. Конрад фон Гетцендорф полагал, что развертывание австрийского флота в Черное море займет не менее трех суток, и на такой срок должно быть задержано объявление войны России.

Австрийский эсминец «Чепель» типа «Татра»

Австрийский военный агент в Турции лейтенант-фельдмаршал И. Помянковски

Заинтересованность в приходе австрийских кораблей обнаружила и турецкая правящая верхушка. Энвер и Джемаль настаивали на переводе в Константинополь одного или двух австро-венгерских линейных кораблей и обратились за содействием к австрийскому военному атташе фельдмаршал-лейтенанту[15] И. Помянковски. Последний и сам полагал, что «императорские дредноуты в Черном море могли бы сыграть гораздо более полезную роль, чем в Адриатике», и направил австрийскому верховному командованию соответствующую телеграмму{99}. Однако ответа он не дождался.

Точку в дискуссии по поводу «черноморской экспедиции» поставил начальник военно-морской инспекции военного министерства (по существу — командующий австро-венгерским флотом) адмирал барон Антон Хаус[16], который назвал проектируемое предприятие «фри вольной игрой ва-банк» («frivoles Vabanqyespiel»){100}. В наиболее развернутом виде аргументация австрийского адмирала изложена в его сообщении в ставку, текст которого был опубликован корветтен-капитаном бывшего императорского и королевского флота Теодором Брауном на страницах немецкого журнала «Марине-Рундшау» в 1929 г.

Командующий австро-венгерским флотом адмирал А. Хаус

Прежде всего адмирал А. Хаус, справедливо указавший на наличие оборудованной базы как на «condicio sine qua non»[17] успешных действий флота, констатировал невозможность организации полноценного тылового и технического обеспечения вверенных ему сил ни в одном из турецких, болгарских или румынских портов. Что же касается Константинополя, то его скудных возможностей и ресурсов едва хватало для обеспечения собственно турецкого флота и пришедших сюда в скором времени германских крейсеров. Достаточно сказать, что во всей Османской империи не было ни одного дока для линейных кораблей, и впоследствии немцам приходилось устранять боевые повреждения подводной части «Гебена» с помощью кессонов{101}. Базирование на Босфор не удовлетворяло адмирала и по оперативным соображениям — более чем 300-мильное удаление от российского побережья грозило серьезно затруднить активные действия австрийских кораблей, дальность плавания которых существенно уступала таковой у «Гебена» и «Бреслау».

Кроме того, А. Хаус высказал вполне уместные сомнения в том, что англичане и французы, не имевшие на Средиземном море других противников, будут безучастно взирать на переход австрийского флота в Турцию. Наконец, с началом общеевропейского конфликта австро-венгерские корабли рисковали быть заблокированными в Дарданеллах и, как полагал адмирал, смогли бы возвратиться в Адриатическое море только после заключения мира. А это оставляло адриатическое побережье империи протяженностью более 300 миль без прикрытия перед лицом превосходящих сил англо-французов, а возможно, и итальянцев. Кстати, для последних, как полагал австрийский адмирал, «беззащитность» берегов Далмации, Хорватии и Истрии могла стать лишним стимулом для перехода в стан Антанты. Поэтому, как резюмировал свои рассуждения А. Хаус, «перемещение оперативного района императорского и королевского флота из Адриатического моря в Черное… в сложившейся в настоящее время обстановке является для нас просто неразрешимой задачей»{102}.

Однако эти очевидные резоны не нашли понимания у инициаторов «черноморского» проекта. Узнав о вето, наложенном адмиралом, министр иностранных дел сетовал в письме начальнику геншаба: «Я неприятно поражен известием, что Хаус ставит такие препоны Вашему гениальному плану Его выполнение имело бы громаднейшее значение для окончательного положения Румынии и Болгарии, которые обе опасаются появления у их берегов русского флота…»{103}.

Отметим, что поиски австрийским командованием точки приложения усилий своего военно-морского флота не ускользнули от внимания российского Генмора. «Доверительно. Наше морское ведомство считает возможную попытку Австрии при сообщничестве Турции, поведение которой весьма двусмысленно, направить свой флот в Черное море, где он имел бы несомненное преобладание над нашим флотом, усилившись присоединением германских и, быть может, турецких судов», — сообщил министр иностранных дел С.Д. Сазонов послам в Лондоне и Париже 23 июля (5 августа).

Однако, вопреки опасениям российских моряков и дипломатов, адмирал А. Хаус не только не повел свои дредноуты в Константинополь, но и не выполнил настойчивой просьбы В. Сушона «как можно скорее выручить «Гебен» и «Бреслау», ссылаясь на незавершенность объявленной только 22 июля (4 августа) мобилизации австрийского флота. В день получения телеграммы В. Сушона — 23 июля (5 августа) — германские крейсера экстренно грузились углем в Мессине перед прорывом в восточную часть Средиземного моря, который итальянская пресса окрестила «походом смерти». «Попытка помочь «Гебену» могла привести к потере нами двух сильнейших дивизий линейных кораблей, ядра нашего флота, и тем только повредить нашему общему делу», — писал австрийский командующий начальнику германского адмирал-штаба адмиралу Г. фон Полю 26 июля (8 августа), изложив мотивы «неописуемо горького» решения отказать В. Сушону в помощи{104}.

Германский линейный крейсер «Гебен»

Германский малый крейсер «Бреслау»

Впрочем, главная причина отказа австрийского командования от помощи кораблям В. Сушона, причина, о которой по понятным причинам умолчал А. Хаус в своем письме в Берлин, лежала, безусловно, в плоскости политической. Правящие круги двуединой монархии всеми мерами пытались ограничиться региональной войной против Сербии, пусть даже и поддержанной Россией, и противились втягиванию в общеевропейский военный конфликт против Запада, с которым, как справедливо замечает современный исследователь, «Монархии и делить было нечего»{105}. Австро-Венгрия еще не находилась в состоянии войны с Великобританией (это случится только 29 июля (11 августа)) и, по выражению Г. Лорея, «таила надежды на нейтралитет Англии по отношению к Австрии». Определенные авансы в этом смысле давали и сами англичане. Сочувственный к Вене тон, принятый влиятельными британскими газетами после сараевского убийства, поощрил надежды Австрии на то, что в случае «локализации» австро-сербского конфликта Лондон останется в стороне{106}. А 17 (30) июля великобританский министр иностранных дел сэр Э. Грей дал понять германскому посланнику князю К.-М. Лихновски, что Англия не возьмется за оружие, если война ограничится столкновением между Россией и Австро-Венгрией{107}. Действительно, между Веной и Лондоном не существовало неразрешимых противоречий ни в экономической, ни в политической сферах. Да и сами англичане, целеустремленные на решительную военную конфронтацию с Германией, вовсе не считали неизбежным распространение ее и на Дунайскую монархию. В этом, в частности, 22 июля (4 августа) шеф «форин-офис» заверил австро-венгерского посла графа А. Менсдорфа: по наблюдению австрийского дипломата, Э. Грей «откровенно желал избежать конфликта». В этих условиях помощь адмирала А. Хауса германским кораблям похоронила бы все надежды венской дипломатии на мир с туманным Альбионом. Поэтому, как свидетельствует Т. Браун, верховное командование «дало флотским командирам определенные указания избегать конфликта с Англией в соответствии с ясно выраженным желанием министерства иностранных дел»{108}.

Правда, австрийская главная квартира допускала возможность помощи крейсерам В. Сушона в том случае, если они прорвутся в Адриатическое море. Поэтому 25 июля (7 августа), узнав о выходе «Средиземноморской дивизии» из Мессины и о новой просьбе германского адмирал-штаба выдвинуть австрийский флот «хотя бы до Бриндизи», А. Хаус вывел из Полы свои лучшие силы — шесть линкоров, два крейсера и два десятка эсминцев. Однако уже вечером того же дня, не пройдя и половины пути до Отрантского пролива, адмирал получил сообщение о движении германских крейсеров на восток и повернул восвояси{109}.

Сэр Э. Грей — министр иностранных дел Великобритании в 1905-1916 гг.

Именно «Гебену» и «Бреслау», а не австрийским морским силам, предстояло стать главными противниками российского Черноморского флота в Первой мировой войне. Однако и в последующие недели — вплоть до вооруженного выступления Турции 16 (29) октября 1914 г. и блокирования ее средиземноморского побережья англо-французским флотом — возможность появления австрийских кораблей в Черном море не сбрасывалась со счетов адмиралом А.А. Эбергардом и его штабом. 17 (30) августа, лишившись иллюзий относительно способности союзников преградить противнику путь в Дарданеллы, командующий Черноморским флотом обратился с письмом к министру иностранных дел. Андрей Августович констатировал, что «поведение Турции в вопросе с немецкими крейсерами не оставляет сомнения в том, что для наших врагов проливы всегда открыты», и просил С.Д. Сазонова «самым определенным образом поставить в известность Францию и Англию, что появление в проливах австрийских судов лишит наш флот возможности оспаривать господство на море»{110}. Шефу российского внешнеполитического ведомства оставалось лишь «вновь настоять перед союзными правительствами на необходимости ни в коем случае не допустить присоединения к турецкому флоту австро-венгерских военных судов»{111}.

Император Карл и командующий флотом адмирал М. Ньегован на линкоре «Вирибус Унитис», 1917г.

* * *

Тревоги многоопытного адмирала А.А. Эбергарда оказались напрасными. Нейтралитет, а затем — в апреле 1915 г. — выступление Италии на стороне Антанты и устойчивое господство союзников на Средиземноморском театре военных действий сделали невозможной экспедицию австро-венгерского флота на помощь Турции и заставили австрийское командование ограничить операционную зону своих морских сил Адриатическим морем.

Что же касается австрийских дредноутов, появления которых в Черном море добивались Энвер и Джемаль и опасался А.А. Эбергард, то они почти всю войну простояли в Поле, оберегаемые для эфемерного генерального сражения с морскими силами союзников. Только на исходе Великой войны — в июне 1918 г. — главные силы флота Габсбургов единственный раз приняли участие в набеге на Отрантский барраж под флагом адмирала М. Хорти (в начале 1918 г. он сменил адмирала М. Ньегована, который в свою очередь возглавил флот после смерти А. Хауса в августе 1917 г.). Но уже на этапе оперативного развертывания линкор «Сцент Истван» был потоплен случайно встретившимися у острова Премуда итальянскими торпедными катерами, и австрийская эскадра возвратилась в базу 1 ноября в гавани Полы подрывной заряд, доставленный итальянским катером-торпедой, оправил на дно «Вирибус Юнитис», а оставшиеся «Тегетхоф» и «Принц Ойген» попали в руки победителей. Первый передали Италии (в строй линкор не вводился и в 1924-1925 гг. был пущен на слом в Специи), а второй достался французам, которые использовали корабль как плавучую мишень и в июле 1922 г. потопили на маневрах близ Тулона{112}.

Глава 4.

«Сделайте все возможное для будущего Турции!»

Адмирал Сушон начинает войну с Россией

28 июля (10 августа) 1914 г. крейсера «Гебен» и «Бреслау» под флагом контр-адмирала Вильгельма Сушона[18], успешно преодолев недостаточно энергичное и умелое противодействие со стороны британского флота, вошли в Дарданеллы[19]. По наблюдению немецкого историка, появление германских крейсеров в Проливах «произвело впечатление чуда»{113}, а восхищенный Вильгельм II наложил на донесение командира Средиземноморской дивизии резолюцию — «Превосходно выполнено! Железный крест!».

Отметим весьма существенную деталь. Автором идеи прорыва крейсеров В. Сушона в Константинополь являлся чрезвычайно деятельный и искушенный в искусстве дипломатии германский посол в Турции барон Г. фон Вангенхайм. Последний еще 19 июля (1 августа) телеграфировал в Берлин, что «Гебен»…, усиленный турецкими морскими силами, был бы в состоянии поставить шах русскому Черноморскому флоту, обеспечить кабельную связь с Румынией[20] и предотвратить русский десант на болгарское побережье»{114}. Военно-морское же руководство, поддержанное кайзером Вильгельмом II, на пороге мировой войны полагало целесообразным нацелить корабли В. Сушона на нарушение французских воинских перевозок в западной части Средиземного моря, а затем вывести «Гебен» и «Бреслау» в Атлантический океан для ведения «крейсерской войны». Показательна в этом смысле помета, сделанная начальником адмирал-штаба на полях процитированной выше телеграммы Г. фон Вангенхайма: «Совершенно исключено. «Гебен» найдет сейчас лучшее применение в Атлантике или дома».

Командующий германо-турецким флотом контр-адмирал В. Сушон

Впрочем, очень скоро оперативная обстановка на Средиземноморском театре, которая характеризовалась подавляющим превосходством англо-французских морских сил при нейтралитете итальянцев и пассивности австрийцев, втайне надеявшихся избежать войны с Англией, а также политическая необходимость привлечь на свою сторону Османскую империю заставили германское командование откорректировать свою позицию. Уже через три дня В. Сушон получил депешу адмирал-штаба с инструкциями «немедленно следовать в Константинополь» в соответствии с «официально объявленным союзным договором», а 28 июля (10 августа) — приказ идти в Дарданеллы «как можно быстрее», дабы «вынудить Турцию занять позицию в нашу пользу» (по некоторым данным, последняя телеграмма была отправлена Г фон Полем без ведома Вильгельма II, но в тот же день император одобрил ее содержание post factum){115}.

После энергичных дипломатических демаршей государств Антанты по поводу недопустимости присутствия военных кораблей воюющей державы в водах нейтральной страны Порта фиктивно купила германские крейсера, мотивировав этот шаг необходимостью компенсировать потерю реквизированных британским правительством линкоров.

Линейный крейсер «Гебен» входит в пролив Дарданеллы 10 августа 1914 г.

Едва ли прибытие немецких кораблей стало главной причиной вооруженного выступления Османской империи на стороне центральных держав, однако появление в Константинополе крейсеров В. Сушона, бесспорно, немало способствовало превращению прогерманских настроений Энвера сотоварищи в практические военно-политические шаги. «Покупка «Гебена» и «Бреслау» изменяет положение здесь не в нашу сторону. С военной точки зрения думаю, что она все же усиливает значительно боевую готовность Турции, с политической — она, несомненно, имеет самые серьезные последствия, так как она сильно подняла дух турок и может придать им смелость прибегнуть к самым решительным выступлениям», — констатировал М.Н. Гире 30 июля (12 августа){116}. На следующий день шеф российского внешнеполитического ведомства С.Д. Сазонов обратил внимание французского посла в Петербурге М. Палеолога на непосредственные неприятные следствия прибытия германских крейсеров в Босфор: «Мы будем вынуждены расположить наши войска по побережью Черного моря и по границе Армении и Персии»{117}.

3 (16) августа на «Гебене» и «Бреслау», переименованных в «Явуз Султан Селим» и «Мидилли» соответственно[21], были подняты османские флаги{118}. Как сообщил контр-адмиралу В. Сушону начальник императорского морского кабинета[22] адмирал Г. фон Мюллер, «император повелел, чтобы наши корабли оставались под турецкими флагами до тех пор, пока этого требуют политические намерения посла или пока не последует прямой приказ его величества»{119}. Заметим, что эта мера, вполне поддержанная рейхсканцлером М. фон Бетманом — Гольвегом, статс-секретарем имперского морского управления (морским министром) А. фон Тирпицем и начальником императорского морского кабинета Г. фон Мюллером, встретила оппозицию в лице начальника адмирал-штаба адмирала Г. фон Поля: последний полагал, что «возможные боевые действия под турецким флагом не соответствуют военным чувствам наших экипажей».

Посол Германии в Константинополе барон Г. фон Вангенхайм

«Явуз Султан Селим» и «Берк-И Сатвет» в Стении (1914 год)

Германский статс-секретарь по морским делам гросс-адмирал А. фон Тирпиц

Командир Средиземноморской дивизии, который в скором времени — 29 августа (11 сентября) — занял пост командующего оттоманским флотом (хотя и остался в непосредственном подчинении германскому императору), энергично взялся за повышение боеготовности турецких морских сил. В этом В. Сушона, как и адмирала Г. фон Узедома, назначенного 6 (19) августа главой германской морской миссии{120}, вполне поддержал видный иттихадист Джемаль-паша, который недавно получил портфель морского министра и успел отчасти обновить командный состав и провести некоторые реформы центрального аппарата, например учредить морской генеральный штаб.

На момент прихода «Гебена» и «Бреслау» в Константинополь в турецком флоте работала британская морская миссия во главе с вице-адмиралом А. Лимпусом (кстати, турецкий генмор был создан по его рекомендации). За деятельностью англичан с некоторым опасением наблюдали из Санкт-Петербурга — под адмиралтейским шпицем и у Певческого моста явно преувеличивали успехи британских инструкторов. В доверительном письме от 25 апреля (8 мая) 1914 г. С.Д. Сазонов поручил послу в Великобритании А.К. Бенкендорфу «самым дружеским образом» просить шефа форин-офис сэра Э. Грэя «оказать влияние» на А. Лимпуса, с тем чтобы последний не слишком усердствовал в приведении в порядок кораблей турецкого флота и повышении боевого мастерства оттоманских военных моряков{121}. Немцы же оценили достижения своих британских коллег куда более скептически. Так, Р. Фирле, в августе 1914 г. принявший командование над 1-й полуфлотилией эскадренных миноносцев, впоследствии писал: «Снаружи все турецкие корабли и суда все еще выглядели весьма мощными и чистыми…, так как английская военно-морская миссия под командованием адмирала Лимпуса, учитывая любовь турок к постоянному нахождению в гавани, сосредоточила свою деятельность прежде всего на внешнем лоске орудий и торпед. Однако при этом они сомневались в том, что необходимо проводить какие-то учения с вооружением и учебные походы на кораблях»{122}.

По наблюдению другого германского моряка, «англичане, надо отдать им справедливость, сделали все, что было в их силах, чтобы не дать возможности туркам выбиться из состояния полнейшего невежества по всем отраслям военно-морского дела!»{123}. Не способствовало повышению боеготовности оттоманских морских сил и отсутствие на флоте сверхсрочнослужащих младших командиров (унтер-офицеров и кондукторов), в результате чего на турецких кораблях сложилось совершенно ненормальное соотношение численности командного состава и нижних чинов: на десять матросов приходилось восемь офицеров.

3 (16) августа 1914 г. в Берлин поступила депеша В. Сушона о том, что для организации эффективной обороны Дарданелл необходимо прислать в Турцию двух адмиралов и 20 морских офицеров с «большим количеством нижних чинов». Уже спустя две недели эшелон с германскими офицерами и матросами через территорию Румынии и Болгарии прибыл в Константинополь, что позволило командующему флотом принять действенные меры к приведению судов в исправное состояние и организовать планомерную боевую подготовку.

Следуя предписанию гросс-адмирала А. фон Тирпица[23] «вдохнуть жизнь в турецкий флот»[24], В. Сушон определил на линкоры, крейсера и соединения миноносцев германских командиров и пополнил команды немецким личным составом. На линейные корабли «Торгуд Рейс» и «Барбаросс Хайреддин» были назначены капитан-лейтенант В. фон Меершейдт-Хёллессен и корветтен-капитан И. фон Арним соответственно, на крейсера «Гамидие» и «Меджидие» — корветтен-капитаны Е. фон Коттвиц и К.-А. Грабау. Флотилию миноносцев возглавил корветтен-капитан Р. Мадлунг, полуфлотилии — капитан-лейтенанты Р. Фирле и Б. Конн{124}. Любопытно, что германские офицеры явились на турецкие корабли в фесках. По наблюдению Н.А. Манастырева, «этот маскарад имел значение в том смысле, чтобы польстить турецкому самолюбию, с одной стороны, а с другой — скрыть от народа пребывание немцев на турецких кораблях»{125}. Надо отдать должное германским офицерами, которые, несмотря на свой своеобразный статус, в течение нескольких недель освоились в новых должностях и сумели поднять свой авторитет на такую высоту, что турецкие командиры и матросы не оспаривали право немцев распоряжаться в бою. За османскими офицерами были оставлены, по существу, лишь административные функции и командование во время стоянки в базе.

Штаб Средиземноморской дивизии был усилен турецкими офицерами, владеющими иностранными языками, и занялся разработкой тактических инструкций, опознавательных сигналов, документов по организации радиосвязи, корабельных расписаний, правил борьбы за живучесть кораблей и прочих документов, регламентирующих боевую и повседневную деятельность флота. Параллельно деятельный В. Сушон организовал подкуп (из средств Средиземноморской дивизии) нескольких влиятельных стамбульских газетчиков в видах усиления прогерманской пропаганды, чем, по мнению некоторых исследователей, изрядно поспособствовал росту алармистских настроений в турецком обществе и политической элите.

С двадцатых чисел августа (первых чисел сентября) В. Сушон почти ежедневно бывал у морского министра, пытаясь вытребовать разрешение на вывод кораблей в Черное море. Порта, однако, все еще пребывала в нерешительности, внимательно наблюдая за развитием событий на европейских фронтах. А там, между тем, дела немцев обстояли вовсе не блестяще: поражение на Марне ознаменовало собой провал «плана Шлиффена» и крах германского блицкрига.

Если на первых порах Джемаль-паша относился к домогательствам В. Сушона с терпением, то 1 (14) сентября дело дошло до скандала. На очередное обращение германского адмирала османский морской министр ответил телеграммой, составленной в резких тонах: «Выход флота в Черное море 15 сентября не разрешаю. Для турецкого правительства это политическая операция. Ваше Превосходительство не может принимать таких решений, поскольку Вы не являетесь ни морским министром, ни заместителем верховного главнокомандующего. Прошу подготовить парад на 17-е этого месяца[25]».

Не найдя поддержки у своего непосредственного шефа, адмирал в тот же день попытал счастья у Энвера. Военный министр, которому импонировала деятельная агрессивность командующего флотом, уполномочил контр-адмирала В. Сушона выйти в Черное море и предоставил ему полную свободу действий против России. Энвер, впрочем, оговорился, что в случае неудачи дезавуирует свое разрешение, и акция флота будет официально представлена Портой как инициатива немецкого адмирала.

Но уже через день — 3 (16) сентября — под давлением кабинета военный министр вынужден был отозвать свое разрешение. Выведенный из терпения В. Сушон добился аудиенции у великого визиря, состоявшейся 5 (18) сентября. В ходе беседы, тон которой иногда переходил границы субординации, командующий флотом посетовал на «нерешительную позицию и неверность Турции», испросил соизволения на выход в Черное море на следующий день и в весьма энергичных выражениях сообщил о своем намерении в случае отказа «сделать то, что ему предписывает совесть военного человека». Однако Сайд Халим-паша, уклончиво ссылаясь на мнение военного и морского министров, полагал, что до завершения мобилизации и заключения тайного договора с Болгарией флот должен оставаться в Мраморном море; Россию же следовало «успокаивать» до тех пор, пока турецкая армия на Кавказе не будет приведена в боеспособное состояние. «Поскольку я не получил от великого визиря никакого ответа относительно выхода в Черное море, я более не буду обращаться в турецкое правительство», — записал В. Сушон в журнале боевых действий Средиземноморской дивизии.

Командир крейсера «Бреслау» корветтен-капитан П. Кеттнер. На заднем плане линкор «Торгуд Рейс»

Предоставленный сам себе, командующий оттоманским флотом принял решение «взять всю ответственность на себя, даже если позже будут искать «козла отпущения». Настроение В. Сушона, издерганного непостоянством власть предержащих османов, красноречиво характеризует тон его заявления от 8 (21) сентября: «Командир дивизии просит посла иметь в виду, что в случае измены турок он будет вынужден кроме всего прочего уничтожить турецкий флот, и настаивает на том, чтобы при случае эта мысль была негласно доведена то турецких руководящих лиц, дабы твердо настроить их против Англии»{126}.

Упорство В. Сушона было вознаграждено 6 (19) сентября, когда для выхода оттоманских кораблей в Черное море нашелся благовидный предлог — задержание в Эрегли русского коммерческого парохода «Цесаревич Николай», заподозренного портовыми властями в сборе разведывательной информации. В тот же день командующий флотом (как явствует из его доклада в адмирал-штаб — «путем угроз»{127}) добился согласия Порты на вывод из Босфора минного крейсера[26] «Берк-И Сатвет» и эсминцев «Ядигар-И Миллет» и «Нумуне-И Хамийет».

На следующий день на «разведывательные учения» в Черное море выдвинулся «Бреслау» в сопровождении эсминцев «Гайрет-И Ватанийе» и «Муавенет-И Миллийе». Командир крейсера корветтен-капитан Пауль Кеттнер свидетельствует: «Предварительно адмирал дал мне устное указание при встрече с русскими военными кораблями, где бы она не произошла, под предлогом нападения с их стороны атаковать их самому и создать таким образом военный прецедент. Поэтому во время этого и других выходов в Черное море на мои плечи ложилась тяжелейшая ответственность, так как именно я был бы непосредственно виновен в развязывании войны. Мне, однако, было известно, что политические переговоры с Турцией еще не зашли настолько далеко… Для столь важного решения, с моей точки зрения, я должен был быть обеспечен внятным письменным приказом всего правительства…»{128}.

Новый повод показаться в Черном море представился «Мидилли» 10 (23) сентября. Находившийся в болгарском порту Бургас пароход германской Левантийской линии «Хиос» запросил военный эскорт в Стамбул и был встречен крейсером в 50 милях от устья пролива. После передачи машинистов на пароход — часть его команды уже возвратилась в Германию — «Бреслау» и «Хиос» вошли в Босфор, и на сей раз не встретив русских кораблей. Другая идея командующего — вооружение стоявших в румынской Сулине германских судов «Лерос» и «Ересос» для «истребления» русской морской торговли — встретила решительный запрет со стороны барона Г. фон Вангенхайма, резонно опасавшегося затрагивать интересы нейтральной Румынии. Пароходы, так и не превратившиеся во вспомогательные крейсера, получили указание следовать в Константинополь. Навстречу им вышел тот же «Бреслау», из-за спешки не успевший собрать всю уволенную на берег команду и вынужденный ночью с помощью лоцмана форсировать минные заграждения в Босфоре. На рассвете 29 сентября (12 октября) крейсер стал на якорь на сулинском рейде, где полдня, пребывая в полной боевой готовности на случай внезапного появления русских кораблей, ожидал выхода в море «Лероса» и «Ересоса». Вновь передав на пароходы часть команды, корветтен-капитан П. Кеттнер 8-узловым ходом повел свой караван в Босфор, куда благополучно прибыл 1(14) октября.

Линейный крейсер «Гебен» впервые показался в Черном море 20 сентября (3 октября): вместе с турецкими броненосцами «Торгуд Рейс» и «Барбаросс Хайреддин» флагманский корабль оттоманского флота вышел из пролива для проведения практических артиллерийских стрельб. Контр-адмирал В. Сушон вывел свои линейные силы в Черное море без ведома Джемаль-паши, и последнему оставалось лишь запретить эти «провоцирующие Россию» маневры задним числом…

* * *

Как же реагировали официальный Петроград, ставка Верховного главнокомандующего и, наконец, командующий Черноморским флотом со своим штабом на постепенное «сползание» российско-турецких отношений к вооруженному столкновению?

Прежде всего отметим, что появление германских кораблей в Черном море стало для российского военно-морского руководства неприятным сюрпризом. Возможность присоединения крейсеров В. Сушона к оттоманскому флоту хотя и имелась в виду, но считалась маловероятной: по сведениям Генмора, в «плане стратегического развертывания» германских военно-морских сил «Гебен» значился в составе Флота открытого моря, призванного бороться с англичанами на главном театре — в Северном море{129}.

Известно, что адмирал А.А. Эбергард — флагман весьма энергичный и самостоятельный — с получением сведений о прибытии в Босфор крейсеров В. Сушона испрашивал разрешения верховного командования войти с флотом в пролив, воспользовавшись созданным немцами международно-правовым прецедентом, и нанести по неприятельским кораблям упреждающий удар.

Предоставим слово Б.П. Апрелеву, состоявшему в то время в Генморе: «В ночь моего дежурства по «шифровальному» отделению Морского генерального штаба мне передали с телеграфа срочную шифрованную телеграмму командующего Черноморским флотом адмирала А.А. Эбергарда, адресованную на имя Нагенмор (начальника Морского генерального штаба. — Д. К.); телеграмма была зашифрована особым «крепким» шифром; я начал ее расшифровывать, и первая фраза ее привела меня в волнение. Она гласила — «Его Императорскому Величеству; совершенно секретно; срочно». Не помня дословно текста этой телеграммы, передаю на память ее смысл. Адмирал А.А. Эбергард доносил Его Императорскому Величеству, что, получив от Морского генерального штаба и от своей разведки данные, что «Гебен» и «Бреслау» вошли в Константинополь, и зная точно их состояние в смысле боевом, он (адмирал А.А. Эбергард) решил послезавтра с лучшими кораблями и эскадренными миноносцами идти из Севастополя в

Константинополь, войдя в последний на том же основании, на каком там находятся «Гебен» и «Бреслау». Если последние, согласно морскому международному праву, не выйдут из проливов или в Средиземное, или в Черное море, то адмирал А.А. Эбергард предполагал их уничтожить на якоре, вполне учитывая, что если этого не сделать, то Турция будет вовлечена в войну и ее выступление для нас грозит неисчислимыми бедствиями.

Адмирал А.А. Эбергард на мостике линкора«Евстафий»

Телеграмма эта немедленно по расшифровке была доложена начальнику Морского генерального штаба. Как и кем она докладывалась Его Величеству, я не знаю, но опять через меня же прошла ответная телеграмма Его Императорского Величества на имя адмирала А.А. Эбергарда. Смысл ее, насколько помню, был таков: «В полном согласии с правительствами союзных нам Англии и Франции и не считая возможным чем бы то ни было дать Турции право обвинять нас в попытке толкнуть ее на войну, Государь категорически повелел адмиралу Эбергарду принять к неуклонному исполнению следующую краткую инструкцию — главным силам Черноморского флота запрещается удаляться из зоны крепости Севастополь. Всем вообще судам Черноморского флота запрещалось показываться западнее меридиана Одессы и ни один корабль Черноморского флота не должен появляться в виду турецких берегов». Телеграмма кончалась предупреждением, что на адмирала Эбергарда возлагается вся ответственность за какие бы то ни было действия вверенного ему флота, которые могли бы быть истолкованы турками как неприязненные с нашей стороны.

Этим адмирал Эбергард был поставлен в положение невозможности не только что-либо предпринять против «Гебена», но должен был даже избегать какой бы то ни было тайной разведки, обнаружение которой могло бы вызвать в Турции возмущение против нас»{130}.

Кстати, в декабре 1903 г. капитан I ранга А.А. Эбергард, будучи флаг-капитаном штаба начальника эскадры Тихого океана вице-адмирала О.В. Старка, придерживался подобной точки зрения в отношении японцев и предлагал дать сражение у неприятельского побережья, или, как выразился наместник императора на Дальнем Востоке адмирал Е.И. Алексеев, «идти к Сасебо и отыскать неприятеля для нанесения ему второго Синопа»{131}.

По мнению комфлота, «копенгагирование»[27] германских крейсеров, пусть даже ценой потери нескольких старых линкоров, в корне решило бы проблему завоевания и удержания господства на Черном море. Однако стремление черноморского командования взять инициативу в свои руки не нашло понимания ни в столице, ни в ставке, где всеми мерами пытались оградить нейтралитет Османской империи. Жестко «одернув» А.А. Эбергарда, политическое руководство и верховное командование, по существу, добровольно отдали туркам право первого выстрела. Кстати, не только Россия, но и ее союзники весьма трепетно относились к нейтралитету Порты. Так, англичане скрыли факт гибели линкора «Одейшес» 13 (26) октября 1914 г. из опасений того, что «весть об этом германском успехе могла повлиять на Турцию о способствовать ее решению выступить на стороне Германии»{132}.

Важно иметь в виду, что пополнение оттоманского флота современными германскими крейсерами резко изменило соотношение сил на Черноморском театре, которое ранее характеризовалось ощутимым перевесом российского флота. «Гебен», который почти вдвое превосходил в скорости нашу наиболее боеспособную 1-ю бригаду линейных кораблей и по мощи своей артиллерии был сопоставим с «Евстафием», «Иоанном Златоустом» и «Пантелеймоном» вместе взятыми, стал важнейшим фактором обстановки на Черном море. Вместе с «Бреслау» — хотя и сравнительно слабо вооруженным, но весьма быстроходным крейсером — «Гебен» всегда имел возможность сделать ход первым и удерживать в своих руках тактическую инициативу.

1-я бригада линейных кораблей Черноморского флота в море

Вообще, накануне Великой войны специалисты ведущих морских держав с редким единодушием сходились во мнении о том, что броненосцы-додредноуты изначально не имеют шансов на успех в бою с современными линкорами и линейными крейсерами — слишком разительным было преимущество последних в артиллерийской мощи, бронировании и скорости. Противоборство дредноутов с ветеранами, спроектированными и в большинстве своем построенными до русско-японской войны, зачастую уподоблялось «борьбе паровых броненосцев с парусными деревянными судами»{133}. Первооткрыватели «дредноутной» кораблестроительной эпохи — англичане — аттестовали доцусимские броненосцы «пятиминутными кораблями» или «банками от сардин»{134}. А французские морские офицеры, по свидетельству Б.П. Апрелева, «просто не понимали, как с такой разношерстной эскадрой старых кораблей мы вообще могли пытаться оспаривать владение морем у «Гебена», на стороне которого была вся маневренная свобода, не говоря уже о разбросанности нашей старой артиллерии по пяти кораблям»{135}. Дредноут стал олицетворением мощи и международного престижа государства, и даже страны, не причисленные к сонму великих морских держав и зачастую обладавшие далеко не блестящими финансовыми возможностями, настойчиво стремились обзавестись хотя бы одним-двумя линейными кораблями нового поколения{136}.

Командующий же русским Черноморским флотом не только не располагал линкорами-дредноутами, но и не имел в своем распоряжении современных крейсеров и больших подводных лодок (первая из них — «Тюлень» — вступит в строй только в феврале 1915 г.), способных непрерывно наблюдать за устьем Босфора и своевременно выявлять факты развертывания неприятельских кораблей в Черное море. Поэтому адмирал А.А. Эбергард вынужден был прибегнуть к паллиативной мере — использовать в разведывательных целях коммерческие пароходы, совершавшие регулярные рейсы между российскими портами и Константинополем. Движение судов было организовано таким образом, чтобы ежедневно получать от их капитанов информацию об общем положении и, главным образом, военно-морских приготовлениях в Турции. Для этого был составлен специальный график переходов и инструкция, согласно которой выход парохода из Босфора разрешался только тогда, когда в пролив прибудет очередное рейсовое судно{137}.

Отсутствие быстроходных крейсеров заставило А.А. Эбергарда и его штаб изыскивать и способы ведения тактической разведки в интересах эскадры. С 4 (17) августа по 8 (21) сентября морские авиаторы лейтенант В.В. Утгоф и мичман Н.А. Рагозин совершили по четыре разведывательных полета продолжительностью до 1 ч 42 мин на гидроплане «Кертис», базирующемся на крейсере «Кагул» (командир — флигель-адъютант капитан I ранга С.С. Погуляев){138}. К сожалению, четыре самолета «корабельного отряда», предназначавшиеся для действий с крейсеров «Кагул» и «Память Меркурия», так и не были использованы по прямому назначению: хрупкие аэропланы того времени не выдерживали стрельбы из корабельных орудий, в результате которой «кертисы» если не разрушались, то, во всяком случае, выходили из строя от сотрясения. Поэтому в скором времени началось переоборудование в носители гидроавиации посыльного судна «Алмаз» и двух наиболее новых и быстроходных пароходов Русского общества пароходства и торговли (РОПиТ) — «Императора Николая I» и «Императора Александра III»{139}.

Крейсер «Кагул»

Подъем гидраэроплана «М-5» на борт авиатранспорта «Алмаз»

В условиях военной эскалации штаб А.А. Эбергарда, не имевший, напомним, утвержденного плана применения флота, совместно со 2-й (Черноморской) оперативной частью Морского генерального штаба спешно приступил к разработке комплекта оперативных документов, в которых определялись формы и способы решения задач, могущих возникнуть перед флотом при различных вариантах развития военно-политической обстановки. В случае открытия военных действия против Османской империи до исхода «главных операций на главном (Западном. — Д. К.) театре» задачей флота считалось достижение господства на Черном море с целью недопущения воинских перевозок противника на Кавказский фронт и обеспечения обороны своего побережья. При этом предусматривалось два варианта действий.

В случае если инициатива начала военных действий принадлежала Турции (вариант «А»), флот Черного моря осуществлял дальнюю блокаду Босфора, при этом его основные силы находились в Севастополе до выхода противника из пролива. Для своевременного информирования командования флота о развертывании неприятельских морских сил в Черное море было организовано наблюдение за проливом пароходами, совершающими регулярные рейсы в Константинополь; аналогичные задачи ставились и находящемуся в столице Османской империи русскому стационеру. С установлением факта выхода турецких кораблей из Босфора основные силы флота предполагалось вывести из Севастополя для боя с неприятелем. Одновременно планировалось минировать устье пролива для «эксплуатации успеха, если он будет достигнут в генеральном бою», а также установить наблюдения за устьем Дуная и флотом Румынии, которая рассматривалась как потенциальный участник австро-германского союза.

Вариантом «Б» (война развязывается Россией) также предусматривалась дальняя блокада Босфора, однако в этом случае предполагалось сначала ставить мины в проливе, а затем давать сражение. Другими задачами флота в этом случае являлись усиление минных заграждений в предпроливной зоне, ослабление турецкого флота в базах атаками миноносцев и наблюдение за гирлами Дуная и румынскими морскими силами.

Поскольку верховная власть запретила Черноморскому флоту любые действия, могущие спровоцировать Турцию на вооруженное выступление, военные действия могли быть начаты адмиралом А.А. Эбергардом только по приказу главковерха, которому Черноморский флот был подчинен с началом войны[28], или по извещению русского посла в Константинополе. После решительного успеха на главном — германском — фронте предполагалось высадить десант у Босфора для захвата Константинополя и Проливов{140}.

Появление «Гебена» и «Бреслау» заставило русское командование откорректировать и основные тактические установки. 5 (18) августа адмирал А.А. Эбергард выдал начальнику линейной дивизии вице-адмиралу П.И. Новицкому новое Оперативное задание для встречного боя[29]. «Основной идеей» задания становилось «уничтожение «Селима» силами 1-й бригады линейных кораблей при поддержке броненосцев 2-й бригады, а также бригады миноносцев, которой предписывалось «в удобный момент броситься» на неприятельский дредноут{141}. Боевую подготовку эскадры командующий нацелил на отработку действий в бою с «Гебеном», который — это стало очевидным и для всего личного состава Черноморского флота — стал главным потенциальным противником.

Эскадренный миноносец «Гневный», вступивший в строй накануне открытия военных действий против Турции

Минный заградитель «Дых-Тау»

Флот спешно завершал курс практических артиллерийских и минных стрельб одиночных кораблей, затем дивизионов и бригад, а 9 (22), 12 (25), 16 (29) августа и 26 августа (8 сентября) А.А. Эбергард выводил в море эскадру в полном составе для отработки тактического маневрирования в бою с «Гебеном», которого обозначали новые быстроходные эсминцы «Беспокойный» и «Гневный» или крейсер «Память Меркурия». 29 августа (11 сентября) ядро миноносных сил флота — 1-й и 2-й дивизионы и эсминец «Гневный» — под руководством старшего из начальников дивизионов капитана I ранга М.П. Саблина упражнялись в торпедных атаках неприятельского флагманского корабля. Последнего на сей раз «играло» посыльное судно «Алмаз», сделавшее четыре галса между точкой «Аз» (исходный пункт входного фарватера в Севастопольскую бухту) и Тарханкутом{142}. В проекте сентябрьского донесения в ставку А.А. Эбергард писал: «Последние стрельбы первой бригады линейных кораблей («Евстафий», «Иоанн Златоуст», «Пантелеймон») очень хороши. Чувствуется недостаток в пушках для замены расстрелянных, в фугасных снарядах нового чертежа и в новых минах Уайтхеда вследствие прекращения поступления заказанных в Фиуме мин. Запасы мин заграждения очень ограничены. Боевую подготовку считаю удовлетворительной; периодически выхожу в море на чистые маневры»{143}.

Параллельно командование флота обеспечивало вступление вод военный флаг и подготовку к военным действиям судов гражданских владельцев, мобилизованных в соответствии с недавно принятым Положением о военно-судовой повинности. Прежде всего, для оборудования в минные заградители из РОПиТ поступили пассажирские пароходы Крымско-Кавказской линии «Великая княгиня Ксения», «Великий князь Алексей», «Великий князь Константин» и «Цесаревич Георгий», а также каботажные паровые шхуны «Беш-Тау» и «Дых-Тау». Эти суда вошли в состав сформированного с началом войны отряда заградителей. В транспортную флотилию Черноморского флота поступило свыше двадцати судов РОПиТ{144}, Добровольный флот передал морскому ведомству пароходы «Саратов», «Херсон», «Владимир» и, позднее, «Петербург», а буксир «Доброволец» вошел в состав Черноморского флота в качестве тральщика{145}. К лету 1915 г. под флагом командующего транспортной флотилией контр-адмирала А.А. Хоменко состояли 85 судов — почти все исправные пароходы РОПиТ, Добровольного флота и частных владельцев, взятые как призы неприятельские суда, а также иностранные пароходы, застигнутые войной в Черном море и зафрахтованные русским правительством{146}.

Нельзя не отметить еще одно важное достижение командования Черноморского флота — разработку и внедрение четырехступенчатой системы боевых готовностей («положений»), введенной в действие приказом командующего флотом от 9 (22) августа 1914 г. № 587.{147} «Перечень положений» стал, в сущности, прообразом системы оперативных готовностей, которая впоследствии была воссоздана в РККФ — сначала (в том или ином виде) на флотах, а затем — в 1939 г. — в масштабе всего Рабоче-крестьянского Военно-морского флота.

Министр иностранных дел С.Д. Сазонов

Между тем ни внятных задач, ни директив на случай соприкосновения с германо-турецким флотом не последовало даже после ставших регулярными выходов «Явуза» и «Мидилли» в Черном море. Резоны внешнеполитического ведомства были сформулированы в телеграмме С.Д. Сазонова от 16 (29) августа: «Сам по себе выход «Гебена» в Черное море не означает разрыва, и меры против него допустимы только в случае полной уверенности в успехе. С общей политической точки зрения, разделяемой Англией и Францией, весьма важно, чтобы война с турками, если бы она оказалась неизбежной, была вызвана самой Турцией. Все эти соображения склоняют меня к выводу о нежелательности инициативы разрыва с Турцией с нашей стороны». Другой точки зрения придерживалась на первых порах ставка. Через три дня, отвечая на предложение А.А. Эбергарда считать «Явуз» и «Мидилли», выйди они в Черное море, германскими кораблями, штаб главковерха разрешил командующему флотом «атаковать неприятеля сейчас же после выхода «Гебена» в Черное море, не дожидаясь агрессивных действий с его стороны»{148}.

Первые, впоследствии не подтвердившиеся сведения о возможном выходе германо-турецких крейсеров из Босфора командующий флотом получил 6 (19) сентября в предостерегающей радиограмме М.Н. Гирса: «Ввиду непрекращающихся слухов о предстоящем выходе «Гебена» и «Бреслау» в Черное море, слухов, решительно опровергаемых членами правительства, полагал бы своевременным принятие необходимых к защите побережья мер, заминирование портов и прочее». Спустя два дня — 8 (21) сентября — это предупреждение было подтверждено и ставкой, сообщившей: «Получаемые из Константинополя сведения почти не дают надежды на сохранение мира. Надо ожидать выступления Турции. Весьма вероятна минная атака или постановка заграждения у Севастополя до объявления войны»{149}.

В тот же день, воспользовавшись соизволением верховного командования, адмирал А.А. Эбергард вывел флот в море для поиска «Гебена» и вечером 9 (22) сентября приблизился к Зунгулдаку. «Во время этого похода, — свидетельствует очевидец, — на эскадре не было ни одного человека, сомневавшегося в том, что при ожидаемой встрече с «Гебеном» и «Бреслау» адмирал-командующий не вступил бы с ними в решительный бой»{150}. Однако неприятель обнаружен не был, и флот, продержавшись в море двое суток, возвратился в Севастополь. 12 (25) сентября последовало распоряжение командующего о выключении маяков и навигационных светящих знаков, а население прибрежных пунктов было оповещено о возможности нападения неприятеля и запрещении освещать окна домов в Севастополе и Одессе.

Флот, между тем, продолжал интенсивную боевую подготовку. 24-27 сентября (7-10 октября) эскадра в полном составе посетила северо-западную часть моря, показав флаг у побережья Румынии. 7 (20) октября в районе мыса Фиолент обе бригады линейных кораблей, крейсера и 2-й дивизион миноносцев выполнили артиллерийские стрельбы с «боевых» дистанций (линкоры — до 90 кабельтовых) по «исключенному судну № 3» — бывшему эскадренному броненосцу «Екатерина II», которое затонуло в результате попаданий нескольких артиллерийских снарядов, а затем торпеды с миноносца «Строгий»{151}.

В первых числах октября от российского посла в Турции стало известно о заключении «особого договора» между лидерами младотурок и немцами, однако руки командующего Черноморским флотом к этому времени вновь были связаны. 30 сентября (13 октября) разрешение ставки на активные действия было отменено директивой главковерха не искать встречи с турецким флотом, если сам он не займет явно угрожающего положения{152}. И это притом, что еще двумя неделями ранее от морского агента в Константинополе капитана I ранга А.Н. Щеглова стало известно о существовании плана внезапного нападения германо-турецкого флота на русское побережье с нанесением главного удара по Севастополю{153}.

«Исключенное судно № 3» (бывший эскадренный броненосец «Екатерина II»), потопленное в результате боевых стрельб кораблей Черноморского флота 7(20) октября 1914 г.

«Полная неопределенность и разноречивость директив, — свидетельствует современник. — Создается обстановка, напоминающая русско-японскую войну, когда флот до последней минуты не знал, будет ли война, а директивы сверху поддерживали в нем уверенность в возможности избежать ее»{154}.

* * *

Тем временем агрессивные намерения неприятеля приобрели вполне реальные очертания. Очередная попытка «надавить» на Джемаль-пашу, предпринятая В. Сушоном 25 сентября (8 октября), вновь окончилась полным фиаско, однако тремя днями позже на помощь адмиралу неожиданно пришел Энвер, разрешивший флоту выйти в Черное море «на маневры». На следующий день командующий вызвал на «Гебен» корветтен-капитана Р. Мадлунга и капитан-лейтенантов Р. Фирле и Б. Конна и довел до них свой замысел нападения на российские порты. Предложение миноносных командиров нанести удар по блокирующему Дарданеллы англо-французскому флоту В. Сушон нашел неуместным по причинам прежде всего политическим: Турция должна была поднять оружие против своего исконного врага — «московитов», при нападении же на британцев Порта едва ли была бы поддержана своими подданными.

Перелом в настроениях османской правящей верхушки наступил 9 (22) октября, когда на счета стамбульского отделения «Дойче-банка» поступила первая часть займа, предоставленного немцами Турции за вступление в войну[30]. Несмотря на продолжающиеся колебания кабинета, командующий флотом в тот же день добился санкции Энвера на открытие военных действий против России. «Турецкий флот должен завоевать господство на Черном море. Найдите русский флот и атакуйте его без объявления войны там, где вы его найдете», — гласил секретный приказ оттоманского военного министра.

Правда, германское морское командование, получив 14 (27) октября сообщение посольства в Константинополе о выходе турецкого флота в Черное море, воздержалось от выдачи В. Сушону приказа об атаке российских портов. Адмирал Г. фон Поль едва не отправил командиру Средиземноморской дивизии соответствующую телеграмму, но его удержал осторожный Г. фон Ягов. Статс-секретарь по иностранным делам опасался, что турецкие «влиятельные круги», выступающие против войны, негативно воспримут столь беспардонное втягивание их в вооруженный конфликт с Россией{155}. «Деликатное» молчание Берлина, однако, не имело решающего значения, поскольку ранее германское командование неоднократно выражало принципиальное согласие на операцию германо-турецких морских сил против русских: еще в августе в Берлине настаивали на проведении акции Средиземноморской дивизии в Черном море{156}, а последняя директива «атаковать русский флот, если представится возможность», была получена В. Сушоном буквально накануне — 12 (25) октября{157}.

«Оперативный приказ», отданный контр-адмиралом В. Сушоном 14 (27) октября, определял главной задачей оттоманского флота «уничтожение русских морских сил», попутно надлежало «уничтожить или захватить важное в военном отношении государственное и частное русское имущество и пригодные для военных целей торговые суда, за исключением нейтральных».

Замысел В. Сушона предусматривал внезапное нанесение ударов одновременно в нескольких пунктах — Севастополе, Новороссийске, Керченском проливе и Одессе. Оперативное развертывание (в терминах того времени — «марш-маневр») планировалось осуществить экономической скоростью, миноносцы по возможности вести на буксире. Использование радио дозволялось только в экстренных случаях.

В операции предполагалось задействовать практически все боеготовые силы. Исключение составили старые тихоходные линкоры «Торгуд Рейс» и «Барбаросс Хайреддин», канонерская лодка «Бурак-Рейс» и два миноносца, оставленные для обороны Босфора и, при необходимости, поддержки возвращающихся в базу кораблей. Младший флагман оттоманского флота ярбай (османский морской чин, соответствующий германскому или английскому коммодору) Ариф Ахмет-бей, которому было вверено командование этой корабельной группой, получил предписание В. Сушона «легкие неприятельские силы отгонять, превосходные — удерживать и атаковывать миноносцами».

Частные задачи отрядам и отдельным кораблям германо-турецкого флота формулировались следующим образом.

Линейному крейсеру «Гебен» (капитан цур зее Рихард Аккерман) и сопровождавшему его полудивизиону (паре) эсминцев под командой обер-лейтенанта цур зее Отто Зоммера надлежало на рассвете третьего дня операции приблизиться на 75 кабельтовых к входу в Севастопольскую бухту и нанести артиллерийский удар по кораблям и сооружениям базы. В районе вероятных минных заграждений дредноуту предписывалось следовать за тралами миноносцев.

Минному заградителю «Нилуфер» (капитан-лейтенант резерва Свен Цедерхольм) было приказано с ночь на третий день операции поставить мины на входе в главную базу русского флота. В случае невозможности обеспечить навигационную точность ночной постановки мины надлежало ставить на рассвете, но во всяком случае не ближе двух миль от берега, вероятно, для исключения подрыва «Гебена» во время последующей бомбардировки Севастополя. Затем — возвращение в Босфор, приемка новой партии мин и ожидание дальнейших приказаний у Терапии, на европейском берегу пролива.

Командиру крейсера «Гамидие» ярбаю Васифу Мухиттину (германский «советник» — корветтен-капитан барон Эгон фон Коттвиц) предписывалось на рассвете третьего дня операции оповестить портовые власти Феодосии о предстоящей бомбардировке государственных и частных сооружений в порту и по истечении двух часов уничтожить зерновой элеватор и находящиеся в гавани суда. Засим крейсеру предстояло «вести крейсерские операции вблизи Севастополя и к W от него и по возможности определять движение неприятельских морских сил».

Командиру минного крейсера «Берк-И Сатвет» бинбаши (капитану II ранга) Решиту Хасану (германский командир — обер-лейтенант цур зее Ганс фон Меллентин) была поставлена задача бомбардировать Новороссийск. Через четыре часа после предъявления ультимативного требования о выводе на рейд и сдаче туркам всех пригодных для военных целей плавсредств турецкому кораблю следовало уничтожить артиллерийским огнем нефтяные цистерны, портовый элеватор и обнаруженные суда. Дальнейшие действия — по приказанию командира крейсера «Бреслау».

Последний к этому времени должен был поставить мины в Керченском проливе, после чего вместе с «Берком» бомбардировать новороссийский порт. Затем оба корабля «ведут крейсерские операции к Ost от меридиана 34 градуса».

Нападение на одесский порт с задачей «атаковать… силы противника, уничтожить неприятельские пароходы, имеющие военное значение» командующий флотом возложил на командира флотилии миноносцев корветтен-капитана Рудольфа Мадлунга — опытного «миноносника», назначенного заведовать эсминцами османского флота с должности «первого офицера» (старшего помощника командира) линейного крейсера «Гебен». Кроме того, миноносцам, назначенным в распоряжение Р. Мадлунга, надлежало «поддержать заградительную операцию заградителя «Самсун» перед Одессой и Очаковым». Командир «Самсуна» (не путать с одноименным миноносцем) капитан-лейтенант Петер Герман должен был ставить мины перед Очаковым, а при невозможности этого — на подходах к одесскому порту по согласованию на месте с Р. Мадлунгом. С последним командир «Самсуна» условился и о сигналах на случай атаки заградителя русскими кораблями. Капитан угольного транспорта «Ирмингард» Фридрих Шенк получил предписание на рассвете первого дня операции выйти из пролива и ожидать приказаний командира флотилии эскадренных миноносцев.

Наконец, командиру минного крейсера «Пейк-И Шевкет» албаю (контр-адмиралу) Ибрахиму Севату (германский командир — обер-лейтенант цур зее Макс Билер) была поставлена самостоятельная задача — на рассвете третьего дня операции перерезать кабель Севастополь — Варна.{158}

В половине шестого утра 14 (27) октября «Явуз Султан Селим», «Мидилли», «Гамидие», «Торгуд Рейс», «Барбаросс Хайреддин», «Пейк-И Шевкет» и «Берк-И Сатвет» снялись с якоря и направились в Черное море для очередного «радиотелеграфного учения». Во второй половине дня старые линкоры получили приказ вернуться в пролив, одновременно к эскадре присоединились миноносцы «Гайрет», «Муавенет», «Ташоз» и «Самсун». В 15.45 командиры отрядов и отдельно действующих кораблей, собранные в адмиральском салоне линейного крейсера, получили боевые приказы командующего флотом, и через полчаса оттоманский флот выступил в поход. Вильгельм Сушон, державший на «Гебене» алый с тремя белыми звездами флаг адмиралиссимуса (именно так был поименован командующий флотом в изданной накануне директиве Джемаля, требующей от турецких командиров безоговорочного подчинения германскому адмиралу), напутствовал своих храбрых подчиненных сигналом, выдержанным в стиле Горацио Нельсона[31]: «Сделайте все возможное для будущего Турции». Командам было объявлено, что русские поставили перед Босфором мины и должны быть наказаны за свое вероломство{159}.

А что же командование русского Черноморского флота?

За неделю до описываемых событий — 7 (20) октября — С.Д. Сазонов известил командующего флотом о том, что «в связи с полученным Турцией от Германии золотом возможно в ближайшие дни выступление ее против нас». В последующие дни из министерства иностранных дел почти ежедневно поступали предупреждения об ухудшении политического положения.

В половине девятого утра 14 (27) октября Черноморский флот в составе шести линейных кораблей, трех крейсеров, 16 миноносцев, канонерской лодки и минного заградителя «Прут» вышел в море «для маневрирования», имея на кораблях полный запас топлива, снарядов и мин Уайтхеда. Выполняя директивы ставки, А.А. Эбергард ограничился выполнением практических стрельб и учебных эволюции в непосредственной близости от Севастополя.

Находясь в море, в 20.35 командующий получил радио одного из пароходов, совершавших рейсы в Константинополь, об обнаружении тремя часами ранее в 5 милях от входа в Босфор «Гебена», «Бреслау», «Гамидие» и миноносцев. Около этого времени получен приказ главковерха: «Не искать встречи с турецким флотом и вступать с ним в бой только в случае крайней необходимости»{160}. Командующий флотом принял решение возвращаться в Севастополь.

Дислокация русского Черноморского флота в ночь на 16 (29) октября 1914 г. и набеговая операция германо-турецкого флота

В 10.20 следующего дня — 15 (28) октября — А.А. Эбергарду было доложено еще одно радиосообщение — на сей раз от парохода «Великий князь Александр», который на меридиане Амастро усмотрел «Гебена» с двумя миноносцами, следующих к мысу Керемпе. Сведения о нахождении флагманского корабля неприятельского флота так далеко от пролива командующий счел полезным проверить и распорядился запросить морского агента и посла в Константинополе и выходе оттоманского флота в море и о местонахождении его судов. В половине второго пополудни, когда наш флот заходил на внутренний Севастопольский рейд, флаг-капитан по оперативной части капитан I ранга К.Ф. Кетлинский запросил по радио капитана парохода «Великий князь Александр»: «Уверены ли, что видели «Гебен»?». Ответ, полученный через два с половиной часа, сомнений не оставлял: «Гебена» прекрасно знаю».

Тем временем флот, исключая ушедшую к Евпатории минную бригаду, стал «по диспозиции» в Севастопольской бухте. Линкорам и крейсерам было объявлено «положение третье», заградителям — «положение четвертое»[32] и дан сигнал «Адмирал принимает в экстренных случаях». Командующий со штабом перешел с «Евстафия» на «Георгий Победоносец» — старый линкор, стоявший на бочках неподалеку от Графской пристани и выполнявший функции штабного корабля. Сразу по возвращении флота в Севастополь было получено распоряжение штаба Верховного главнокомандующего об отправке из Крыма на фронт 62-й пехотной дивизии, после чего штаб флота дал находившемуся под парами заградителю «Прут» распоряжение идти в Ялту за пехотным батальоном. Флот приступил к погрузке угля до полных норм, которую завершил к 22.00.

Наконец, в 17.30 15 (28) октября Морской генеральный штаб известил А.А. Эбергарда о том, что Турция, по достоверным сведениям, «решила немедленно объявить войну». В 20.35 флоту было объявлено: «Положение весьма серьезное. «Гебена» с двумя миноносцами видели около Амастро. С рассвета положение первое. Госпитальным судам — то же к 9 час, транспортам (минным заградителям. — Д. К.) пока четвертое»{161}.

Итак, к полуночи 16 (29) октября дислокация флота Черного моря выглядела следующим образом. Главные силы, включая все линкоры и крейсера, — на внутреннем рейде Севастополя в трехчасовой готовности, с непрогретыми машинами, здесь же отряд заградителей в 10-часовой готовности. В море — минная бригада (в районе Евпатории) и «Прут» (между Севастополем и Ялтой). В Одессе — канлодки «Донец» и «Кубанец» и заградитель «Беш-Тау», в Очакове — заградитель «Дунай», в Батуме — транспорт «Березань» и заградитель «Дых-Тау».

Глава 5.

Нападение турецких миноносцев на Одессу 16 (29) октября 1914 г.

Для проведения «операции против Одессы» были назначены два эскадренных миноносца из числа построенных немецкой фирмой «Шихау» — наиболее крупных и современных в османском флоте — «Гайрет-И Ватанийе» под командой кидемли юсбаши (капитана III ранга) Семаила Али и «Муавенет-И Миллийе» бинбаши (капитана II ранга) Ахмета Саффета. Однако фактически на миноносцах распоряжались германскими офицеры: на «Муавенете» находился командир 1-й полуфлотилии капитан-лейтенант Рудольф Фирле, а на «Гайрете» понял свой брейд-вымпел командир флотилии корветтен-капитан Рудольф Мадлунг. Кроме того, артиллерийские и торпедные расчеты идущих к Одессе кораблей были укомплектованы немецкими моряками с двух однотипных эсминцев, технически неисправных и поэтому отставленных от участия в операции. Германскими матросами были усилены и машинные команды «Гайрета» и «Муавенета», что, как показали последующие события, сослужило им хорошую службу

Как и предусматривалось первоначальным планом, миноносцы шли на буксире «Ирмингарда», однако, как выяснилось, скорость этого «каравана» не превышала 6 узлов. Поэтому с рассветом 15 (29) октября Р. Мадлунг, опасавшийся срыва графика развертывания, принял решение дальше идти своим ходом и отослал транспорт обратно в пролив. Турецким эсминцам, котлы и механизмы которых было далеко не в безукоризненном состоянии, впервые за их службу предстояло совершить 700-мильный поход. «Мы были загружены углем до предела, такого турки ни разу не видели», — свидетельствует германский командир «Муавенета»{162}.

Суточный переход вдоль побережья Болгарии и Румынии сопровождался лишь незначительными поломками механизмов, которые были тотчас исправлены германскими машинными командами под руководством флагмеха флотилии Пауля Берндта. Несмотря на спокойную погоду, скоро вышли из строя почти все кочегары-турки, пораженные морской болезнью и обессилевшие от постоянного недоедания.

Германские командиры турецких миноносцев. Второй справа в верхнем ряду — командир 1-й полуфлотилии капитан-лейтенант Р. Фирле

«Особенно сказывалась при свежих погодах на Черном море непривычка турецких кочегаров к большим ходам, — напишет впоследствии Р. Фирле. — Трудно было и требовать много от турецкой команды, питавшейся почти исключительно хлебом и бобами… Часто немногочисленные немецкие кочегары и матросы в продолжение целого дня исполняли все обязанности, в то время как непривычные к морю, полуголодные турки кучками грелись у дымовых труб»{163}. Как с удивлением узнали немецкие командиры, при рекрутировании в оттоманский флот не учитывались ни крепость телосложения, ни привычка новобранцев к морю — матросы в большинстве своем набирались из «анатолийских сухопутных оборванцев».

Любопытный факт: на борт «Муавенета» был взят десяток немецких нижних чинов с однотипного миноносца «Нумуне-Хамийет» во главе с его командиром капитан-лейтенантом бароном Вильгельмом фон Фирксом, временно назначенным вахтенным начальником идущего в операцию эсминца. Как свидетельствует Р. Фирле, из своих матросов В. фон Фиркс сформировал импровизированную десантную партию и вынашивал не лишенный экстравагантности план — «сразу же высадиться в Одессе и захватить русского губернатора…, забрать его прямо из постели во дворце и в качестве пленного привести с собой», а также «вывесить на соборе Одессы турецкие флаги»{164}. Искать упомянутый «дворец губернатора» и вообще ориентироваться в незнакомом городе отважный диверсант предполагал путем опроса местных жителей, для чего усиленно штудировал туристический разговорник Бедекера. Кстати, это популярное среди путешественников издание служило немцам единственным источником информации об Одессе, ибо содержало «подробный план гавани с точным описанием города». Более никаких сведений об объекте своей экспедиции на «Гайрете» и «Муавенете» не имели: «Никто из нас никогда не видел Одессы. Закрыта гавань или открыта, занята или свободна, готовятся ли там к обороне? Луны в те дни не было, поэтому мы пришли в совершенно неизвестный район, в полном смысле слова в логово льва, поскольку Одесса, крупнейший русский порт в Черном море, был хорошо защищен»{165}.

Турецкий эскадренный миноносец «Муавенет-И Миллийе»

Экипаж эсминца «Муавенет-И Миллийе». В первом ряду — немецкие моряки

Кстати, приведенное свидетельство немецкого офицера является дополнительным подтверждением правоты автора официального германского описания войны на Черном море Г. Лорея, утверждавшего, что «относительно входа в порт ничего не было известно; не имелось сведений ни о наличии и расположении минных и боновых заграждений, ни о вероятности противодействия со стороны неприятеля»{166}. Все это опровергает расхожую в отечественной историографии точку зрения, согласно которой противник располагал исчерпывающими сведениями об обстановке в районе Одессы и, в частности, об организации обороны порта.

Около полудня эсминцы корветтен-капитана Р. Мадлунга миновали траверз Сулины, вскоре оставили по правому борту остров Змеиный и к 10 часам вечера приблизились к русскому берегу. Командир флотилии вызвал капитан-лейтенанта Р. Фирле для окончательного согласования планов, хотя согласовывать, в сущности, было нечего — все предприятие имело характер чистой импровизации. Предоставим слово участнику совещания: «Мы должны были заботиться только о том, чтобы не мешать друг другу — не встать поперек курса на входе в гавань и не принять своего за противника, поскольку своим появлением мы устроим изрядный беспорядок. С этого момента наши корабли шли очень близко друг к другу (нос к корме), команды находились на боевых постах, и турки смотрели полными веры глазами на своих немецких союзников»{167}.

Около 1 часа ночи 29 октября на левом крамболе миноносцев показались огни большого города, до которого было миль пять-шесть. «Гайрет» отвернул немного мористее, чтобы войти в гавань как бы со стороны Севастополя. До самого последнего момента немцы создавали видимость (как показали дальнейшие события — создавали небезуспешно) того, что приближающиеся к Одессе миноносцы являются русскими. Через час оттоманские корабли повернули на W и направились прямо к входу в гавань…

* * *

Согласно директиве Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, преподанной адмиралу А.А. Эбергарду вскоре после начала войны, главной задачей флота Черного моря следовало полагать недопущение высадки неприятельского десанта на черноморское побережье. При этом наиболее угрожаемым участком штаб главковерха считал берега северо-западной части моря, то есть район Одессы{168}.

Отметим, что «десантобоязнь» российского командования имела под собой некоторые основания. Действительно, 10 (23) октября Энвер-паша и генерал-лейтенант немецкой военной миссии Ф. Бронзарт фон Шеллендорф (последний вскоре займет пост начальника штаба турецкого главного командования[33]) проинформировали германскую главную квартиру о своем видении первых шагов Турции после вступления в войну. Военные действия предполагалось открыть внезапным, без объявления войны, нападением на русский флот (выбор момента предоставлялся В. Сушону), за которым должно было последовать объявление джихада державам Антанты. На Кавказе османы планировали ограничиться обороной, а активные действия развернуть в направлении Суэцкого канала и, в случае присоединения Болгарии к австро-германскому блоку, против Сербии. Если же на стороне центральных держав выступит и Румыния, то турки выразили готовность совместно с ней вторгнуться в пределы России. Наконец, в документе фигурирует «высадка трех-четырех армейских корпусов под Одессой», причем десантную экспедицию предполагалось увязать с наступлением австро-германских войск на восточном фронте{169}.

Конечно, с военной точки зрения этот смелый прожект был совершенно невыполнимым, так как турки не располагали ни свободными войсками, ни тоннажем для перевозки 75-100 тыс. человек. Да и завоевание господства в Черном море, необходимого для проведения десантной операции глубиной более 300 миль, являлось для германо-турецкого флота задачей чрезвычайно сложной даже после вступления под оттоманский флаг двух германских крейсеров. На это обстоятельство, кстати, обратил внимание турецкого генштаба и сам В. Сушон в своем известном меморандуме от 27 октября (7 ноября) 1914г.: «Если в ходе войны зайдет речь о десантировании турецкой армии на вражеское побережье, то возникнет вопрос, соответствует ли эта задача возможностям флота. Если противник будет действовать хотя бы элементарно правильно, то оттоманский флот при его численности и боеспособности будет не в состоянии перевезти войска и обеспечить их высадку»{170}.

Очевидно, что пассаж Энвера о возможности десанта — не более чем образчик бравады юного турецкого генерала, которому, как отмечали многие современники и историки, не давали покоя лавры Бонапарта. Однако командование русского Черноморского флота вынуждено было считаться с возможностью вторжения османов на побережье северо-западной части моря. Там, кроме всего прочего, располагался и Николаев, где строились линейные корабли, миноносцы и подводные лодки, готовности которых с нетерпением ожидало командование русского Черноморского флота. «Одесский военный округ остался почти без войск, почему мог явиться искушением противнику для нанесения нам удара, последствием которого могло быть привлечение колеблющейся Румынии на сторону наших врагов и уничтожение наших достраивающихся в Николаеве кораблей», — констатировал А.А. Эбергард в одном из рапортов на имя Верховного главнокомандующего{171}. Действительно, осенью 1914 г. побережье от Днестровского лимана до Очаковской крепости прикрывалось лишь расквартированной в Одессе 10-й ополченческой бригадой, еще одна бригада — 11 — я — составляла гарнизон Очакова{172}.

Оборонять Одессу от турецкого десанта и николаевские верфи — от посягательств неприятельских морских сил командование флота предполагало прежде всего путем постановки минных заграждений в Одесском заливе с дальнейшей защитой их специально сформированной корабельной группировкой. Однако ставить мины адмирал А.А. Эбергард справедливо полагал целесообразным только после начала военных действий против Турции, так как заблаговременно поставленные заграждения были бы основательно разрежены зимними штормами (Министерство иностранных дел уверяло, что Порта может «колебаться» до весны 1915 г.) и в конечном счете представляли бы опасность не столько для противника, сколько для своего флота и каботажного судоходства{173}.

Канонерская лодка «Донец» (фото 1903 года)

Корабельные же силы были сосредоточены в Одессе сразу после занятия Турцией угрожающего положения. Сюда были переведены минные заградители «Беш-Тау» и «Дунай», а также старый линейный корабль «Синоп», в начале сентября замененный канонерскими лодками «Донец» и «Кубанец».

25 сентября (8 октября), во время одного из выходов для отработки задач боевой подготовки, флот посетил Одессу, где состоялось совещание адмирала А.А. Эбегарда с главнокомандующим 7-й армией (бывшим командующим войсками Одесского военного округа) генералом от артиллерии В.Н. Никитиным{174}. Достигнутое соглашение предусматривало, что флот берет на себя постановку и охрану оборонительных минных заграждений, что же касается непосредственного отражения нападения неприятеля на Одессу, то А.А. Эбергард мог выделить для решения этой задачи только перечисленные выше немногочисленные корабли, и войскам округа приходилось рассчитывать на свои силы.

Капитан I ранга М.И. Федорович — старший морской начальник в Одессе в момент нападения турецких миноносцев

К середине октября базирующиеся на Одессу корабли были сведены в «отряд судов обороны северо-западной части моря», обязанности начальника которого исполнял по совместительству капитан I ранга М.И. Федорович[34] — командир строящегося в Николаеве дредноута «Император Александр III». Ему же был подчинен Одесский район службы связи с соответствующими постами. Начальнику отряда предписывалось контролировать не только подступы к Одессе, но и вход в Днепровско-Бугский лиман, для чего заградитель «Дунай» и одна из канонерских лодок стояли, как правило, в Очакове. Однако в ночь на 16 (29) октября и «Донец», и «Кубанец» находились в одесской гавани. Налицо, таком образом, были все корабли отряда каперанга М.И. Федоровича, за исключением «Дуная».

Старшим на рейде состоял командир канонерской лодки «Донец» капитан II ранга 3. А. Шипулинский. Сведения об обстановке на подходах к порту он получал с береговых постов у Большого Фонтана, Днестровского лимана и портовой лоцманской вахты, с которыми корабль имел прямую телефонную связь. Наблюдение за ближайшими походами к Воронцовскому маяку велось непосредственно с «Донца», ошвартованного кормой у западной оконечности брекватера. Правда, обзор с корабля ограничивала высокая эстакада на Карантинном молу, закрывавшая большую часть горизонта, поэтому на оконечности волнолома командир лодки выставил дополнительный наблюдательный пост, снабженный сигнальными ракетами на случай ночной тревоги. Однако и этот пост мог обнаружить неприятеля только после того, как последний обогнет Воронцовский маяк и, таким образом, будет не далее как в одном кабельтове от «Донца». Кроме того, на выносной пост выставлялись в порядке очереди свободные от корабельной вахты люди, не имеющие специальных навыков сигнальщиков. Остальные корабли отряда связи с наблюдательными постами не имели и могли получить информацию об изменениях обстановки только с «Донца».

Командование отряда полагало, что находящиеся в порту корабли и суда в достаточной мере защищены стенками молов и брекватера, поэтому не озаботилось установкой бонов или сетевых заграждений при входах в гавань. Маяки и входные огни на ночь гасились, но на волноломе, молах и набережных горели фонари. Ночной вход и выход судов не запрещались, однако ни на один из военных кораблей не были возложены задачи встречи и опознавания входящих плавсредств. Не предусматривались для этого ни посылка портовых катеров, ни установка прожекторов на оконечностях молов. По данным впоследствии показаниям офицеров «Донца», ночью процесс опознавания ограничивался окриком «Что за судно?». Учитывая, что это происходило в момент, когда возможный неприятель находился уже на траверзе канлодки у самого ее борта, приходится согласиться с советским историком, полагавшим, что «эта пародия на предосторожность не могла иметь никакого реального значения для предупреждения нападения»{175}.

Таким образом, служба охраны рейдов в одесском порту была далека от совершенства, а в ночное время, по существу, отсутствовала. Тем не менее капитан I ранга М.И. Федорович, прибывший в Одессу 14 (27) октября, нашел принятые командиром «Донца» меры вполне достаточными{176}.

Не выдерживала никакой критики и боевая готовность кораблей. Вахта неслась без какого-либо усиления, дежурных орудий не назначалось, после ежевечерней тревоги с проверкой плутонгов на «Донце» к орудиям было подано по два снаряда, а на «Кубанце» не сделали и этого.

* * *

Около половины третьего ночи 16 (29) октября старшина берегового наблюдательного поста у Большого Фонтана доложил в каботажный отдел порта о том, что его сигнальщики заметили сквозь мглу неясный огонь, который в течение продолжительного времени как будто держался на одном месте. Из портовой конторы ответили, что огонь, очевидно, принадлежит одному из двух пароходов Русского общества пароходства и торговли (РОПиТ), только что вышедших из одесского порта. Наблюдатели удовлетворились этим объяснением, хотя были склонны приписать замеченный огонь шлюпке или низкобортному судну. Доклада на «Донец» не последовало.

Не исключено, что обнаруженный бдительным сигнальщиком огонь действительно принадлежал российскому судну — в это время из гавани выходили два парохода, ведомые лоцманским катером. Именно этот «караван» и помог сориентироваться корветтен-капитану Р. Мадлунгу, который тщетно пытался уточнить свое место и нащупать входной фарватер. Двинувшись навстречу русским судам, турецкие миноносцы разошлись с ними на контркурсах буквально в 40 метрах — по свидетельству командира «Муавенета», «с судов что-то прокричали в мегафон, а в остальном не обратили на нас внимания».

Нападение турецких миноносцев на Одессу в ночь на 16 (29) октября 1914 г.

Через 50 минут после первого доклада с Большого Фонтана — около 03.20 — из-за Карантинного мола показались силуэты двух судов с включенными ходовыми огнями. Обогнув Воронцовский маяк, турецкие миноносцы остановились «осмотреться» и обнаружили, что «гавань полна судами», а за волноломом ошвартована канонерка с «характерным кормовым орудием» и вахтой, которая рассматривала турецкие миноносцы, не проявляя признаков беспокойства. «Гайрет» и «Муавенет» дали малый ход и вошли в гавань.

Мглистая ночь позволила наблюдателям «Донца» распознать в приближающихся кораблях миноносцы только по приближении их к брекватеру, однако сначала корабли вероломных турок были приняты за русские эсминцы типа «Лейтенант Шестаков», которые своей архитектурой, действительно, имели некоторое сходство с «милетами». В отечественных документах и литературе встречаются указания на то, что с миноносцев «раздавались громкие команды по-русски»{177} и даже полагающиеся в таких случаях «крепкие словечки»{178}, однако в данных противной стороны подтверждений столь изощренной имитации обнаружить не удалось; напротив, германский очевидец утверждает, что при приближении к гавани «никто не говорил ни слова и не свистел»{179}. Не подтверждает противник и содержащейся в некоторых наших документах информации о том, что турецкие корабли входили в одесскую гавань под российскими флагами{180}.

Первым опознал входящие корабли как неприятельские эсминцы вахтенный начальник «Донца», который тотчас послал доложить командиру и сам бросился к левому 152-миллиметровому орудию. На турецких миноносцах были слышны доносившиеся с канлодки свистки и «дикие крики», палуба заполнилась наспех одетыми людьми. Однако было поздно: в момент тревоги на «Донце» из торпедного аппарата «Гайрета» вышла мина Уайтхеда. Промахнуться по неподвижному кораблю, стреляя из траверзных курсовых углов цели с дистанции менее полукабельтова, весьма сложно. В 03.25 торпеда взорвалась в носовой части лодки, подняв «высокий столб черного дыма, в котором виднелись ломающиеся мачты».

Вот как характеризуются повреждения «Донца» в специальном исследовании К.П. Пузыревского: «Торпеда» (масса заряда 112 кг) попала в левый водяной трюм, разрушив его вместе с кингстоном затопления носовых артиллерийских погребов, холодильником опреснителя и его отливным кингстоном, а также с донкой его откачивания, трубопроводом и клапанами, причем пробоина в обшивке простиралась по левому борту от киля до верхней палубы впереди носового котельного отделения между шпангоутами №№ 65-70. Как выяснилось при последующем подъеме лодки, размеры пробоины с помятыми листами обшивки и шпангоутами составляли по длине 14,63 м и по высоте 11,58 м…»{181}.

Ходовой мостик канонерской лодки «Донец»

Канонерская лодка «Кубанец»

«Донец» получил дифферент на нос и начал стремительно погружаться с креном на левый борт. Все произошло настолько быстро, что команда, не имея возможности бороться за живучесть корабля, должна была позаботиться о своем спасении и вплавь добиралась до волнолома. Услышав звук взрыва и крики по помощи, «Кубанец» и «Беш-Тау» направили к месту катастрофы шлюпки; спасенную ими команду в количестве 103 человек собрали на одном из пароходов РОПиТ. Экипаж «Донца» недосчитался 33 человек{182}, из числа офицеров и чиновников корабля погиб судовой доктор титулярный советник Н.И. Щегольков{183}.

Тем временем турецкие эсминцы, закрыв ходовые огни, увеличили ход до среднего и двинулись вглубь гавани. «На берегу в это время поднялся дьявольский шум, завыли все сирены, на пароходах кричали люди, появившиеся на палубах в ночной одежде», — свидетельствует очевидец.

В глубине гавани, ошвартованная кормой между Новым и Военным молами, стояла канонерская лодка «Кубанец» под командой капитана II ранга Л.И. Фролова. Взрыв торпеды «Гайрета» на лодке приписали «несчастному случаю» с «Донцом» или одним из пароходов и немедленно отправили шлюпки для спасения людей. Обстановка вполне прояснилась только тогда, когда из-за Платоновского мола показался двухтрубный миноносец. Это был «Муавенет», который, не дойдя до «Кубанца» около полукабельтова, взял его под обстрел, удерживая в луче прожектора. Первый же снаряд, попавший в барбет правого носового 6-дюймового орудия лодки, вывел из строя механизм наведения. В результате единственное крупное орудие «Кубанца», в секторе обстрела которого находился неприятельский корабль, не могло действовать.

Одновременно с открытием огня капитан-лейтенант Р. Фирле намеревался выпустить в канлодку торпеду, но помешал случай. Портовый катер № 2, бывший в дежурстве у пристани Каботажной гавани, тотчас после подрыва «Донца» полным ходом поспешил к Воронцовскому маяку и на траверзе Нового мола налетел на «Муавенет» как раз в тот момент, когда его командир собирался дать команду на торпедный выстрел. Резкой перекладкой руля Р. Фирле смог избежать лобового столкновения, и удар пришелся по касательной: катер, что называется, «прочертил» по правому борту неприятельского корабля, задевая за шлюпбалки и другие выступающие части. Турки закидали отважный барказ ручными гранатами, а затем, когда он вышел из «мертвой зоны», поразили удачным выстрелом из кормового орудия. Неприятелям показалось, что барказ затонул в результате взрыва котла, однако в действительности снаряд угодил в рубку, убив одного и ранив двоих членов команды и перебив штуртрос. Повреждения, впрочем, были скоро исправлены, и катер успел принять участие в спасении моряков «Донца».

Турецкая мина Уайтхеда в экспозиции Морского музея имени Петра Великого (фото 1915 г)

Торпеду в «Кубанец» с «Муавенета» все-таки выпустили, однако промахнулись — видимо, вследствие резкого маневрирования эсминца. Мина взорвалась «с ужасным грохотом» (немцы объяснили это малой глубиной под килем цели), однако попала не в «Кубанец», а в причальную стенку. По-видимому, миноносец Р. Фирле выпустил в русскую канонерку еще одну торпеду. На следующее утро турецкую мину Уайтхеда с поврежденным боевым зарядным отделением обнаружили в акватории гавани{184}, а в начале 1915 г. препроводили в Морской музей имени Петра Великого (ныне Центральный военно-морской музей).

Вероятно, командир миноносца посчитал столкновение с портовым катером не случайностью, а намеренной акцией русских — если угодно, элементом активной обороны. Опасаясь других подобных неприятностей, а также все усиливающегося ружейного (а возможно, и пулеметного) огня с берега, Р. Фирле счел за благо ретироваться из внутренней гавани, тем более что свою миссию он считал выполненной — германский офицер пребывал в полной уверенности, что «Кубанец» разделил судьбу «Донца». Обогнув группу парусных судов, «Муавенет» вышел через восточные ворота в Нефтяную гавань, где обстрелял портовые сооружения и транспортные суда.

Мысль о пленении одесского губернатора барону В. фон Фирксу и его бравым подчиненным пришлось оставить. Причины этого объясняет командир «Муавенета»: «Во-первых, я не хотел и при всем желании не мог причалить к берегу, у которого скучились пароходы и парусники, а во-вторых, маневрирование с турецкой командой и без носового руля в очень узком пространстве было и так было очень проблематичным. Ни вражеская артиллерия, ни возможность запутаться в одной из многочисленных якорных цепей, швартовов и буйрепов и, к радости русских, остаться обездвиженным и беззащитным, мне как командиру было очень неприятна. К тому же и сам Фиркс теперь понял, что боеготовность русских на берегу достаточно высока, чтобы сделать попытки пробиться ко дворцу генерал-губернатора и потом невредимым возвратиться на борт»{185}.

Между тем флагманский «Гайрет» несколько замешкался в середине гавани и некоторое время пытался разобраться в расположении судов, не начиная стрельбы. Только подойдя к Военному молу, корветтен-капитан Р. Мадлунг распорядился открыть прожектор и осветить брекватер, намереваясь, видимо, отыскать «Беш-Тау». Убедившись в том, что он «проскочил» место стоянки русского заградителя, эсминец медленно развернулся на 16 румбов (это происходило почти перед носом «Кубанца») и, подойдя плотную к «Беш-Тау», открыл огонь, временами освещая цель прожектором. «Гайрет» выпустил около дюжины снарядов, которыми было убито двое и ранено трое членов экипажа.

Командир «Беш-Тау» старший лейтенант В.Е. Погорельский на стрельбу турок не отвечал, надеясь, что неприятель примет его корабль за коммерческий пароход и прекратит обстрел, чреватый детонацией находящихся на заградителе мин. Вероятно, выдержка команды «Беш-Тау» сыграла свою роль — «Гайрет», явно не доведя дело до конца, задним ходом отошел на середину гавани и повернул к Карантинному молу. По пути двумя снарядами отправив на дно угольную баржу, стоявшую у левого борта «Беш-Тау», «Гайрет» вышел на внешний рейд. В течение следующих пяти минут эсминец Р. Мадлунга, прикрываясь брекватером, бомбардировал порт, после чего, соединившись с «Муавенетом», удалился в открытое море.

Что же касается миноносца капитан-лейтенанта Р. Фирле, то он, завершив двадцатиминутный обстрел Нефтяной гавани, подошел к внешней стороне волнолома, где попал под огонь «Кубанца». Артиллеристы капитана II ранга Л.И. Фролова могли стрелять только в те редкие моменты, когда цель появлялась в промежутках между ошвартованными у брекватера судами. В отечественной литературе и документах можно обнаружить упоминания о том, что «Муавенет» поразили несколько русских снарядов. В частности, Н.В. Новиков указывает на два попадания, после которых «на миноносце потухло электричество и слышались крики»27, а в одном из донесений командующего Черноморским флотом морскому министру упоминается «сбитая труба» турецкого миноносца{186}. Противник, однако, информации о потерях и повреждениях своих кораблей не подтверждает. Так или иначе, но около 04.45, то есть через час с четвертью после подрыва «Донца», турецкие миноносцы, продолжая на курсе отхода бомбардировать порт, скрылись в утренней мгле. «Гайрет» и «Муавенет» возвращались вдоль румынского и болгарского побережья. К счастью для Р. Мадлунга и его подчиненных, погоды стояли тихие, и кораблям хватило угля дойти до Босфора. Попади миноносцы в шторм, их бункеры были бы опустошены значительно раньше — в этом случае германские офицеры предполагали интернироваться в Румынии. Утром 17 (30) октября эсминцы, встреченные перед устьем Босфора «Явузом» и миноносцами «Самсун» и «Ташос», ошвартовались в Стении.

Около этого времени вернулся в базу и минный заградитель «Самсун» — старый буксир, имевший не вполне исправный котел, текущий холодильник и компас, картушка которого ходила на три-четыре румба в обе стороны, а затем и вовсе отказалась служить. Заградитель вышел в поход совместно с эсминцами Р. Мадлунга, но тот вскоре отослал «Самсун» вперед, с тем чтобы тот полным ходом проследовал в Одесский залив и еще до рассвета 29 октября успел выставить минную банку. Однако тихоходный буксир явно не поспевал к сроку: когда около половины четвертого со стороны Одессы раздались звуки канонады, стало ясно, что поставить мины на подходах к порту «Самсун», едва дававший 10 узлов ходу, не сможет, тем более что как раз в это время в поле зрения турок оказались два неопознанных судна без огней (вероятно, те самые, которые четверть часа назад помогли турецким миноносцам найти вход в Одесскую гавань). Поэтому капитан-лейтенант П. Герман принял резонное решение поставить мины мористее — на каботажной трассе Одесса — Севастополь. В 03.45 в 10 милях от Одессы за борт полетела первая мина, и в течение следующего получаса заградитель поставил линию из 28 мин с интервалом 300-400 метров в направлении Тендровской косы{187}.

Турецкий минный заградитель «Самсун»

Вскоре с «Самсуна» было усмотрено еще одно судно, которое, как показалось утомленным туркам, «следовало за всеми движениями заградителя», и лишь к рассвету исчезло в полосе тумана. Дальнейший путь вдоль румынских и болгарских берегов прошел без происшествий, если не считать таковыми выход из строя правой машины, а заодно и всей турецкой машинной команды, работу которой пришлось взять на себя немецким матросам. Как записал в военном дневнике командир корабля, «немногочисленные немцы почти с нечеловеческими усилиями и поразительной бодростью сделали все возможное для выполнения задания»{188}.

* * *

Результатом набега на Одессу, который Р. Фирле назвал «успешной и счастливой первой операцией под турецким флагом», стало потопление канонерской лодки «Донец» и угольной баржи; повреждения получили наряду с «Кубанцем» и «Беш-Тау» пароходы «Витязь», «Вампоа» (английский), «Портюгаль» и «Оксюз» (французские). Перечисленные грузовые суда пострадали от нескольких случайных попаданий, не причинивших серьезного вреда. К счастью, остались невредимыми несколько барж с боеприпасами, предназначавшиеся для отправки по Дунаю в Сербию. В порту и городе от огня противника пострадали трамвайная станция, сахарный завод на Пересыпи и один из топливных резервуаров в Нефтяной гавани. По версии немцев, там начался большой пожар, зарево которого еще долго освещало отходившие турецкие миноносцы, однако, по отечественным данным, нефть из поврежденной цистерны разлилась, но не воспламенилась. Кроме потерь экипажа «Донца» было двое раненых на «Кубанце», двое убитых и трое раненых на «Беш-Тау», трое убитых и трое раненых на портовых плавсредствах. Имелись потери на грузовых судах и на территории порта.

Английский пароход «Вампоа», пострадавший от огня оттоманских миноносцев в Одессе. В марте 1915 г. судно было зафрахтовано российским правительством и включено в состав Транспортной флотилии Черноморскогофлота под №11.

Причины гибели канонерской лодки «Донец», а также разнообразные слухи об обстоятельствах ночного нападения турок вынудили командование флота учинить расследование, которое, впрочем, ограничилось выяснением деталей организации обороны порты и установило, что «все меры предосторожности, зависящие от командиров, были приняты, офицеры и команда были на судах, орудия были приготовлены к отражению атаки, вахта неслась с полной бдительностью»{189}.

Очевидно, что меры, необходимые для обеспечения безопасности крупнейшего порта Черного моря в угрожаемый период, лежали не в компетенции «командиров и команд» стоявших в Одессе кораблей. Дерзкое и безнаказанное нападение противника и гибель «Донца» стали следствием просчетов вышестоящих инстанций — прежде всего, командования флота, которое накануне вечером — с получением информации об агрессивных намерениях Порты — не привело флот в готовность к отражению удара противника, отложив перевод сил на «положение первое» до рассвета 16 (29) октября.

Однако одесская конфузия явно меркла по сравнению с тем, что несколькими часами позже произошло под Севастополем…

Глава 6.

Бомбардировка Севастополя линейным крейсером «Гебен»

Для сопровождения своего флагманского корабля — линейного крейсера «Гебен» — контр-адмирал В. Сушон назначил эсминцы «Ташоз» (командир — кидемли юзбаши (капитан III ранга) Тевфик Халит) и «Самсун» (кидемли юзбаши Незир Абдулла). На корабли были определены и германские командиры — капитан-лейтенант Бруно Конн («Ташоз») и обер-лейтенант цур зее Отто фон Шрадер («Самсун»); на «Ташозе» держал брейд-вымпел командир 2-й полуфлотилии миноносцев обер-лейтенант цур зее О. Зоммер.

Линейный крейсер «Явуз Султан Сулим»

Турецкий миноносец «Басра». К этому типу принадлежали «Самсун» и «Ташоз», сопровождавшие «Гебен» во время рейда к Севастополю

Утром 15 (28) октября командующий вызвал на «Явуз» командиров миноносцев для окончательного согласования деталей предстоящей бомбардировки главной базы русского Черноморского флота. Весьма показательно, что на этом совещании и Б. Конн, и О. фон Шрадер, успевшие ознакомиться с состоянием вверенных им кораблей, назвали выход в операцию на «Ташозе» и «Самсуне» предприятием, «требующим большой смелости»{190}. Рубикон, однако, был перейден, и в 10.40 корабельная группа «Гебена» взяла курс на Севастополь.

По приближении к российским берегам на рассвете 16 (29) октября выяснилось, что вследствие грубой ошибки по навигационной части (без таковых, как ни странно, обходилась редкая операция кайзеровского флота против русских) «Гебен» оказался существенно севернее предполагаемого района боевого маневрирования и поэтому вынужден был спускаться на юг вдоль западного побережья Крыма. Когда в начале седьмого крейсер, следуя за тралами миноносцев, приблизился к широте Севастополя, выяснилось, что германские командиры и штурманы допустили еще более существенный промах: дистанция до берега составляла 40 кабельтовых — то есть почти вдвое меньше против запланированных 75. Этим В. Сушон подставил себя под «действительный» огонь береговых батарей, заблаговременно приведенных в полную боевую готовность.

Еще в 04.15 в Севастополе была принята открытая радиограмма дежурного парохода РОПиТ из Одессы: «Турецкий миноносец взорвал «Донец», ходит в одесском порту и взрывает суда». Получив это сообщение, адмирал А.А. Эбергард дал по флоту радио «Война началась», и в течение часа циркулярной телеграммой начальника штаба флота контр-адмирала К.А. Плансона об этом были оповещены все районы, порты и крепости Черного моря.

Вице-адмирал К.А. Плансон — начальник штаба командующего морскими силами, затем флотом Черного моря в 1913-1916 гг.

Группа офицеров, кондукторов и нижних чинов Службы связи Черного моря

Через четверть часа после «тревожного звонка» из Одессы начальник охраны рейдов капитан I ранга В. 3. Бурхановский, находившийся со свом штабом здесь же — на «Георгии Победоносце», поручил своему помощнику капитану II ранга В.И. Лебедеву известить начальника артиллерии Севастопольской крепости генерал-майора Г.П. Коркашвили о возможности появления неприятельского флота в виду крепостных батарей. Через полчаса — около 05.00 — каперанг В.З. Бурхановский обратился к начальнику штаба флота за разрешением оставить крепостные минные заграждения[35]«замкнутыми», однако получил приказ привести их в безопасное положение («разомкнуть») ввиду ожидаемого возвращения «Прута». Отдав соответствующее распоряжение начальнику минной обороны, начальник охраны рейдов предупредил его о «серьезности положения»{191}. В 05.20 стоящий на внутреннем рейде флот получил приказ вскрыть пакеты «4Ш» (распоряжения на случай открытия военных действий с планом минных заграждений перед Севастополем и секретных безопасных фарватеров).

К половине шестого стало ясно, что «враг у ворот» — пост службы связи на мысе Сарыч доложил, что на юго-западе наблюдает луч прожектора, а в 05.58 поступило донесение поста на мысе Лукулл об обнаружении двухтрубного двухмачтового судна.

Около 06.00 командующий флотом отправил в ставку экстренную телеграмму: «3 ч. 30 мин. утра турецкие миноносцы атаковали в Одессе охранную лодку «Донец» и с рейда стреляли по городу. «Донец» затонул. Стрельба прекратилась. Выхожу с флотом в море». Одновременно начальник партии траления старший лейтенант В.Г. Энгельман получил приказ сниматься для «очистки» выходного фарватера[36].

Тем временем — в 06.12 — пост на Лукулле уточнил, что обнаруженное им судно имеет орудийные башни и сопровождается двумя миноносцами. Через три минуты начальник партии траления, успевший дойти до траверза Херсонесского монастыря, доложил об обнаружении «Гебена» в 35 кабельтовых от себя и, не дожидаясь указаний, поспешил повернуть в Севастополь. Когда тральщики поравнялись с «Георгием Победоносцем», старший лейтенант В.Г. Энгельман был запрошен о причине возвращения на внутренний рейд (по-видимому, его радио об обнаружении неприятеля разобрать не успели). Приказ командующего флотом о переводе крепостных минных заграждений в опасное положение и радио по флоту «Заграждение введено» последовали в 06.23, однако к началу бомбардировки Севастополя «Гебеном» это распоряжение выполнено не было.

Портовые суда «Альбатрос» и «Баклан», входившие в состав партии траления мин заграждения Черного моря

Линейные корабли «Пантелеймон» и «Иоанн Златоуст» на внутреннем Севастопольском рейде

Первой — в 06.28 — по показавшемуся из полосы тумана неприятельскому дредноуту открыла огонь артиллерия Севастопольской крепости, точнее, все батареи Северного отдела береговой обороны, за исключением мортирных, и одна 11-дюймовая батарея Южного фронта (№ 12). Восемь береговых батарей — всего 44 орудия калибром от 152 до 280 мм — взяли неприятельский корабль под обстрел с дистанции 45-50 кабельтовых. «Гебен» отвечал через две минуты после первого выстрела крепостных батарей и вел огонь пятиорудийными залпами артиллерии главного калибра, чередуя их с залпами 150-миллиметровых орудий.

Первый залп «Гебена» лег большим недолетом перед расположенной на Северной стороне батареей № 4 (четыре 152-миллиметровые пушки Канэ, построена в 1905 году{192}), второй — у береговой черты, третий — перелетом (за батареей), четвертый — еще большим перелетом{193}. Затем старший артиллерист «Гебена» увеличил прицел до 65 кабельтовых, взяв под обстрел сооружения базы и внутренний (Большой) рейд, где стоял флот.

Неприятель не добился попаданий в корабли, хотя несколько снарядов упали в непосредственной от них близости. Один из залпов накрыл линкор «Пантелеймон», на который обрушились столбы воды от близких разрывов; снаряды другого залпа упали среди судов партии траления, еще не ошвартовавшихся у Инженерной пристани, — но и там, к счастью, отделались «холодной ванной и неприятными ощущениями»{194}.

Особенно тяжелые последствия могли иметь попадания в минные заградители, стоявшие на бочках против Килен-бухты сомкнутой колонной, параллельной колонне линейной дивизии. Несколькими часами ранее начальник отряда контр-адмирал Н.Г. Львов получил приказ командующего флотом приготовиться к постановке большого минного заграждения перед Севастополем, теперь же несколько сот мин[37] пришлось весьма спешно разоружить.

Два снаряда «Гебена» упали перед носом «Великой княгини Ксении», обрушив на бак заградителя громадную массу воды. Командир корабля лейтенант М.М. Четверухин тотчас распорядился отставить приготовление мин и объявил пожарную тревогу. На стоявшем рядом «Пантелеймоне» услышали сигнал и семафором запросили о причине, командир «Ксении» приказал ответить, что тревогу «пробили из предосторожности»{195}.

С борта флагманского корабля контр-адмирала Н.Г. Львова наблюдал бомбардировку Севастополя и В.В. Безуар, который утром 16 (29) октября дежурил по штабу отряда заградителей:

«Новый залп лег как раз между бочками отсутствовавшего «Прута», осколки загудели через наши заградители, на одном были перебиты провода сигнальных огней и пробит мостик. На соседнем заградителе какая-то фигура в страхе нырнула с полубака в воду и кричит из воды «ратуйте». А с полубака пальцем грозит офицер и отвечает: «тони, с…, спасать не буду». И снова из воды — «ратуйте». Тузик подбирает из воды злосчастного коммерческого матроса[38], а тем временем минутное веселое настроение сменяется ожиданием нового залпа. Влепит в нас или перелет? Загудело над головами, и на угольных складах по соседству полетели на воздух тучи угля и земли…»{196}.

Не менее живописное описание этой «странной, необычной картины» оставил Н.А. Монастырев — он был застигнут обстрелом на заградителе «Великий князь Алексей», накануне поставленном в сухой док:

«Группы портовых рабочих, шедших на работу, испуганно и недоумевающе метались по набережной, женщины истерически взвизгивали и с ужасом в глазах бежали в разные стороны. Со стороны Северного рейда доносились взрывы снарядов и потом залпы орудий. Сначала я подумал, что стреляет эскадра, но потом по дальности и характеру стрельбы догадался, что стреляют крепостные батареи. Не успел я отойти несколько от дока, как в нескольких шагах от меня и совсем близко от дока хлопнулся снаряд, который разбросал камни и землю далеко вокруг. Над моей головой со свистом пронесся осколок и ударился о батопорт дока. Я подождал несколько мгновений и потом подбежал к упавшему снаряду — это оказался огромный осколок, при виде которого я сразу понял, что это стреляет «Гебен». Я поднял его, еще горячий и с трудом понес на корабль и торжественно положил его на стол в кают-компании: «Вот вам «гебенский» подарок, господа, принимайте и распишитесь…». Наш капитан и его помощники, дотоле не видавшие осколков большого снаряда, к тому же полученного столь неожиданно, больше чем с недоверием и издали его рассматривали, а лакей Иван, парень, видимо, не из храброго десятка, бледный, с трясущейся челюстью от страха, испуганно временами высовывал голову далеко из-за двери, не решаясь войти в кают-компанию. «Иван, черт возьми, давайте же кофе. Давно пора», — сказал я ему. «Ваше высокородие, ради Бога, уберите его», — произнес он умоляюще. — «А вдруг взорвется…». И, несмотря на этот довольно трагический момент, я не мог не расхохотаться при виде его физиономии с трясущейся челюстью и испугано мигающими глазами. Но, видя, что осколок спокойно лежит на столе и не думает взрываться, он успокоился и стал сервировать стол для утреннего кофе. В этот момент стрельба прекратилась»{197}.

Через семь минут после начала бомбардировки адмирал А.А. Эбергард со своим походным штабом на катере перешел с «Георгия Победоносца» на линкор «Евстафий». Стремясь обезопасить заградители, командующий флотом в 06.55, то есть уже после прекращения обстрела, семафором приказал контр-адмиралу Н.Г. Львову перевести свои корабли вглубь бухты, к Инкерману, что и было исполнено к половине восьмого.

Вот как описывает современник реакцию горожан на первое с 1878 г. появление неприятельского флота перед бастионами Севастополя:

«Внезапно… раздались орудийные выстрелы, задрожали стекла в окнах. Жители проснулись, никто не предполагал прибытия неприятеля, все в городе думали, что происходит просто-напросто учебная стрельба. Но вот выстрелы стали учащаться, удары из тяжелых орудий делались все сильнее и сильнее. Население в беспокойстве бросилось к набережной, думая там узнать разгадку внезапных орудийных залпов. Все спрашивали друг друга: «Что такое?». Никто ничего не знал. Кто-то сказал: «Кто его знает. Турок пришел». Мощная канонада, то стихая, то учащаясь, продолжалась. В море ничего не было видно. Сумрачное утро и густой туман повисли над бухтой, и только огни и звезды орудийных выстрелов на мгновение разрезали непроглядную тьму»{198}.

Несколько снарядов взорвалось на берегу. Первый попал в угольный склад, другой разворотил насыпь близлежащего железнодорожного пути и, как свидетельствует очевидец, «высоко подбросил рельсы вместе со шпалами», третий (о нем упоминал Н.А. Монастырев) угодил в склон горы над сухим доком и осыпал камнями и осколками заградитель «Великий князь Алексей». Другой снаряд взорвался на набережной Морского госпиталя, как раз под крыльцом венерической палаты, пациенты коей вышли «полюбоваться бомбардировкой». Взрыв неприятельского снаряда прекратил страдания двоих нижних чинов, еще восемь получили тяжелые ранения{199}. По некоторым сведениям, на Корабельной стороне было убито и ранено восемь обывателей{200}, впрочем, севастопольский градоначальник контр-адмирал С.И. Бурлей в отчете министру внутренних дел указал, что неприятельская бомбардировка «не причинила потерь среди гражданского населения и лишь немного повредила несколько зданий»{201}. Сообщалось, в частности, что один из снарядов попал в земскую школу, разрушив классную обстановку, при чем проживавший при школе учитель уцелел, но от пережитого стресса повредился рассудком{202}. В целом же, если верить С.И. Бурлею, севастопольцы, «веря в несокрушимую силу своих войск и своих твердынь, … спокойно отнеслись к этому набегу и продолжали свою мирную жизнь».

Германо-турецкий дредноут, несмотря на изменения скорости и использование зигзага, находился под плотным и достаточно точным огнем крепостной артиллерии. «Адский шум сотрясает воздух. На суше бушует смертоносный огонь, русские бешено отстреливаются… Вновь загорается огненная цепь, начинается слева, прекращается далеко справа… Перед нами, за нами, вокруг нас снаряды падают в воду, метровые фонтаны рядами поднимаются из воды, вокруг по взбаламученному железным градом морю, словно сделанные по волшебству, танцуют белесые колонны. Вздымающаяся шипучая пена ухудшает видимость — временами ничего не видно, побережье на мгновенье исчезает», — свидетельствует член экипажа «Гебена», оставивший весьма эмоциональное описание многих боевых эпизодов войны на Черном море{203}.

Гидросамолет типа «Кертис» в Севастопольской бухте. На заднем плане линкор «Три Святителя»

Утром 16 (29) октября впервые вступила в дело и авиация Черноморского флота, точнее, самолеты 1-го и 2-го боевых отрядов («Б-1» и «Б-2») Севастопольской гидроавиастанции лейтенанта И.И. Стаховского. Первым — в 07.03 — поднялся в воздух на гидроплане типа «Кертис» мичман Б.Д. Светухин, который вскоре обнаружил «Гебен», «стоящий приблизительно на створе Инкерманских маяков»; наблюдал неприятельский дредноут и вылетевший следом лейтенант А.А. Тюфяев{204}. В тот день на разведку вылетали, кроме того, лейтенанты В.Р. Качинский, Е.Е. Коведяев, В.В. Утгоф, Б.Р. Миклашевский, мичманы Н.А. Рагозин, Г.В. Корнилович, К.М. Ламанов, Р.Ф. фон Эссен, кондуктор А.А. Черный.

В девяти из 16 проведенных боевых вылетов авиаторы наблюдали неприятельские корабли{205}. Однако стало очевидным, что к добываемым авиацией разведывательным данным о количестве, типе и характере маневрирования кораблей противника следует относиться весьма критически. Так, в донесении А.А. Тюфяева вдвое против фактического было преувеличено удаление неприятельского крейсера от береговой черты, а Б.Д. Светухин доложил об обнаружении «Гебена», «повернутого носом на N и стреляющего правым бортом», тогда как на самом деле линейный крейсер двигался на юго-восток и вел огонь левым бортом. Недостоверными оказались и сведения о том, что «ему в кильватер держались 4-6 миноносцев». Неподалеку от «Гебена» действительно находились миноносцы — два турецких и три русских, однако первые шли впереди по курсу дредноута с тралами, а вторые держались более чем в сотне кабельтовых к западу.

Между тем скверная видимость и помехи в пристрелке, которые создавали друг другу одновременно стреляющие многочисленные батареи, поначалу не позволяли береговой артиллерии добиться попаданий в линейный крейсер, большинство залпов ложились на перелетах. Только после десятого залпа с «Гебена» вероломного неприятеля настигло возмездие: подчиненные генерал-майора Г.П. Коркашвили поразили флагманский корабль османского флота сразу тремя снарядами в район второй дымовой трубы{206}. «Четыре огненных языка взметнулись на батарее, грохот выстрелов ударил по барабанным перепонкам батарейцев, и четыре двадцатипудовых снаряда понеслись к противнику. Через некоторое время опять залп, и четыре снаряда полетели к вражеским кораблям… И вот первый успех. При втором залпе на корме крейсера взметнулся столб черного дыма… Дым и пламя окутали корму крейсера. В это время мы заметили еще два попадания… На корабле возник пожар, да не обошлось, наверное, без убитых и раненых», — вспоминал впоследствии фейерверкер Королев, находившийся на одной из батарей Северного отдела{207}. Однако, несмотря на множество осколков, экипаж «Гебена» потерь не понес, далеко не фатальными оказались и нанесенные дредноуту повреждения. Верхняя палуба почти не пострадала, лишь один осколок через тракт дымохода проник в котельное отделение и перебил трубку одного из котлов, который пришлось вывести из действия.

Справедливо полагая, что при плохой видимости бомбардировка береговых объектов едва ли даст решительные результаты, и принимая во внимание «молодецкий отпор» (выражение генерал-лейтенанта А.Н. Ананьина) со стороны крепостных батарей, контр-адмирал В. Сушон приказал ворочать вправо и увеличить ход до 22 узлов. С помощью цветных ракет на миноносцы передали приказ убрать тралы. В 06.48, выпустив в течение четверти часа сорок семь 280-миллиметровых и двенадцать 150-миллиметровых снарядов, «Гебен» прекратил огонь и на зигзаге вышел из-под обстрела. Через две минуты, когда германо-турецкий дредноут оказался все зоны досягаемости крепостной артиллерии, замолчали и береговые батареи, успевшие израсходовать 360 снарядов{208}.

* * *

Распоряжение о «вводе» крепостного заграждения адмирал А.А. Эбергард отдал, напомним, в 06.23. Однако приказание, и без того не сразу принятое начальником минной обороны подполковником Н.К. Широгорским, еще и задержалось с передачей по телефону на минные станции (магистральные кабели минных заграждений были заведены на четыре станции — № 1 и 4 на Северной стороне, № 2 для заграждения у мыса Фиолент и № 3 для заграждения к югу от Карантинной бухты{209}).

Объясняя морскому министру мотивы решения о «выводе» крепостных заграждений и причины задержки с их включением, адмирал А.А. Эбергард изложил события так: «С рассветом… боевые цепи заграждения были выключены, так как к этому времени ожидался приход «Прута». Как только было донесено с постов, что в море открылся «Гебен», немедленно было отдано приказание ввести боевые цепи. Приказание было отдано лично начальником охраны рейдов на минную станцию. Выведя заграждение, начальник минной обороны вышел из помещения на пристань, где минеры готовились к работам. Поэтому принял приказание от начальника охраны рейдов унтер-офицер, который побежал доложить о том начальнику минной обороны. Через некоторое время начальник минной обороны лично ответил начальнику охраны рейдов, что цепи введены. Это было уже после первого выстрела».

На вопрос о том, находился ли кто-нибудь у включателя, командующий флотом ответил, что «дежурный офицер всегда находится на станции у коммутатора, но приказания ему отдаются только начальником минной обороны. Поэтому в передаче приказания с корабля «Георгий Победоносец» до станции произошла задержка»{210}.

Вследствие этой задержки ввод боевых батарей на станциях № 2 и 3 был произведен только в 06.42, а на станциях № 1 и 4 и того позже — в 06.45. Передача и выполнение приказа комфлота заняли, таким образом, 19 и 22 минуты соответственно. Между тем, судя по записям, сделанным на минных станциях, там было отмечено несколько замыканий на двух магистралях[39]. По свидетельству А.Н. Пестова, бывшего в октябре 1914 г. начальником 2-й станции, «зазвенела» мина № 12 первой минной станции, о чем Н.К. Широгорский узнал «с ужасом и разочарованием», опросив своих подчиненных по телефону после ухода «Гебена»{211}.

Учитывая наблюдаемый с берега путь «Гебена», это говорило о том, что между 06.35 и 06.40 флагманский корабль В. Сушона маневрировал на крепостном минном заграждении.

Русское 10-дюймовое орудие образца 1895 г. Одна из таких пушек была уничтожена 16 (29) октября 1914 г. на батарее №16 «Генерала Хрулева»

В крепостной артиллерии в результате перестрелки с «Гебеном» пострадала только новая (сооружена в 1913 г.) батарея № 16 «Генерала Хрулева», расположенная между деревней Учкуевка и устьем р. Бельбек. Внутренним взрывом было разрушено одно из четырех 10-дюймовых орудий обр. 1895 г. и убито шесть и ранено 11 нижних чинов (один их них умер от ран)[40]. Возникший пожар грозил взрывом боезапаса в погребах и уничтожением всей батареи, однако умелыми и энергичными действиями штабс-капитана Мироновича и 17 его подчиненных огонь был ликвидирован{212}. Комендант Севастопольской крепости генерал-лейтенант А.Н. Ананьин представил отважного офицера к ордену Св. Георгия 4-й степени, командира батареи капитана Кунцевича — к ордену Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом, а «молодцов нижних чинов» наградил Георгиевскими крестами 4-й степени. В скором времени — 18 ноября (1 декабря){213} — Александр Никодимович Миронович станет первым в Севастопольской крепостной артиллерии георгиевским кавалером.

Старый линкор «Георгий Победоносец», на котором располагался штаб командующего флотом Черного моря

Из кораблей эскадры только заслуженный ветеран «Георгий Победоносец» в течение короткого времени наблюдал неприятеля, да и то лишь когда тот уже удалялся от Севастополя. Линкор сделал три выстрела из носовых 152-миллиметровых орудий и, видя недолеты (дистанция к этому времени увеличилась до 80 кабельтовых), прекратил бесполезную стрельбу{214}.

Вскоре после поворота с германского линейного крейсера усмотрели в северо-западной четверти дымы и опознали три русских миноносца…

Глава 7.

Минная атака князя Трубецкого и гибель заградителя «Прут»

После возвращения флота из похода 15 (28) октября минная бригада в количестве 15 кораблей под командованием начальника «нефтяного» дивизиона[41] капитана I ранга М.П. Саблина осталась в районе Евпатории для проведения практических торпедных стрельб. Вечером, получив оповещение командующего флотом о «серьезности положения», Михаил Петрович счел за благо напомнить «большому штабу» о себе и около 23.00 радировал на «Георгий Победоносец»: «Ввиду серьезности положения полагал бы необходимым иметь полный запас топлива. Жду распоряжений». Однако из штаба флота, где, вероятно, опасались подставить свои миноносцы под огонь приведенной в готовность крепостной артиллерии, пришло распоряжение отложить всякие решительные шаги до утра: «Приготовьтесь к бою. Возвращайтесь в Севастополь, подходя в обстрел батарей и к минному заграждению не ранее рассвета. В случае появления неприятеля вскройте пакет 4Ш»{215}. К полуночи бригада находилась в Евпаторийском заливе с приказом к 06.00 16 (29) октября иметь пары во всех котлах.

Для несения дозорной службы перед Севастополем М.П. Саблин направил эскадренные миноносцы «Лейтенант Пущин» (капитан II ранга В.С. Головизин), «Живучий» (капитан II ранга А.А. Пчельников) и «Жаркий» (капитан II ранга С.А. Якушев) под брейд-вымпелом начальника 1-го дивизиона капитана I ранга князя В.В. Трубецкого — выдающегося командира и флагмана Великой войны и одного из колоритнейших персонажей отечественной военно-морской истории[42].

Начальник минной бригады Черного моря контр-адмирал М.П. Саблин

Капитан I ранга князь В.В. Трубецкой

Дивизион эсминцев типа «Лейтенант Пущин» в море. На переднем плане — «Зоркий»

Уже на пути к Севастополю, в 00.15, князь Владимир Владимирович получил радио штаба флота: «В море «Прут», будьте осторожны. В случае появления неприятеля поддержите «Прут». Зная из полученных накануне радиограмм о выходе германо-турецких военных кораблей в Черное море, начальник дивизиона намеренно сузил зону патрулирования и держался главным образом на внешнем рейде Севастополя — на случай, если неприятель вознамерится поставить мины на входном фарватере (этого, кстати, серьезно опасалось и командование флота{216}). К восходу солнца эсминцы оказались неподалеку от точки «Аз» — исходного пункта фарватера, лежащего на створе Инкерманских маяков.

Памятуя о приказе поддержать «Прут», который с рассветом должен был возвратиться в главную базу, князь В.В. Трубецкой направился к нему навстречу и вскоре усмотрел силуэт заградителя, находившегося к юго-западу от Херсонесского маяка. Несколько к северу от «Прута» был замечен небольшой корабль, поначалу принятый за неприятельский миноносец, имеющий намерение атаковать наш минный транспорт. Русские эсминцы тотчас повернули навстречу «противнику», но последний оказался шедшим в Севастополь ледоколом «Гайдамак». Убедившись в своей ошибке, начальник 1-го дивизиона направился к «Пруту», и в это время — около половины седьмого — со стороны Качи были усмотрены вспышки выстрелов и раздался гул канонады крепостной артиллерии. Из-за тумана В.В. Трубецкой и его подчиненные кораблей противника не наблюдали, с русских миноносцев были изредка видны лишь водяные столбы, поднимаемые снарядами береговых батарей. Начальник дивизиона распорядился увеличить ход и поспешил к «Пруту», двигавшемуся в юго-восточном направлении.

Через четверть часа «Лейтенант Пущин» сотоварищи попали в поле зрения «Гебена», вышедшего из-под обстрела крепостной артиллерии. Князь В.В. Трубецкой, «открыв» в свою очередь грозный неприятельский дредноут, сыграл боевую тревогу[43]. Миноносцы подняли стеньговые флаги и еще минут десять лежали на курсе, слегка сходящемся с курсом флагманского корабля В. Сушона. Наконец, в 07.10, начальник дивизиона, видя, что «Гебен» продолжает двигаться в направлении беззащитного «Прута», решился на торпедную атаку. Подняв на левом ноке «Пущина» флаг «Рцы», сигнализирующий о минной атаке левым бортом, каперанг В.В. Трубецкой увеличил ход до самого полного (24-25 узлов) и начал склоняться влево.

Весьма красочное описание самоотверженной атаки 1-го дивизиона принадлежит перу писателя русского морского зарубежья капитана II ранга А.П. Лукина:

«Это был потрясающий момент. В черных клубах валившего из всех труб дыма, в кипящих бурунах своего бешеного хода, с выдвинутыми за борт, в сторону врага, минными аппаратами, неслись четыре (так в оригинале, правильно три. — Д. К.) миноносца. В дыму белели их стеньговые флаги… Огромный тяжелый силуэт дредноута все ближе и ближе…Он видит атаку, но не открывает еще огня. Выжидает, чтобы лучше и вернее поразить врага. Его орудия взяли миноносец на прицел. Еще мгновенье, и он откроет по ним ураганный огонь. Опасность грозная. Притаившиеся у аппаратов люди… напряженно ждут условленной сирены минного залпа с флагманского миноносца…»{217}.

Эскадренный миноносец «Лейтенант Пущин» — флагманский корабль начальника 1-го дивизиона в бою с «Гебеном» 16 (29) октября 1914 г.

Здесь уместно вспомнить о том, что дневные атаки тяжелых боевых кораблей минами Уайтхеда справедливо считались накануне и в годы Великой войны делом безнадежным. Так, А.В. Колчак в своей программной статье «Какой нужен России флот» (1908 г.) назвал таковые попытки «совершенно немыслимыми», за исключением разве что случаев «эксплуатации победы», когда целью миноносцев могут стать «ослабленные артиллерийским боем суда»{218}. Действительно, нехитрое сопоставление максимальной дальности хода торпед того времени (не более 30 кабельтовых) и радиуса досягаемости противоминной артиллерии линкоров и крейсеров (до 80 кабельтовых) показывает, что при сближении на дистанцию торпедного залпа даже 30-узловому миноносцу приходилось от 5-7 минут до часа (в зависимости от исходной позиции по курсовому углу цели) оставаться беззащитной мишенью для неприятельской артиллерии.

Правда, в последние предвоенные годы среди представителей русской «молодой школы» в Морском генеральном штабе имели хождение более оптимистические взгляды на эту проблему. В частности, в 1912 г. старший лейтенант М.И. Смирнов (впоследствии флаг-капитан по оперативной части и начальник штаба Черноморского флота, морской министр правительства А.В. Колчака в чине контр-адмирала) опубликовал работу «О тактике миноносцев в дневном бою». Рассмотрев «теорию вопроса» и установив «главные положения» дневной атаки самодвижущимися минами, автор сделал вывод о том, что «группа из четырех современных эскадренных миноносцев, имеющих по пять аппаратов и мины образца 1911 года, может успешно атаковать бригаду (линейных кораблей. — Д. К.) неприятеля»{219}. Излишне напоминать о том, что боевая практика Великой войны продемонстрировала нелепость этого предположения: при свете дня даже один дредноут, не говоря о соединении таких кораблей, легко обращал в бегство целые дивизионы эсминцев, в том числе самых современных — вспомним погоню «Гебена» за «Счастливым», «Дерзким» и «Гневным» 8 (21) сентября 1915 г.

Однако известный храбрец князь Владимир Владимирович, вероятно, не имел досуга углубляться в тактические расчеты и повел свои миноносцы (заметим, далеко не самого современного типа) на неприятельский линейный крейсер, надеясь тем самым отвести смертельную угрозу от заградителя «Прут», до которого, между тем, оставалось не более 70 кабельтовых. «Что именно заставило командира этого отряда миноносцев пойти в такую почти самоубийственную атаку? Была ли это некая бравада, неразумная храбрость, или же это была смелая попытка перехватить психологическую инициативу немедленным агрессивным поступком? Скорее всего, это было последнее», — заметит впоследствии русский офицер королевского австралийского флота Г.М. Некрасов{220}.

Обнаружив дерзкий маневр русских, командир «Явуза» тоже подвернул влево и, приведя дивизион В.В. Трубецкого на курсовой угол 60 градусов правого борта, открыл огонь по головному миноносцу — «Лейтенанту Пущину». Дредноут стрелял шестиорудийными залпами противоминной артиллерии с дистанции 60-70 кабельтовых, которая постепенно сократилась до 45 кабельтовых. Первый залп лег с большим недолетом (8-9 кабельтовых), второй — недолетом в 1-2 кабельтова, третий — небольшим перелетом. Четвертый залп дал три попадания 150-миллиметровыми снарядами.

Вот что писал в своем донесении капитан I ранга В.В. Трубецкой: «От взрыва 6-дюймового (правильно 150-миллиметрового. — Д. К.) снаряда, попавшего в палубу под мостиком и взорвавшегося в командном кубрике, вспыхнул пожар и была выведена из строя вся прислуга носовой подачи. Следующим залпом с мостика смело всех сигнальщиков и разворотило штурманскую рубку и привод штурвала. Миноносец управлялся машинами. Нос миноносца начал погружаться, электрическая проводка была перебита, почему нельзя было откачивать воду из кубрика и погреба турбиною. Температура от разгоравшегося пожара быстро стала подниматься, почему начали взрываться патроны. Опасаясь взрыва патронного погреба и видя, что подойти к неприятельскому крейсеру на минный выстрел не удастся, повернул дивизион на восемь румбов от неприятеля…»{221}.

Эскадренный миноносец «Лейтенант Пущин». Схема с указанием мест попаданий фугасных снарядов и места пожара

Экипаж «Лейтенанта Пущина», потерявший пятерых убитыми, двоих без вести пропавшими и 12 ранеными[44], молодецки боролся за живучесть корабля, проявляя образцы мужества в духе лучших традиций отечественного флота. Унтер-офицер-электрик, несмотря на ранение, быстро отыскал повреждение электропроводки и умело заменил испорченный провод, благодаря чему удалось запустить водоотливную турбину и начать осушение затопленных помещений. Подводную пробоину заделал трюмный унтер-офицер, который спустился во второй кубрик, невзирая на пожар, разгорающийся в расположенном рядом артиллерийском погребе. На раскуроченном мостике несколько моряков руками обдирали горящую парусину, не давая распространяться огню. Когда осколками неприятельского снаряда было перебито рулевое устройство на ходовом мостике, руль был переведен на ручной привод благодаря грамотным и инициативным действиям рулевого боцманмата{222}. И этот перечень далеко не полон.

Подбитый и осевший носом «Лейтенант Пущин» своим ходом вернулся в Севастополь без четверти девять; к половине десятого пришли и «Жаркий» с «Живучим», не получившие повреждений[45].

После поворота дивизиона В.В. Трубецкого на запад капитан цур зее Р. Аккерман, приняв, по-видимому, этот маневр за свидетельство произведенного торпедного залпа, счел за благо отвернуть влево. Отступавшие русские миноносцы были оставлены в покое, тем более что перед немцами предстала куда более заманчивая цель…

* * *

Накануне описываемых событий — 15 (28) октября — возвратившийся с моря командующий флотом получил повеление Верховного главнокомандующего об отправке на Юго-Западный фронт, в Луков, расквартированной в Крыму 62-й пехотной дивизии{223}. В тот же день в штаб флота поступило срочное и секретное отношение начальника упомянутой дивизии: генерал от инфантерии А.И. Иевреинов сообщал о своем выступлении в состав действующей армии и испрашивал перевозки морем в Севастополь расквартированного в Ялте батальона Мариупольского полка — «для выигрыша времени и сохранения силы людей»{224}. Далее войска предполагали оправить на фронт по железной дороге[46].

Эсминцы «Жаркий» и «Живучий», принимавшие участие в минной атаке  «Явуза»

Минный заградитель «Прут»

Для перевозки мариупольцев командующий отрядил «Прут» — самый крупный (5400 тонн в полном грузу) и вместительный (600 мин в двух погребах) заградитель Черноморского флота, способный принять 630 человек пехоты (в декабре 1909 г. переоборудован из парохода Добровольного флота «Москва»){225}. Решение направить в Ялту столь ценный корабль, к тому же имевший на борту полный запас мин (который, кстати, составлял без малого половину количества мин, поднимаемого всем флотом[47]), немало озадачивало современников и позднейших исследователей, но являлось в известной степени вынужденным. Вот как аргументировал свое решение А.А. Эбергард, отвечая спустя несколько дней на вопрос морского министра: «Я послал заградитель «Прут» как единственный в то время транспорт под парами (он был с флотом в море на маневрах). В моем распоряжении были годные для перевозки войск только «Прут», «Кронштадт» и четыре заградителя. На заградителях, так же как и на «Пруте», были мины, но более современные. «Кронштадт» (отменно оборудованная плавмастерская. — Д. К.) для нас более ценен, чем «Прут»{226}.

Когда около 2 часов пополудни 15 (28) октября флот вернулся в Севастополь, на флагманском корабле был поднят адресованный «Пруту» сигнал «приготовиться к походу», а его командир был вызван на «Георгий Победоносец». Там капитана II ранга Г.А. Быкова[48] принял адмирал А.А. Эбергард, который приказал командиру «Прута» идти в Ялту, на следующее утро взять на борт батальон и незамедлительно возвращаться в Севастополь. Проходя через помещение оперативной части, Г.А. Быков узнал от офицеров штаба о радиосообщениях рейсовых пароходов РОПиТ, из коих следовало, что в Черном море находятся турецкие боевые корабли. Зайдя к начальнику охраны рейдов капитану I ранга В. З. Бурхановскому за указаниями для прохода минных заграждений, Георгий Александрович высказал уместное опасение, «как бы «Прут» со своим батальоном не напоролся на «Гебен»{227}.

Перед выходом в море начальник отряда заградителей контр-адмирал Н.Г. Львов со штабом перешел на «Великую княгиню Ксению», а находившиеся на «Пруте» ученики Минной школы были отправлены в береговой экипаж.

После 5 часов пополудни «Прут» снялся с бочек и вышел в море. Командир приказал затемнить корабль и не включать ходовых огней, а сам во все время перехода не сходил с мостика. Расшифрованное около 21.00 радио командующего о пребывании «Гебена» в Черном море и о назначенном на утро выходе флота из Севастополя, вероятно, только усилило тревогу Г.А. Быкова.

Около полуночи, когда уже открылись огни Ялты, командир «Прута» получил радиограмму комфлота: «Ночь держитесь в море. После рассвета возвращайтесь в Севастополь, вскрыв, если появится неприятель, пакет 4Ш», и затем указание: «Завтра приготовиться ставить мины», адресованное, кроме «Прута», остальным заградителям отряда контр-адмирала Н.Г. Львова, а также «Дунаю», «Беш-Тау», «Дых-Тау» и начальнику обороны Керченского пролива{228}. Из опасения ночной встречи с дозорными миноносцами командир заградителя решил держаться мористее и лишь после рассвета подойти к исходной точке входного фарватера. Мотивы этого решения со слов самого Г.А. Быкова впоследствии изложил П.А. Варнек: «Быков предполагал, что на рассвете в этом районе его прикроет флот или, во всяком случае, сильный отряд и обеспечит вход в Севастополь. Он думал, что в противном случае ему приказали бы зайти в Ялту или скрываться в Балаклаве, что с его опытом не представляло затруднений, или же пройти в Севастополь, пользуясь известным ему фарватером между берегом и минными заграждением»{229}. Коль скоро командир «Прута» рассчитывал на активное содействие всего флота или «сильного отряда», резонно предположить, что на заградителе не приняли радио с распоряжением «поддержать «Прут», переданное штабом флота капитану I ранга князю В.В. Трубецкому — ведь только ему специально ставилась задача обеспечить возвращение заградителя в базу.

Радио командующего об открытии военных действий на «Пруте» приняли в 5.20. Не имея новых инструкций, Г.А. Быков, находившийся много мористее точки «Аз», приказал ворочать на инкерманский створ. С побудкой на корабле началась подготовка к постановке минного заграждения. Начало светать, но северную часть горизонта застилала полоса тумана.

В 06.33 со стороны берега было замечено зарево, «как от сильной канонады», что дало командиру «Прута» основание предположить, что между ним и Севастополем находятся неприятельские корабли. Пытаясь избежать встречи с противником, Г.А. Быков приказал увеличить ход до полного и повернул на юго-восток — в направлении Балаклавы.

Около 07.00 по запросу командующего флотом командир «Прута» показал свое место. Радио кавторанга Г.А. Быкова было расшифровано в штабе флота в 07.16: в это время заградитель находился в точке с координатами 44°34' N, 33°0’ О, то есть в 15 милях от Херсонесского маяка по пеленгу 265°. Это известие стало неожиданностью для адмирала А.А. Эбергарда, который не предполагал обнаружить «Прут» так далеко в море. Как явствует из объяснений, данных командующим морскому министру по поводу мер, принятых для извещения заградителя о появлении «Гебена» перед Севастополем, А.А. Эбергард предполагал, что командир «Прута» воспользуется секретным фарватером и пройдет в базу под прикрытием береговых батарей. Теперь же комфлоту оставалось лишь выслать на подмогу «Пруту» подводные лодки. Около половины восьмого стоявшие в Южной бухте «Судак» (лейтенант Н.А. Зарубин) и «Лосось» (старший лейтенант Г.Ф. Дудкин) получили приказ срочно выйти в море, но было слишком поздно.

Тем временем на левой раковине заградителя показались миноносцы князя В.В. Трубецкого, которые, пролежав несколько минут на параллельном курсе, внезапно повернули влево и скоро вошли в полосу фонтанов от падавших неприятельских снарядов. Теперь, надо полагать, командир «Прута» окончательно удостоверился в правильности своих худших предположений.

Наконец сквозь пелену тумана с «Прута» был усмотрен «большой двухтрубный корабль», принятый было за линкор «Три Святителя»{230}, но вскоре опознанный как «Гебен». Линейный крейсер большим ходом шел наперерез заградителю, что скоро убедило Г.А. Быкова в бессмысленности попыток спастись под берегом. Отдавая себе отчет в безнадежности положения, командир заградителя пробил водяную тревогу[49] и приказал старшему инженер-механику затопить корабль. На этот случай на «Пруте» заблаговременно были приняты дополнительные меры. Исходя из того что открытия штатных забортных отверстий будет недостаточно для быстрого затопления столь крупного корабля, под холодильником и в других местах трюма заложили подрывные патроны. Их провода вывели в жилую палубу, где они могли быть быстро присоединены к одному «коммутатору» (подрывному аккумулятору).

Тем временем трюмные открыли кингстоны, горловины, двери водонепроницаемых переборок и забортные клапаны в машинном отделении. Капитан II ранга Г.А. Быков приказал застопорить машину, но заднего хода давать не стал, чтобы корабль постепенно замедлял ход. Это было сделано для того, чтобы отвалившие от «Прута» шлюпки и бросившиеся в воду люди оказались за кормой заградителя, избежав тем самым опасности от снарядов «Гебена» и возможного взрыва находившихся на борту мин. Места в шлюпках хватило не всем, и многие моряки вынуждены были прыгать за борт и держаться за брошенные в воду койки.

Старший минный офицер заградителя «Прут» лейтенант А. В. Рогуский

Судовой священник «Прута» иеромонах Антоний (Смирнов), разделивший судьбу корабля

С остановкой машины инженер — механик приказал немедленно выгребать жар из топок и открыть предо хранительные клапаны во избежание взрыва котлов{231}. После объявления водяной тревоги на борту кроме командира надлежало остаться старшему офицеру старшему лейтенанту Ю.Л. Лонткевичу, старшему минному офицеру лейтенанту А.В. Рогускому и нескольким нижним чинам-специалистам. Фактически на корабле еще некоторое время оставались судовой врач В.И. Алешин, работавший на перевязочном пункте, и корабельный священник иеромонах отец Антоний, который с крестом в руке благословлял оставшихся на палубе матросов, которые не решались прыгать в воду. Для снятия с «Прута» последней группы у борта осталась шлюпка-шестерка под командой мичмана А.В. Архангельского.

Тем временем «Гебен» пересек курс заградителя и поднял сигнал с предложением о сдаче. В ответ Г.А. Быков распорядился поднять стеньговые флаги и приступил к уничтожению шифров и других секретных документов.

«Гебен», зайдя с правого борта «Прута», в 07.35 открыл огонь из 150-миллиметровых орудий с дистанции около 25 кабельтовых. К этому времени заградитель уже получил заметный дифферент на корму, а шлюпки успели отойти от борта. Первый неприятельский залп дал перелет, второй — попадание в полубак, где возник пожар; взрывом был убит боцман Калюжный.

В этот момент на центральную станцию службы связи поступило сообщение: «Гебен» стреляет в «Прута». На «Пруте» поднят флаг о сдаче». На одном из береговых постов — «за дальностью расстояния» — поднятый на фок-мачте заградителя шелковый парадный Андреевский флаг приняли за белый. Почти одновременно штаб флота получил радио князя В.В. Трубецкого: «Гебен» обстреливает «Прут». Помочь не могу, имею повреждения». Адмирал А.А. Эбергард, не имея более средств поддержать обреченный заградитель, вынужден был радировать капитану II ранга Г.А. Быкову: «Если положение безвыходное, топитесь и уничтожьте секреты»{232}.

Вот как выглядят события следующих минут в изложении П.А. Варнека:

«Желая ускорить потопление заградителя, командир приказал лейтенанту Рогузскому взорвать подрывные патроны. Через люк в жилую палубу Рогузский крикнул «Рви!» стоявшему у коммутатора минному кондуктору.

На мостике взрыв был слышен слабо, но заградитель встряхнуло, и он начал быстро оседать кормой. Считая, что теперь все сделано, командир приказал оставшимся на борту спасаться, сам же решил корабль не покидать, следуя примеру славных командиров Сакена и Миклухи-Маклая. В это время Рогузский, выйдя из радиорубки, с последней полученной телеграммой в руке, побежал к мостику по спардеку, но рядом с ним разорвался снаряд, выбросивший его за борт. Перегнувшись через поручни, Быков увидел Рогузского в воде, без движения; кругом него вода была окрашена в красный цвет»{233}.

Кстати, до конца 1960-х годов, когда П.А. Варнеком были опубликованы подробности гибели «Прута»[50], сообщенные его бывшим командиром (находясь в эмиграции, сам Г.А. Быков «по скромности характера» в печати не выступал), в исторической литературе и публицистике доминировала несколько иная интерпретация обстоятельств гибели минного офицера заградителя. Считалось, что лейтенант А.В. Рогуский (по отзыву сослуживца — «на редкость спокойный офицер») спустился вниз, чтобы подорвать минный погреб, и погиб от прогремевшего вскоре взрыва. За этот подвиг император посмертно пожаловал Александра Владиславовича Рогуского орденом Св. Георгия 4-й степени, о чем было объявлено высочайшим приказом по Морскому ведомству от 4 (17) ноября. Гораздо менее известен самоотверженный поступок инженер-механика прапорщика Смолова{234}, который, рискуя жизнью, заложил подрывной патрон в машинном отделении, между отливными клапанами циркуляционной помпы и правым бортом. Офицер поджег фитиль, приказал подчиненным выходить наверх и последним покинул машину.

После нескольких залпов «Гебена» заградитель был объят пожаром — в 07.56 пост на Фиоленте доложил, что «Прут» горит. Фок-мачта была надломлена, а грот-мачта свалилась в воду Стрелял по агонизирующему русскому кораблю, точнее, по скоплению шлюпок и плававших людей, и один из турецких миноносцев; одним из его снарядов был убит бросившийся в воду ревизор мичман К.С. Смирнов. Командир заградителя попытался отогнать неприятельский миноносец огнем из 47-миллиметровой пушки, однако нос «Прута» поднялся настолько высоко, что противник, обошедший русский корабль с носа, оказался в «мертвой зоне»{235}. По некоторым данным (не подтверждаемым, впрочем, противником), «Самсун» и «Ташоз» выпустили в заградитель торпеды, которые прошли мимо цели{236}. Командир «Прута», раненый осколками в спину и голову, одним из последних взрывов был выброшен за борт. Оказавшись вблизи переполненной шестерки, Г.А. Быков ухватился за планширь и отказался занять место в шлюпке, приказав спасать плававших вокруг матросов.

В 08.40 заградитель стал вертикально носом вверх и «пошел ко дну с поднятыми стеньговыми флагами при громких криках «Ура» плававшей в воде команды»{237}. Судьбу корабля разделили лейтенант А.В. Рогуский, мичман К.С. Смирнов и иеромонах отец Антоний (Смирнов) — 76-летний судовой священник не решился прыгнуть в воду, а шлюпка мичмана А.В. Архангельского, со всех сторон облепленная людьми, к трапу подойти не смогла. Из числа команды погибли боцман Калюжный и 26 нижних чинов.

Имея в виду возможность выхода русской эскадры и опасаясь атак подводных лодок, В. Сушон недолго оставался на месте гибели «Прута». Миноносец «Самсун» подошел к шестерке, которая последней отвалила от заградителя, и снял находившихся в ней людей; одновременно нескольких моряков вытащили из воды на борт «Ташоза». Надеясь на помощь своих и не желая оказаться в руках «басурман», которые «славились» жестоким обращением с пленными[51], некоторые моряки старались отплыть подальше от неприятельского корабля. Турки взяли в плен капитана II ранга Г.А. Быкова[52], старшего лейтенанта Ю.Л. Лонткевича, мичмана А.В. Архангельского, судового врача надворного советника В.И. Алешина и 72 человека кондукторов и нижних чинов{238}. Три офицера, кондуктор и остальная команда — всего около 145 человек — успели отойти к берегу на переполненных катере, вельботе и барказе, которые взяла на буксир подводная лодка «Судак».

Подводная лодка «Судак»

Расправившись с русским заградителем и приняв с миноносцев пленных моряков «Прута», около 10.00 «Гебен» скрылся из видимости береговых постов службы связи и проложил курс к Босфору. Едва успев отойти от крымского побережья, неприятельские корабли усмотрели шедший из Мариуполя пароход «Ида» (1708 брт), имевший на борту пассажиров и груз угля. Остановив судно предупредительными выстрелами и сняв людей, немцы отравили пароход в Босфор с призовой командой.

В половине пятого пополудни командиры «Ташоза» и «Самсуна» доложили командующему, что из-за неисправностей по механической части они не способны поддерживать установленный эскадренный ход, и В. Сушон разрешил миноносцам возвращаться в базу самостоятельно. На следующее утро в 30 милях от Босфора к линейному крейсеру подошел «Ирмингард», с которого на «Гебен» погрузили 880 тонн угля. По поводу этого редкого по тем временам маневра (грузы передавались траверзным способом на скорости 8 узлов) командующий флотом заметил: «Погрузка угля на ходу идет очень хорошо. За час мы принимаем до 208 тонн»{239}. К 16.00 «Торгуд» и «Барбаросс» (на последний были переданы пленные моряки «Прута») вошли в Босфор, а «Явуз» остался в предпроливной зоне, поставив на ночь противоторпедные сети. В. Сушон «в любой момент ожидал появления русских», поэтому на якорь не становился, а галсировал вдоль берега 5-узловым ходом. Только во второй половине дня 18 (31) октября «Гебен» вошел в Босфор, чтобы к 17.00 бросить якорь в гавани Хайдарпаша, расположенной на азиатском берегу пролива у выхода в Мраморное море.

Рассуждая о событиях, развернувшихся утром 16 (29) октября в районе Севастополя, мы упустили из виду заградитель «Нилуфер» (1545-тонный паром английской постройки, купленный Портой в 1911 г. и в сентябре 1914 г. переоборудованный в заградитель), которому было предписано поставить мины на подходах к главной базе русского Черноморского флота.

Корабль вышел в море в 19.00 14 (27) октября и следующей ночью был перекрашен: корпус вместо шарового стал черным, а дымовая труба — желтой. Этим капитан-лейтенант резерва С. Цедерхольм, не надеявшийся избежать встречи с российскими судами, имел в виду придать своему кораблю более «мирный» вид. Своей цели командир «Нилуфера», вероятно, добился, но изрядно отстал от графика, так как при покраске судна ход пришлось уменьшить до 3 узлов. Только форсированием машины С. Цедерхольму удалось вовремя — к рассвету 16 (29) октября — поспеть к Севастополю. Однако в 3.55 командиру заградителя пришлось отказаться от постановки мин прямо на входном фарватере, поскольку у исходной точки «канала» были усмотрены «три военных корабля» — миноносцы князя В.В. Трубецкого. С. Цедерхольм отошел на две мили мористее, и в 05.00 подчиненные минного офицера лейтенанта цур зее Г.-А. Либескинда приступили к постановке.

Когда последняя из 60 мин была сброшена за борт, по кораблю «мазнул» луч прожектора, но «Нилуферу» удалось ретироваться незамеченным. На пути в Босфор около 4 часов пополудни неприятель обнаружил русский почтовый пароход «Великий князь Александр» (1852 брт). Сняв с судна команду и пассажиров, «Нилуфер» потопил его огнем своей единственной 57-миллиметровой пушки. На следующее утро минзаг вошел в пролив.

Забегая вперед, отметим, что контр-адмирал В. Сушон не одобрил решения командира «Нилуфера» об уничтожении русского парохода, полагая, что С. Цедерхольм имел все возможности привести приз в Константинополь. Ссылки командира заградителя на «отсутствие информации об обстановке у Босфора» не показались командующему убедительными. Более того, адмирал назначил формальное расследование действий С. Цедерхольма, однако призвать нерадивого резервиста к ответу В. Сушон не успел — 6 (19) ноября 1914 г. «Нилуфер» погиб со всем экипажем на минах, поставленных перед Босфором «нефтяным» дивизионом капитана I ранга М.П. Саблина двумя неделями ранее.

Глава 8.

Феодосия и Новороссийск под огнем германо-турецких кораблей

Бомбардировка Феодосии была поручена крейсеру «Гамидие» — крупнейшему из собственно турецких кораблей, принимавших участие в операции. Хотя в качестве «прикомандированного» командира на борту находился корветтен-капитан фон Э. фон Коттвиц, а команда была усилена полусотней немецких матросов-специалистов, распоряжался на крейсере ярбай Васиф Мухиттин, офицерс отменными командирскими качествами, однако с ничтожным практическим опытом управления кораблем — его манера швартоваться стала притчей во языцех даже в оттоманском флоте, который вообще не отличался высокой морской культурой.

Половину пути к русским берегам «Гамидие» проделал в кильватер «Бреслау», направлявшемуся в Керченский пролив; здесь же — на левом траверзе германского крейсера — держался и «Берк», целью которого являлся Новороссийск. Когда во второй половине дня 15 (28) октября отряд разделился, погода, бывшая ясной и спокойной, испортилась: усилился ветер, временами шел дождь.

Ранним утром — около 06.30 — 16 (29) октября «Гамидие» вошел в Феодосийскую бухту, где произвел несколько странных эволюции (на берегу посчитали, что эти маневры имели целью «или исследование бухты, или минирование ея»), а затем спустил на воду паровой катер, который под белым флагом направился в порт с двумя парламентерами (одним германским и одним турецким офицерами) на борту. Береговому начальству был передан запечатанный конверт, в котором находилась записка на английском языке. Портовый переводчик С. Рогальский перевел неприятельское послание следующим образом:

«По приказу адмирала Турецкого флота бомбардировка магазинов (складов. —Д. К.) и кораблей, станции береговой охраны, железнодорожной станции начнется через два часа. Не только магазины, суда и проч., принадлежащие правительству, а также таковые, принадлежащие обществам, будут бомбардированы.

Турецкий крейсер «Гамидие»

Пожалуйста, отдайте приказ, чтобы народ покинул суда и места немедленно, так как мы не желаем убивать людей, женщин и детей (так в документе. — Д. К.)»{240}.

По-видимому, и начальник Феодосийского торгового порта Е. Михаэлис, и городские власти были немало озадачены таким поворотом событий, так как телеграмма начальника штаба Черноморского флота о начале войны с Турцией, оправленная из Севастополя в 06.00, будет получена в Феодосии только в половине девятого{241}.

Между тем быстро распространившееся известие о предстоящей бомбардировке вызвало панику среди обывателей, бросившихся вон из города. Видя «большую растерянность среди должностных лиц различных ведомств», за наведение порядка взялся старший воинский чин — начальник расквартированной в Феодосии 12-й бригады государственного ополчения генерал-лейтенант Н.К. Крушевский. По его указанию на экстренном поезде было вывезено на станцию Владиславовка местное отделение Государственного банка, «имевшее в своих кладовых денег и ценных документов на 30 000 000 рублей». После ухода «Гамидие», опасаясь повторного обстрела, генерал распорядился спустить в городскую канализацию 23 тыс. ведер спирта во избежание взрыва «в герметических цистернах казенного склада», подготовил эвакуацию грузов из порта и провиантских магазинов, приказал полицмейстеру задержать всех турецко-подданных и организовать патрулирование улиц «во избежание грабежей» — и вообще держал ситуацию в городе под контролем до следующего утра, когда гражданская администрация начала приходить в чувство.

Новороссийск в 1914 г.

Действуя в духе Гаагской конвенции 1907 г.[53], Васиф Мухиттин выдержал двухчасовую паузу и в 09.28 открыл огонь по городу и железнодорожной станции Сарыголь. Обстрел продолжался до 10.25, крейсер выпустил 150 снарядов, вызвавших пожары в железнодорожном депо и портовых складах.

Затем «Гамидие» двинулся на юго-запад вдоль побережья Крыма, выполняя приказ В. Сушона «вести крейсерские операции вблизи Севастополя и к W от него и по возможности определять движение неприятельских морских сил». Здесь жертвами турок стали два российских судна. Около 15.00 между мысом Меганом и Алуштой турецкий крейсер потопил артиллерийским огнем 300-тонный парусник с грузом соли (по некоторым сведениям, судно было отправлено на дно таранным ударом турецкого крейсера). В половине шестого пополудни у мыса Ай-Тодор «Гамидие» настиг следовавший порожняком из Николаева в Новороссийск пароход «Шура» (1113 брт), который был затоплен посредством открытия кингстонов. Команды обоих судов турки взяли на борт крейсера. Ночью на 17 (30) октября «Гамидие» обошел южное побережье Крыма, держась милях в 50 от берега, в течение следующего дня безрезультатно крейсировал к северу и востоку от острова Фидониси и возвратился Босфор в 3 часа пополудни 18 (31) октября.

Турецкий минный крейсер «Берк-И Сатвет» (фото 1927 г.)

* * *

Нанесение артиллерийского удара по Новороссийску директивой контр-адмирала В. Сушона возлагалось на «Бреслау» и минный крейсер «Берк-И Сатвет». Последний отличался низким уровнем подготовки экипажа даже на общем фоне оттоманского флота, в число сильных сторон которого явно не входило боевое мастерство офицеров и команд. Турецкий командир Решит Хасан и его старший механик, не имевшие опыта самостоятельного командования, стояли немногим выше своих подчиненных. Далеко не блестящим было и техническое состояние «Берка», который еще в августе должен был стать в ремонт.

Вот как описаны перипетии перехода «Берка» через Черное море в журнале боевых действий обер-лейтенанта цур зее Г. фон Меллентина (после завершения операции В. Сушон отошлет выписки из этого красноречивого документа кайзеру Вильгельму II как свидетельство несостоятельности новых союзников):

«Часть вечера 27 октября я посвятил тому, чтобы вместе с первым офицером перевести на турецкий язык изданные боевые приказы и объяснить ему важность задачи, поскольку в том же смысле они должны были быть переданы турецкому командиру, не говорившему по-английски. При всем желании боевого воодушевления я не заметил… Турецкого командира пришлось постепенно отстранить от управления кораблем, приняв все меры предосторожности. При ухудшающейся погоде команда становилось все более беспомощной. Сказать, что корабль двигался, было бы преувеличением. И несмотря на это, турки, как трупы, скрючившись, лежали по углам, полностью недееспособные… В таком виде корабль… потащился к Новороссийску. Случилось так, как я и предполагал. Выжать скорость 13 узлов я уже не мог. То, что мне удавалось на «Бреслау» путем подбадривания людей…, здесь уже не помогало…, поскольку из немцев здесь находились только инженер-механик и я. Снова дело дошло до энергичной полемики с командиром. Я взял с собой штурмана, лежавшего в кают-компании в мучительной морской болезни, чтобы он выполнял функции переводчика. Затем мы пошли к старшему механику, потом вместе с ним к командиру, где хватило десяти минут беседы на повышенных тонах, чтобы разъяснить мою точку зрения. Старший механик, весьма подавленный и обиженный, исчез в машинном отделении и кочегарке. Мы с моим инженером поделили между собой контроль за турецким экипажем… Чем ближе мы подходили к входу в Новороссийск, тем меньше турки участвовали в управлении кораблем… Но тем большим становился их страх перед врагом и перед минами»{242}.

«Берк» подошел к Новороссийску около 07.00 16 (29) октября и, держа российский флаг, лег в дрейф перед западным молом. Спущенная с минного крейсера шлюпка-шестерка подошла к пристани Горного клуба, где прибывший турецкий офицер через портового надзирателя В. Лаврова передал начальнику торгового порта М. Гиршу сообщение на французском, немецком, английском и турецком языках о предстоящей через четыре часа бомбардировке города. Как значилось в «ультиматуме», рукописный перевод которого был впоследствии приложен к докладной записке начальника порта, неприятель обещал подвергнуть обстрелу «все ваши депо: хлебные, керосиновые и железнодорожные, и все заводы, которые принадлежат Русскому Правительству», а также «все вражеские суда, оставшиеся в порту»{243}.

Экстренно посовещавшись с вице-губернатором А.Я. Риделем и начальником Новороссийского порта, черноморский губернатор В.Н. Барановский распорядился об аресте турецкого консула, уничтожении секретных бумаг присутственных мест и отправке находящихся там ценностей на вокзал. Горожане, многие из которых на первых порах вышли на мол, чтобы получше рассмотреть оттоманский корабль, впали в панику. Началось массовое бегство обывателей — город покинули около 40 тыс. человек, почти половина его жителей.

Начальник городской тюрьмы Преображенский отравил на вокзал для отправки в Екатеринодар 20 «каторжных арестантов», распустив менее опасных преступников под четное слово вернуться после бомбардировки. Жандармский подполковник Мальдонатов с подчиненными нижними чинами остался охранять канцелярию губернатора и жандармское отделение. Не оставил своего поста и начальник почтово-телеграфной конторы Чередьев, отпустивший всех своих служащих. Высшие же чины губернского управления на автомобиле ретировались на станцию Тоннельная, расположенную в 20 верстах от города{244}.

Военный гарнизон Новороссийска составляли 229-я Донская и 582-я Кубанская дружины государственного ополчения, 7-я особая конная сотня Кубанского казачьего войска и подрывная команда 2-го Кавказского железнодорожного батальона. При входе в бухту, на развалинах турецкой крепости Суджук-кале, располагалась артиллерийская батарея из шести орудий. Правда, пушки доставили в Новороссийск буквально накануне, и дать должный отпор неприятельским кораблям батарея не могла. Все эти подразделения были подчинены начальнику 39-й бригады государственного ополчения генерал-майору Соколовскому, который одновременно состоял начальником гарнизона города и начальником Новороссийского оборонительного района. Сам же оборонительный район входил в состав Кубанско-Черноморского отряда Кавказской армии, над которым начальствовал наказный атаман Кубанского казачьего войска генерал-лейтенант М.П. Бабыч{245}.

Получив известие о появлении в виду Новороссийска турецких военных кораблей и принимая во внимание вероятность высадки неприятельского десанта в порту или в ближайших окрестностях города, генерал-майор Соколовский принял меры к сосредоточению вверенных ему войск в районе портовой таможни. Однако отсутствие надежной связи и нераспорядительность подчиненных командиров не позволили начальнику гарнизона реализовать свой замысел. Так, полторы роты 229-й дружины под командой прапорщика Чурилина замешкались на Суджукской косе и попали под огонь «Берка», которым были ранены старший унтер-офицер Н.С. Бедило, ефрейтор И.Д. Кравцов и рядовой И.Г. Денисенко (последнему впоследствии ампутировали ногу){246}. Донцы начали отходить в направлении вокзала (с неприятельского корабля наблюдали, как «300-400 русских спешно оставили позицию»{247}), однако сбились с пути в дыму от горящих нефтебаков и прибыли в распоряжение начальника бригады только вечером.

Забегая вперед, отметим, что сопротивление неприятельским кораблям оказали лишь саперы подрывной команды прапорщика Тюльпанова, занявшие позицию на восточном берегу бухты, у старого цементного завода. Как указывал в своем донесении генерал-майор Соколовский, «когда миноносец очутился не в далеком расстоянии, прапорщик Тюльпанов и один из лучших стрелков-сапер с большой осторожностью, не открывая себя, выпустили по миноносцу двадцать редких выстрелов, вследствие которых на миноносце заметно было замешательство, и он отошел дальше в море»{248}.

Вернемся, однако, в утренние часы, когда на «Берке» ждали возвращения шлюпки с парламентерами. Последние, как заметили с салинга турецкого корабля, были задержаны русскими, которые не сей раз явно не оценили благородного порыва османов. После двух часов безрезультатного ожидания Г. фон Меллентин принял решение дать ход и подойти, невзирая на минную опасность, к молам. Увидев на мачте минного крейсера сигнал «шлюпке вернуться к кораблю», остававшийся на причале турецкий офицер через случившегося здесь грека А. Мамулова сообщил об этом начальнику Новороссийского отряда пограничной стражи ротмистру Лебо. «Будете вы стрелять или нет, а мы должны идти к миноносцу», — заявил турок русскому офицеру, однако страхи парламентера оказались безосновательными, и Лебо не препятствовал отходу шлюпки к «Берку». Последний, как заметили с берега, «в это время заменил русский флаг красным на пол мачты».

«В 11 часов 12 минут утра, — свидетельствует генерал-лейтенант М.П. Бабыч, — миноносец подошел очень близко к берегу моря, против Суджукской крепости, и открыл огонь по радиотелеграфной станции[54], а вслед за тем открыл огонь и турецкий крейсер, который подошел из-за Суджукской косы под русским флагом, который при входе в бухту заменил турецким, а затем, став правым бортом к воротам мола, произвел несколько холостых выстрелов, а около 12 часов начал стрелять боевыми снарядами по бакам, стоящим у пристани пароходам, элеватору и отходящим поездам…»{249}.

Это был «Бреслау», который около 06.00 16 (29) октября успел поставить при входе в Керченский пролив 60 мин (углубление 2,4 м, минный интервал 55 м{250}). На них в тот же день подорвались и затонули у мыса Такиль пароходы РОПиТ «Казбек» (903 брт) и «Ялта» (1361 брт){251}. При этом погибло десять человек, остальные моряки добрались до Керчи на плотах, собранных из бревен экипажем «Казбека» под руководством его капитана Э.Я. Кригсмана.

Завершив постановку, «Бреслау» 18-узловым ходом поспешил к Новороссийску. Там корветтен-капитан П. Кеттнер получил от командира «Берка» сведения о том, что в порту наряду в русскими судами стоят два иностранных — английское и голландское. Командир «Бреслау» приказал Г. фон Меллентину взять под обстрел радиостанцию и стоящие в гавани пароходы (англичанина было решено щадить из опасения повредить стоявшего борт о борт с ним голландца), а затем отослал минный крейсер мористее, — «на линию дозора», распорядившись оставаться на дальности прожекторной связи.

«Небо проясняется, солнечные лучи играют над городом, мирно покоящимся перед нашими глазами. Невольно подымается чувство сожаления при мысли о том ужасе, который ожидает город через несколько часов. Но это только минутная слабость! Мы все читали известия, как хозяйничали русские в нашей прекрасной Восточной Пруссии, сжигая, разоряя и убивая все на своем пути. Итак: око за око, зуб за зуб! Теперь для нас, немцев, наступил час расплаты, и поэтому долой всякие сожаления!»-напишет впоследствии матрос «Бреслау» по фамилии Ват (W. Wath){252}. Нам не приходит на память случаев артиллерийских обстрелов войсками К.П. фон Ренненкампфа или А.В. Самсонова населенных пунктов с мирными жителями, поэтому мы оставим эту эмоциональную сентенцию на совести кайзеровского моряка.

«Бреслау» приблизился вплотную к молам, застопорил машину и открыл огонь по двум нефтяным терминалам (немцы насчитали в общей сложности полсотни цистерн), портовому элеватору, крану цементного завода и транспортным судам. Бомбардировка с дистанций от 6 до 20 кабельтовых продолжалась до 12.40, было выпущено 308 105-миллиметровых снарядов.

«Блеснул огонек выстрела, с борта видно белое облачко на берегу, и в бинокль можно различить, как подымается из середины цистерны белый столб, первое попадание. Загремели второй и третий залпы, и хорошо направленные снаряды впиваются со свистом в белые и красные цистерны. Теперь каждый снаряд попадает в цель. Страшный взрыв раздается на берегу, я ясно вижу, как белые части одной цистерны взлетают на воздух и снова падают. Вырываются к небу громадные столбы пламени, и гигантские клубы дыма заволакивают небо. Снова раздается команда. И снова огромные снопы пламени и дыму отмечают наши попадания.

На берегу свирепствуют смерть и ужас, а мы ищем новых целей — другие цистерны с керосином, склады овощей и дров, потом суда, стоящие в бухте, сменяют друг друга.

Скоро мы видим, как колеблются повсюду языки пламени и черный густой дым нависает над городом. Белоснежное облако над берегом указывает на взрыв котлов какого-то завода, где еще за несколько часов деятельно шла работа.

Виднеются бегущие по улицам города люди и бешено несущиеся экипажи, охваченные паническим ужасом. Куда же бежать? Куда упадут следующие снаряды? Снова подымаются огненные столбы, на смертельно раненых судах огонь охватывает мостики и надстройки, ярко горящие на черном фоне дыма. Два маленьких пароходика стоят к пристани. Залп — и через минуту виден лишь один их них, а из другого вырывается сноп пламени!

Дело разрушения сделано. Бушует огонь на берегу, питаемый вытекающим из цистерн керосином, который, очевидно, зажег и ближайшую часть города… Еще поздно вечером мы видим с борта кровавое облако над Новороссийском», — свидетельствует германский моряк{253}.

Даже принимая во внимание обычную для мемуаристов гиперболизацию собственных успехов, следует признать ущерб, нанесенный неприятелем инфраструктуре новороссийского порта, весьма ощутимым. Как доносил в Тифлис, наместнику на Кавказе графу И.И. Воронцову-Дашкову, губернатор В.Н. Барановский, «загорелись все нефтяные баки, два парохода, перегонный завод»{254}. В штаб Кавказской армии из Новороссийска доложили, кроме того, о повреждении элеватора и поджоге нескольких вагонов на станции{255}. Нефтяные баки, где хранилось до 1200 тыс. пудов (19 200 тонн) нефти и бензина, полыхали до 24 октября (6 ноября), пока полностью не выгорело их содержимое. Значительно пострадало и портовое оборудование: по смете, составленной производителем работ Новороссийского порта инженером Жарским, «стоимость исправления поврежденных сооружений выразится в сумме 15 167 руб. 60 коп».{256}.

Благодаря экстренной эвакуации населения (жители вывозились на пяти поездах, к первому из которых были прицеплены два вагона с порохом и ценностями казначейства), в городе погибло лишь двое и был ранен один человек{257}.

Что же касается застигнутых в Новороссийске коммерческих судов, то только одно из них — груженый пароход «Батум» — до истечения срока ультиматума успело покинуть порт. Выходя около 09.00 в море, «Батум» салютовал флагом турецкому минному крейсеру, который, к удивлению, ответил на салют и не препятствовал движению судна.

Около половины десятого каботажный пароход «Отважный», следовавший в Новороссийск из Геленджика с 60 пассажирами на борту, разошелся у Геледжикского мыса с «Батумом» (с последнего, как ни странно, не последовало никаких предупреждений), а на траверзе Пенайского маяка был обогнан четырехтрубным крейсером, принятым было за русский. Отвечая на салют, «Бреслау» поднял турецкий флаг, после чего капитан «Отважного» Д.П. Данилов счел за благо выброситься на песчаную отмель у поселка Кабардинка (в 25 верстах от города) и высадить пассажиров на берег.

Остальные бывшие в Новороссийске суда, несмотря на энергичные требования агентов пароходств, выйти из порта не успели. Капитан парохода РОПиТ «Николай» С.А. Артифексов смог лишь перетянуть судно на мелкое место и отправить пассажиров на железнодорожный вокзал. Капитан парохода «Чатырдаг» И. Тарланов посчитал нужным затопить машинное и котельное отделения открытием кингстонов, с тем чтобы судно не попало в руки турок. Остальные суда спешно оканчивали погрузку и были застигнуты неприятельским обстрелом у причалов.

Голландское судно «Адмирал де Рюйтер», застигнутое обстрелом германо-турецких кораблей в Новороссийске

Во время бомбардировки в Восточном порту затонул пароход «Федор Феофани» и получили повреждения, но остались на плаву «Панагий Вальяно» и моторная шхуна «Русь» (последняя, как докладывал генерал-губернатору начальник Новороссийского торгового порта, «выгорела наполовину»). У пристани Русского Общества Пароходства и Торговли сгорел посаженный своим капитаном на грунт пароход «Чатырдаг», груз которого состоял из муки в трюмах и бочек с маслом и дегтем на палубе. Команда ошвартованного к 1-й пристани Владикавказской железной дороги английского парохода «Фредерик», принявшая начало бомбардировки за салют, высыпала на палубу. Только когда в надстройку начали попадать осколки, капитан судна О. Пигвнай дал приказ экипажу сойти на берег. «Фредерик» пострадал от пожара и получил дифферент на нос, начался пожар и в носовой части русского транспортного судна «Петр Регир», стоявшего у 2-й пристани. Больше досталось находившемуся у 5-й пристани пароходу РОПиТ «Николай» (1085 брт), который «выгорел… и лег боком на грунт». У Каботажного мола получил попадание снаряда, хотя и остался на плаву, пароход «Труд» и был потоплен 630-тонный парусник «Дооб». Впрочем, М. Гирш, в скором времени обследовавший состояние пострадавших судов, нашел безнадежными только «Федора Феофани» и «Николая», положение же остальных признал «сравнительно благоприятным для производства в будущем работ по их подъему»{258}. Стоимость ремонта поврежденных судов портовый техник Астафьев оценил суммой от 5 тыс. до 35 тыс. рублей. Невредимыми остались английский грузовой пароход «Волверторн» и голландский «Адмирал де-Рюйтер»; не пострадал и «Отважный», который на следующее утро самостоятельно снялся с мели и пришел в Новороссийск.

Схема наружного вида турецкого минного крейсера «Пейк-И Шевкет»

К двум часам пополудни неприятельские корабли скрылись из видимости берега. Около этого времени находившийся на железнодорожном вокзале начальник Новороссийского гарнизона был извещен о том, что «неприятельские суда, приблизившись к берегу у Широкой балки (это, считая по берегу, от Суджукской косы 8 верст), спустили лодки и начинают высадку войск на берег». Генерал-майор Соколовский тотчас направил туда казачью сотню подъесаула Крыжановского, которую намеревался вскоре, собрав все резервы, поддержать всем отрядом и сбросить дерзкого врага в море. Однако наступление на Широкую балку было отставлено, когда «прибыло донесение от сотни, что неприятельские два судна действительно подходили к берегу Широкой балки, спускали шлюпки, делали что-то вроде промеров и затем удалились в море»{259}.

Недостаток угля на «Берке» заставил П. Кеттнера отправить минный крейсер в Босфор, сам же «Бреслау» в соответствии с планом двинулся к Синопу. Во второй половине дня 17 (30) октября крейсер получил распоряжение следовать в Зунгулдак, где принять уголь с парохода германской Левантийской линии «Родосто» — того самого, который спустя два года станет крупнейшим трофеем подводников русского Черноморского флота[55]. В течение следующего дня П. Кеттнер разыскивал судно в указанном районе, однако не преуспел — как выяснилось, транспорт вообще не выходил из пролива. По предположению германских историков «у капитана «Родосто», очевидно, не было необходимого патриотического воодушевления»{260}. После обеда 19 октября (1 ноября) «Мидилли» последним из участвовавших в операции кораблей вернулся в Босфор.

Что же касается минного крейсера «Пейк-И Шевкет», которому, напомним, было предписано 18 (31) октября у болгарского побережья перерезать кабель Варна — Севастополь, то он стал единственным кораблем, не решившим поставленной задачи. Старший механик, обнаружив биение линии вала правого борта из-за неисправности опорного подшипника, отказался выходить в море и был поддержан в этом своим турецким командиром. Протесты обер-лейтенанта цур зее М. Билера действия не возымели, и германский офицер вынужден был доложить об этом командующему флотом. Направленный последним инженер счел поломку несущественной, но время было упущено. Заняться порчей кабеля было приказано еще находившемуся в море «Бреслау», но его попытки успехом не увенчались.

Командующий флотом был немало возмущен саботажем офицеров «Пейка»; турецкому командиру и его стармеху было сообщено, что при следующей подобной эскападе оба будут уволены в отставку без пенсии. До этого, однако, дело не дошло, и албай Ибрахим Севат командовал кораблем до 24 июля (6 августа) 1915г., когда «Пейк» был торпедирован в Мраморном море английской подводной лодкой «Е11» лейтенант-коммандера М. Нэсмита{261}.

Итоги и последствия

Итак, нападение германо-турецких морских сил на российские порты принесло впечатляющие результаты: Черноморский флот потерял заградитель «Прут» и канонерскую лодку «Донец» (последняя, впрочем, вскоре будет поднята средствами Одесского порта, капитально отремонтирована адмиралтейством РОПиТ ив 1916 г. возвращена в строй); эсминец «Лейтенант Пущин» получил повреждения, потребовавшие 20-дневного ремонта{262}. Людские потери флота и Севастопольской крепости исчислялись 85 убитыми, 40 ранеными и 76 попавшими в турецкий плен. Кроме того, неприятелем были потоплены восемь коммерческих судов суммарной грузовместимостью более 7 тыс. брт и угольная баржа, еще один пароход (1708 брт) достался османам в качестве приза. Имелись жертвы среди моряков коммерческого флота и гражданского населения в Одессе, Новороссийске{263} и, вероятно, в Севастополе.

Контр-адмирал В. Сушон, бесспорно, добился эффектного успеха, однако, как справедливо заметил М.А. Петров, «это выступление не имело больших стратегических последствий, кроме энергичного заявления о готовности и желании воевать»{264}.

Некоторые специалисты склонны полагать, что командующий германо-турецким флотом имел все возможности тут же развить первоначальный успех и нанести русским значительно более чувствительные потери (напомним, что в ходе бомбардировки Севастополя ни один из кораблей русской эскадры не получил даже повреждений). Н.А. Монастырев, например, недоумевал, почему В. Сушон не довел до конца верное дело против дивизиона князя В.В. Трубецкого, а затем «не остался ждать выхода нашей эскадры, с которой он мог свободно вступить в бой, да еще в таких выгодных условиях для него»{265}.

Мотивы этих решений германского адмирала, на наш взгляд, очевидны: результаты чисто военного свойства не являлись для В. Сушона главными, тем более что определенная им цель операции — уничтожение русского Черноморского флота — была явно недостижимой для оттоманских морских сил. Основной интерес командира Средиземноморской дивизии лежал в плоскости политической: вероломным нападением на российские порты В. Сушон намеревался спровоцировать войну между Османской империей и Россией вопреки воле значительной части турецкого политического истеблишмента. Как известно, воинственных планов Энвер-паши и его ближайших единомышленников отнюдь не разделяли многие ключевые фигуры османской правящей верхушки: министр финансов Джавид-бей, министр почт Бастанчи-эфенди, министр общественного строительства Махмуд-паша, маршал Ахмет Изет-паша и даже морской министр Джемаль-паша, который вообще был в известной мере франкофилом. Не демонстрировал явного намерения сломя голову ввязываться в войну и сам великий визирь (садразам) — глава Высокой Порты — и по совместительству министр иностранных дел египетский принц Сайд Халим-паша.

О политической подоплеке замысла В. Сушона свидетельствует и не лишенная цинизма преамбула к его оперативной директиве от 14 (27) октября: «Многие сведения указывают на то, что русский Черноморский флот готовит нападение»{266}. Очевидно, младотурки и их германские покровители заранее готовили почву для весьма беззастенчивой по содержанию, однако топорной по исполнению фальсификации — публикации нелепых измышлений о присутствии российских военных кораблей перед устьем Босфора накануне нападения турок на Одессу и Севастополь. Высокая Порта, следуя древнему девизу «audacter calumniare, semper aliquid haeret»[56], распространила даже некоторые «подробности» этого якобы имевшего место инцидента. По версии оттоманских властей, 14-15 (27-28) октября русская эскадра наблюдала за маневрами турецкого флота и мешала последнему, а утром 16 (29) октября русский корабельный отряд (приводился и его состав: заградитель «Прут», три миноносца и транспорт-угольщик) подошел к Босфору с явным намерением ставить мины и даже открыл огонь по приблизившимся турецким кораблям. Вслед за этим перед устьем Босфора разыгралось сражение, в результате которого русский флот потерял два миноносца и обратился в бегство, а победоносные турки направились к Одессе и Севастополю и там развили успех. Неприятель посчитал полезным многократно преувеличить масштабы своих достижений и объявил об уничтожении русского крейсера и повреждении еще одного, а также о потоплении парохода Добровольного флота{267}. Высказанный в свое время Джемаль-пашой тезис о том, что автором легенды о нападении русских является сам В. Сушон{268}, подтверждают и современные германские исследователи. В 1999 г. Б. Лангензипен, Д. Ноттельман и И. Крюсман опубликовали текст телеграммы германского адмирала в турецкую ставку от 2 часов пополудни 16 (29) октября: «Русский флот 27 и 28 октября следил за всеми передвижениями турецкого флота и планомерно мешал всем учениям. Сегодня русский флот начал враждебные действия…»{269}.

Великий визирь Сайд Халим-паша

В секретном донесении кайзеру  от 21 октября (3 ноября) В. Сушон, разумеется, воздержался от фантазий о коварном нападении русского флота, зато бестактные ссылки на «враждебный акт» со стороны русских фигурируют в телеграмме великого визиря, которую оттоманский поверенный в делах Фахреддин-бей передал С.Д. Сазонову 19 октября (1 ноября). В этом послании Порта безуспешно пыталась сохранить лицо после выпада В. Сушона и самонадеянно обязалась исключить «возможность повторения подобных фактов»{270}. Однако время дипломатических переговоров уже миновало, и на следующий день чины турецкого посольства покинули Петроград. В тот же день — 20 октября (2 ноября) — легенда о русских кораблях у Босфора была растиражирована в ираде султана Мехмеда V об объявлении джихада державам Антанты{271}.

Кстати, лживый пассаж, интерпретирующий неспровоцированную агрессию как «акт возмездия», имеет широкое хождение в мемуарах свидетелей этих «великих дней» (выражение Р. Фирле){272} и, более того, воспроизведен в первом многотомном описании Первой мировой войны, опубликованном в Германии в начале 20-х годов прошлого столетия{273}. Только в 1928 г., когда в официальном цикле «Das Marine-Archiv-Werk: Der Krieg zur See 1914-1918» вышла в свет книга Г. Лорея, версия о нападении русского флота на Босфор была изъята из обращения.

С оперативной точки зрения замысел командующего оттоманским флотом интересен тем, что при проведении «набега» 16 (29) октября 1914 г. В. Сушон пренебрег принципом военного искусства о сосредоточении сил и средств на решающем направлении и распылил свои немногочисленные корабли по нескольким, притом значительно удаленным друг от друга, пунктам. Объяснение этому следует, на наш взгляд, искать в стремлении германского адмирала придать своему рейду максимальную зрелищность, необходимую для достижения желаемого политического эффекта. Очевидно, здесь сказалось и несколько пренебрежительное отношение В. Сушона (как и многих представителей кайзеровского военно-морского командования) к русскому флоту, со стороны которого неприятель, видимо, не ожидал эффективного отпора. В упоминавшемся выше письме командиру Средиземноморской дивизии от 1 (14) августа 1914 г. гросс-адмирал А. фон Тирпиц заметил: «Силы русских в Черном море незначительны. Не заблуждайтесь насчет того, что попадете в их ловушку. Наибольшая скорость крупных кораблей русских номинально не больше 18 узлов, а на самом деле гораздо ниже. Искусство стрельбы в любом случае плохое»{274}. События, которые заставят немецких адмиралов актуализировать свои представления о боеспособности русского флота, были еще впереди. После окончания мировой войны автор официального германского описания кампании на Черном море признает: «Боевая подготовка русского флота была хороша, лучше, чем в Балтийском флоте. Черноморский флот стрелял на больших дистанциях, много плавал, появлялся всегда соединенно, что совершенно лишало «Гебена» возможности использовать с успехом свое превосходство в скорости и артиллерийском вооружении против неприятельских сил по частям»{275}. Кстати, в этом с Г. Лореем вполне солидарен и авторитетный английский историк Дэвид Вудворд: «На Черноморском флоте корабли были подготовлены лучше, чем на Балтийском. После дела «Потемкина» вице-адмирал А.А. Эбергард предпринял действительно серьезную попытку привести флот в порядок»{276}.

Некоторые германские офицеры — например, корветтен-капитан П. Кеттнер — высказывали сомнения в целесообразности проведенных 16 (29) октября 1914 г. минных постановок. Действительно, в российских водах было выставлено более сотни мин, в то время как в Дарданеллах, которым угрожали превосходящие силы англо-французского флота, кустарным способом изготавливали мины «древних» образцов и всюду (вплоть до морского музея) разыскивали пригодные к использованию взрывчатые вещества. Правда, понесенные нами потери — вспомним пароходы «Казбек» и «Ялта» — не позволяют безоговорочно согласиться с командиром «Бреслау», который охарактеризовал поставленные в Черном море заграждения как «излишние и бесполезные». Однако главной задачей оттоманского флота оставалась надежная оборона проливов (на это, кстати, указывал и сам В. Сушон в меморандуме начальнику турецкого генштаба от 25 октября (7 ноября) 1914 г.), поэтому вопрос об уместности столь поспешного и расточительного расходования и без того не богатого минного запаса оттоманского флота остается, как нам кажется, открытым.

Уместно вспомнить и о том, что боевое крещение наспех подготовленных германскими офицерами турецких экипажей показало неспособность оттоманских кораблей эффективно решать поставленные задачи без посторонней помощи. Уровень боеготовности крейсеров и миноносцев флота султана произвел чрезвычайно тягостное впечатление на В. Сушона, который вынужден был признать, что обязан своим успехом главным образом «удаче и погоде». «Страшно подумать, что случилось бы с турецкими кораблями, учитывая жалкое состояние личного состава и материальной части, в плохую погоду или при сопротивлении противника, — докладывал адмирал кайзеру. — Весь турецкий личный состав без исключения проявил себя ни на что не способным. Хотя морской министр энергично поддержал меня в удалении наиболее трусливых и неподготовленных элементов, достаточного улучшения добиться не удалось. К тому же слишком велика леность…». По вполне обоснованному мнению В. Сушона, без «профессионализма, железной воли и ожесточения» немногочисленных германских офицеров и матросов «турецкие корабли были бы абсолютно беззащитны»{277}.

В России безнаказанное нападение германо-турецкого флота вызвало к жизни целых ворох нелепых домыслов и сплетен, широко распространившихся не только в «общественных сферах» и прессе, но и в военной среде. М.М. Четверухин впоследствии описал весьма показательный эпизод:

«Что за разговоры поднялись в городе! Флот не был готов. Прозевали атаку «Гебена»… Особенно возмутителен был случай, когда один из офицеров стоявшего в Севастополе полка, подполковник, Георгиевский кавалер, при встрече с моей женой в трамвае при всей публике чуть ли не начал обвинять флот в измене. Меня это так возмутило, что я доложил о случае адмиралу, и чересчур пылкому подполковнику вкатили здоровенный фитиль и было приказано прекратить всю эту злостную критику»{278}.

Многие склонны были усматривать в произошедшем вину командования флота, и в первую очередь самого адмирала А.А. Эбергарда. Полковник С.Н. Сомов, служивший в военно-сухопутном отделе штаба флота, заметил, что «в разговорах сквозила легкая оппозиция против командующего флотом адмирала Эбергарда, виновного лишь в том, что под его командой не было современных кораблей… Общественное мнение, вернее сказать, общественная сплетница, начинала делать свое грязное дело»{279}.

И в суждениях современников, и — для пущей убедительности — в последующих исторических сочинениях «безынициативному» А.А. Эбергарду зачастую ставился в пример командующий флотом Балтийского моря адмирал Н.О. фон Эссен, который своими энергичными действиями смог упредить угрозу со стороны превосходящих сил германского Флота открытого моря. Однако, по нашему мнению, в данном контексте сравнение обстановки на Балтийском и Черноморском театрах представляется не вполне уместным. На Балтике основной район базирования флота (Кронштадт — Гельсингфорс — Ревель) располагался в тылу Центральной минно-артиллерийской позиции, созданной с объявлением мобилизации. Неприятелю, задумавшему проверить на прочность оборону баз и портов, пришлось бы, таким образом, форсировать обширное минное заграждение и с боем прорываться в Финский залив, имея дело с заблаговременно развернутым Балтийским флотом. На Черном же море условия были принципиально иными — как географические (многочисленные уязвимые пункты на всем протяжении российского побережья), так и политические (наше верховное командование добровольно предоставило инициативу неприятелю).

Великий князь Николай Николаевич (фото 1913 г.)

Ставка, которая запретила адмиралу А.А. Эбергарду нанести «миролюбивым» туркам упреждающий удар и, по существу, сама создала благоприятные условия для внезапного нападения неприятельского флота, тем не менее отреагировала на события 16 (29) октября с плохо скрываемым раздражением. Начальник Штаба верховного главнокомандующего генерал от инфантерии Н.Н. Янушкевич в письме от 5 (18) ноября упрекнул морского министра в том, что «неоднократные указания» ставки не пошли впрок, и посетовал, что дерзкий выпад противника может вызвать у «широкой публики» и законодателей, «отпускающих огромные средства на флот», неприятные ассоциации с «несчастьем, постигшим нас у Порт-Артура». Особенное недоумение в штабе великого князя Николая Николаевича вызвало то, что «отражение атаки «Гебена» всецело выпало на долю крепости», в то время как флот бездействовал, стоя на внутреннем рейде. (Кстати, и напрямую в Севастополь из Барановичей был направлен запрос: «Отчего флот принял бой на якоре, а не в море?»{280}) От имени главковерха Н.Н. Янушкевич попросил морского министра «лично войти в рассмотрение этого вопроса» и по результатам расследования «произвести замену в составе штаба, командного состава судов или старших начальников»{281}. Ответ И.К. Григоровича, который отправился в Севастополь и лично разобрался в обстоятельствах событий 16 (29) октября, свидетельствует о том, что глава морского ведомства не обнаружил стремления «выносить сор из избы». Иван Константинович не нашел подтверждений распространившимся обвинениям в адрес командующего Черноморским флотом и его штаба в «непринятии мер предосторожности от внезапного нападения». Упрек же со стороны сухопутного начальства в том, что отражение неприятеля легло на плечи крепостной артиллерии, И.К. Григорович парировал напоминанием о роли приморских крепостей, которые, «вообще говоря, сооружаются для того, чтобы защищать базу флота и флот, пополняющий в ней свои запасы; никакая приморская крепость-база не в праве требовать, чтобы флот поставил бы себе задачей защищать ее от неприятеля». Вполне оправдав все действия черноморского командования, министр не нашел «причин к его смене». Более того, И.К. Григорович дал понять, что изрядную долю ответственности за случившуюся конфузию ставке следовало бы принять на свой счет. Напомнив об указаниях штаба главковерха, связавших руки адмиралу А.А. Эбергарду, морской министр заметил, что «при таких обстоятельствах и при данных директивах приходилось мириться с возможностью того, что произойдет именно то, что произошло — то есть «хулиганский» рейд германо-турецких крейсеров с целью бомбардировать наши беззащитные порты»{282}.

Морской министр генерал-адъютант адмирал И.К. Григорович

Вопрос о том, задел ли «Гебен» крепостное минное заграждение, Иван Константинович счел нужным обойти молчанием. Зато летом 1916 г., когда в Морском штабе главковерха озаботились подготовкой всеподданнейшего доклада о необходимости смены командования Черноморского флота, это дело извлекли из-под сукна. Сбором «критико-исторических материалов», проще говоря, компромата на А.А. Эбергарда, занялся бывший историограф штаба Черноморского флота капитан II ранга Е.Н. Квашнин-Самарин, к тому времени переведенный в Генмор{283}.

Правда, в самом докладе по Морскому штабу верховного главнокомандующего от 26 июня (9 июля) 1916 г., в результате одобрения которого царем А.А. Эбергард был заменен А.В. Колчаком, события 16 (29) октября 1914 г. не упомянуты{284}. Очевидно, авторы документа — начальник Морского штаба ставки адмирал А.И. Русин и его деятельный флаг-капитан кавторанг А.Д. Бубнов — опасались бросить тень на расследование, которое «по горячим следам» проводил сам министр. Зато в приложенном к докладу перечне вопросов, «доложенных Его Императорскому Величеству на словах», можно обнаружить напоминание о том, что «Гебен» при бомбардировке проходил по нашему минному заграждению, которое не было замкнуто вследствие неразработанной организации этого дела»{285}.

Капитан I ранга К.Ф. Кетлинский флаг-капитан по оперативной части штаба командующего флотом Черного моря в 1914-1916 гг.

Действительно, составленная Е.Н. Квашниным-Самариным схема маневрирования «Явуза» при сопоставлении с записями о замыканиях мин свидетельствовала, что неприятельский корабль прошел по краю заграждения. Этот факт подтвердился летом 1917 г., когда следователь, направленный Временным правительством для расследования «дела об атаке «Гебена» 16 октября 1914 года», изучил мину № 12 первой станции (ее подняли из воды при снятии крепостных заграждений в 1916 г.). Осмотр, произведенный в присутствии следователя поручиком Пестовым (к этому времени он стал заведующим складами взрывчатых веществ и мин) и старшим унтер-офицером Вишняковым, показал, что «во всю длину продолговатой части мины были ясно видны большие царапины и соскобленные части металла корпуса…»{286}

Наконец, в 1923 г., при разборе архива штаба Черноморского флота, Н.В. Новиковым была обнаружена карта крепостных заграждений с нанесенным на нее маршрутом «Гебена» (этот документ, по-видимому, был изъят из бумаг флаг-капитана по оперативной части капитана I ранга К.Ф. Кетлинского после его смещения с должности в августе 1916 г.). Карта, подписанная начальником минной обороны и офицером-наблюдателем, не оставляет сомнений том, что германо-турецкий дредноут пересек одну линию мин, прошел вплотную к другой группе и, кроме того, «был еще в трех опасных положениях»{287}.

Спору нет, вопиющий факт опоздания с передачей команды на «ввод» минных заграждений заслуживает всяческого порицания, и от такового порицания воздерживается редкий исследователь истории Великой войны на Черном море. Однако если попытаться абстрагироваться от пафосного негодования по поводу «нераспорядительности» командования Черноморского флота, то придется признать, что действительное значение безнаказанного прохода «Гебена» по крепостным минам не так уж велико. Как показали дальнейшие события, превосходная подводная конструктивная защита германских дредноутов позволяла им сохранять боеспособность при подрыве даже на двух русских минах, в том числе новейших образцов{288}. Поэтому утверждение о том, что взрыв злосчастной мины № 12 повлек бы катастрофические для «Гебена» последствия и уж тем более, как полагают некоторые летописцы Первой мировой войны, изменил бы весь ход борьбы на Черном море, содержит, на наш взгляд, некоторое преувеличение.

Забегая вперед, заметим, что досадная оплошность 16 (29) октября заставила черноморское командование внести в организацию боевого использования крепостных заграждений определенные усовершенствования. Уже через день после нападения неприятеля — 18 (31) октября — секретным приказом начальника минной обороны были замещены офицерами учрежденные должности «начальников минных заграждений», в обязанность коим вменялся надзор «за полной исправностью вверенного им заграждения» и «правильностью несения службы на своих минных станциях»{289}. 27 ноября (10 декабря) 1914 г. командующий флотом приказал коменданту Севастопольской крепости «принять самые решительные меры, чтобы приказания могли передаваться скоро и надежно»{290}. Сам же А.А. Эбергард циркуляром от 18 ноября (1 декабря) 1914 г. № 956 распорядился создать комиссию для составления нового Положения о службе крепости по внешней охране рейдов. Документ, введенный в действие приказом комфлота от 12 (25) декабря 1915 г. № 131, содержал ряд новаций, касающихся минной обороны главной базы, — например, устройство на центральной телефонной станции при первой минной роте «особой коммутации» для одновременной передачи приказаний на минные станции № 1, 2 и 3. Право отдачи приказа на «ввод» и «вывод» боевых батарей было теперь предоставлено не только начальнику минной обороны и его заместителю, но и — «в случае экстренной надобности» — начальнику охраны рейдов{291}.

Случая проверить Положение в деле не представилось — до конца военных действий неприятельские надводные корабли более не дерзнули показаться перед батареями Севастопольской крепости. Русский же флот уже 24 октября (6 ноября) 1914 г. появился в неприятельских водах, заявив о своих небезосновательных притязаниях на господство в Черном море. Эскадра под флагом адмирала А.А. Эбергарда бомбардировала гераклийский угольный порт Зунгулдак, уничтожила четыре неприятельских грузовых судна, в том числе три крупных транспорта с ценным грузом военного снаряжения, и поставила первое минное заграждение перед устьем Босфора. Кстати, на минах, поставленных в предпроливной зоне, уже в ближайшие недели пострадали многие участники вероломного нападения на русское побережье: 6 (19) ноября погиб минный заградитель «Нилуфер», линейный крейсер «Гебен» получил тяжелые повреждения 13 (26) декабря, а 20 декабря 1914 г. (2 января 1915г.) подорвался минный крейсер «Берк-И Сатвет», выведенный из строя почти до окончания военных действий.

Война же, первым актом которой стал «полный успех» 16 (29) октября 1914 г., будет стоить жизни почти пяти миллионам подданных султана и завершится через четыре года крушением не только режима младотурок, но и всей 600-летней Османской империи…

ПРИЛОЖЕНИЕ

Записка вице-директора канцелярии Министерства иностранных дел Н.А. Базили, июль 1913 г.

Грозящая нашему положению на наших южных берегах и на Ближнем Востоке утрата нами господства на Черном море требует безотлагательных мер для восстановления столь необходимого нам во всех отношениях решительного преобладания наших морских сил в этих водах.

Для этого необходимо […] заложить на наших черноморских верфях не позже весны 1914 года три (или еще лучше четыре) дредноута новейшего типа с 14-дюймовой артиллерией. […]

Скорейшее осуществление представляется тем более желательным, что, благодаря возможности для Турции увеличивать свой флот скорее нас в Черном море, промедление с постройкой нами второй серии новых черноморских судов может привести к тому, что через несколько лет не наш черноморский флот нагонит турецкий, а наоборот, последний вновь приобретет перевес, как это ныне случилось.

[…] Возникает вопрос, не следует ли прибегнуть для ослабления преобладающего положения турецких сил в Черном море к образованию, по примеру прошлого, в Средиземном море русской эскадры. […] Если вспомнить, что упразднение нашей средиземноморской эскадры вызвано было перенесением на Дальний Восток центра тяжести нашей политики, то возвращение ныне к историческим нашим задачам на Ближнем Востоке должно, казалось бы, иметь своим последствием появление вновь нашего флота в Средиземном море.

В настоящую минуту представляется удобный случай положить начало образованию нашей средиземноморской эскадры. Нашему морскому ведомству только что сделано предложение приобрести заказанный Бразилией и достраивающийся в Англии дредноут «Рио-Жанейро». К нему могли бы быть присоединены другой южно-американский дредноут, также предполагаемый к продаже, и затем достраивающиеся на балтийских верфях дредноуты, присутствие которых в Балтийском море не является необходимым для обороны нашего балтийского побережья и столицы.

Вопрос о приобретении нами бразильского дредноута ставится также тем, что, по имеющимся сведениям, Турецкое Правительство интересуется его продажею. […]

АВПРИ. Ф. 138. Оп. 467. Д. 326. Л. 1-2об.

Морской министр генерал-адъютант адмирал И.К. Григорович — министру иностранных дел С.Д. Сазонову, от 6 (19) января 1914 г., № 39/7

Срочно Секретно

Милостивый государь Сергей Дмитриевич,

Сведения Морского Генерального Штаба подтверждают быстрое усиление турецкого военного флота, главным образом, посредством покупки на заводах Англии и Северной Америки строящихся для южно-американских государств линейных кораблей («дредноутов»). Оттоманское правительство купило корабль «Рио-де-Жанейро», строившийся для Бразилии, по-видимому заключило условие на покупку корабля «Ривадавия», строившегося для Аргентины, ведет переговоры о покупке корабля «Амиранте-Латорре», строящегося для Чили, будет вскоре иметь в своем распоряжении корабль «Решад V», строящийся для Турции в Англии, к которому впоследствии, вероятно, еще присоединится другой турецкий корабль, заказанный тоже в Англии. Одновременно ведутся переговоры о приобретении Турциею крейсеров и миноносцев в Италии и в других странах. Таким образом, при помощи некоторых финансовых кругов Европы партия младотурок осуществляет теперь задуманную еще в 1909 году морскую программу, согласно которой турецкий военный флот должен быть в ближайшие годы доведен до эскадры в составе шести линейных кораблей — «дредноутов» с необходимым при них числом миноносцев и крейсеров.

До самого последнего времени фактическое осуществление Турциею этой морской программы я считал невероятным по причине связанных с ним значительных денежных расходов, казалось бы, совершенно непосильных казначейству Оттоманской империи. В настоящее время мы во всяком случае должны считаться с тем фактом, что Оттоманское правительство получит в свое распоряжение в промежуток времени между концом 1914 года и серединой 1915 года три, а может быть четыре линейных корабля типа «дредноут»: «Решад V», «Рио-де-Жанейро», «Ривадавия» и, может быть, «Амиранте-Латорре».

Упомянутые корабли вместе с флотом, имеемым Турциею в настоящую минуту, составят морскую силу, превосходящую наш нынешний черноморский флот подавляюще (разрядка в документе. — Д. К.) —приблизительно раз в шесть. При таком соотношении сил никакое преимущество нашего флота в тактической подготовке не может спасти положение, господство турок на Черном море будет безусловным.

Строящиеся в Николаеве наши «дредноуты» начнут вступать в строй, при намеченной недавно их ускоренной постройке, начиная с конца 1915 года. С этого времени положение наше на Черном море будет улучшаться, но и тогда мы не вернем скоро господство на море, так как трем нашим черноморским кораблям в 1916 году будут противостоять, вероятно, четыре турецких, и лишь в последующие годы наша черноморская морская сила начнет превосходить морскую силу Турции.

Соображение международно-политические: кризис «восточного вопроса» и связанные с ним тревоги, опасности и угроза непоправимого ущерба государственным интересам России в вопросе об обладании проливами Босфор и Дарданеллы; соображение стратегические: неизбежный тогда отказ от операции наступления на Константинополь и турецкие проливы, тяжелое положение нашей кавказской армии, лишенной своих морских коммуникаций и угрожаемой обходом с правого фланга посредством турецкого десанта, и рискованное положение левого фланга нашей массовой армии на западной границе при необеспеченности за нами береговой полосы Черного моря от Одессы до Севастополя; и, наконец, соображения внутренней политики (в случае войны — моральное впечатление нового поражения нашего флота, нанесенного нам давно, казалось бы, сокрушенной нами Турциею); — все эти соображения, как и неизбежное ввиду их еще большее уменьшение веса русского голоса в международном концерте, и без того, по мнению широких кругов общества, недостаточно значительного, — заставляют принять все меры для ослабления тяжелых последствий временного господства турок на Черном море. Таковою мерою может быть покупка заканчивающихся постройкой в 1914-1915 гг. заграничных «дредноутов».

В ближайшие дни, по получении достоверных сведений о возможности и условиях приобретения для России чилийских и аргентинских строящихся дредноутов, я полагал бы нужным представить на благоусмотрение ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА вопрос о необходимости купить для России упомянутые только что четыре корабля в соответственном Всеподданнейшем докладе, раньше чего покорнейше прошу Ваше Высокопревосходительство не отказать почтить меня Вашим мнением по существу данного вопроса.

Если после приобретения нами упомянутых кораблей нам удастся разрешить дипломатически-трудную задачу проведения их в Черное море, то тем самым преобладание турок в этом море будет раз и навсегда устранено вследствие численного превосходства нашего черноморского флота над турецким, которое Турции не удастся тогда изменить в свою пользу, как вследствие отсутствия на рынке других «дредноутов», так и по причине нашего дальнейшего черноморского судостроения. Если бы провести эти корабли в Черное море оказалось невозможным, то они во всяком случае будут в ближайшие тревожные годы весьма полезны России и в Балтийском море, и в особенности в Средиземном, где они могут составить вместе с потребным числом крейсеров и миноносцев Балтийского флота наш средиземноморский отряд, который сможет взять на себя стратегическую задачу при всякой политической обстановке компенсировать преобладание турецкого флота над нашим в Черном море.

Вышеизложенное мероприятие, обсужденное под моим председательством особым совещанием из высших должностных лиц вверенного мне министерства, признано Морским Ведомством необходимым и требующим срочного осуществления.

Прошу Вас, милостивый государь, принять уверение в совершеннейшем моем почтении и преданности.

И. Григорович

АВПРИ. Ф. 138. Оп. 467. Д. 462. Л. 2-4об.

Из журнала Особого совещания 8 (21) февраля 1914 г.

Весьма секретно

На подлинном ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ благоугодно было Собственноручно начертать: «ВСЕЦЕЛО ОДОБРЯЮ ЗАКЛЮЧЕНИЕ СОВЕЩАНИЯ».

Царское Село. 23 Марта 1914 г.

Председательствовал:

Министр Иностранных Дел Гофмейстер Сазонов.

Участвовали:

Морской Министр Генерал-Адъютант Григорович,

Начальник Генерального Штаба Генерал-от-Кавалерии Жилинский,

ИМПЕРАТОРСКИЙ Посол в Константинополе Гофмейстер Гире,

Товарищ Министра Иностранных Дел Гофмейстер Нератов,

Генерал-Квартирмейстер Генерального Штаба Генерал-Лейтенант Данилов,

Второй Обер-Квартирмейстер Генерального Штаба Генерал-Майор Аверьянов,

Временно исполняющий обязанности Начальника Морского Генерального Штаба Капитан I ранга Ненюков,

Начальник Ближне-Восточного отдела Министерства Иностранных Дел в звании Камергера Князь Трубецкой,

Начальник Второй Оперативной части Морского Генерального Штаба Капитан II ранга Немитц.

Присутствовали и составляли журнал Особого совещания: Помощник Начальника Ближне-Восточного отдела Министерства Иностранных Дел в звании Камергера Бюцов

и Вице-Директор Канцелярии Министерства Иностранных Дел в звании Камергера Базили.

По открытии заседания Министр Иностранных Дел напомнил членам Совещания, что […] он почел долгом повергнуть на ВЫСОЧАЙШЕЕ благовоззрение соображения о том, что в связи с изменением политической обстановки нельзя не предусмотреть возможность наступления, быть может даже в близком будущем, событий, которые коренным образом изменять международное положение Константинопольских проливов, и что поэтому необходимо безотлагательно, при сотрудничестве соответствующих ведомств, приступить к выработке всесторонней программы действий, направленной к обеспечению благоприятного нам разрешения исторического вопроса о проливах.

Закончив обзор главных вопросов, выдвигаемых необходимостью планомерных подготовки могущего потребоваться в недалеком будущем занятия нами Проливов, Совещание […] высказывает общее пожелание, чтобы Правительством в лице всех прикосновенных Ведомств приняты были все меры, которых требует техническое исполнение этой задачи.

Обращаясь к конкретным мероприятиям, необходимость коих выяснена была представителями заинтересованных Ведомств путем происшедшего обмена мнениями, Совещание отмечает желательность проведения прежде всего нижеследующих мер, а именно:

1) чтобы имеющие составить первый эшелон назначенных для Константинопольской экспедиции десантных войск 13-я и 15-я дивизии и 4-я стрелковая бригада были доведены до 84-рядного состава рот;

[…]

3) чтобы совместными усилиями Министерства Финансов, Министерства Торговли и Промышленности и Министерства Морского приняты были самые срочные и действительные меры к усилению наших транспортных средств в Черном море и, в частности, чтобы Правительством заключены были с субсидирующими пароходными обществами соглашения об увеличении их флотов, и притом судами, как в отношении типа, так и в отношении оборудования удовлетворяющими специальным условиям перевозки войск;

4) чтобы Морское Ведомство в ближайшем будущем изыскало способ сократить срок, потребный для перевозки к Проливам первого эшелона десантной армии в размере одного корпуса до 4-5 дней со дня отдачи о том приказа;

5) чтобы в возможно скором времени наш Черноморский флот усилен был второй бригадой наиболее современных и мощных дредноутов.

[…]

Совещание просит Министра Иностранных Дел представить эти предложения на благоусмотрение ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА.

Сазонов Григорович Жилинский

АВПРИ. Ф. 138. Оп. 467. Д. 462. Л. 67^69, 92, 93.

Командующий Черноморским флотом адмирал А.А. Эбергард — начальнику дивизии линейных кораблей вице-адмиралу П.П. Новицкому

от 5 (18) августа 1914 г., № 354

ОПЕРАТИВНОЕ ЗАДАНИЕ ДЛЯ ВСТРЕЧНОГО БОЯ

Силы неприятеля — турецкий флот, усиленный крейсерами «Селим» («Гебен») и «Мидили» («Бреслау»).

Основная идея — уничтожить «Селим». Задача дивизии [линейных кораблей]:

I бригаде — артиллерийский бой с «Селимом».

II бригаде (без «Синопа») —

а) Если нет других турецких броненосцев, маневрируя отдельно, стеснять движения «Селима», заставляя его удерживаться на расстояниях и в положениях, выгодных для I бригады,

б) Если будут другие броненосцы, могущие обрушиться на I бригаду, то вести с ними бой, освобождая первую бригаду от других врагов, кроме «Селима».

«Синопу» — прикрыть выход из Севастополя, после чего будет дано особое назначение.

Крейсерам — после тактической разведки охранять […] I бригаду от атак.

Минной бригаде — в удобный момент броситься на «Селима».

В настоящее задание Вам надлежит посвятить начальника II бригады и командиров кораблей, и выработать с ними план действий в бою, который представить мне вечером 6 августа. В четверг 7 августа предполагаю произвести маневр для проверки этих планов.

Адмирал Эбергард Начальник Штаба, Контр-Адмирал Плансон Флаг-Капитан, Капитан II ранга Кетлинский

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 846. Л. 44, 45.

Перечень боевых готовностей («положений»), введенный приказом командующего флотом Черного моря от 9 (22) августа 1914 г., № 587

СВОДКА

приказов и циркуляров по оперативной части за 1914 г. (к секретному приказу командующего Черноморским флотом от 1 января 1915 г. № 1)

IV. ФЛОТ В СЕВАСТОПОЛЕ

Степень готовности флота к выходу в море определяется следующим:

§ 1. Быть на положении первом (ПОЛ. 1).

Машина прогрета.

Пары во всех котлах.

Канат подтянут или перлинь на бочке.

Корабли приготовлены к бою.

Все всё время на судах.

Тралящая партия протраливает выход.

Для съемки с якоря делается только сигнал «сняться с якоря».

§ 2. Быть на положении втором (ПОЛ. 2).

Машина на больших судах прогрета.

На миноносцах один котел под парами.

Пары для полного хода готовы на больших судах через два часа, на миноносцах через один час.

Если полного хода не требуется, то вслед за сигналом (ПОЛ. 2) показывается ход для дивизии [линейных] кораблей.

Крейсера должны иметь на 25%, а миноносцы на 50% больше ходу, чем [линейные] корабли.

Суда стоят на канатах как обыкновенно.

Тралящая партия под парами.

Днем офицеры и команда съезжают только по службе, вечером не более 1/4 офицеров и команда в самом ограниченном количестве увольняется на берег с условием быть обратно на судне через указанное выше время.

Для съемки с якоря делается сигнал «приготовиться сняться с якоря» и «сняться с якоря».

§ 3. Быть на положении третьем (ПОЛ. 3).

Машина не прогрета.

Миноносцы совсем без паров.

Большие суда и первая полубригада миноносцев в трехчасовой готовности к выходу в море, а вторая полубригада миноносцев в двухчасовой.

Разрешается чистка и небольшая переборка механизмов.

Суда на канатах как обыкновенно.

Увольнение офицеров и команд как при положении втором, но сроки по положению третьему.

Для съемки с якоря делаются сигналы как при положении втором.

§ 4. Быть на положении четвертом (ПОЛ. 4).

Часть дежурная (один крейсер и один дивизион миноносцев).

После этого сигнала Начальники бригад крейсеров и минной делают сигналы «такой-то крейсер» и «такой-то дивизион», что означает, что эти суда дежурной части.

Это дежурство не имеет ничего общего с дежурством по рейду и не может с ним соединяться.

Дежурная часть держится не третьем положении.

Прочий флот.

В 10-часовой готовности («Три святителя», «Ростислав» и другие суда с огнетрубными котлами без паров).

Разрешается чистка и переборка механизмов с условием возможности окончания их в 10 часов после сигнала.

Отдельным судам Командующим флотом разрешаются и более значительные работы.

Увольнение офицеров не более 1/2, а команды по отделениям[57] с условием вернуться на корабль до конца срока готовности и не позже срока, назначенного для общего возвращения на свои суда.

Для съемки с якоря делаются сигналы «приготовиться к походу в таком-то часу», «иметь такой-то ход» и проч.

§ 5. Быть на положении пятом (ПОЛ. 5). От судов в этом положении боевой готовности не требуется. Увольнение на берег как в мирное время, согласно с приказом № 398 за 1914 г.

§ 6. Если нет позывных, то сигнал о положении касается следующих частей флота:

дивизия линейных кораблей,

бригада крейсеров,

минная бригада,

бригада подводных лодок,

охрана рейдов (кроме лин. кор. «Г[еоргий] Победоносец»),

госпитальные суда «Император Петр Великий» и «Колхида»,

тралящая партия,

авиация,

«Черномор», «Водолей» и др. мореходные буксирные портовые пароходы.

[…]

Верно:

Флаг-капитан Оперативной части штаба Командующего Черноморским флотом капитан I ранга КЕТЛИНСКИЙ

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 846. Л. 50-66.

Командующий флотом Черного моря адмирал А.А. Эбергард — министру иностранных дел С.Д. Сазонову от 17 (30) августа 1914 г., № 393

Милостивый государь Сергей Дмитриевич,

Позволяю себе беспокоить Ваше Высокопревосходительство по следующему серьезному поводу

В декабре минувшего года я предугадывал возможность присоединения к турецкому флоту германских крейсеров «Гебен» и «Бреслау». Факт появления этих крейсеров в составе турецкого флота был мною заблаговременно учтен в плане операций как один из элементов обстановки, в которой вверенному мне флоту придется действовать.

По-видимому, мои соображения не разделялись нашими союзниками, не принявшими мер против усиления нашего естественного противника на Черном море. Когда вопрос о «Гебене» и «Бреслау» выяснился окончательно, флотами союзников наших были сделаны минимальные и запоздалые попытки помешать проходу их в Дарданеллы, следствием чего явилось почти беспрепятственное присоединение их к турецкому флоту.

Имея такой пример в недалеком прошлом и допуская возможность прохода части австрийского флота в Черное море, в настоящее время я полагал бы необходимым самым определенным образом поставить в известность Францию и Англию, что появление в проливах австрийских судов лишит наш флот возможности оспаривать господство на море.

Это обстоятельство изменит стратегическую обстановку в пользу наших противников, кто бы они ни были, в смысле свободы для них перевозки морем войск, припасов и снабжения, лишив нас этих преимуществ.

Считаю также необходимым отметить, что в связи с указанными изменениями положения на Черноморском театре последует и изменение к худшему на Главном театре, так как потеря содействия армиям со стороны флота потребует сосредоточения большого числа корпусов на границах Турции и Румынии, что может быть сделано только за счет ослабления главных наших сил.

Поведение Турции в вопросе с немецкими крейсерами не оставляет сомнения в том, что для наших врагов проливы всегда открыты.

Прошу Ваше Высокопревосходительство принять уверение в моем совершенном почтении и искренней преданности.

Адмирал Эбергард

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 380. Л. 1.

Министр иностранных дел С.Д. Сазонов — командующему флотом Черного моря адмиралу А.А. Эбергарду от 25 августа (7 сентября) 1914 г., № 601

Милостивый государь Андрей Августович,

В ответ на письмо Вашего Превосходительства от 17 августа с.г. за № 393 имею честь уведомить, что я в свое время уже обратил внимание Великобританского и Французского правительств на серьезные последствия, которые могло бы иметь присоединении к Турецкому флоту частей Германского и Австрийского флотов, на что я тогда же получил уверение, что флотами обеих этих держав приняты меры к воспрепятствованию сего.

Тем не менее по получению означенного письма Вашего Превосходительства я счел своим долгом вновь настоять перед союзными правительствами на необходимости ни в коем случае не допустить присоединения к Турецкому флоту Австро-Венгерских военных судов. Об ответе Французского и Английского кабинетов не премину сообщить Вашему Превосходительству по телеграфу.

Примите, милостивый государь, уверения в совершенном моем почтении и таковой же преданности.

Сазонов

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 380. Л. 2.

Начальник адмирал-штаба адмирал Г. фон Поль — статс-секретарю по иностранным делам Г. фон Ягову, от 12 сентября 1914 г., Люксембург

Maschinenschrift (Abschrift) В 93

Seine Majestät der Kaiser haben Allerhochst sich mir gegenuber dahin ausgesprochen, daß mil alien Mitteln versucht werden muß, die Turkei zur Eroffnung des Krieges gegen Rußland zu veranlassen, und daß dazu die Mittelmeerdivision im Verein mit der türkischen Flotte so bald als angangig eine energische Aktion gegen Rußland einleitet.

Das Ziel der Operationen der Mittelmeerdivision muß in erster Linie die Schadigung der russischen Flotte und die Erkampfung und Behauptung der Seeherrschaft im Schwarzen Meer sein. Die Seeherrschaft ist die Vorbedingung fur alle Operationen der türkischen Armee gegen Rußland, mogen sie sich gegen Batum oder gegen Odessa richten. Der Zeitpunkt des Beginns der Operationen ist abhangig von der Herstellung der Gefechtsbereitschaft der türkischen Flotte und von der Herstellung der vollen Kampfbereitschaft der Dardanellenbefestigungen, um Konstantinopel gegen feindlichen Uberfall aus dem Marmarameer zu sichern und dadurch die erforderliche Ruckendeckung für die Flottenoperation zu haben. Die Wahl des richtigen Zeitpunkts muß Konteradmiral Souchon uberlassen werden, da nur er beurteilen kann, wann die genannten Vorbedingungen erfullt sind.

Ich bitte daher, folgendes Telegramm an den Herrn Botschafter in Konstantinopel fur Konteradmiral Souchon richten zu wollen:

„Seine Majestät der Kaiser wunschen energisches Vorgehen im Schwarzen Meer, sobald Sie sich stark genug dazu fuhlen und Verteidigungsfähigkeit der Dardanellen gegen Forcierung gesichert ist. Operationsziel ist Unschadlichmachen der russischen Schwarzen-Meer-Flotte und dadurch Erkampfung und Behauptung der Seeherrschaft im Schwarzen Meer als Vorbedingung fur die Operationen der türkischen Armee, die auf dem Seewege angesetzt werden mussen. Weiterhin ist Schadigung der vor den Dardanellen stehenden feindlichen Streitkrafte durch Torpedobootsangriffe anzustreben.

Admiral"

dez. v. Pohl

* * *

Машинопись (копия)

Его Величество Император сказал мне, что необходимо всеми средствами стараться подвигнуть Турцию к войне против России и что для этого Средиземноморская дивизия во взаимодействии с турецким флотом как можно скорее должна провести энергичную акцию против России.

Цель операций Средиземноморской дивизии должна в первую очередь заключаться в нанесении ущерба русскому флоту, захвате и удержании господства на Черном море. Господство на море является предпосылкой для всех операции турецкой армии против России, независимо от того, куда они будут направлены — против Батума или против Одессы. Время начала операции зависит от достижения боеготовности турецкого флота и приведения в полную боевую готовность укреплений в Дарданеллах для обеспечения Константинополя от вражеского нападения со стороны Мраморного моря и, таким образом, успешного прикрытия тыла для операций флота. Выбор правильного момента должен быть предоставлен контр-адмиралу Сушону, поскольку только он может судить о том, когда названные предварительные условия будут выполнены.

В связи с этим я обращаюсь с просьбой направить господину послу в Константинополе для контр-адмирала Сушона телеграмму следующего содержания:

«Его Величество Император желает энергичных действий на Черном море, как только Вы будете чувствовать себя достаточно крепко и будет достигнута обороноспособность Дарданелл против форсирования. Целью операции является обезвреживание русского Черноморского флота и тем самым захват и удержание господства на Черном море как предпосылка для операций турецкой армии, которые должны проводиться морским путем. В дальнейшем следует стремиться к нанесению ущерба вражескому флоту, стоящему перед Дарданеллами, путем проведения атак миноносцами.

Адмирал», фон Поль

Die deutsche Seekriegsleitung im Ersten Weltkrieg. Dokumentation. Vierter Band. Bearbeiter von G. Grainer. Koblenz: Bundesarchiv, 2004. S. 22. (Перевод С.А. Липатова.)

Сводка сведений о Турции разведывательного отделения управления генерал-квартирмейстера штаба VII армии от 3 (16) сентября 1914 г., г. Одесса

Подготовка к войне

Мобилизация. Мобилизация в Турции закончена, призваны все от 18 до 45-летнего возраста. Однако, ввиду крайнего недостатка денег, призванных на службу, даже нехристиан, освобождают за известный выкуп. По слухам, этим путем будто бы собрано до 7 миллионов лир, что, вероятно, сильно преувеличено.

Реквизиции. На иностранных пароходах реквизируются все грузы, ненужное продается. В стране, кроме лошадей, повозок и зерна, реквизируются шерстяные и хлопчатобумажные ткани. Расплачиваются квитанциями с уплатой, по слухам, через два года. Результаты реквизиций неудовлетворительны; причина — общее обнищание страны.

Фортификационные работы. Проливы минированы. Работы по укреплению их идут с полным напряжением. Особое внимание обращается на укрепления, ближайшие к Черному морю.

Босфор спешно укрепляется, возводятся три новых батареи (по семь орудий каждая) и усиливаются старые. Для обеспечения батарей с суши устраиваются проволочные заграждения. На мысе Телли установлено три новых судовых орудия среднего калибра. В Килии возведены полевые укрепления и батареи. На берегах Босфора ставят орудия мелких калибров, по-видимому, для воспрепятствования прорыву миноносцев.

По слухам, в Дарданеллах также строятся новые укрепления.

Фронт Адрианополь — Киркилиссе — Мидия приводится в оборонительное состояние. Усиливаются укрепления Чаталджи.

Работами везде руководят немцы.

Флот. На «Гебене», кроме котлов, повреждена кормовая башня. Котлы наспех исправлены, однако давление пара понижено и в настоящее время скорость хода «Гебена» не более 22 узлов. Башню, по мнению специалистов, исправить невозможно за неимением необходимых механизмов. Повреждения «Бреслау» менее значительны. Скорость хода его также 22 узла.

Опасаясь минирования Босфора с нашей стороны, немцы настойчиво требуют выхода турецкой эскадры в Черное море, под предлогом практических занятий.

Сосредоточение войск. Приступлено к сосредоточению войск. Войска направляются главным образом в Трапезунд (морем), Адрианополь и Галлиполи.

Для усиления гарнизонов, обороняющих проливы, отправлено 38 000 в район Дарданелл и несколько тысяч к выходу из Босфора в Черное море. Есть сведения о сосредоточении турецких войск к болгарской границе.

По словам очевидца, на кавказскую границу из Алеппо ежедневно отправляется до 6000 человек. Отправка наблюдалась в течение 10 дней (с 23-го августа).

Состояние мобилизованных войск. В войсках, сосредоточенных в районе Адрианополя, ощущается сильный недостаток продовольствия, галеты выдаются по одной на человека в день. Из-за недостатка в съестных припасах многие запасные по прибытии в части были распущены по домам с приказанием явиться с пятидневным запасом продовольствия. Обмундирования также не хватает.

В общем, турецкие войска производят жалкое впечатление. В офицерах большой недостаток. Настроение войск угнетенное, и они совершенно не способны к походу.

Снабжение турецких войск боевыми припасами идет главным образом из Германии (через Румынию и Болгарию). Почти ежедневно прибывает по несколько вагонов с орудиями, снарядами и минами. Оттуда же доставляется и золото.

Настроение правительства

Влияние немцев в Турции велико; в их руках не только армия и флот, но и почта, телеграф и цензура. Главнокомандующим всеми вооруженными силами Турции назначен Сандерс. На батареях Босфора командный состав и наводчики — немцы. В войсках, отправляемых на кавказскую границу, среди командного состава также много немцев.

Отношение правительственных кругов к русским враждебно. Два русских офицера, находившихся в Турции, даже были арестованы и отправлены в Архипелаг. К иностранным судам предъявлено требование при входе в проливы снимать радиостанции.

Однако, несмотря на все настояния Германии, требующей активного наступления Турции, таковое большинством членов турецкого совета министров признается пока невозможным ввиду полной неготовности к войне; один лишь Энвер-паша стоит за объявление войны России.

Настроение армии, населения и печати

Турецкое общество стоит за соблюдение нейтралитета, причем указывается, что безумная политика Энвер-паши может привести к уничтожению Турецкой империи.

Войска, народ и печать против войны.

Заключение

В общем Турция, сознавая полную свою неготовность к войне, колеблется, не решаясь, несмотря на все старания Германии, объявить войну России.

Генерал-Квартирмейстер Штаба Армии Генерал-Майор (подпись)

Начальник отделения Полковник (подпись)

РГВИА. Ф. 2100. Оп. 1. Д. 504. Л. 20-21 об.

Из дневника контр-адмирала А. фон Хопмана, представителя германского имперского управления по морским делам в верховном командовании

Mittwoch, den 28. Oktober 1914

[…] Zenker erzahlt, daß gestern 11 1/2 h N Hauptmann v. Cochenhausen vom Generalstab mit Telegramm des Militarattaches Konstantinopel gekommen sei, in dem dieser mitteilt, Souchon sei mit gesamter türkischer Flotte ausgelaufen unter der Firma von Manovern, aber mit der Anweisung, auf einen ihm zugehenden Befehl Fnvers russische Flotte oder Hafen anzugreifen. Militärattache nimmt an, […] da in Konstantinopel noch einflußreiche Kreise gegen den Krieg seien, Souchon Befehl zum Losschlagen nicht erhalten werde. Er empfiehlt deshalb unserer obersten Heeresleitung, fur Souchon Befehl zu erwirken, daß er unter alien Umstanden losschlagen und damit den Kriegszustand Rußland-Turkei herbeifuhren solle. Pohl hat, wie Zenker erzahlt, zuerst die Absicht gehabt, sofort an Souchon in diesem Sinne auf seine Veranrwortung zu telegraphieren, hat aber dann auf Zenkers Rat noch Rucksprache mit Jagow genommen. Dieser hat dringend abgeraten mit der Begründung, daß es die Turkei sehr ubelnehmen konne, wenn wir gewissermaßen uber ihren Kopf hinweg fur sie den Krieg an Rußland erklarten. Wir gaben ihr damit die Moglichkeit zu erklaren, sie selber habe den Krieg und die Eroffnung der Feindseligkeiten nicht gewollt und auch nicht angeordnet, sondern sei von Deutschland dupiert worden. […] Augenblicklich seien wir der Turkei noch ziemlich sicher. Ihre Neutralist sei bisher der Hauptgrund dafur gewesen, daß Rumanien nicht an die Seite Rußlands getreten sei. Die Eroffnung der Feindseligkeiten mit Rußland konne das andern, besonders wenn wir nicht bald durchschlagende Erfolge erzielten. Ahnlich sei es mit Bulgarien. Schließlich — das ist nach meiner Ansicht das Bezeichnendste — sei es fraglich, ob es noch richtig sei, uns mit den Türken zu sehr zu lüeren. Krache Osterreich zusammen, dann konnten wir vielleicht unter Aufgabe von Osterreich und der Turkei zu einem gunstigen Separatfrieden und gutem Verhaltnis mit Rußland gelangen.

Admiral v. Pohl hat nicht telegraphiert, vielmehr heute vormittag die Entscheidung S.M. eingeholt, der befohlen hat, es sollten keine weiteren Anweisungen an Souchon ergehen. Man mtisse die Entscheidung über Krieg und Frieden den Turken selbst uberlassen, unser Einverstandnis mit den beabsichtigten Operationen hatten wir ja schon gegeben. […]

Среда, 28 октября 1914 г.

[…] Ценкер рассказывает, что вчера в 11.30 вечера капитан фон Кохенхаузен из генерального штаба прибыл с телеграммой военного атташе в Константинополе, в которой тот сообщает, что Сушон вышел в море со всем турецким флотом под предлогом маневров, но с указанием, по поступившему ему приказу Энвера, атаковать русский флот или порты. Военный атташе предполагает, что […] поскольку в Константинополе влиятельные круги еще выступают против войны, Сушон не получит приказа о нанесении удара. Поэтому он рекомендует нашему верховному командованию заготовить приказ для Сушона, чтобы тот в любых обстоятельствах нанес удар и этим способствовал началу войны между Россией и Турцией.

Как рассказывает Ценкер, Поль сначала намеревался немедленно под свою ответственность направить Сушону телеграмму такого содержания, но потом по совету Ценкера решил заручиться согласием Ягова. Тот сразу отсоветовал это делать на том основании, что Турция может очень плохо воспринять то, что мы в определенной мере вместо нее объявим войну России. Нам следовало бы предоставить ей самой возможность заявить, что она сама не желает войны и начала враждебных действий и что она действует не по приказу Германии. […] В данный момент мы еще абсолютно уверены в Турции. Ее нейтралитет будет главным залогом того, что румыны не смогут выступить на стороне России. Начало военных действий против России могло бы это изменить. Особенно если мы не добьемся вскоре решительных успехов. То же с Болгарией. И, наконец, что, по моему мнению, является наиболее характерным, сомнительно, будет ли правильным для нас вступать в слишком тесный союз с Турцией. Если развалится Австрия, тогда, быть может, нам удастся, сдав Австрию и Турцию, добиться выгодного сепаратного мира с Россией на хороших условиях.

Адмирал фон Поль телеграмму не направлял, более того, сегодня утром получил решение статс-секретаря по морским делам, который приказал не направлять Сушону дальнейших указаний. Необходимо предоставить решение о войне и мире самой Турции. Наше согласие на планируемые операции мы и так уже дали. […]

Нортапп A. Das ereignisreiche Leben eines «Wihelminers». Tagebucher, Briefe, Aufzeichnungen 1901 bis 1920 / Herausgegeben von M. Epkenhans. München: R. Oldenbourg Verlag, 2004. S. 478, 479. (Перевод С.А. Липатова.)

Комендант Севастопольской крепости генерал-лейтенант А.Н. Ананьин — командующему VII армией генералу от артиллерии В.Н. Никитину, от 16 (29) октября 1914 г., № 1001

Секретно РАПОРТ

Доношу, что Немецко-Турецкий флот 16-го сего октября в 6 час. 35 мин. утра, пользуясь густым туманом, подошел к крепости и начал бомбардировку примерно с одиннадцати верст. Береговые батареи молодецки отразили атаку и заставили неприятельский флот уйти. Бомбардировка продолжалась всего лишь 25 минут.

Один из неприятельских снарядов попал в батарею № 16 «Генерала Хрулева». Убито 6 нижних чинов, умер от ран один, ранено одиннадцать, из них двое остались в строю, и одно 10-дюймовое орудие демонтировано. Вследствие разрыва неприятельского снаряда на батарее произошел пожар в погребах, который грозил всей батарее, но геройскими усилиями крепостной артиллерии Штабс-Капитана Мироновича и 17 нижних чинов был локализован.

Штабс-Капитана МИРОНОВИЧА представляю к ордену Св. Георгия 4-й степени, а молодцов нижних чинов наградил Георгиевскими крестами 4-й степени. Командира батареи Капитана КУНЦЕВИЧА представляю к награждению орденом Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом.

В городе серьезных разрушений нет, а в здании Морского госпиталя убито два и ранено восемь матросов.

Генерал-лейтенант Ананьин

Начальник Штаба

Полковник Муратов

Резолюция адмирала А.А. Эбергарда от 27 октября (9 ноября) 1914 г.: «Коменданту Севастопольской крепости дать объяснение, что означает этот рапорт; а также представить мне срочно, с какого расстояния форты открыли огонь по крейсеру «Гебен» и прошел ли этот корабль по нашему минному заграждению»[58].

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 376. Л. 217.

Приказ

по Севастопольским крепостным минным ротам от 18 (31) октября 1914 г., № 96

Секретно

I.

Назначаю Начальниками минных заграждений Севастопольской крепости:

1) Начальником минного заграждения, обслуживаемого минной станцией № 1 […] Подполковник Зиновьев

2) Начальником минного заграждения, обслуживаемого минными станциями №№ 2 и 3 […] Капитан Тяпкин

3) Начальником минного заграждения, обслуживаемого минной станцией № 4 […] Капитан Нефимонов.

Начальники минных заграждений в отношении подведомственных им минных станций пользуются правами командира неотдельного батальона.

Начальники минных заграждений подчиняются непосредственно мне.

Начальники минных заграждений следят за полною исправностью вверенного им минного заграждения, поверяют правильность несения службы на своих минных станциях.

О всех неисправностях доносят мне, принимая все зависящие меры к устранению неисправностей.

II.

Начальники минных станций подчиняются непосредственно Начальникам минных заграждений и исполняют все их приказания (за исключением приказания о вводе и выводе боевых батарей).

Начальник минной обороны крепости Севастополь Подполковник Широгорский

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 376. Л. 193.

Начальник 12-й бригады государственного ополчения генерал-лейтенант Н.К. Крушевский — командующему Черноморским флотом адмиралу А.А. Эбергаргду, от 19 октября (1 ноября) 1914 г., № 73, г. Феодосия

Секретно

Командующему Черноморским Флотом

РАПОРТ

Утром 16 октября в Феодосийскую бухту вошел турецкий трехтрубный крейсер; произведя целый ряд маневров, имевших, по-видимому, целью или исследование бухты, или минирование ея, крейсер выслал моторную лодку под белым флагом, доставившую в порт в запечатанном конверте записку на английском языке с предупреждением о бомбардировке города. Около 9 часов утра Начальник порта, принявший означенную записку, передал мне в копиях как этот документ, переведенный на русский язык, так и телеграмму Начальника Штаба Черноморского флота о том, что война с Турцией началась, причем Начальник порта просил распоряжений, как поступать в дальнейшем.

Известие о предстоящей бомбардировке быстро разнеслось по городу и произвело среди населения его сильную панику. Все должностные лица разных правительственных учреждений бросились ко мне за получением определенных указаний, что и как делать. В 9 часов 28 минут начался обстрел города и железнодорожной станции Сарыголь, который продолжался до 10 часов 25 минут утра. Видя большую растерянность среди должностных лиц разных ведомств и желая согласовать действия гражданских учреждений с действиями воинских частей гарнизона, я приступил к отдаче распоряжений не только по войскам гарнизона, но и по гражданскому управлению как старший среди должностных лиц.

Все мои распоряжения всеми должностными лицами немедленно исполнялись.

До бомбардировки Отделение Государственного Банка, имевшее в своих кладовых денег и документов на 30 000 000 рублей, выехало с экстренным поездом на станцию Владиславовку для дальнейшего следования на станцию Джанкой. После бомбардировки были сделаны на случай повторения ея следующие распоряжения:

1) Начальнику станции Сарыголь и Феодосия предложено — а) приготовить два поезда, один — в шесть вагонов для перевозки казенных кредитных учреждений и другой — в десять вагонов для отправки учебных заведений и служебного персонала правительственных учреждений и б) держать на станции Сарыголь под парами часть паровозов.

2) Начальнику военных сообщений и Начальнику Южных железных дорог послана телеграфно просьба выслать два полных товарных поезда для вывозки грузов, находящихся в порту и провиантском магазине.

3) Феодосийскому Полицмейстеру было предложено задержать всех турецко-подданных и арестовать их; объявить всем казенным и кредитным учреждениям, чтобы деньги и ценные документы были уложены и по первому неприятельскому выстрелу доставлены на вокзал, где всегда будет в готовности поезд; объявить жителям, что кто из них не желает оставаться в городе во время возможного вторичного обстрела, может отправиться на станцию Владиславовку, где будут заготовлены поезда.

Ввиду оставления города частью жителей и возможных грабежей, мною было сделано распоряжение об усиленном патрулировании и охране имущества как правительственных, так и частных учреждений. Одновременно с сим я со своим Штабом на автомобиле проверил расположение всех частей гарнизона на указанных им сборных пунктах и позициях. Этими мерами было достигнуто быстрое успокоение жителей и полный порядок на улицах города. Приехавший в тот же день, около 4 часов дня, Таврический Губернатор при личном свидании со мною осведомившись о сделанных мною распоряжениях, согласился с принятыми мною мерами и приказал Феодосийскому Полицмейстеру исполнять в точности мои указания.

Засим, не получая, с одной стороны, подтверждения об объявлении войны с Турцией от Вашего Высокопревосходительства и Главного Начальника Округа, а равно каких-либо предупреждений или указаний, с другой же, имея с наблюдательных постов донесения о появлении судов вблизи Феодосии, аэроплана и в ночное время о подозрительной сигнализации с береговых высот и, наконец, о канонаде в направлении к Ялте, — я принял дальнейшие меры к охранению вверенного мне района и города. Выпущено было объявление, прилагаемое при сем, с призывом жителей к спокойствию и возвращению к прежним занятиям. На случай вторичной бомбардировки города мною 17-го октября, ввиду огромной опасности от взрыва спирта в герметических цистернах казенного склада, вмещающих свыше 23 000 ведер спирта, сделано распоряжение о выпуске такового в городскую канализацию, так как, по сообщению заведующего складом, на выпуск спирта требуется времени до 18-ти часов.

18-го сего октября в 7 часов 30 минут утра мною была получена телеграмма от Главного Начальника Округа за № 384-м. Немедленно по получении ея я осведомил Губернатора и все гражданские учреждения, что гражданское Управление в городе Феодосии остается в подчинении Губернатору и что по всем вопросам этого управления или надлежит обращаться к Начальнику губернии и к своему непосредственному Начальству. Одновременно сообщил заведывающему казенным винным складом, что дальнейший выпуск в канализационные трубы спирта может быть произведен лишь с разрешения его непосредственного начальства. Кроме того, в виду вероятности, что крейсер разбросал на рейде мины, воспретил выход пароходов из порта, но команды распускать не позволил; о задержании судов дважды телеграфировал в Штаб Черноморского флота.

Докладывая о сделанных мною распоряжениях, позволяю себе вновь повторить, что никто из гражданских чинов, требуя от меня определенных решений, не интересовался моими полномочиями, что является несомненным доказательством сильнейшей растерянности среди них, а, следовательно, и крайней необходимости в немедленном принятии с моей стороны к ограждению порядка самых решительных мер.

В виду всего вышеизложенного, прошу ходатайства Вашего Высокопревосходительства о признании правильными всех указанных выше распоряжений и принятии всех убытков за счет казны.

Испрашиваю указания, на кого будет возложено согласование действий военных и гражданских властей и меры к вывозу чинов правительственных учреждений, денег и ценных документов на случай появления судов в Феодосийском заливе и паники среди населения.

Генерал-лейтенант Крушевский

Начальник Штаба полковник Князь Волынский

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 376. Л. 195-197.

Начальник 39-й бригады государственного ополчения генерал-майор Соколовский — начальнику Кубанско-Черноморского отряда Кавказской армии генерал-лейтенанту М.П. Бабычу,

от 20 октября (2 ноября) 1914 г., № 963, г. Новороссийск

Секретно

Начальнику Черноморского отряда

Рапорт

16-го октября с.г. в 9 час. утра я получил по телефону уведомление от Черноморского Губернатора, что война с Турцией началась и что замеченные в море под русским флагом четырехтрубный крейсер (без марсов) и миноносец вошли на Новороссийский рейд и предъявили начальству порта объявление на французском, немецком, английском и турецком языках о том, что через четыре часа приступят к бомбардировке правительственных железнодорожных] сооружений, баков с горючими маслами, элеватора, радиотелеграф [ной] станции, казарм и судов в порту; это решение было предъявлено в 7 — 7^1/2 час. утра. Вскоре неприятельские суда подняли турецкий флаг.

Я тотчас же начал отдавать спешные приказания по телефону, конными и вестовыми, но оказалось, что многие из начальствующих лиц направились в свои части по служебным делам и нельзя было им тотчас вручить приказания.

Прибыв в казармы на Стандарт с Начальником Штаба Полковником Саламановым, я собрал по тревоге людей, приказал разобрать патроны, седлать коней и нагружать патронные повозки. Изготовившуюся 4 роту 229 друж[ины] я направил к зданию таможни в порту; от 7 сотни приказал немедленно выслать разъезды: один в направлении на Кабардинку и два в направлении на Мысхако и Широкую балку, каждый по 7 человек; остальной сотне приказал отойти к железнодорожному полотну в районе вокзала.

Создавшаяся столь неожиданно обстановка представлялась мне в следующем виде:

1) предстоит исключительно бомбардировка, по крайней мере, в районе города Новороссийска и его порта;

2) под прикрытием бомбардировки, — с которой бороться нет никаких средств, так как 6 орудий, доставленные накануне в разобранном виде, были еще совершенно не подготовлены к производству выстрела, — неприятель мог подвести прочие суда эскадры к какому-либо пункту побережья, в ближайших окрестностях города, сделать высадку с целью отрезать его от железной дороги и Неберджайского перевала и овладеть им как богатым центром, изобилующим запасами зерна, угля и нефти, а также и денежными наличностями банков и казенных учреждений.

Значит, по моим соображениям, частям гарнизона предстояло выдержать артиллерийскую канонаду и стремиться к тому, чтобы сохранить свои силы, не разбрасываться, оставаться в руках начальников, чтобы в нужный момент отразить и сломить неожиданные нападения противника при высадке его в самом порту или вне оного.

Исходя из вышеизложенных соображений, я решил стянуть в центральном месте района порта, при Таможне, 4-ую роту 229 Донской Дружины и 3 роту 582 Куб[анской] Дружины под общей командой Полковника Селиванова, командира 229 Дружины. Эти роты должны были воспрепятствовать неприятельским судам хозяйничать в порту, если бы они вздумали совершить там высадку.

Не рассчитывая на скорую поддержку со стороны общего резерва, расположенного в отдаленной Н. Баканской станице, и желая иметь что-либо сильное в руках в месте, имеющем в тактическом отношении наибольшее значение, а именно в северной окраине города, при исходе железной дороги и шоссе на Неберджайский перевал, а также признавая, что роты, выдвинутые далеко вперед по берегам бухты, — 1 рота с половиной 2 роты 229 Др[ужины] в 5^1/2 верстах от центра бухты и 4 рота 582 Др[ужины] в 3-х верстах — находясь в непосредственной близости к неприятельским судам, могут понести лишь напрасный урон, потерять связь с отрядом и обессилить его и без того малый состав, — я приказал: по телефону, 4 роте 582 Др[ужины] прибыть из завода «Цепь» к вокзалу, что и было исполнено незадолго до открытия канонады, и такое же приказание с конным посыльным было мною отправлено в 1 роту и 1/2 роты 2 роты 229 Др[ужины] (другая 1/2 рота 2 роты в Абрау-Дюрсо), расположенные на Суджукской косе, с приказанием оставить взвод в прикрытие к орудиям. Такое же приказание получила и часть местной команды, свободная от караулов. Местная команда под начальством прапорщика Толмачева прибыла к вокзалу уже в разгар бомбардировки, сохранив полный порядок и стройность, что я тогда же и отметил; по пути у них двое оказались контуженными.

1 рота и 1/2 роты 2 роты 229 Др[ужины] за дальностью расстояния исполнить моего приказания не могли, получив его поздно. Никто из чинов этих рот не обратил должного внимания на стоящие в бухте неприятельские военные суда в весьма от них близком расстоянии, причем миноносец появился в бухте с 7 час. утра. Вследствие такой оплошности части эти были застигнуты врасплох, когда с неприятельских судов начали почти в упор расстреливать деревянные бараки, в которых расположились ратники, собиравшиеся спокойно пообедать. Произошло замешательство. Командир 1 роты Прапорщик Чурилин приказал разбирать патроны, и в это время упавшим снарядом были ранены двое ниж[них] чинов тяжело и один контужен. Тогда Прапорщик Чурилин начал строить роту под сильнейшим огнем, но, сообразив, что это рискованно, скомандовал «разбегайся», не будучи в состоянии указать места и направления вследствие растерянности и незнания уставных команд (и неумения ими пользоваться). Сводная рота разбежалась по ближайшим кустам, а засим прапорщик Чурилин, взяв направление на вокзал, который был уже закрыт огнем баков и клубами дыма, несколько уклонился в сторону, сбился с пути и прибыл в ст[аницу] Владимирскую и оттуда вечером подошел к городу.

Последние свои приказания я отдавал на вокзале, пользуясь телеграфом и телефоном. В 10^1/2 час. прибыла к вокзалу 4 рота 582 Др[ужины] под командой Войскового Старшины Журановского.

Ровно в 11 ч. 10 м. началась канонада, которая вскоре приняла направление в сторону вокзала, причем снаряды начали ударять в многочисленные нефтяные баки, расположенные в непосредственной близости от жел[езной] дороги в районе вокзала, поднимая колоссальный пожар; снаряды, перелетая вокзал, отбили угол дома канцелярии жандармского железнодорожного] управления.

В предвидении всевозможных неожиданностей со стороны намерений столь дерзкого противника, который по окончании бомбардировки или под прикрытием ее может предпринять новые враждебные действия, я решил вызвать свой резерв — 233 Донск[ую] дружину, расположенную с Н. Баканской ст[анице], телеграммой, требуя прибытия ее по железной дороге. Вскоре оставаться на вокзале становилось бесполезным, т.к. все распоряжения были мною уже сделаны, и, не желая вызывать напрасные потери, я приказал своему резерву отойти несколько в сторону, вдоль бокового железнодорожного] пути, в расстоянии менее версты от вокзала; вместе со своим штабом я последовал за резервом. Затем я приказал подвести резерв к главному железнодорожному пути с целью перехватить резерв из Баканской, и здесь мы провели все последующее время, в расстоянии не более 1/2 версты от вокзала, который уже исчезал в море огня и дыма окружавших пожарищ.

Бомбардировка продолжалась 2^1/2 часа и окончилась около 2-х часов дня. Наступило затишье, и я хотел приказать вернуться в город, но как раз в это время прибыло донесение, что неприятельские суда, приблизившись к берегу у Широкой балки (это, считая по берегу, от Суджукской косы 8 верст), спустили лодки и начинают высадку войск на берег. За первым донесением последовали второе и третье в том же роде, причем 1-ое было передано со слов рыбаков, 2-ое от погранич[ной] стражи и 3-е от казаков. Тогда я приказал командиру сотни Подъесаулу Крыжановскому повести ее в направлении Широкой балки с задачей сделать разведку и в случае обнаружения противника сейчас же донести мне и принять меры к отражению противника, пока остальные части отряда не подойдут.

Узнав о том, что неприятельские] суда уже покинули бухту, я приказал Подполковнику Селиванову подвести имевшиеся в его распоряжении две роты к резерву, имея в виду наступать на Широкую балку.

Уже начало вечереть, когда прибыло донесение от сотни, что неприятельские два судна действительно подходили к берегу Широкой балки, спускали шлюпки, делали что-то вроде промеров и затем удалились в море. Получив это донесение, я приказал ротам идти к вокзалу, а затем и по казармам, установив дозорную службу.

Должен добавить, что службу боковой сторожевой заставы нес взвод местной команды под нач[альством] Прапорщика Толмачева, которому я также поручил сделать разведку в сторону Широкой балки и поддержать казаков.

С момента бомбардирования Воинский Начальник Подполковник Левашев находился при мне.

Считаю необходимым отметить, что подрывная команда сапер под начальством Прапорщика Тюльпанова, находясь на восточном берегу бухты, невдалеке от Старого Цементного завода, где хранится динамит команды, заняла укрытое место на берегу, и когда миноносец очутился не в далеком расстоянии, Прапор[щик] Тюльпанов и один из лучших стрелков — сапер с большой осторожностью, не открывая себя, выпустили по миноносцу двадцать редких выстрелов, вследствие которых на миноносце заметно было замешательство, и он отошел дальше в море.

Перевязочные пункты намечены были в городских больницах.

Общий резерв — 233 Дружина — прибыла около 9 час. вечера.

[…]

Начальник Новороссийского отряда Генерал Майор Соколовский

Начальник Штаба Полковник Саламанов

РГВИА. Ф. 2100. Оп. 1. Д. 767. Л. 44-51 об.

Командир Средиземноморской дивизии контр-адмирал В. Сушон — кайзеру Вильгельму II, от 3 ноября 1914 г., Халки

Maschinenschrift (Abschrift) 249. Ganz geheim!

Eurer Kaiserlichen und Koniglichen Majestät melde ich tiber die Eroffnung der Feindseligkeiten der Turkei gegen Rußland alleruntertanigst.

Aus langwierigen mundlichen Verhandlungen mit den Ministern des Krieges und der Marine und dem Großwesir hatte ich die Uberzeugung gewonnen, daß die beiden Minister den baldigen Ausbruch des Krieges zwar wollten, niemals aber mit ihren Ansichten beim Gesamtministerium und am allerwenigsten beim Ministerpräsidenten, dem angstlichen Großwesir, durchdringen wurden.

Es gab fur mich deshalb keine andere Möglichkeit, den Ausbruch des Krieges herbeizufuhren, als im Vertrauen auf Enver Paschas Stern, sein politisches Gewicht, seine Verantwortungsfreudigkeit und seine Ehrenhaftigkeit ohne oder gegen den Befehl des Gesamtministeriums vorzugehen. Enver hatte sich unter vier Augen damit einverstanden erklart, daß ich mit der Flotte auslief und die Feindseligkeiten beginne; er hatte sich dafur verburgt, daß mir der Bosporus zur Ruckkehr offengehalten wurde; schlimmsten Falles konne er in die Lage gedrangt werden, mein Vorgehen hinterher als Eigenmachtigkeit des deutschen Admirals bezeichnen zu mussen, das wurde aber keine weiteren Folgen haben.

So entschloß ich mich zu einem moglichst kraftvollen gleichzeitigen Angriff des Feindes an moglichst vielen Stellen. Mit dem nachfolgenden Operationsbefehl ließ ich die Schiffe am 27. Oktober abends vor dem Bosporus los. Den vor dem Bosporus stationierten russischen Hilfskreuzer zog dabei die Flaggschiffgruppe in der Mondscheinnacht so weit nach Osten ab, dasB er von einem Vormarsch gegen die russische Kuste nichts melden konnte. Der Angriff erfolgte am 29. Oktober frtih morgens und gluckte uber Erwarten gut. […]

Wenn auch nicht vergessen werden darf, daß die ganze Unternehmung außerordentlich von Gluck und Wetter begunstigt gewesen ist — bei der Jammerlichkeit des türkischen Personals und Materials ist kaum auszudenken, was mit den türkischen Schiffen geschehen ware, wenn Schlechtwetter oder eine Gegenwirkung des Feindes eingesetzt hätte —, so ist der voile Erfolg zuruckzufuhren auf die vortreffliche Haltung und Berufsausbildung des deutschen Personals. Unter Anstrengungen, die an die Grenze dessen gehen, was ausbildende Offiziere und Mannschaften an Berufsfreudigkeit, Entsagung, eisemem Willen und Zahigkeit zu leisten vermogen, haben namentlich die auf den türkischen Schiffen kommandierten Deutschen in den eingetretenen Erfolgen den Lohn fur die schwere ernste Arbeit der letzten Monate empfangen. In Findigkeit und Schneid zur Uberwindung von Hindernissen ist an vielen Stellen ganz Hervorragendes geleistet worden.

Das türkische Personal hat fast ausnahmslos schmachvoll versagt. Der Marineminister unterstutzt mich zwar energisch in der Ausmerzung der feigsten und unfähigsten Elemente, ausreichende Besserung wird sich aber wahrend des Krieges nicht erreichen lassen. Dazu ist die Faulnis zu stark. Ich werde mir zu helfen suchen dadurch, daB ich zu Aktionen die türkischen Schiffe von Fall zu Fall mit noch mehr als bisher deutschem Personal besetze, ihnen namentlich Geschutzfuhrer und Maschinenpersonal gebe; andernfalls wurden die Schiffe wehrlos sein.

Als Bild der Verhaltnisse auf den türkischen Schiffen fuge ich ein paar Seiten des Kriegstagebuchs des Kleinen Kreuzers „Berk" alleruntertanigst bei. Ahnlich geht es auf alien türkischen Schiffen.

gez. Souchon

* * *

Машинопись (копия)

249. Совершенно секретно!

Ваше Императорское и Королевское Величество, всеподданнейше докладываю об открытии враждебных действий Турции против России. Из длительных устных переговоров с военным министром, морским министром и великим визирем я вынес впечатление, что оба министра, хотя и желают скорейшего начала войны, ни разу не высказывали своих намерений на совете министров и тем более премьер-министру — внушающему страх великому визирю.

Поэтому у меня не было иной возможности способствовать началу войны, кроме как довериться звезде Энвер-паши, его политическому весу, его ответственности, честолюбию и действовать без приказа совета министров или вопреки последнему. Энвер в беседе с глазу на глаз согласился с тем, что чтобы я вышел с флотом и начал враждебные действия. Он пообещал, что мне будет обеспечено возвращение в Босфор, в худшем случае он может вмешаться в ситуацию и выдать мои действия за самоуправство немецкого адмирала, что в дальнейшем не будет иметь никаких последствий.

Так я принял решение о как можно более мощной одновременной атаке противника в нескольких пунктах.

Я отдал боевой приказ о выходе кораблей из Босфора вечером 27 октября. Находившиеся у Босфора русский вспомогательный крейсер отошел так далеко на восток, что не мог сообщить о выходе флагманской группы в лунную ночь к русским берегам. Атака была проведена 29 октября утром и, вопреки ожиданиям, прошла хорошо. […]

Нельзя также забыть, что всей операции чрезвычайно способствовали удача и погода. При этом страшно подумать, что случилось бы с турецкими кораблями, учитывая жалкое состояние турецкого личного состава и материальной части, в плохую погоду или при сопротивлении противника. Полный успех можно отнести на образцовые действия и профессиональную подготовку немецкого личного состава, его профессионализм, железную волю и ожесточение. Командированные на турецкие корабли немцы были вознаграждены успехом за тяжелую работу последних месяцев.

Турецкий личный состав проявил себя без исключения полностью неспособным. Хотя морской министр энергично поддержал меня в удалении наиболее трусливого и бесполезного элемента, достаточного улучшения добиться не удалось. К тому же слишком велика леность. Я решил помочь себе тем, что время от времени направлял на турецкие корабли немецкого персонала еще больше, чем раньше, особенно артиллеристов и машинистов. В противном случае эти корабли были бы абсолютно беззащитными.

Чтобы показать условия на турецких кораблях, я всеподданнейше привожу пару страниц из журнала боевых действий малого крейсера «Берк». То же происходит на других турецких кораблях.

Сушон

Die deutsche Seekriegsleitung im Ersten Weltkrieg. Dokumentation. Vierter Band. S. 24, 25. (Перевод С.А. Липатова.)

Начальник Морского генерального штаба вице-адмирал А.И. Русин — главному командиру Севастопольского порта вице-адмиралу Н.С. Маньковскому,

от 22 октября (4 ноября) 1914 г., № 3037

Прошу передать Ненюкову, что Турецкое правительство сообщает о разрыве с Россией в следующем смысле — 14 и 15 октября русская эскадра следила за маневрами турецкого флота, мешая ему. Утром 16-го октября «Прут» и три истребителя в сопровождении угольщика быстро направились к Босфору с очевидной целью ставить мины. Когда следившие за путями турецкие суда приблизились, русские открыли огонь. «Произошло сражение, при чем были потоплены русские миноносец и истребитель. Турками спасены и доставлены в Константинополь три офицера и 72 нижних чина. Считая, что русские начали войну, турецкий флот дошел до Севастополя и бомбардировал его. Зайдя в Одессу, турецкие суда потопили один и повредили другой русский крейсер, потопили пароход Добровольного флота, повредили нефтехранилища и ушли, когда с берега по ним открыли огонь. В Новороссийске турецкие суда разрушили нефтяные склады, радиостанцию, элеватор.

Имея только краткие телеграммы Янушкевича и командира Севастопольского порта, Генмор не может выпустить официального сообщения, необходимого по мнению Министерства иностранных дел, о чем оно телеграфирует в Ставку.

№ 3037. Русин

Верно: За адъютанта Главного командира Севастопольского порта поручик Квашнин-Самарин

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 376. Л. 212.

Начальник Военно-морского управления при Верховном главнокомандующем контр-адмирал Д.В. Ненюков — начальнику Морского генерального штаба вице-адмиралу А.И. Русину,

от 23 октября (5 ноября) 1914 г., № 185

На номер 3037.

Наш флот до нападения турок на Одессу не встречал ни одного турецкого судна. Турецкое сообщение сплошной вымысел. Посылаю проект сообщения.

16-го октября в три часа утра два турецких миноносца вошли в Одесскую гавань, имея отличительные огни и русский флаг, и атаковали стоящие в гавани канонерские лодки «Кубанец» и «Донец». Первая мина попала в «Донец», который затонул. «Кубанец» открыл огонь, который заставил получавшие повреждения миноносцы покинуть гавань. Об обстоятельствах, сопровождавших атаку, производится расследование, потери «Донца» и «Кубанца» выясняются. Того же числа в шесть с половиною часов утра крейсер «Гебен» в тумане подошел к Севастополю, но был своевременно открыт и встречен огнем батарей. «Гебен» открыл огонь по рейду, на котором стоял Черноморский флот, но через четверть часа, получив повреждения от огня батарей, быстро удалился по направлению на Ост, где встретил транспорт «Прут», возвращающийся из Ялты в Севастополь. Транспорт пробовал уйти от неприятеля, но был настигнут и сильно обстрелян. Находившийся в море дозорный дивизион миноносцев, желая облегчить тяжелое положение «Прута», самоотверженно пошел в атаку на «Гебен», чем заставил его обратить огонь на себя. «Прут», получив сильное повреждение и будучи отрезан от берега, был затоплен командиром. Команда спаслась частью на шлюпках, частью на койках и поясах. Часть команды была подобрана турецкими миноносцами, сопровождавшими «Гебен». По имеемым сведениям, погибли священник, два офицера и двадцать шесть нижних чинов. На миноносце «Лейтенант Пущин» шесть убитых и семь раненых. Поведение команд было выше всяких похвал. «Прут» пошел ко дну с поднятыми стеньговыми флагами при громких криках «Ура» плававшей в воде команды. Наш флот вышел в море тотчас же по очистке фарватеров от неприятельских мин заграждения. Один из снарядов «Гебена» попал в госпиталь, при чем были убиты двое больных нижних чинов и тяжело ранены восемь. В крепости убито семь и ранено четырнадцать. Других потерь не было, и суда флота повреждений не получили.

Одновременно были обстреляны Феодосия крейсером «Бреслау» и Новороссийск крейсером «Гамидие». Номер 185. Ненюков

Верно: За адъютанта Главного командира Севастопольского порта поручик Квашнин-Самарин

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 376. Л. 213, 21 Зоб.

Посол в Турции М.Н. Гире — министру иностранных дел С.Д. Сазонову, от 31 октября (13 ноября) 1914 г.

16/29 октября в Константинополе разнесся слух о состоявшемся будто бы столкновении русского и турецкого флотов в Черном море. […]

Первое известие об этом я получил от драгомана Великого Везиря, спешно посланного ко мне последним для проверки сведения, которому он не желал верить. Я не был в состоянии сообщить ему что-либо по этому поводу, хотя и трудно было сомневаться в возможности столкновения, являвшегося лишь естественным результатом создавшегося политического положения. Вскоре за тем мой Английский товарищ сообщил мне полученную им телеграмму об обстреле турецкими миноносцами Одессы. […]

17 октября утром я телефонировал Великому Везирю, прося указать время, когда он мог бы принять меня. Принц Саид-Халим ответил мне, что, к сожалению, по нездоровью он принять меня не может. Тогда я послал ему официальную ноту, в которой вкратце изложил содержание полученной мной телеграммы[59]. В приложенном же к ноте частном письме, выражая сожаление по поводу необходимости покинуть Константинополь, не простившись с ним, я просил Великого Везиря выдать мне паспорта. […]

Великий Везирь просил меня приехать к нему в Еникей к 3 часам дня. Я застал у него Английского посла, присутствовавшего при большей части нашего разговора. Уведя меня затем в соседнюю комнату, Великий Везирь начал уверять меня в том, что ни он, ни правительство не желают войны. […]

Я возразил, что уже в течение трех месяцев указывал ему и Талаат-бею на опасность, угрожавшую Турции со стороны немцев, и что предупреждал их о том, что терпению России может и должен наступить конец. […]

Принц Саид-Халим выразил намерение телеграфировать Фахреддину, дабы он передал Императорскому Правительству глубокое сожаление о случившемся.

АВПРИ. Ф. 134. Оп. 473. Д. 45 — Сборник дипломатических документов. Переговоры от 19 Июля до 19 Октября 1914 года, предшествовавшие войне с Турциею. Пг: Гос. Типография, 1914. С. 58, 59.

Морской министр адмирал И.К. Григорович — начальнику Штаба верховного главнокомандующего генералу от инфантерии Н.Н. Янушкевичу, от […] ноября 1914 г., № 9526

Милостивый государь Николай Николаевич,

Возвратившись из Севастополя, где я производил расследование о действии Черноморского флота в первый день войны с Турцией, я спешу ответить Вашему Высокопревосходительству на письмо Ваше от 5 сего ноября.

Главной задачей Черноморскому флоту ставилось — не допустить неприятельского десанта на побережье Черного моря. Задача эта достигалась бы заблокированием Босфора. Не говоря уже о том, что такая блокада могла бы быть действительной только если бы наш флот мог пользоваться как базою портами Болгарии — единственно достаточно близкими к Босфору, что, по политическим обстоятельствам, было невозможно — нельзя не заметить, что попытка к осуществлению такой блокады неминуемо повлекла бы за собою немедленную войну с Турцией.

Между тем командующий Черноморским флотом имел вполне определенные указания, что начала войны с Турцией необходимо всячески избегать, пока не определится перевес франко-русских войск над австро-германскими, и что союзная нам Англия, имеющая большое число подданных магометан, особенно настаивает, чтобы война была начата Турцией, а не нами.

Оставалось искать случайной встречи с «Гебеном», чтобы напасть на него и уничтожить его при первой возможности.

Однако и эта возможность была исключена телеграммою Вашего Высокопревосходительства от 30 сентября: «Не ищите встречи с турецким флотом, если сам он не займет явно угрожающего положения». При таких обстоятельствах и при данных директивах приходилось мириться с возможностью того, что произойдет именно то, что произошло — то есть «хулиганский» рейд германо-турецких крейсеров с целью бомбардировать наши беззащитные порты.

Защита флотом многочисленных пунктов побережья, которым могла грозить бомбардировка, вызвала бы такую разброску сил, которая с военной точки зрения совершенно недопустима. Набросать мины у всех этих пунктов было также невозможно, потому что требовалось, кроме указанных в Вашем письме Одессы, Ялты, Ливадии и Феодосии, еще защита, согласно просьбе главнокомандующего Кавказской армией, — Новороссийска, Туапсе и Геленджика. Наконец, было необходимо заминировать также подходы к Севастополю, Очакову, Керчи, Батуму и устьям Дуная. Для этого потребовалось бы огромное количество мин. Если бы поставить мины заблаговременно, то минные заграждения эти ко времени начала военных действий, замедления в котором можно было бы предполагать, по мнению Министерства иностранных дел, даже до весны, оказались бы недействительными: многие мины снесло бы с места постановки во время зимних штормов. Мореплавание по Черному морю сделалось бы тем самым опасным и для нашего флота.

Ввиду всего этого адмирал Эбергард решил поставить мины лишь с объявлением войны.

По произведенному мною расследованию, оказалось, что обвинение адмиралу Эбергарду в непринятии мер предосторожности от внезапного нападения неприятеля также является несправедливым. 15 октября адмирал Эбергард получил телеграмму парохода Р.О.П.И.Т. «Великий Князь Александр»: «Сегодня на высоте Амастро в трех милях от берега встретил «Гебен» и два миноносца курсом на Керемпе». Следовательно, «Гебен» шел под самым Анатолийским берегом на восток и его действия отнюдь не имели явно угрожающего характера.

Тем не менее, адмирал Эбергард, получивший в тот же день от начальника Морского генерального штаба телеграмму со сведениями о том, что следует ожидать разрыва с Турциею, оповестил весь флот радиограммой, гласившей, что положение весьма серьезно, что «Гебен» с двумя миноносцами находится в море, и что необходима полная готовность к выходу в море с рассветом следующего дня.

Принужденный зайти за углем в Севастополь, он решил остаться до утра на якоре, т.к. для того чтобы выйти в море ночью, пришлось бы зажечь входные огни, которые, ясно указывая фарватер, на котором находится флот, выходящий в море, могли бы привлечь к нему неприятельские миноносцы.

На всех судах была полная бдительность. Слухи о том, что на стоявших в Одессе канонерских лодках не было в ночь нападения офицеров, совершенно неосновательны. Я проверил их происхождение: находившиеся на берегу, состоявшие в штабе Одесского военного округа два флотские штаб-офицера, услышав пальбу, поспешили в гавань; публика видела, как они садились на шлюпки, направляясь на «Кубанец», чтобы узнать, в чем дело, когда неприятельские миноносцы уже уходили. Это и послужило основанием сплетни, столь часто упоминавшейся в многочисленных анонимных письмах и доносах.

То обстоятельство, что отражение «Гебена» выпало на долю крепости, представляется мне вполне естественным. Приморские крепости, вообще говоря, сооружаются для того, чтобы защищать базу флота и флот, пополняющий в ней свои запасы; никакая приморская крепость-база не в праве требовать, чтобы флот поставил бы себе задачей защищать ее от неприятеля.

Однако в данном случае флот принял то участие в обороне крепости, какое он мог принять. Находившийся в море дозорный дивизион миноносцев капитана I ранга князя Трубецкого, увидев «Гебен», бросился к нему и произвел на него лихую дневную атаку, заслужившую по своей доблести высокой оценки и действиями которого всякий флот гордился бы вполне справедливо. Точно так же в море находилась и подводная лодка, не поспевшая подойти близко к неприятелю, так как он оставался вблизи крепости очень мало времени.

Таким образом, находя действия адмирала Эбергарда вполне целесообразными, я не вижу причин к его смене. Что же касается смены кого-либо из состава его штаба или из командного состава флота, то мне представляется, что адмирал Эбергард, командовавший Черноморским флотом в течение уже более трех лет, достаточно знаком со своим личным составом, чтобы судить о том, кто из его подчиненных на месте, а кто — нет. Он имеет достаточную власть, чтобы произвести среди своих подчиненных те смены, которые оказались бы необходимыми.

Сообщая все вышеизложенное Вашему Высокопревосходительству, пользуюсь случаем, чтобы засвидетельствовать Вам совершенное мое уважение и таковую же преданность. И.К. Григорович

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 3. Д. 426. Л. 34,35. Предоставлено А.С. Гутаном.

Записка штаб-офицера Военно-морского управления при Верховном главнокомандующем капитана II ранга А.В. Немитца от 1 (14) мая 1915 г.

ОБСТАНОВКА И ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ СООБРАЖЕНИЯ ОПЕРАЦИЙ ЧЕРНОМОРСКОГО ФЛОТА

(Для отчета)

I. Сила флотов

При начале Великой войны турецкий флот был весьма усилен двумя германскими крейсерами: дредноутом «Гебен» и легким крейсером «Бреслау», наш строящийся флот не был готов, и потому соотношение сил оказалось следующее.

ЛИНЕЙНЫЕ КОРАБЛИ

На основании данных опытов и принятых в настоящее время правил артиллерийской стрельбы линейные суда Черноморского флота разделены на две тактически самостоятельные части, бригады.

1-я БРИГАДА: «Евстафий», «Иоанн Златоуст», «Пантелеймон»

2-я БРИГАДА: «Три Святителя», «Ростислав», «Синоп»

1-ая бригада представляет собою однородную часть, вследствие однотипности судов; 2-я бригада — довольно пестрое смешение более или менее устаревших судов.

Броненосцы турок надо считать разделенными также на две тактические единицы. Как бы:

1-я БРИГАДА: Лин. кр. «Гебен»

2-я БРИГАДА: Лин. кор. «Барбаросса Хайредин», «Тургут Рейс», «Мессудие»

Линейный крейсер «Гебен» надо выделить в особую тактическую единицу, так как он по своим тактическим свойствам не может быть соединяем с другими турецкими броненосцами в одной бригаде.

Сравнивая первые бригады русских и турок, приходим к следующим выводам.

Артиллерия с борта

(РУССКАЯ 1-я бригада — Крейсер «Гебен»)

Крупная артиллерия …… XII орудий 30 см (12") — X орудий 27,5 см (11")

Средняя артиллерия …… VI орудий 20 см (8"), XX орудий 15 см (6") —

Наибольшая дистанция …… 100 каб (10 миль) — 90-115 каб (9-11 1/2 миль)

Вес залпа …… 10 780 — 7862

Крупная артиллерия русской бригады и по калибру, и по свойствам снаряда, и по числу орудий на бригаде в нашу пользу. В общем по артиллерии наша 1-ая бригада сильнее турецкой даже без поддержки 2-ой; при поддержке же 2-ой бригады превосходство становится в отношении артиллерии значительнее.

Теоретически надо было бы считать, что более новый образец крупных орудий линейного крейсера «Гебен» должен был бы дать ему возможность вести огонь с больших дистанций. В действительности по причинам, до сих пор не вполне выясненным, наибольшая дистанция 11" немецких пушек на практике не превышает нашей.

Скорость хода

Громадное преимущество в скорости хода турецких главных сил (линейный крейсер «Гебен») над нашими (1 бригада), а именно 26-28 узлов против 14-16 узлов, дает ему важные и стратегические, и тактические преимущества.

Инициатива всех операций легко может быть взята им в свои руки. При отступлении или уклонении от боя преследование его почти невозможно для наших главных сил. Тактически — оно же дает ему возможность в бою командовать дистанцией и выбором для себя объекта действий, что для нашего флота может быть опасно в том отношении, что вся крупная артиллерия турецкой 1-й бригады — 10 орудий «Гебена» — на одном корабле, что позволяет ему очень удобно вести централизованный, сосредоточенный по одной цели огонь. Впрочем, надо заметить, что это последнее преимущество имеет и обратную сторону, притом в двух отношениях.

Во-первых, «1-ая турецкая бригада» лишена маневра в смысле разделения своих сил с той или иной тактической или стратегической целью. Наш флот при желании может располагать этим в высокой степени: его две бригады представляют собою две маневренные единицы, способные к самостоятельной деятельности каждая, что чрезвычайно облегчает всевозможные второстепенные операции вблизи главных сил противника, а в бою с ним при наличии искусного маневрирования и довольно сильного минного флота могло бы (здесь и далее подчеркнуто в документе. — Д.К.) послужить средством тактического охвата противника.

Во-вторых, сосредоточение всех сил 1-й бригады турок в одном корабле представляет ту невыгоду, что в случае повреждения этого корабля турецкий флот теряет сразу очень много, вследствие чего бой для не него при прочих условиях становится более рискованным.

При наивыгоднейшем угле обстрела, близком у обоих противников к 45е, соотношение тактических скоростей сохраняется то же, что и скоростей полных.

Бронирование

Толщина брони наших кораблей несколько уступает толщине брони линейного крейсера «Гебен» — 9" против 13", причем главный пояс нашей брони на оконечностях корабля совсем тонок — 2".

В общем бронирование наших кораблей немного слабее «Гебена».

Общее заключение таково. Инициатива боя (принять его или от него уклониться, продолжать его дольше или меньше и сделать решительным или нерешительным) — в начале боя всецело зависит от турок; при продолжении же боя только счастливая случайность (соотвественное повреждение) может лишить турок этой инициативы. Однако, если бой начался, наша 1-ая бригада, а тем более обе вместе, по огню сильнее линейного крейсера «Гебен». Если же по тем или другим причинам бой перейдет на короткие дистанции, то наш флот получит сразу очень большое преимущество в артиллерийском огне, при этом потеряется и незначительное превосходство «Гебена» в бронировании, и силы броневой защиты обоих противников сравняются (обе брони будут пробиваться фугасными снарядами).

2-ые БРИГАДЫ Артиллерия с борта

РУССКАЯ 2-я бригада: IV 30 см (12"), IV 25 см (10"), II 20 см (8"), XIV 15 см (6")

ТУРЕЦКАЯ 2-я бригада: XII 27,5 см (11"), II 23 см, VI 15 см (6")

Несмотря на то, что по числу крупных орудий 2-ая турецкая бригада имеет преимущество над нашей, силы их артиллерии надо считать равными вследствие того, что наши 12" пушки во всех отношениях сильнее И" немецких, стоящих на 2-ой турецкой бригаде.

Бронирование

Бронирование и скорость хода приблизительно одинаковы у обоих противников, и, следовательно, в общем 2-ые бригады оказываются друг другу равноценными в материальном отношении.

При сравнении 1-ых бригад мы считали степень тактической подготовки одинаковою у нас и у нашего противника вследствие того, что на линейном крейсере «Гебен» важнейшая часть личного состава немецкая; что же касается 2-ых бригад, то в этом отношении, по всей вероятности, наша имеет значительное превосходство над турецкой.

КРЕЙСЕРА

РУССКИЕ крейсера: «Кагул», «Память Меркурия»

ТУРЕЦКИЕ крейсера: «Бреслау», «Гамидие», «Меджидие»

Артиллерия на борт

РУССКИЕ крейсера: XVI 15 см (6"), XII 7,5 см (3")

ТУРЕЦКИЕ крейсера: IV 15 см (6"), VI 10 см (4"), XII 12 см (4,7")

По числу орудий обе крейсерские бригады почти одинаковы, но вследствие наличия у нас главным образом 15 см калибра, в то время как у противника главным образом 10-12 см калибр, наша бригада в артиллерийском отношении заметно сильнее турецкой. Взятый в отдельности каждый наш крейсер по артиллерии также сильнее турецкого. Один турецкий крейсер «Бреслау» имеет весьма значительное превосходство в скорости — 28 [узлов] против 20-ти, что является очень серьезным преимуществом в отношении разведки и охранения. Другие два крейсера по скорости должны были бы быть равными нашим, на самом деле имеют незначительное преимущество (около 1 узла) вследствие меньшей изношенности машин, что является результатом постройки их за границей.

Броневая защита на наших крейсерах значительно серьезнее, чем у противника, особенно прикрытие артиллерии.

Подводя итог, можно сказать, что наша крейсерская бригада в бою с бригадою турецких крейсеров могла бы иметь значительное преимущество в силе, но это преимущество сводится совершенно на нет тем обстоятельством, что главные силы турок (крейсер «Гебен») обладают крейсерским ходом и могут всегда поддержать свои крейсера, причем наши крейсера не в состоянии по своей скорости уклониться от боя и преследования и, значит, должны были бы подвергнуться уничтожению.

Другими словами, наши крейсера, вполне годные для охранения главных сил (сторожевой цепи в непосредственной близости), для разведки (вдали от главных сил) могут быть употреблены лишь с риском их лишиться; или от крейсерской разведки нашему флоту приходится отказаться вовсе.

ЭСКАДРЕННЫЕ МИНОНОСЦЫ

РУССКИЕ: 4 — «Кап. Сакен», 9 — «Завидный», 4 — «Строгий»

ТУРЕЦКИЕ: 1 — «Пел. Дерья», 2 — «Пейк. Шефкет», 4 — «Муавенет Милле», 5 — «Самсун»

Силы миноносцев у обоих противников одинаковы, но как в материальной части, так и по тактическому обучению не все турецкие миноносцы годны для боевых действий, и наша полная бригада миноносцев имела преимущество в силе даже без вновь построенных миноносцев. Это преимущество стало большим, как только в строй нашего флота вступили первые четыре из вновь строящихся миноносцев типа «Гневный», так как эти последние миноносцы настолько сильны (10 минных аппаратов, три 4" орудия и 30 узлов хода), что один из них равняется сразу целому дивизиону старых миноносцев; со вступлением же в строй восьми новых миноносцев Черноморский флот имеет подавляющие миноносные силы над турецким.

ПОДВОДНЫЕ ЛОДКИ

У турок, по-видимому, имеется две вполне устаревшие подводные лодки, которые могут быть использованы (и то лишь с грехом пополам) лишь для действия в самих проливах. Однако нельзя считать исключенной возможность появления у них новых подводных лодок, годных для операций, из состава австрийского или даже германского флотов, или, наконец, собранных в Константинополе из частей, привезенных сухим путем через Румынию или Болгарию в течение первых месяцев войны.

Наш Черноморский флот имел в начале войны шесть подводных лодок. Из них четыре — черноморские, вполне устаревшие, годные только для обороны своих собственных портов, вследствие очень ограниченного района действия и вообще слабости тактических свойств; две — перевезенные в начале войны из Владивостока, несколько более сильные, могущие быть (хотя и не без затруднений) использованы даже у берегов противника[60].

Кроме того, в настоящее время Черноморский флот располагает тремя современными подводными лодками, удачно законченными постройкою в течение войны, которые вполне годятся для активных операций у берегов противника.

ЗАГРАДИТЕЛИ

Турки имеют двенадцать заградителей; но это небольшие пароходы, которые все вместе могут принять лишь 400 мин заграждения. Они специально и назначены для заграждения проливов, ведущих к Константинополю, и эту задачу выполняют вполне успешно. Больших заградителей, годных для плавания к неприятельским берегам, у турок нет, хотя они всегда могут оборудовать с этой целью пароходы коммерческого флота, имеемые в Константинополе. Кроме того, мины у наших берегов могут ставить турецкие миноносцы и крейсера.

Для использования этого морского оружия турки встретят очень сильное затруднение не в недостатке кораблей-заградителей, а в недостатке мин заграждения. Их у них очень мало. Они могут уделять от босфорских и дарданелльских заграждений для активных операций у наших берегов лишь самое незначительное количество мин.

Наш Черноморский флот тоже беден и заградителями, и минами заграждения, но сравнительно с турецким флотом оборудован и снабжен в этих отношениях во много раз лучше. В мирное время в строю Черноморского флота было два заградителя — «Дунай» и «Прут», поднимавшие вдвоем до 1000 мин заграждения. В начале войны удалось удачно оборудовать под заградители шесть пароходов, которые вместе могут поднять 2000 мин заграждения, что в совокупности дает уже достаточное развитие минно-заградительной флотилии. В минах заграждения Черноморский флот в начале войны и до сих пор испытывает некоторое затруднение, однако, благодаря принятым Морским министерством энергичным мерам, очень ускорено производство мин заграждения, и в настоящее время Черноморский флот располагает несколькими тысячами, после того, как все главные оборонительные районы были заграждены, и мина заграждения была использована для наступательных операций у берегов противника. Такое положение надо считать удовлетворительным. Наши крейсера и миноносцы также могут ставить мины.

Общий вывод, который надо сделать относительно нашего и турецкого флота на Черном море в течение первого года войны, такой. Наш флот имел незначительное преимущество силы над турецким.

Наступающий второй год войны приведет в строй Черноморского флота его первый «дредноут». Двенадцать современных 12" орудия «Императрицы Марии», его 20 узлов хода и сильное бронирование (11") сразу удвоят силу главного ядра Черноморского флота и дадут ему по отношению к турецкому подавляющее превосходство.

Что касается транспортных средств, то Черноморский флот располагает в настоящее время оборудованной для перевозки войск флотилией, могущей сразу поднять один корпус со всеми придаточными частями и обозами первого разряда, и плавучей базою, достаточной для снабжения действующего флота.

II. Театр военных действий

Театр военных действий вышепоименованных флотов — Черное море, характерен в том отношении, что оба противника (в соответствии с незначительностью своих флотов) имеют лишь под одной оперативной базе: у русского флота — Севастопольский военный порт, у турецкого — Босфор-Константинопольский. Оба порта хороши как якорные стоянки своих флотов, располагают более или менее достаточными для них средствами снабжения и защищены крепостями, хотя и не первоклассными в современном значении этого слова, однако достаточно сильными, чтобы защитить базу своего флота от открытого нападения флота неприятеля.

Что касается ремонтных средств, то у турецкого флота они недостаточны вследствие отсутствия в его оперативной базе большого дока, что является весьма серьезным отрицательным фактором. У нашего Черноморского флота ремонтные средства Севастополя более или менее достаточны. Наш флот сверх того располагает сильными ремонтными средствами Николаевского порта, а турецкий имеет в районе проливов Измидский порт, располагающий незначительными ремонтными средствами, что является поддержкой для Константинопольского порта.

Кроме названных главных баз, русский флот имеет ряд опорных пунктов в виде гаваней нашего Черноморского побережья, из коих главными являются: Одесса, Керчь и Батум — все три (так же как и Николаев) слегка защищены. Турецкий флот также имеет рад опорных пунктов — гаваней Анатолийского побережья. Главными являются: Трапезунд, Синоп, Зонгулдак и Эрегли. В их числе лишь Зонгулдак и Эрегли оборудованы небольшими пристанями и слегка защищены устаревшей артиллерией. Все анатолийские гавани представляют собою неудобные по природным свойствам бухты и (кроме вышеуказанного) не защищенные крепостями и необорудованные.

Кроме того, существуют довольно хорошие по природным условиям и отчасти оборудованные порты: Констанца на румынском побережье и Варна и Бургас — на болгарском, принадлежащие державам, в первый год войны остающимся нейтральными.

Важнейшими для Черноморского флота операционными зонами являются следующие:

1) Район Константинополя и Босфора, как заключающий в себе важнейший политический и стратегический объект;

2) Район нашего Кавказского побережья, особенно у Батума, вместе с Турецким побережьем до Трапезунда, как заключающие в себе фланги и ближний тыл нашей кавказской армии и противостоящей ей турецкой;

3) Район Одесса — Николаев, важный для нас в коммерческом отношении, в военном, ремонтно-судостроительном, а также как возможный, хотя и очень мало вероятный, район десанта армии противника для действий в тылу левого фланга нашей массовой армии на европейском театре;

4) Район Эрегли — Зонгулдак как отпускной порт, питающий турецкий флот, столицу и железные дороги углем;

5) Район Бургас — Инада, Эрегли — Зонгулдак и побережий Вифинийского и Фракийского полуостровов вблизи Босфора как места, пригодные для десанта нашей армии, имеющей объектом действия Константинополь и проливы.

Мина заграждения, вследствие вообще больших в Черном море глубин, может быть утилизирована лишь в непосредственной близости его берегов, за исключением большого северо-восточного залива (севернее параллели Севастополь — Констанца), в котором она может быть поставлена почти везде в значительном удалении от берегов.

III. Стратегическое значение элемента времени для данного флота на данном театра характеризуется главным образом следующими числами.

Расстояние от Севастополя до главных районов театра:

Эти расстояния соответствуют указанным в последней графе числам часов хода для всей массы Черноморского флота и отдельно для его крейсеров с миноносцами.

Расстояние от Босфора до важнейших объектов турецких операций следующее:

( миль / часов)

Босфор — Севастополь …… 280 / 14

Босфор — Трапезунд …… 500 / 25

Босфор — Одесса …… 330 / 8,5

Босфор — Эрегли …… 100 / 5

Босфор — Синоп …… 270 / 14

Наибольшее расстояние, пересекающее все море: Одесса — Батум — 550 миль, что соответствует 50 часам для нашего флота и 25 часам для главных сил турецкого флота.

IV. Предварительные соображения, составленные до войны

1914 год, в середине которого началась Великая война, застал Россию как раз при начале ее больших шагов вперед по созданию нового и первоклассного флота на Балтийском и Черном морях. И там и там мы имели ничтожный по количеству и устаревший по качеству плавающий флот и очень значительный по количеству и очень хороший по качеству утвержденный к постройке и частью уже строящийся флот. Вследствие этого между 1913 и 1919 годами резко изменился для нас главный элемент стратегической обстановки — сила нашего флота по отношению к силе флота противника на Черном море. Наш противник, Турция, не мог принять программы судостроения, равнозначащей нашей, и уже начиная с 1918 года должен был безнадежно отстать, уступая нам бесспорное превосходство на Черном море. Однако он все же отвечал на наше судостроение весьма энергичными мерами, заказывая и покупая готовые дредноуты, хотя и в меньшем числе, чем было намечено к постройке у нас. Так как Турция делала это на заграничных заводах, а мы на своих, строящих корабли более медленно, то для нас временно складывалась невыгодная обстановка.

Временно, а именно в течение 1914-15 годов, должно было получиться преобладание турок на Черном море. Таким образом, по соотношению сил Черное море до 1913 года предполагалось нашим, в 1914-15 годах — турецким, после 1916 года — нашим. Отсюда с одной стороны являлась желательность избегнуть войны в 1914-1915 годах, как раз в то время, когда она разразилась, а с другой — являлась необходимость иметь не один, а по меньшей мере три варианта плана операций для Черноморского флота — для 1913-14 г., 1914-15 г. и после 1916 г.

Все эти предварительные соображения оперативных планов и были разработаны во 2-ой Оперативной части Морского Генерального штаба.

Первый план — для случая 1913-14 г. при нашем превосходстве на Черном море в лице плавающего в настоящее время нашего флота (без вновь построенных судов) и турецкого (без «Гебена») разработан в 1909 году и исправлен в последующие годы. Его основная идея: наступление главных сил Черноморского флота к Босфору с самого начала войны, для того чтобы установить тесную его блокаду, заминировав пролив и базируясь на плавучую базу и Севастополь, и решаясь на генеральное сражение у проливов в случае движения неприятельского флота в Черное море.

Второй план, разработанный в 1913 году для случая 1914-1915 годов, для случая соотношения сил [в пользу] безусловно превосходящего турецкого флота: то есть у нас ныне плавающий флот, без вновь построенных судов, а у турок, кроме старого флота, два или даже три дредноута — «Решад V», «Рио-Жанейро» и, может быть, немецкий линейный крейсер «Гебен». Основная идея этого плана: оборона на укрепленной позиции и у Севастопольской крепости с переходом в наступление в случае, если удастся ослабить флот противника миноносцами, подводными лодками и минами заграждения.

Третий план, разработанный в 1913 году для случая 1916-1919 годов, когда в нашем строю должен был появиться вновь строящийся флот и превосходство в силе флота в Черном море безусловно перейти на нашу сторону. Основная его идея — решительное наступление нашего Черноморского флота и наших десантных армий к проливам и на Константинополь при одновременном наступлении из Средиземного моря нашего Средиземноморского флота. Базирование на Бургас и Эрегли и на плавучие базы при оперативной базе в Севастополе.

Таковыми были три варианта предварительных соображений оперативных планов для нашего Черноморского флота, составленные еще в мирное время задолго до войны. Естественно, что стратегическая обстановка операций войны выяснилась вполне лишь перед самым ее началом. Благодаря принятым по инициативе Морского Генерального штаба мерам, законченный постройкой и готовый к уходу из Англии в Константинополь турецкий линейный корабль «Решад V» и почти готовый «Рио-Жанейро» были задержаны английским правительством впредь до окончания войны. Зато линейный крейсер «Гебен», наличие которого в составе турецкого флота в случае войны мы хотя и учитывали, но, однако, считали маловероятным (ибо он, по сведениям Морского Генерального штаба, в плане стратегического развертывания германского флота был указан в составе флота Немецкого моря), оказался в Константинополе вследствие того, что не успел уйти вовремя из Средиземного моря и не был отрезан от Дарданелл нашими союзниками. Получилась обстановка в смысле соотношения сил, при которой превосходства сил на Черном море не имеет ни одна из сторон: силы флотов приблизительно равны.

Естественно, окончательное установление плана операций Черноморского флота надо было сделать в зависимости от выяснившейся обстановки и, конечно, в зависимости от мнения и соображений по этому вопросу на месте, то есть у командующего Черноморским флотом. С этой целью был командирован начальник 2-й оперативной части Морского Генерального штаба, которым совместно со штабом командующего флотом был выработан краткий план операций (по счету четвертый), который был принят и утвержден командующим Черноморским флотом, а в копии представлен в Морской Генеральный штаб и в Военно-Морское управление штаба Верховного Главнокомандующего.

Основная идея этого плана: наступление с начала войны главных сил нашего флота с целью дать решительный бой турецкому флоту и установление сколько возможно постоянной и тесной блокады Босфора, имея оперативную базу в Севастополе. При разработке этого плана были приняты во внимание оба условия, грозившие при сложившейся обстановке внезапностью нападения со стороны турок: предвиделось, что начало военных действий может произойти не по нашей инициативе, так как мы занимали по отношению к Турции политически выжидательную позицию; и предусматривалась исключительная трудность для нашего Черноморского флота разведывать неприятеля при сложившейся обстановке вследствие парализования наших крейсерских сил появлением в неприятельском флоте линейного крейсера типа «дредноут». Поэтому со стороны Морского Генерального штаба был указан единственно надежный в настоящих условиях способ разведки посредством пароходов, пересекающих сторожевыми цепями море в требуемых направлениях. Что касается десантной операции, вероятность которой по ходу войны не исключена, то краткий план этой операции был составлен уже в течение войны в Военно-Морском управлении штаба Верховного Главнокомандующего и имеется в настоящее время. В нем указаны кратко результаты работ над этим вопросом 2-ой оперативной части Морского Генерального штаба. Основная идея этого плана: при господстве нашего флота на Черном море высадить главные силы нашей десантной армии в Бургасе для движения их к Константинополю через Чаталджинские позиции, при постоянном охвате правого фланга турецкой армии посредством новых десантных высадок со стороны Черного моря. Одновременная высадка у Эрегли отдельного отряда для действий на сообщения Константинополя (и турецкой армии в Европе) с Анатолией.

Так как момент для этой операции намечен после решения борьбы массовых армий на главном театре, то и необходимые силы для десантной армии и необходимый для их высадки порт Бургас считаются обеспеченными.

Капитан II ранга Немитц

1 мая 1915 года

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1945. Л. 1-10.

Из записки капитана II ранга А.В. Немитца «Операция наступления Черноморским флотом на Босфор», август 1915 г.

[…] Девять лет тому назад, с учреждением Морского Генерального Штаба, была выработана и своевременно предписана Черноморскому флоту широкая и рациональная задача, заключавшаяся в преграждении доступа неприятельскому (австро-турецкому) флоту в Черное море — в закупорке и блокаде Босфора. В соответствии с этою задачею Высочайше утвержденный в 1909 году план войны на Черном море, согласованный с сухопутным военным ведомством, предписывал подготовку флота для Босфорской операции, причем предусматривал и отсутствие близкой к Босфору базы, включая в организационный план флота — погрузку угля на корабли в море.

Первый начальник Морского Генерального Штаба — незабвенный Лев Алексеевич Брусилов, бывший адъютант адмирала Копытова, деятельнейшую часть свой жизни провел в изучении Босфора, при разведке его батарей был обстрелян и участвовал в сложной подготовке создания десантных средств на Черном море. […]

По смерти вице-адмирала Брусилова взгляд на Черноморскую задачу подвергся колебаниям, причем малосильность флота по сравнению с австро-турецким привела к убеждению в недействительности операции закупорки Босфора, и военная операция Черноморского флота представлялась Черноморскому оператору [Морского] Генерального Штаба как «крейсерство флота между Севастополем и Керемпе». В то время как упомянутый план, Высочайше утвержденный, насколько мне известно, остался незамененным и неупраздненным, эти колебания Морского Генерального Штаба во взгляде на военную задачу Черноморского флота не могли не отразиться на подготовке флота к Босфорской операции. Фактически, эта подготовка вовсе не производилась за отсутствием у Черноморского Командования определенного плана войны, Черноморский флот существовал без соответствующего такому плану обучения, и к началу войны был решен отрицательно вопрос о заминировании Босфора, то есть решено было беспрепятственно допустить врага в Черное море. […]

В Черном море оказался в качестве командира линейного корабля один из бывших операторов Морского Генерального Штаба по Черноморскому театру[61]. Приглашаемый иногда на совещания флагманов и капитанов к Командующему флотом, он высказывал взгляд о необходимости боя у Босфора, заминирования и возможности блокады Босфора, и на возражения отвечал, что «все равно на Босфор идти придется, но с каждым днем препятствия будут возрастать». […]

АВПРИ. Ф. 138. Оп. 467. Д. 356. Л. 6-7.

Из доклада по Морскому штабу Верховного главнокомандующего от 26 июня (9 июля) 1916 г.

Вопросы, доложенные ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ на словах

1) 16 октября — начало войны с Турцией застало, несмотря на все предупреждения, Черноморский флот врасплох.

а) «Гебен» при бомбардировке проходил по нашему минному заграждению, которое не было замкнуто вследствие не разработанной организации этого дела.

б) Минный заградитель, посланный за войсками, был потоплен у Севастополя «Гебеном».

в) Врасплох в гавани Одессы потоплен «Донец».

РГА ВМФ. Ф. 716. Оп. 1. Д. 184. Л. 20.

УКАЗАТЕЛЬ КОРАБЛЕЙ

«Адмирал де-Рюйтер», голландский коммерческий пароход 149

«Адмирал Нахимов», крейсер 24

«Адмирал Спаун», австро-венгерский малый крейсер 50

«Алмаз», посыльное судно 74, 75, 77

«Амиранте Кокрейн», чилийский линейный корабль 46

«Амиранте Латорре», чилийский линейный корабль 46, 164, 165

«Андрей Первозванный», линейный корабль 48

«Барбаросс Хайреддин» (бывш. германский «Курфюрст Фридрих Вильгельм»), турецкий линейный корабль 11, 35, 36, 65, 69, 83, 85, 137, 199

«Батум», коммерческий пароход 148

«Березань», транспорт 87

«Берк-И Сатвет», турецкий минный крейсер 63, 68, 84, 85, 139, 142, 143, 145, 146, 150, 162, 192

«Беспокойный», эскадренный миноносец 77

«Беш-Тау», минный заградитель 78, 87, 94, 99, 102, 104, 105, 131

«Блюхер», германский броненосный крейсер 37

«Бранденбург», германский линейный корабль 39

«Бреслау», германский малый крейсер — см. «Мидилли»

«Вампоа», английский коммерческий пароход 104, 105

«Великая княгиня Ксения», минный заградитель 78, 113, 131

«Великий князь Александр», коммерческий пароход 86, 138, 197

«Великий князь Алексей», минный заградитель 78, 113, 115

«Великий князь Константин», минный заградитель 78, 113

«Веттин», германский линейный корабль 59

«Вирибус Унитис», австро-венгерский линейный корабль 50, 57, 58

«Витязь», коммерческий пароход 104

«Владимир», коммерческий пароход 78

«Волверторн», английский коммерческий пароход 149

«Всадник», минный крейсер 122

«Гайрет-И Ватанийе» (бывш. германский «S168»), турецкий эскадренный миноносец 68, 85, 88, 90, 92, 98, 100, 102, 103

«Гамидие», турецкий крейсер 40, 65, 83, 85, 139-142, 195, 202

«Гебен», германский линейный крейсер — см. «Явуз Султан Селим»

«Георгий Победоносец», линейный корабль 87, 109, 110, 114, 118, 120, 121, 130, 172

«Герцог Эдинбургский», фрегат 24 «Гневный», эскадренный миноносец 77, 126, 203

«Дерзкий», эскадренный миноносец 121, 126

«Доброволец», буксир 78

«Дождь», канонерская лодка 24

«Донец», канонерская лодка 24, 87, 94-106, 108, ПО, 152, 194, 212

«Донской казак», эскадренный миноносец 122

«Дооб», парусник 149

«Дунай», минный заградитель 87, 94, 95, 131, 205

«Дых-Тау», минный заградитель 78, 87, 131

«Е11», английская подводная лодка 151

«Евстафий», линейный корабль 29, 36, 50, 70, 72, 77, 87, 95, 114, 199

«Екатерина II», эскадренный броненосец 24, 80, 81

«Жаркий», эскадренный миноносец 122, 128, 129

«Живой», эскадренный миноносец 131 «Живучий», эскадренный миноносец 122, 128, 129

«Звонкий», эскадренный миноносец 130

«Ида», коммерческий пароход 137

«Измаил», линейный крейсер 48

«Император Александр II», эскадренный броненосец 24

«Император Александр III», линейный корабль 95

«Император Александр III», пароход РОПиТ 74

«Император Николай I», пароход РОПиТ 74

«Император Павел I», линейный корабль 48

«Императрица Мария», линейный корабль 37, 38, 122, 205

«Иоанн Златоуст», линейный корабль 29, 36, 72, 77, 112, 199

«Ирмингард», германский транспорт 84, 88, 137

«Кагул», крейсер 73, 74, 202

«Казбек», коммерческий пароход 146, 156

«Кинг Джорж V», английский линейный корабль 37

«Князь Пожарский», фрегат 24

«Колхида», яхта 131, 172

«Кронштадт», плавмастерская 21, 23, 130

«Кубанец», канонерская лодка 87, 94-96, 99-105, 130, 194, 198

«Куин Элизабет», английский линейный корабль 37

«Лейтенант Шестаков», эскадренный миноносец 98, 121

«Лосось», подводная лодка 132

«Манджур», канонерская лодка 24

«Марс», германский учебный корабль 59

«Мидилли» (бывш. германский «Бреслау»), турецкий малый крейсер 51, 53, 55, 56, 59-61, 63, 67-70, 72, 76, 79, 80, 84, 85, 139, 142, 143, 146, 148, 150, 151, 156, 169, 172, 177, 195, 199, 202, 203

«Минас Жерайс», бразильский линейный корабль 37

«Мольтке», германский линейный крейсер 37

«Морено», аргентинский линейный корабль 46

«Муавенет-И Милийе» (бывш. германский «S165»), турецкий эскадренный миноносец 35, 36, 68, 85, 88-91, 97, 98, 100-103, 203

«Наездник», клипер 24 «Николай», коммерческий пароход 148, 149 «Нилуфер», турецкий минный заградитель 83, 138, 162

«Нумуне-Хамийет» (бывш. германский «S167»), турецкий эскадренный миноносец 68, 89

«Оксюз», французский коммерческий пароход 104

«Ольденбург», германский броненосец 59

«Орайон», английский линейный корабль 37

«Отважный», коммерческий пароход 148, 149

«Память Азова», крейсер 122

«Память Меркурия», крейсер 73, 77, 202

«Панагий Вальяно», коммерческий пароход 148

«Пантелеймон», линейный корабль 24, 72, 77, 112, 113, 199, 211

«Пейк-И Шевкет», турецкий минный крейсер 68, 84, 85, 150, 151, 203

«Петербург», коммерческий пароход 78

«Петр Регир», коммерческий пароход 149

«Портюгаль», французский коммерческий пароход 104

«Принц Ойген», австро-венгерский линейный корабль 50, 58

«Прут», минный заградитель 85, 87, 109,113,118,121-124, 126, 129-137, 152, 153, 193, 194,205

«Пфайль», германский авизо 59

«Радецки», австро-венгерский линейный корабль 50

«Решад и Хамисс», турецкий линейный корабль 38

«Решадие» (бывш. «Мехмед Решад V»), турецкий линейный корабль 37-39, 41, 42, 209

«Ривадавия», аргентинский линейный корабль 46, 164, 165

«Рио-де-Жанейро», бразильский линейный корабль 37, 39, 46, 163-165, 209

«Родосто», германский коммерческий пароход 150

«Русь», моторная шхуна 148

«Самсун», турецкий минный заградитель 84, 103, 104

«Самсун», турецкий эскадренный миноносец 85, 103, 107, 108, 136, 137, 203

«Санкт Георг», австро-венгерский броненосный крейсер 50

«Саратов», коммерческий пароход 78

«Севастополь», линейный корабль 48

«Сильный», эскадренный миноносец 122

«Синоп», линейный корабль 94, 169, 199

«Скобелев», корвет 24

«Слава», линейный корабль 48

«Сокол», миноносец 121

«Сом», подводная лодка 122

«Строгий», эскадренный миноносец 80, 203

«Судак», подводная лодка 132, 136, 137

«Султан Осман I», турецкий линейный корабль 39-41

«Сцент Истван», австро-венгерский линейный корабль 58

«Счастливый», эскадренный миноносец 121, 126

«Татра», австро-венгерский эскадренный миноносец 50, 51

«Ташоз», турецкий эскадренный миноносец 85, 107, 108, 136, 137

«Тегетхоф», австро-венгерский линейный корабль 50, 58

«Торгуд Рейс» (бывш. германский «Вайссенбург»), турецкий линейный корабль 11, 20, 36, 65, 67, 69, 83, 85, 137

«Три Святителя», линейный корабль 7, 116, 132, 171, 199

«Труд», коммерческий пароход 149

«Тюлень», подводная лодка 73, 150

«Фатих Султан Мехмед», турецкий линейный корабль 41

«Федор Феофани», коммерческий пароход 148, 149

«Фон дер Танн», германский линейный крейсер 37

«Фредерик», английский коммерческий пароход 149

«Херсон», коммерческий пароход 78

«Цесаревич», линейный корабль 48

«Цесаревич Георгий», минный заградитель 78, 113

«Чатырдаг», коммерческий пароход 148

«Чесма», эскадренный броненосец 24

«Шарлотта», германский учебный корабль 59

«Шура», коммерческий пароход 142

«Эйджинкорт» (бывш. «Султан Осман I», бывш. «Рио-де-Жанейро»), английский линейный корабль 41

«Эрин» (бывш. «Решадие», бывш. «Мехмед Решад V»), английский линейный корабль 41

«Явуз Султан Селим» (бывш. германский «Гебен»), турецкий линейный крейсер 37, 51-54, 56, 59-61, 63, 69-73, 76, 77, 79-81, 83-87, 103, 107, 108, 110-119, 124-126, 128, 129, 131-135, 137, 155, 157-162, 169, 172, 177, 181, 194, 197-203, 208, 209, 212

«Ялта», коммерческий пароход 146, 156

№213, миноносец 95

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Бомбардировка Севастополя линейным крейсером «Гебен» 16 (29) октября Схема выполнена членом Парижского военно-морского кружка капитаном 2 ранга Н.С. Чириковым. Реконструкция А.А. Савиновой

Сооружения батареи № 16 «Генерала Хрулева». Современный вид. Фото Д.М. Воробьева

Панорама входа в Севастопольскую бухту. Почтовая открытка начала XX в.

Обстрел Новороссийска крейсером «Бреслау» и минным крейсером «Берк-И Сатвет». Акварель В.И. Тихоновского. 2006 г.

Памятник морякам эсминца «Лейтенант Пущин», погибшим 16 (29) октября 1914 года. Севастополь, Братское кладбище. Фото Д.М. Воробьева

Примечания

1

Официальные наименования комиссии: Морской отдел Военно-исторической комиссии по описанию Первой мировой войны 1914-1918 гг. (август и сентябрь 1918 г), Военно-морская историческая комиссия по составлению истории войны 1914-1918 гг. на море (сентябрь-ноябрь 1918 г.), Военно-морская комиссия по исследованию и использованию опыта войны 1914-1918 гг. на море (ноябрь 1918 г. — январь 1923 г.), Военно-морская историческая комиссия по исследованию опыта мировой и гражданской войн (январь-июнь 1923 г.).

2

Выражение заместителя начальника Морских сил РККА И.И. Лудри из предисловия к первому русскому изданию (1934 г.) труда Г. Лорея «Операции германо-турецких морских сил в 1914-1918 гг.».

3

Перед Первой мировой войной Черноморским флотом командовали вице-адмирал Г.П. Чухнин (главный командир флота и портов, 1904-1906), контр-адмирал И.К. Григорович (Врид, 1906), вице-адмирал Н.И. Скрыдлов (1906-1907), контр-адмирал Г.Ф. Цывинский (Врид, 1907), контр-адмирал Р.Н. Вирен (Врид, 1907-1908), вице-адмирал И.Ф. Бострем (начальник морских сил Черного моря, 1908-1909), вице-адмирал В.С. Сарнавский (начальник действующего флота Черного моря, 1909-1911), вице-адмирал И.Ф. Бострем (командующий морскими силами Черного моря, 1911), контр-адмирал П.И. Новицкий (Врид, 1911), вице-адмирал, с 1913 г. адмирал А.А. Эбергард (командующий морскими силами Черного моря, 1911-1914; командующий флотом Черного моря, 1914-1916).

4

Эбергард Андрей Августович (1856-1919) — адмирал (1913). Окончил Морское училище (1878). После шести лет корабельной службы на Балтике и в Тихом океане (фрегат «Князь Пожарский», канонерская лодка «Дождь», корвет «Скобелев», фрегат «Герцог Эдинбургский», клипер «Наездник») прикомандирован к Главному морскому штабу, после чего стал исправляющим должность флаг-офицера, а затем адъютантом управляющего Морским министерством адмирала И.А. Шестакова (1886). Морской агент (атташе) в Турции (1894-1896). Исполняющий обязанности начальника штаба Черноморского флота (1896), старший офицер канлодки «Донец» (1896-1897), эскадренных броненосцев «Екатерина II» (1897-1898) и «Чесма» (1898-1899). В должности командира канонерской лодки «Манджур» (1899-1901) участвовал в подавлении «боксерского восстания» в Китае. Временно командующий крейсером «Адмирал Нахимов», временный градоначальник в Инкоу (1901). Флаг-капитан штаба начальника эскадры Тихого океана (1903). В Русско-японскую войну состоял флаг-капитаном, а затем исправляющим должность начальника морского походного штаба адмирала Е.И. Алексеева — наместника императора на Дальнем Востоке и главнокомандующего всеми вооруженными силами, действующими против Японии. Командир эскадренных броненосцев «Император Александр II» (1905-1906) и «Пантелеймон» (1906). Помощник начальника Главного морского штаба, начальник Отдельного отряда судов, назначенных для плавания с корабельными гардемаринами (1906-1908). Начальник Морского генерального штаба (1908-1911). Командующий морскими силами (с августа 1914 г. — флотом) Черного моря (1911-1916). Член Государственного совета (1916) и Адмиралтейств-совета (1917). Уволен со службы в декабре 1917 г. Работал заведующим общим отделом управления по заведованию мостовыми комиссариата городских хозяйств в Петрограде. Летом 1919 г. арестован в качестве заложника, но вскоре освобожден. Умер в Петрограде. Награжден Золотой саблей с надписью за «За храбрость» (1904).

5

В состав делегации входили капитан I ранга В.К. Пилкин, капитаны II ранга М.И. Смирнов, А.А. Нищенков и В.Е. Егорьев и лейтенант Б.П. Апрелев.

6

Иттихадист (от турецкого «иттихад» — единение) — член партии «младотурок», именовавшейся «Османлы иттихад ве теракки джемиетти» («Единение и прогресс»).

7

По германской классификации того времени, «большой крейсер» («grosse Kreuzern») — это крейсер водоизмещением более 5500 тонн.

8

«Свехдредноуты» — собирательное название линкоров и линейных крейсеров с артиллерией калибром более 12 дюймов (305 мм). Заказанные турецким правительством корабли и их английские ровесники (начиная с заложенного в 1909 г. линкора «Орайон») вооружались 13,5-дюймовыми (343-миллиметровыми) орудиями. Британские линкоры, начиная с типа «Куин Элизабет» (головной заложен в 1912 г.), имели 15-дюймовую (381-миллиметровую) артиллерию.

9

В первую Балканскую войну Хусейн Рауф командовал крейсером «Гамидие», который совершил восьмимесячный рейд в Средиземное и Красное моря.

10

Флот (как и армия) двуединой монархии именовался «императорским и королевским» (keiserliche und königliche, k.u.k.), так как глава государства являлся императором Австрии и королем Венгрии.

11

Проблема покупки «Рио-де-Жанейро» изучалась в российском морском ведомстве весной и летом 1911 г., однако сделка не состоялась в силу целого ряда причин: низкая степень готовности корабля, отсутствие достоверной информации о тактико-технических элементах линкора, невнятная позиция бразильского правительства. Любопытно, что МГШ, обосновывая необходимость покупки корабля, имел в виду необходимость усиления Балтийского флота, «турецкий» же фактор использовался скорее как средство нажима на правительство и законодателей, весьма трепетно относившихся к перспективе потери превосходства на Черноморском театре. (См. подробнее: Козуренок К.Л. Санкт-Петербург — «Rio de Janeiro» // Гангут. Вып. 38 (2006). С. 80-101.)

12

Речь может идти о линейных кораблях «Амиранте Латорре» и «Амиранте Кокрейн», сооружаемых в Англии по заказу правительства Чили, и линкорах «Морено» и «Ривадавия», строящихся с США для Аргентины. Вопрос о покупке «южно-американских» дредноутов для компенсации усиления турецкого флота был поднят в докладе МГШ Морскому министру от 19 декабря 1913 г. (1 января 1914 г.). В январе 1914 г. И.К. Григорович в письмах премьер-министру В.Н. Коковцову и министру иностранных дел С.Д. Сазонову предложил приобрести чилийские и аргентинские дредноуты. В середине февраля 1914 г. было получено принципиальное согласие Министерства финансов и Николая II на покупку последних двух кораблей, однако сделка не состоялась из-за отказа правительства Аргентины. (См. подробнее: Шацилло К.Ф. Русский империализм и развитие флота накануне первой мировой войны (1906-1914). С. 154-157.) В июне 1914 г. морским агентом в Англии капитаном I ранга Н.А. Волковым прорабатывался вопрос о покупке обоих или по крайней мере одного из упомянутых выше чилийских кораблей, однако и в этом случае сделка не состоялась из-за нежелания властей Чили продавать линкор кому-либо, кроме англичан. (АВПРИ. Ф. 138. Оп. 467. Д. 324. Л. 32, 33.)

13

Российское военно-морское руководство прогнозировало начало европейской войны в 1915 или 1916 гг. (АВПРИ. Ф. 138. Оп. 467. Д. 303. Л. 17-26об. — Пояснительная записка начальника МГШ контр-адмирала светлейшего князя Ливена от 30 января 1912 г. по поводу закона о флоте и судостроительной программы.)

14

Приведен состав боеготового ядра австрийского флота, отмобилизованного и способного решать задачи по предназначению к началу августа 1914 г. (по данным Warship International. 1971. No. 3. P. 299). Общий же численный состав флота Австро-Венгрии включал, не считая совершенно устаревших кораблей, 12 линкоров (из них три дредноута), девять крейсеров (в том числе три броненосных), 19 эсминцев, 60 миноносцев и 14 подводных лодок. (Томази А. Морская война на Адриатическом море / Пер. с франц. СПб.: Цитадель, 1997. С. 74.)

15

Воинское звание в австрийской армии, соответствующее генерал-лейтенанту.

16

Хаус Антон (1851-1917) — гросс-адмирал (1916). На флоте с 1869 года. Преподавал в военно-морской академии, в должности командира корвета участвовал в боевых действиях в Китае (1900). Делегат от Австро-Венгрии на 2-й Гаагской мирной конференции (1907). Начальник военно-морской инспекции военного министерства (1913-1917).

17

Необходимое условие (лат).

18

Сушон Вильгельм (1864-1946) — вице-адмирал (1916). На флоте с 1881 г., в офицерских чинах — с 1886 г. До 1902 г. служил на броненосце «Ольденбург», учебных кораблях «Марс» и «Шарлотта», авизо «Пфайль», затем был назначен начальником «британской секции» адмирал-штаба. Начальник штаба Восточно-Азиатской крейсерской эскадры (1903-1905). Командир броненосца «Веттин» (1907-1909), начальник штаба Кильской морской станции (1909-1912), младший флагман II эскадры Флота открытого моря (1912). С октября 1913 г. — командир Средиземноморской дивизии, с августа 1914 г. — командующий турецким флотом. С августа 1917 г. — командир IV эскадры Флота открытого моря. В октябре 1918 г. назначен начальником Кильской морской станции, с марта 1919 г. в отставке. После окончания мировой войны подвергся обструкции со стороны бывших сослуживцев за «беспомощность» во время кильского восстания 1918 г., однако после 1933 г. вернулся к активной общественной жизни, возглавлял организацию ветеранов Средиземноморской дивизии. Скончался в Бремене.

19

Освещение причин и обстоятельств прорыва германских крейсеров в Дарданеллы не входит в число задач автора настоящей работы. Детальные описания этих событий читатель найдет, в частности, в изданных на русском языке трудах Г. Лорея «Операции германо—турецких морских сил в 1914-1918 гг.» и Дж. Корбетта «Операции английского флота в мировую войну» (т. I).

20

Германский дипломат уделял столь серьезное внимание сохранности телеграфного кабеля, ибо опасался «быть отрезанным от Европы» после ухода из Константинополя австро-венгерского стационера «Таурус». На германском стационере — яхте «Лорелей» — станции беспроволочного телеграфа не было.

21

Мидилли — турецкое название острова Митилини (Лесбос), с 1913 г. принадлежащего Греции. Селим I Грозный (7-1520) — турецкий султан в 1512-1520 гг., при котором османы завоевали Армению, Курдистан, Северный Ирак, Сирию, Палестину, Египет.

22

Императорский морской кабинет — орган, ведавший прохождением службы офицеров и являвшийся контрольной инстанцией кайзера в отношении командующих «плавающими» объединениями флота. Являлся, по существу, личной «военно-морской» канцелярией Вильгельма II. Начальник кабинета адмирал Г. фон Мюллер, пользовавшийся особым расположением кайзера, стал единственным представителем германского высшего военно-морского командования, сохранившим свой пост в течение всей войны. (См. подробнее: Жерве Б. Германия и ее морская сила // Морской сборник. 1914. № 9. С 146-179; Назаренко К.Б. «Мозг» флота России. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2006. С. 40.)

23

Тирпиц Альфред Фридрих, фон (1849-1930) — гросс-адмирал (1911). На флоте с 1865 г. В 1877-1888 гг. занимался организацией и подготовкой миноносных сил (с 1886 г. инспектор минного дела, с 1887 г. командир флотилии миноносцев), с 1890 г. — начальник штаба станции (морских сил) Балтийского моря, в 1892-1895 гг. — начальник штаба главного командования германского флота. В 1896-1897 гг. командовал Восточно-Азиатской крейсерской эскадрой. В 1897-1916 гг. — статс-секретарь имперского морского управления (морской министр), член Бундесрата, одновременно с 1898 г. прусский государственный министр. В 1924-1928 гг. — депутат рейхстага от Германской национальной народной партии.

24

Важно иметь в виду, что А. фон Тирпиц, в отличие от многих представителей высшего военно-политического руководства Второго рейха, полагал важнейшим для Германии не «русский» вектор турецких военных устремлений, а экспансию османов в направлении Суэцкого канала. Последняя, как заметил «создатель» («Schopfen») германского флота, «имеет чрезвычайную важность для нашего флота и положения в мире, за которое мы боремся». В письме контр-адмиралу В. Сушону от 1 (14) августа А. фон Тирпиц, в частности, писал: «Если дела против русских пойдут хорошо и без турок, то весь наш интерес будет направлен на Суэцкий канал. Не знаю, понимает ли это генерал Лиман (глава германской военной миссии в Турции. — Д. К.). В целом об этом своеобразном влиянии военно-морских сил нет особого представления ни у наших дипломатов, ни у армии». Командир Средиземноморской дивизии, по-видимому, разделял точку зрения статс-секретаря имперского морского управления, как и весьма скептическое отношение последнего к возможностям русского флота.

25

Речь идет о состоявшемся 4 (17) сентября большом морском параде, приуроченном ко дню рождения султана Мехмеда V (12 сентября).

26

По принятой в турецком флоте классификации, «Берк-И Сатвет» и однотипный «Пейк-И Шевкет» относились к «торпедным крейсерам» (torpido kruvazor), английский справочник «Jane's Fighting Ships» классифицирует их как «торпедные канонерские лодки» (torpedo gunboats). В русскоязычной литературе эти корабли традиционно именуются «минными крейсерами» по аналогии с классом кораблей, существовавшим в отечественном флоте в 1892-1907 гг.

27

«Копенгагировать» — внезапным ударом уничтожить неприятеля в его базе, как это сделал Г. Нельсон с датским флотом при Копенгагене в 1801 г.

28

Строго говоря, с началом военных действий против Германии и образованием Северо-Западного и Юго-Западного фронтов 19 июля (1 августа) 1914 г. флот Черного моря поступил в подчинение главнокомандующему армиями Юго-Западного фронта гене ралу от артиллерии Н.И. Иванову, в штабе которого учреждался военно-морской отдел. Начальником отдела был назначен капитан II ранга А.В. Немитц, должность флаг-офицера для делопроизводства и поручений занял старший лейтенант И.А. Кононов (АВПРИ. Ф. 138. Оп. 467. Д. 356. Л. 4-5; Кононов И.А. Пути к голгофе русского флота. Нью-Йорк: Зарубежная русская библиотека, 1961. С. 97). Это решение, по-видимому, стало следствием излишне формального толкования только что вступившего в силу Положения о полевом управлении войск в военное время. Уже через несколько дней Черноморский флот, не имевший соприкосновения с линией фронта в силу географической конфигурации театра и не принимавший участия в военных действиях, был подчинен непосредственно Верховному главнокомандующему. Судя по содержанию приказов по штабу Юго-Западного фронта (РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 1,2, 87), до вывода Черноморского флота из подчинения фронту упомянутые морские офицеры не успели прибыть в Киев и быть зачисленными в состав штаба. В ставке было сформировано Военно-морское управление во главе с контр-адмиралом Д.В. Ненюковым, ранее состоявшим помощником начальника Морского генерального штаба. (См. подробнее: Козлов Д.Ю. «…Центр тяжести оперативной работы должен непременно лежать в Морском штабе Его Величества…». Военно-морское управление при Верховном главнокомандующем и Морской штаб Ставки в годы Первой мировой войны (1914-1917 гг.) // Военно-исторический журнал. 2005. № 12. С. 35-40.)

29

Присутствие термина «оперативное» в названии не должно вводить современного читателя в заблуждение относительно уровня этого документа. До второй половины 30-х годов прошлого века, пока оперативное искусство ВМФ не оформилось в самостоятельную отрасль военно-морского искусства, обращение с дефинициями «операция», «оперативный» и т.п. было — с позиций сегодняшнего дня — весьма вольным. «Оперативное задание для встречного боя» являлось, безусловно, не оперативным, а тактическим документом.

30

28 сентября (10 октября) 1914 г. германским послом в Константинополе и представителями младотурецкой верхушки было подписано соглашение, по условиям которого Германия обязалась представить Османской империи 5 млн. лир золотом из 6 процентов годовых: 250 тыс. через десять дней после подписания договора, 750 тыс. — через десять дней после объявления Турцией войны России или Англии, а остальную часть — через 30 дней после начала военных действий в виде ежемесячных взносов по 400 тыс. Для сравнения: в 1914 г. бюджет военного министерства Турции составлял 6 млн., морского министерства — 1,2 млн. золотых лир.

31

Перед Трафальгарским сражением 9 октября 1805 г. на флагманском корабле Г. Нельсона «Виктори» был понят сигнал «England expects every man to do his duty» («Англия надеется, что каждый выполнит свой долг»).

32

Положение третье — «большие суда и первая полубригада миноносцев в трёхчасовой готовности к выходу в море, а вторая полубригада миноносцев в двухчасовой». Положение четвертое — «дежурная часть» (один крейсер и один дивизион миноносцев) на положении третьем, «прочий флот в 10-часовой готовности» (Приказ командующего флотом Черного моря от 9 (22) августа 1914 года № 587. — РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 846. Л. 50-66).

33

Ф. Бронзарт фон Шеллендорф был известен в России как автор книги «Служба Генерального Штаба», изданной на русском языке в 1908 г. под редакцией Н.П. Михневича.

34

Федорович Михаил Иосифович (1872-1936) — контр-адмирал (1918). Окончил Морской кадетский корпус (1892), Минный (1900) и Штурманский (1903) офицерские классы, военно-морской отдел Николаевской морской академии (1912) и ее дополнительный курс (1913). Командир миноносца «№ 213» (1904-1906), флагманский минный офицер штаба командующего Практическим отрядом Черного моря (1907-1908), командир канонерской лодки «Кубанец» (1908-1909), линейных кораблей «Император Александр III» (1914-1915) и «Евстафий» (1915-1916), начальник Воздушной дивизии Черного моря (1916-1917). В Гражданскую войну — на стороне белых в Сибири и на Дальнем востоке. В эмиграции в Китае, скончался в Шанхае. Кавалер Георгиевского оружия (1915).

35

Крепостные минные заграждения на подходах к Севастополю приблизительно из 300 гальванических мин, приводимых в опасное положение с береговых минных станций. Заграждения ставились 1-й и 2-й Севастопольскими минными крепостными минными ротами в соответствии в мобпланом Одесского военного округа после объявления мобилизации.

36

Приказ флоту о приготовлении к выходу в море, отсутствие которого традиционно интерпретируется как свидетельство воцарившейся в штабе флота «паники» или, во всяком случае, «растерянности», не имел смысла. При «положении первом», на которое флот перешел с рассветом согласно ранее отданному распоряжению, корабли были «приготовлены к бою» и имели машины прогретыми и пары во всех котлах. Для выхода в море требовался только сигнал «сняться с якоря», который, в свою очередь, мог был дан только после завершения траления фарватера. (РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 846. Л. 50.)

37

«Великий князь Константин» брал на борт 200 мин, «Великая княгиня Ксения» — 160, «Цесаревич Георгий» — 280. (Моисеев С.П. Список кораблей русского парового и броненосного флота (с 1861 по 1917 г.). М.: Воениздат, 1948. С. 455.)

38

Перечисленные в примечании 8 корабли и заградитель «Великий князь Алексей», переоборудованные из привлеченных по военно-судовой повинности пароходов РОПиТ в августе 1914 г., остались со своими прежними гражданскими командами. На эти корабли были назначены только командиры из числа офицеров Минной школы и по нескольку десятков призванных из запаса нижних чинов — минеров, рулевых и сигнальщиков.

39

При подключении к магистральному кабелю батареи «мирного назначения» (безопасной) соприкосновение корабля с миной обозначалось на минной станции электрическим звонком с указанием номера мины. Если же была введена «боевая батарея», мина в этом случае взрывалась.

40

В секретном рапорте на имя командующего VII армией от 16 (29) октября № 1001 комендант Севастопольской крепости доложил, что причиной взрыва и пожара на батарее № 16 стало «попадание одного из неприятельских снарядов» (РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 376. Л. 217). Однако данные других источников (например, наблюдения падений снарядов первых залпов «Гебена», сделанные капитаном II ранга Н.С. Чириковым) свидетельствуют, что неприятель по этой батарее не стрелял.

41

До начала военных действий на Черном море дивизионы эсминцев и миноносцев входили в состав минной дивизии под командованием контр-адмирала А.Г. Покровского. Последний начальствовал и над бригадой крейсеров, сформированной с объявлением мобилизации и также включенной в состав минной дивизии. Вскоре после начала войны с Турцией минная дивизия была разделена на самостоятельные, подчиненные непосредственно командующему флотом бригаду крейсеров (начальник бригады — контр-адмирал А.Г. Покровский) и минную бригаду (командующий под брейд-вымпелом — капитан I ранга М.П. Саблин). Тогда же были перенумерованы и дивизионы миноносцев. Ранее дивизион новых эсминцев типа «Дерзкий» именовался «нефтяным», в 1-й дивизион входили эскадренные миноносцы типов «Ж» и «3», во 2-й дивизион — типа «Лейтенант Шестаков» и в 3-й — миноносцы типа «Сокол». По новой же организации «нефтяной» дивизион стал 1-м, во 2-й дивизион были сведены достраивающиеся эсминцы типа «Счастливый», в 3-й — эскадренные миноносцы типа «Лейтенант Шестаков», в 4-й — типа «Ж», в 5-й — типа «3», в 6-й — миноносцы типа «Сокол».

42

Трубецкой Владимир Владимирович, князь (1868—1931) — контр-адмирал (1917). Окончил Морское училище (1891), курс военно-морских наук Николаевской морской академии (1904), офицер подводного плавания по первому в Российском флоте списку под водников (1907). В Русско-японскую войну командовал подводной лодкой «Сом» и вошел в историю как первый командир-подводник, атаковавший неприятеля. После войны служил на Балтике: старший офицер минного крейсера «Всадник» (1906), крейсера I ранга «Память Азова» (1906-1907), командир эсминцев «Сильный» (1907-1909), «Донской казак» (1909 — 1912). Затем в Черном море: начальник 3-го (1912-1914), затем 1-го (1914) дивизионов миноносцев. В годы мировой войны командовал 3-м (1914-1915) и 1-м (1915-1916) дивизионами миноносцев, линкором «Императрица Мария» (1916), минной бригадой Черного моря (1916-1917). Начальник Отдельной Балтийской морской дивизии (1917). Принимал участие в многочисленных боях и минных постановках, отличался хладнокровием, отвагой и инициативой. Кавалер Георгиевского оружия (1915) и ордена Св. Георгия 4-й степени (1916). Скончался в Шато-де-Тун под Парижем.

43

Подчеркнем, что атака миноносцев капитана I ранга князя В.В. Трубецкого началась по меньшей мере через 15 минут после того, как германо-турецкий крейсер, получив отпор со стороны батарей морского фронта Севастопольской крепости, прекратил огонь и начал выход из-под обстрела. Поэтому точка зрения Н.А. Монастырева, согласно которой В.В. Трубецкой своей атакой «отвлек его («Гебена». — Д. К.) внимание от города», представляется не вполне верной, как и утверждение Н.В. Новикова о том, что «Гебен» прекратил обстрел крепости, «увидя миноносцы». Исходя из взаимного расположения курсов противников приходится признать несколько надуманным и предположение о намерении неприятельского линейного крейсера «отрезать дивизион Трубецкого от базы». См.: Кап[итан] II ранга Монастырев. Краткий обзор военных действий на Черном море в начале войны // Морской сборник (Бизерта). Вып. XII (1922); Монастырев Н.А. Гибель царского флота. СПб.: Облик, 1995. С. 41; Новиков И.В. Операции флота против берега на Черном море в 1914-1917 гг. М.: Воениздат, 1937. С. 18.

44

Были убиты сигнальщик А. Велижинский, матросы 2-й статьи И. Баран и К. Щербина, кок Л. Литвинов, кочегар 1-й статьи Н. Цуркан, без вести пропавшими числились матрос 1-й статьи П. Пустовит и сигнальный боцманмат К. Данюк. Один из двоих моряков, выброшенных взрывом за борт, — кочегар Крикун — доплыл до бакана в точке «Аз», с которого был снят через два часа ледоколом «Гайдамак».

45

В воспоминаниях В.В. Безуара, состоявшего осенью 1914 г. флагманским минером отряда заградителей, приводится совершенно иная интерпретация действий 1-го дивизиона. Василий Викторович свидетельствует, что сам князь Трубецкой «постоянно возмущался» широко распространившимися описаниями своего «подвига» и утверждал, что «в действительности это не была минная атака, т.к. дивизион, обладавший скоростью на 2 узла меньше «Гебена», не мог фактически среди бела дня его атаковать». По версии В.В. Безуара, основанной якобы на высказываниях В.В. Трубецкого, последний лишь пытался «прорваться в Севастополь» мимо «Гебена», который случился у входного фарватера. Учитывая документально зафиксированные обстоятельства событий 16 (29) октября, приходится признать точку зрения В.В. Безуара несостоятельной. Да и сам В.В. Трубецкой, имевший все возможности опровергнуть устоявшийся взгляд на мотивы своих маневров перед лицом «Гебена», не сделал этого ни официальным порядком, ни в своих публикациях в эмиграции. Не обнаружено подобных откровений и в позднейших письмах князя бывшему морскому министру И.К. Григоровичу, отложившихся в коллекции Русского заграничного исторического архива (ГАРФ. Ф. р-5970. Оп. 1. Д. 116).

46

После начала войны с Турцией 62-я дивизия была оставлена в Севастополе, но уже через месяц — 19 ноября (2 декабря) — адмирал А.А. Эбергард получил приказ ставки об отправке дивизии в Белосток. В Севастополе ее заменили ополченческие дружины. (РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 37. Л. 47; Д. 39. Л. 226.)

47

По приводимым в литературе данным, на борту «Прута» находилось от 700 до 750 мин. Расхождение этой цифры с миноподъемностью корабля, приведенной в секретном «Судовом списке» 1914 г., вызвано, очевидно, тем, что корабль имел мины не только в обоих погребах, но и на верхней палубе.

48

Быков Георгий Александрович (1874-?) — капитан I ранга (1919?). Окончил морской кадетский корпус (1893). С 1901 г. — флаг-офицер командующего Практической эскадрой Черного моря, старший флаг-офицер штаба командующего Черноморским флотом. Старший офицер канонерской лодки «Кубанец» (1907-1908), командир эсминца «Звонкий» (1908-1911), яхты «Колхида» (1911-1912), эсминца «Живой» (1912-1913), заградителя «Прут» (1913-1914). В Гражданскую войну — в Вооруженных Силах Юга России. В эмиграции жил в Брюсселе.

49

Водяная тревога объявлялась при угрозе поступления воды внутрь корабля в целях обеспечения скорейшего ее удаления и заделки пробоин. Кроме того, существовали боевая и пожарная тревоги.

50

Статья «Последние минуты минного заградителя «Прут» была опубликована П.А. Варнеком в нью-йоркском «Бюллетене Общества бывших русских морских офицеров в Америке» (№ 3/120 от 25 декабря 1969 г.), а затем — под заголовком «Что произошло на «Пруте» (По воспоминаниям его командира)» — в январском 1973 г. номере парижского журнала «Военная быль», причем вторая публикация являлась репликой на напечатанный в том же издании очерк Г.М. фон Гельмерсена «Черноморский флот в войну 1914-1917 гг».. В 1997 г. работа П.А. Варнека увидела свет и в России (сборник «Гангут», вып. 12-бис, подготовка к публикации и комментарии В.Г. Андриенко).

51

Эти опасения, увы, в полной мере оправдались. По свидетельству судового врача «Прута», плененных русских моряков турки поместили в «овчарню, из которой не был вывезен даже навоз». В лагере Кутахия «за малейшее ослушание их били палками по пяткам, что многих приводило к сумасшествию или… смерти». Голод и безобразные условия содержания приводили к эпидемиям, в частности тифа, от которого умирало до двух третей пленных. (См. подробнее: Родина. 1993. № 8-9. С. 133-135.)

52

В начале 1915 г. лейтенанту М.М. Четверухину, попавшему в турецкий плен в декабре 1914 г. после потопления неприятелем брандера «Атос», удалось передать в Севастополь письмо. Оно завершается припиской Г.А. Быкова: «Документы «Прута» все уничтожены» (РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 550. Л. 84, 85).

53

Статья 6 IX конвенции о бомбардировании морскими силами во время войны (подписана в Гааге 18 октября 1907 г., вступила в силу 26 января 1910 г.) гласила: «За исключением случаев, когда военные требования того не допускают, начальник морской нападающей силы, ранее чем приступить к бомбардированию, должен сделать все от него зависящее для предупреждения о сем властей».

54

Речь идет о мощной станции искрового телеграфа, сооруженной летом 1914 г. на окраине города. Станция, обеспечивавшая радиосвязь с Москвой, Севастополем и судами в море, представляла собой большой двухэтажный кирпичный дом с двумя железными мачтами и натянутыми между ними антеннами.

55

11 (24) октября 1916 г. у о. Кефкен транспорт «Родосто» (3662 брт) был захвачен подводной лодкой «Тюлень» (капитан II ранга М.А. Китицын) и в качестве приза приведен в Севастополь.

56

Клевещи смело, всегда что-нибудь да останется (лат).

57

В соответствии с Общими правилами для составления судовых расписаний 1904 г. «отделением» именовалась половина «вахты», или четвертая часть команды.

58

Рапорт был переслан командующему флотом из штаба армии «по принадлежности» 24 октября (6 ноября) за № 344. Резкое неудовольствие А.А. Эбергарда в адрес подчиненного ему коменданта Севастопольской крепости было вызвано обращением последнего к командующему армией «через голову» комфлота. По наблюдению С.Н. Сомова, «между флотом и крепостью все время шла глухая вражда, причем дурной пример подавал комендант крепости», который «не признавал в своей деятельности ничьего авторитета, а тем более морского начальства», и «под всяким благовидным предлогом уклонялся от выполнения приказов и распоряжений командующего флотом» (ГАРФ. Ф. р-6378. Оп. 1. Д. 1. Л. 10, 11,22).

59

Речь, вероятно, идет о депеше С.Д. Сазонова от 16 (29) октября, где министр сообщал об открытии турецким флотом военных действий против России и предписывал М.Н. Гирсу покинуть Константинополь «с подведомственными чинами», передав «охрану наших интересов» итальянскому послу.

60

Для чего их туда надо привести на буксире, с тем что они оттуда могут прийти самостоятельно. (Прим. в документе)

61

Имеется в виду капитан I ранга М.И. Каськов, командир линейного корабля «Пантелеймон» в 1912-1916 гг., затем начальник высадки, начальник штаба командующего флотом Черного моря (1916). В 1906-1910 гг. состоял штаб-офицером Морского генерального штаба. (РГА ВМФ. Ф. 406. Оп. 9. Д. 1705. Л. 19-41.)

Комментарии

1

Нортапп A. Das ereignisreiche Leben eines «Wihelminers». Tagebticher, Briefe, Aufzeichnungen 1901 bis 1920 / Herausgegeben von M. Epkenhans. München: R. Oldenbourg Verlag, 2004. S. 480.

2

Военно-Морская Комиссия по исследованию и использованию опыта войны 1914-1918 гг. на море. Сборники № 1 и 2. Пг, 1920 (сборник № 1), 1922 (сборник № 2).

3

Сакович А. Радиоразведка на Балтийском театре в войну 1914-1918 гг. // Морской сборник. 1931. № 12. С. 46.

4

Флот в первой мировой войне / Под ред. Н.Б. Павловича. Т. 1. Действия русского флота. М.: Воениздат, 1964. С. 332.

5

Золотарев В. Л., Козлов И.А. Российский военный флот на Черном море и в Восточном Средиземноморье. М.: Наука, 1988. С. 122, 123.

6

Черноморский флот России: Исторический очерк / Под ред. В.П. Комоедова. Симферополь: Таврида, 2002. С. 129.

7

ГАРФ. Ф. р-5970. Оп. 1. Д. 98. Л. 40об. — Письмо А.И. Русина И.К. Григоровичу от 15 сентября 1927 г.

8

Монастырев [Н. А.], к. 2 р. Краткий обзор военных действий на Черном море в начале войны // Морской сборник (Бизерта). Вып. XII, XVIII (1922).

9

РГАВМ Ф.Ф. р-2246. Оп. 1. Д. 117. Л. 1-242.

10

ГАРФ. Ф. р-5970. Оп. 1. Д. 42. Л. 14. — Послание участников собрания по случаю праздника Морского корпуса бывшему морскому министру И.К. Григоровичу (Париж, 20 ноября 1924 г.).

11

Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1925; Международные отношения в эпоху империализма. Сер. III. M., 1934-1935; Международные отношения 1870-1918 гг. Сб. документов. М., 1940; Сборник договоров России с другими государствами. 1856-1917 гг. М., 1952; Мировые войны XX века. В 4 кн. Кн. 2: Первая мировая война. Документы и материалы. М., 2002.

12

Сборник дипломатических документов. Переговоры от 19 июля до 19 октября 1914 года, предшествовавшие войне с Турциею. Пг: Государственная Типография, 1914.

13

Виноградов К.Б. Буржуазная историография первой мировой войны. Происхождение войны и международные отношения 1914-1917 гг./Под ред. И.С. Галкина. М.: Издательство социально-экономической литературы, 1962. С. 32, 37.

14

Апрелев Б. «Гебен» в войну 1914-18 г. (Воспоминания о роли германского линейного крейсера «Гебен» в минувшую войну 1914-1918 гг.) // Зарубежный морской сборник (Пильзень). 1930. № 9 (январь-апрель). С. 41-43.

15

В. Б[езуар]. Отряд минных заградителей Черного моря в Великую войну. Воспоминания минного офицера // Штандарт. Орган законопослушной монархической мысли (Шанхай). 1929. № 1 (январь-февраль). С. 30-51.

16

Бубнов А.Д. В царской ставке. СПб.: Облик, 1995.

17

Лукин А.П. Флот. Русские моряки во время Великой войны и революции. В 2 т. М.: Филология, 1995.

18

Монастырей Н.А. Записки морского офицера. Бизерта, 1928. Рукопись (Библиотека Российского фонда культуры). В обратном переводе с немецкого языка работа опубликована под заголовком «Гибель царского флота» (СПб.: Облик, 1995).

19

Четверухин М. Три встречи с «Гебеном» // Морские записки (Нью-Йорк). 1948. Vol. VI. № 1.С. 52-66.

20

Langensiepen В., Guleryuz A. The Ottoman Steam Navy 1828-1923. London: Conway Maritime Press, 1995. P. 133-166.

21

Моисеев С.П. Список кораблей русского парового и броненосного флота / Под ред. Н.В. Новикова. М.: Воениздат, 1948. С. 278-325.

22

Смирнов М. Краткий обзор оперативных идей, положенных в основу организации и подготовки Русского Флота к войне в период 1906-1914 года // Зарубежный морской сбор ник. 1929. №7-8. С. 69.

23

Цит. по: Петров М. Подготовка России к мировой войне на море. М.-Л.: Госвоениздат, 1926. С. 110.

24

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 380. Л. 1; Ф. р-2246. Оп. 1. Д. 117. Л. 6, 7.

25

См. подробнее: Кострикова Е.Г. Борьба России за пересмотр статуса проливов в начале XX в. // Россия и Черноморские проливы (XVII-XX столетия). М.: Международные отношения, 1999. С. 253-304.

26

АВПРИ. Ф. 138. Оп. 467. Д. 461. Л. 18.

27

АВПРИ. Ф. 138. Оп. 467. Д. 250. Л. 6, боб.

28

Флот в первой мировой войне. Т. 1. Действия русского флота. С. 321.

29

Кондратенко Р.В. Морская политика России 80-х годов XIX века. СПб.: ЛеКо, 2006. С. 83-86; Журнал особого совещания по вопросу об организации десантной экспедиции на Черном море 13 июля 1912 года // Военно-исторический журнал. 1995. № 1. С. 61, 62; Крестьянников В.В. Подготовка десантной операции на Босфор в конце XIX — начале XX вв. // Севастополь: взгляд в прошлое. Научные статьи сотрудников государственного архива г. Севастополя. Севастополь: ЧП Арефьев, 2006. С. 131-133.

30

Калачев В. Стратегическая оценка возможности блокады Босфора Черноморским флотом и десантной операции в его окрестностях в войну 1914-1918 гг. // Морской сборник. 1926. № 7. С. 27.

31

АВПРИ. Ф. 138. Оп. 467. Д. 266. Л. 16об.

32

Там же. Л. 8, 8об.

33

См подробнее: Кострикова Е.Г. Указ. соч. С. 260-263.

34

Флот в первой мировой войне. Т. 1. С. 322.

35

См. подробнее: Российский А.Я. История отечественного подводного флота в русской дореволюционной литературе. Л.: ВМУПП, 1970.

36

Цит. по: Флот в первой мировой войне. Т. 1. С. 323.

37

Журнал особого совещания по вопросу об организации десантной экспедиции на Черном море 13 июля 1912 года // Военно-исторический журнал. 1995. № 1. С. 62.

38

См подробнее: Кострикова Е.Г. Указ. соч. С. 271-274.

39

АВПРИ. Ф. 138. Оп. 467. Д. 461. Л. 32.

40

Там же. Д. 326. Л. 6.

41

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 550. Л. 156.

42

Кострикова Е.Г. Указ. соч. С. 287-288.

43

Там же. С. 289, 290; Таубе М.А. «Зарницы»: Воспоминания о трагической судьбе предреволюционной России (1900-1917). М.: Памятники исторической мысли, Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2007. С. 167.

44

Калачев В. Указ. соч. С. 28.

45

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1045. Л. 5-9.

46

См. подробнее: Золотарев В.А., Козлов И.А. Российский военный флот на Черном море и в Восточном Средиземноморье. С. 110, 111.

47

Кондратенко Р.В. Морская политика России 80-х годов XIX века. С. 263.

48

Цит. по: Флот в первой мировой войне. Т. 1. С. 324.

49

Цит. по: Петров М. Подготовка России к мировой войне на море. С. 242.

50

Там же. С. 247.

51

РГВИА. Ф. 2100. Оп. 1. Д. 763. Л. 58.

52

Русско-французская морская конвенция, 3(16) июля 1912 г. // Мировые войны XX века: В 4 кн. Кн. 2: Первая мировая война. Документы и материалы. М.: Наука, 2002. С. 28.

53

АВПРИ. Ф. 138. Оп. 467. Д. 374. Л. 356; Копия с собственноручной заметки г. Председателя Совета Министров, С.-Петербург, 28 Июля 1912 года // Материалы по истории франко-русских отношений за 1910-1914 гг. Сборник секретных дипломатических документов бывш. императорского российского министерства иностранных дел. М.: Издание Народного комиссариата по иностранным делам, 1922. С. 232.

54

Апрелев Б. «Гебен» в войну 1914-18 г. (Воспоминания о роли германского линейного крейсера «Гебен» в минувшую войну 1914-1918 гг.) // Зарубежный морской сборник (Пильзень). 1930. № 9 (январь-апрель). С. 39.

55

Петров М.А. Обзор главнейших кампаний и сражений парового флота в связи с эволюцией военно-морского искусства. Л.: РИО В.-Морских Сил РККА, 1927. С. 537.

56

АВПРИ. Ф. 138. Оп. 467. Д. 356. Л. 6-17.

57

Там же. Д. 322. Л. 10.

58

Шацилло К.Ф. Русский империализм и развитие флота накануне первой мировой войны (1906-1914). С. 95-101.

59

АВПРИ. Ф. 138. Оп. 467. Д. 462. Л. 87.

60

Кострикова Е.Г. Указ. соч. С. 254, 255.

61

См. подробнее: Жерве Б. Значение морской силы для государства. Пг.: Госиздат, 1921. С. 12.

62

АВПРИ. Ф. 138. Оп. 467. Д. 322. Л. 6.

63

Мартиросян Д.Г. Российско-турецкий фронт Первой мировой войны. Дисс…. канд. ист. наук. Саратов, 2006. С. 39.

64

Heydel E. Die Grundlagen für die Fuhrung des Seekriegs // Der Grosse Krieg 1914-1918, in zehn Banden. Vierten Band: Der Seekrieg. Der Krieg um die Kolonien. Die Kampfhandlungen in der Turkei. Der Gaskrieg. Der Luftkrieg. Leipzig: Auslieferung fur den Buchhandel durch Johann Ambofius Barth, 1922. S. 14.

65

Бубнов А.Д. В царской ставке. С. 119.

66

АВПРИ. Ф. 138. Оп. 467. Д. 309. Л. 39-42.

67

Сборник дипломатических документов. Переговоры от 19 Июля до 19 Октября 1914 года, предшествовавшие войне с Турциею. С. 6.

68

Цит. по: Алексеев М. Военная разведка России. Первая мировая война. Книга III, часть первая. М.: Издательский Дом «Русская разведка», 2001. С. 9.

69

Международные отношения 1870-1918 гг. Сборник документов. М., 1940. С. 277.

70

Шеремет В.И. Колебания младотурок преодолены // За балканскими фронтами Первой мировой войны. М.: Индрик, 2002. С. 94.

71

Архив ИВИ МО РФ. Ф. 215. Оп. 257. Д. 2. Л. 13.

72

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 36. Л. 134.

73

Сводка донесений военно-морского агента в Турции. 1909-1911 года. Издание Морского Генерального Штаба. СПб.: Типография Морского Министерства, в Главном Адмиралтействе, 1912. С. 38.

74

Langensiepen В., Güleryüz A. Op. cit. P. 16, 17.

75

Грибовский В.Ю. Линейный корабль «Императрица Мария» // Цитадель. Вып. 10 (2002). С. 125.

76

Сводка донесений военно-морского агента в Турции. 1909-1911 года. С. 33.

77

Петров М. Подготовка России к мировой войне на море. С. 241.

78

АВПРИ. Ф. 138. Оп. 467. Д. 461. Л. 4.

79

Jane's Fighting Ships of World War I. London: Studio Editions, 1990. P. 38.

80

АВПРИ. Ф. 138. Оп. 467. Д. 322. Л. 10.

81

Записки Джемаль-паши 1913-1919 гг. / Пер. с англ. Тифлис: Издание заккрайкома РКП(б), 1923. С. 78, 79.

82

Секретная телеграмма посла России в Константинополе Гирса, 20 июля (3 августа) 1914 г. № 612 // Мировые войны XX века. В 4 кн. Кн. 2: Первая мировая война: Документы и материалы. М.: Наука, 2002. С. 368.

83

Langensiepen В., Güleryüz A. The Ottoman Steam Navy 1828-1923. P. 141.

84

См. подробнее: Brown D. К. The Grand Fleet. Warship Design and Development. 1906— 1922. London: Caxton Editions, 2003. P. 36-53.

85

Письмо посла России в Константинополе Гирса министру иностранных дел, 22 сентября (5 октября) 1914 г. // Мировые войны XX века. Кн. 2. С. 375.

86

РГА ВМФ. Ф. р-2246. Оп. 1. Д. 117. Л. 6.

87

Кондратенко Р.В. Морская политика России 80-х годов XIX века. С. 264, 265.

88

Писарев Ю.А. Балканы в военных планах Германии и Австро-Венгрии накануне пер вой мировой войны (1912-1914 гг.) // Новая и новейшая история. 1987. № 4. С. 37-48.

89

АВПРИ. Ф. 138. Оп. 467. Д. 326. Л. 1-2об.

90

АВПРИ. Ф. 138. Оп. 467. Д. 309. Л. 42.

91

АВПРИ. Ф. 138. Оп. 467. Д. 309. Л. 40.

92

«Состояние Балтийского флота вызывает серьезные опасения…» // Гангут. Вып. 17 (1998). С. 51.

93

АВПРИ. Ф. 138. Оп. 467. Д. 461. Л. 33.

94

«Состояние Балтийского флота вызывает серьезные опасения…». С. 52-57.

95

Кононов К.А. Современный боевой флот. В кн.: Пути к голгофе русского флота (исторический очерк). Нью-Йорк: Зарубежная морская библиотека, 1961. С. 126.

96

АВПРИ. Ф. 138. Оп. 467. Д. 322. Л. 4, 5.

97

АВПРИ. Ф. 138. Оп. 467. Д. 461. Л. 38.

98

Флот в первой мировой войне. Т. 2. Белли В.А. Действия флотов на Северном, Средиземноморском и океанских театрах. М.: Воениздат, 1964. С. 199.

99

Pomiankowski J. Der Zusammenbruch des Ottomanischen Reiches. Zürich — Leipzig — Wien: Amalthea-Verlag, 1928. S.74, 75.

100

Wagner A. Der Erste Weltkrieg. Ein Blick zuruk. Wien: Verlag HEROLD, 1993. S. 81.

101

Koop G., Schmolke K.-R Die Grofien Kreuzer Von der Tann bis Hindenburg. Bonn: Bernard & Graefe Verlag, 1998. S. 62; Лорей Г. Операции германо-турецких морских сил в 1914-1918 гг. / Пер. с нем. М.: Госвоениздат, 1938. С. 462-415.

102

Цит. по: Braun Т. Warum hat Admiral Haus der deutschen Mittelmeerdivision seine Hilfe versagt? // Marine-Rundschau. 1928. Heft-7. S. 295.

103

Цит. по: Алексеев М. Военная разведка России. Первая мировая война. Книга III, часть первая. С. 19.

104

Цит. по: Braun T. Op. cit. S. 294. 54

105

Исламов Т.М. Австро-Венгрия в первой мировой войне. Крах империи // Новая и новейшая история. 2001. № 5. С. 18.

106

См. подробнее: Фей С. Сараевское убийство и австрийский ультиматум. В кн.: Чернин О. В дни мировой войны. Мемуары министра иностранных дел Австро-Венгрии. СПб.: Издательство С.-Петербургского университета, 2005. С. 392, 393.

107

Чернин О. В дни мировой войны. Мемуары министра иностранных дел Австро — Венгрии. С. 25.

108

Braun Т. Op. cit. S. 292.

109

Ibid. S. 292, 293.

110

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 380. Л. 1.

111

Там же. Л. 2.

112

BreyerS. Schlachtschiffe und Schlachtkreuzer 1905-1970. München, 1970. S. 433. 58

113

Heydel E. Die Grundlagen für die Führung des Seekriegs // Der Grosse Krieg 1914-1918, in zehn Banden. Vierten Band: Der Seekrieg. Der Krieg um die Kolonien. Die Kampfhandlungen in der Türkei. Der Gaskrieg. Der Luftkrieg. Leipzig: Auslieferung für den Buchhandel durch Johann Ambofius Barth, 1922. S. 14.

114

Deutscher Botschafter in Konstantinopel an Answartiges Amt (Terapia, 1.8.1914) // Die deutsche Seekriegsleitung im Ersten Weltkrieg. Dokumentation. Vierter Band. Bearbeiter von G. Grainer. Koblenz: Bundesarchiv, 2004. S. 18.

115

Staatssekretar des Reichsmarineamtes an Staatssekretar des Auswartigen Amtes (Berlin, 3.8.1914) // Die deutsche Seekriegsleitung im Ersten Weltkrieg. Vierter Band. S. 19.

116

Секретная телеграмма посла России в Константинополе Гирса, 30 июля (12 августа) 1914 г. № 674 // Мировые войны XX века. В 4 кн. Кн. 2: Первая мировая война: Документы и материалы. С. 370.

117

Цит. по: Л-ин А. Еще о «Гебене» и «Бреслау» // Морской сборник. 1927. № 11-12. С. 81.

118

Koop G., Schmolke K.-P. Die Großen Kreuzer Von der Tann bis Hindenburg. Bonn: Bernard & Graefe Verlag, 1998. S. 62.

119

Chef des Kaiserlichen Marinekabinetts an Auswartiges Amt (Luxemburg, 7.9.1914) // Die deutsche Seekriegsleitung im Ersten Weltkrieg. Vierter Band. S. 21.

120

Chef des Kaiserlichen Marinekabinetts an deutche Botschaft in Konstantinopel für Chef der Mittelmeerdivision (Koblenz, 19.8.1914) // Die deutsche Seekriegsleitung im Ersten Weltkrieg. Vierter Band. S. 20.

121

АВПРИ. Ф. 138. Оп. 467. Д. 326. Л. 12-14об.

122

Fide R. Aus großen Tagen // Marine-Rundschau. 1922. Heft 4 (Mai). S. 212.

123

Wath W. Бреслау-Мидилли / Пер. с нем. // Морской сборник. 1918. № 6. С. 26.

124

Langensiepen В., Nottelmann D., Krusmann J. Halbmond und Kaiseradler: Goeben und Breslau am Bosporus 1914-1918. Hamburg — Berlin — Bonn: Verlag E.S. Mittler & Song GmbH, 1999. S. 243, 244.

125

Монастырев К.А. Немцы в турецком флоте // Морской сборник (Бизерта). 1922. №12 (XIX). С. 22.

126

Цит. по: Langensiepen В., Nottelmann D., Krusmann J. Op. cit. S. 19.

127

Aufzeichnung des Admiralstabs der Marine (Berlin, 23.9.1914) // Die deutsche Seekriegsleitung im Ersten Weltkrieg. Vierter Band. S. 23.

128

Langensiepen В., Nottelmemn D., Krusmann J. Op. cit. S. 20.

129

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1045. Л. 7-9.

130

Апрелев Б. «Гебен» в войну 1914-18 г. (Воспоминания о роли германского линейного крейсера «Гебен» в минувшую войну 1914-1918 гг.). С. 41-43.

131

Русско-японская война 1904-1905 гг. Книга первая. Действия флота на южном театре от начала войны до перерыва сообщений с Порт-Артуром. Работа исторической комиссии по описанию действий флота в войну 1904-1905 гг. при Морском Генеральном Штабе. СПб.: Типография В.Д. Смирнова, 1912. С. 83.

132

Гроос О. Учение о морской войне в свете опыта мировой войны / Пер. с нем. М.-Л.: Госиздат, отдел военной литературы, 1930. С. 264.

133

РГА ВМФ. Ф. р-2246. Оп. 1. Д. 117. Л. 10.

134

Чириков Н.С. Славный флотоводец русского Императорского Черноморского флота, доблестный Адмирал Андрей Августович Эбергард. Доклад, прочитанный в воскресенье 28-го мая 1961 года в 16 часов в Морском Собрании, 40 рю Буассьер, Париж 16. (Рукопись из архива А.В. Плотто).

135

Апрелев Б. Письмо в редакцию // Зарубежный морской сборник (Пльзень). 1930. №9. С. 38.

136

См. подробнее: Трубицын С.Б. Линкоры второстепенных морских держав. СПб., 1998.

137

Козлов И. А., Золотарев В.А. Указ. соч. С. 116, 117.

138

Герасимов В.Л. Морская авиация на Черном море (1910 г. — март 1915 г.). Выборг, 2005. С. 70, 71.

139

Литинский Д.Ю. Российский Императорский флот и авиация // Тайфун. 2001. Вып. 7. С. 18-20; Layman R. D., Drashpil В. V. Early Russian Shipboard Aviation // United States Naval Institute Proceedings. 1971. Vol. 97. Number 4/818. P. 56-63.

140

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 1945. Л. 1-10; Флот в первой мировой войне. Т. 1. С. 329, 330.

141

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 846. Л. 44, 45.

142

РГА ВМФ. Ф. р-2246. Оп. 1. Д. 117. Л. 20.

143

Цит. по: Флот в первой мировой войне. Т. 1. С. 327.

144

Лемачко Б. В., Яровой В.В. Краткий очерк деятельности Русского общества пароходства и торговли // Гангут. Вып. 2 (1991). С. 82-84.

145

Яровой В.В. Краткий очерк истории Добровольного флота // Гангут. Вып. 3 (1992). С. 83.

146

Боевое расписание Черноморского флота на время войны. [Севастополь, 1915.] С. 9-12.

147

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 846. Л. 50-66.

148

Цит. по: Новиков И. Операции флота против берега на Черном море в 1914-1917 гг. М.: Воениздат, 1937. С. 4. 5.

149

Новиков И. Указ. соч. С. 5, 6.

150

РГА ВМФ. Ф. р-2246. Оп. 1. Д. 117. Л. 20.

151

Там же. Л. 21.

152

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 3. Д. 426. Л. 34.

153

Золотарев В. Л., Козлов И.Л. Российский военный флот на Черном море и в Восточном Средиземноморье. М.: Наука, 1989. С. 114.

154

Лукин А.П. Флот. Русские моряки во время Великой войны и революции. Т. II. С. 30.

155

Нортапп A. Das ereignisreiche Leben eines «Wihelminers». Tagebücher, Briefe, Aufzeichnungen 1901 bis 1920. S. 478, 479.

156

Chef des Admiralstabs der Marine an Staatssekretär des Auswärtigen Amtes (Luxemburg, 12.9.1914) // Die deutsche Seekriegsleitung im Ersten Weltkrieg. Dokumentation. Vierter Band. S. 22.

157

Langensiepen В., Nottelmann D., Krusmann J. Op. cit. S. 21.

158

Лорей Г. Указ. соч. С. 52-54. 84

159

Langensiepen В., Nottelmann D., Krüsmann J. Op. cit. S. 21, 22.

160

Цит. по: Золотарев В. А., Козлов И.А. Указ. соч. С. 118.

161

Цит. по: Новиков Н. Указ. соч. С. 9, 10.

162

Firle R. Aus großen Tagen // Marine-Rundschau. 1922. Heft 4 (Mai). S. 215. 88

163

Боевые действия турецких миноносцев на Черном море в первые месяцы мировой войны. (Выдержки из воспоминаний начальника Первой Полуфлотилии турецких миноносцев капитана 2-го ранга Рудольфа Фирле.) / Пер. Е. Шведе // Морской сборник. 1922. №. Ю.С. 58.

164

Firle R. Op. cit. Heft 5 (Juni). S. 260.

165

Ibid. S. 261.

166

Лорей Г. Указ. соч. С. 56.

167

Firle R. Op. cit. Heft 5 (Juni). S. 261.

168

РГВИА. Ф. 2003. On. 1. Д. 550. Л. 21.

169

См. подробнее: Langensiepen В., Nottelmann D., Krusmann J. Op. cit. S. 21.

170

Langensiepen В., Nottelmann D., Krusmann J. Op. cit. S. 27.

171

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 550. Л. 150, 151.

172

Там же. Д. 37. Л. 25, 26.

173

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 3. Д. 426. Л. 35.

174

Там же. Ф. р-2246. Оп. 1. Д. 117. Л. 21.

175

Новиков Н. Указ. соч. С. 29.

176

Там же. С. 27.

177

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 376. Л. 215; РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 550. Л. 7об.

178

В. Б[езуар]. Отряд минных заградителей Черного моря в Великую войну. Воспоминания минного офицера // Штандарт. Орган законопослушной монархической мысли (Шанхай). 1929. № 1. С. 33.

179

Firle R. Op. cit. Heft 5 (Juni). S. 262.

180

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 376. Л. 213.

181

Пузыревский К.П. Повреждения кораблей от подводных взрывов и борьба за живу честь. По историческим материалам мировой войны 1914-1918 годов. СПб.: Гангут, 2000. С. 32.

182

Там же. С. 40.

183

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 376. Л. 215об.; Русские морские офицеры и чиновники, павшие во время Первой мировой войны. Часть 1. Годы 1914-й и 1915-й. Публ. А.Ю. Емелина и А.Н. Денисова // Кортик. Вып. 3 (2004). С. 78.

184

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 376. Л. 215; РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 550. Л. 7об.

185

Firle R. Op. cit. Heft 5 (Juni). S. 262. 102

186

Новиков Н. Указ. соч. С. 31. РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 376. Л. 215.

187

РГА ВМФ. Ф. р-2246. Оп. 1. Д. 124. Л. 16.

188

Цит. по: Лорей Г. Указ. соч. С. 58.

189

Цит. по: Новиков Н. Указ. соч. С. 33. 106

190

Langensiepen В., Nottelmann D., Krusmann J. Op. cit. S. 23.

191

Новиков Н. Указ. соч. С. 12.

192

Андреев В. История возрождения Севастопольской крепости // Редут. 2006. № 1. С. 6.

193

РГА ВМФ. Ф. р-2246. Оп. 1. Д. 117. Л. 34.

194

В. Б[езуар]. Указ. соч. С. 34.

195

Четверухин М. Три встречи с «Гебеном» // Морские записки (Нью-Йорк). 1948. Vol. VI. № 1.С. 55.

196

В. Б[езуар]. Указ. соч. С. 34, 35.

197

Монастырев Н.А. Записки морского офицера. Бизерта, 1928. Рукопись (Библиотека Российского фонда культуры).

198

Дубенский Д. Его Императорское Величество Государь Император Николай Александрович в действующей армии. Январь — Июнь 1915 г. Пг.: Издание Министерства императорского двора, 1915. С. 42, 43.

199

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 376. Л. 21 Зоб.

200

Там же. Ф. р-2246. Оп. 1. Д. 117. Л. 35.

201

Из отчета севастопольского градоначальника министру внутренних дел об объявлении в городе осадного положения от 24 февраля 1916 г.// Севастополю 200 лет. 1783-1983. Сборник документов и материалов. Киев: Наукова думка, 1983. С. 125.

202

Дубенский Д. Указ. соч. С. 44.

203

Кооп Г. На линейном крейсере «Гебен» / Пер. с нем. СПб.: Изд. альманаха «Корабли и сражения», 2002. С. 33.

204

Черноморские летчики против «Goeben» и «Breslau». Публ. С.Д. Климовского // Гангут. Вып. 27 (2001). С. 107.

205

Герасимов В.Л. Морская авиация на Черном море (1910 г. — март 1915 г.). С. 93.

206

Денисов А. П., Перечнев Ю.Г. Русская береговая артиллерия. Исторический очерк. М.: Воениздат, 1956. С. 199.

207

Цит. по: Лещенко А. История береговой батареи № 35 Береговой обороны Черноморского флота. Декабрь 1927 года — июль 1942 года. Рукопись из фондов Музея героической обороны и освобождения Севастополя (г. Севастополь). Б/м, б/г. С. 2.

208

Флот в первой мировой войне. Т. 1. С. 338.

209

Крестьянников В.В. Организация минной обороны Черноморского побережья России во второй половине XIX — начале XX вв. // Севастополь: взгляд в прошлое. Научные статьи сотрудников Государственного архива г. Севастополя. Севастополь: ЧП Арефьев, 2006. С. 77.

210

Цит по: Новиков Н. Указ. соч. С. 13, 14.

211

Пестов А.Н. «Гебен» был на русских минах 16 октября 1914 года // Военная быль. Le Passe Militaire. Париж. Ноябрь 1973 г. № 125. С. 22.

212

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. I. Д. 376. Л. 217.

213

Военный орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия. Именные списки 1796-1920. Биобиблиографический справочник / Отв. сост. В.М. Шабанов. М.: Русскiй мiръ, 2004. С. 643, 644.

214

РГА ВМФ. Ф. р-2246. Оп. 1. Д. 117. Л. 34.

215

Цит. по: Новиков Н. Указ. соч. С. 10.

216

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 550. Л. 20.

217

Лукин А.П. Указ. соч. Т. 1. С. 23.

218

Морской сборник. 1908. № 7. Неоф. отдел. С. 18.

219

Смирнов, старший лейтенант. О тактике миноносцев в дневном бою. СПб.: Издание Морского Генерального Штаба, 1912. С. 14.

220

Некрасов Г. У врат Царьграда. Боевые действия Черноморского флота в войне 1914-1917 гг. СПб.: ООО «РИФ «Стела», 2002. С. 42.

221

РГА ВМФ. Ф. р-2246. Оп. 1. Д. 117. Л. 36.

222

Пузыревский К.П. Повреждения кораблей от артиллерии и борьба за живучесть. Часть I. По историческим архивным и литературным материалам Первой мировой войны 1914-1918 годов. СПб.: Издатель М.А. Леонов, 2002. С. 25, 26.

223

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 550. Л. 7, 7об.

224

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 376. Л. 189.

225

Судовой список Российского Императорского Флота 1914 г. Издание Морского Генерального Штаба. СПб.: Военная Типография Императрицы Екатерины Великой (в здании Главного Штаба), 1914. С. 298.

226

Цит. по: Новиков Н. Указ. соч. С. 9.

227

Варнек А.П. Что произошло на «Пруте» (По воспоминаниям его командира) // Военная быль. Le Passe Militaire. Париж. Январь 1973 г. № 120. С. 41.

228

РГА ВМФ. Ф. р-2246. Оп. 1. Д. 117. Л. 24.

229

Варнек А.П. Указ. соч. С. 42.

230

Бордюков А. В плену у турок. Публ. К.Б. Стрельбицкого // Родина. 1993. № 8-9. С. 134.

231

Пузыревский К.П. Повреждения кораблей от артиллерии и борьба за живучесть. Часть I. С. 28, 29.

232

РГА ВМФ. Ф. р-2246. Оп. 1. Д. 117. Л. 37.

233

Варнек А.П. Указ. соч. С. 43.

234

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 376. Л. 216.

235

Варнек А.П. Указ. соч. С. 43.

236

В. Б[езуар]. Указ. соч. С. 36; Лукин А.П. Указ. соч. Т. 1. С. 29.

237

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 376. Л. 213об.

238

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 376. Л. 215об., 216.

239

Langensiepen В., Nottelmann D., Krusmann J. Op. cit. S. 24.

240

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 376. Л. 199.

241

Там же. Л. 200.

242

Цит. по: Langensiepen В., Nottelmann D., Krusmann J. Op. cit. S. 25.

243

РГВИА. Ф. 2100. Оп. 1. Д. 767. Л. 62.

244

Санеев С.А. Обстрел Новороссийска германо-турецкими крейсерами в 1914 году // Военно-исторический журнал. 2006. № 1. С. 41.

245

РГВИА. Ф. 2100. Он. 1. Д. 763. Л. 144, 144об.

246

РГВИА. Ф. 2100. Оп. 1. Д. 767. Л. 64, 65.

247

Лорей Г. Указ. соч. С. 58.

248

РГВИА. Ф. 2100. Оп. 1. Д. 767. Л. 51, 51 об.

249

РГВИА. Ф. 2100. Оп. 1. Д. 767. Л. 42об.

250

РГА ВМФ. Ф. р-2246. Оп. 1. Д. 124. Л. 16.

251

Стрельбицкий К.Б. Потери российского флота в период Первой мировой войны 1914-1918 (Справочник). Львов: Международный Центр истории флота, 1994. С. 14.

252

Wath W. Бреслау-Мидилли / Пер. с нем. // Морской сборник. 1918. № 7-8. С. 26.

253

Wath W. Указ. соч. С. 28.

254

РГВИА. Ф. 2100. Оп. 1. Д. 764. Л. 2.

255

Там же. Л. 1.

256

Санеев С.Л. Указ. соч. С. 42, 43.

257

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 550. Л. 2, 3.

258

РГВИА. Ф. 2100. Оп. I. Д. 767. Л. 61, 61 об.

259

РГВИА. Ф. 2100. Оп. 1. Д. 767. Л. 50, 50об.

260

Langensiepen В., Nottelmann D., Krüsmann J. Op. cit. S. 25.

261

Langensiepen В., Güleryüz A. The Ottoman Steam Navy 1828-1923. London: Conway Maritime Press, 1995. P. 39.

262

Афонин Н.Н. «Невки» (эскадренные миноносцы типа «Буйный» и его модификации). СПб.: ЛеКо., 2005. С. 75.

263

РГВИА. Ф. 2100. Оп. 1. Д. 765. Л. 1.

264

Петров М.А. Обзор главнейших кампаний и сражений парового флота в связи с эволюцией военно-морского искусства. С. 342.

265

Монастырев [Н. А.], к. 2р. Краткий обзор военных действий на Черном море в начале войны. С. 5.

266

Цит. по: Лорей Г. Указ. соч. С. 52.

267

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 376. Л. 212.

268

Записки Джемаль-паши 1913-1919 гг. / Пер. с англ. Тифлис: Изд. Заккрайкома РКП(б), 1923. С. 108.

269

Langensiepen В., Nottelmann D., Krüsmann J. Op. cit. S. 26.

270

Сборник дипломатических документов. Переговоры от 19 Июля до 19 Октября 1914 года… С. 56.

271

Киреев И.Г. История Турции XX век. М: Институт востоковедения РАН, Крафт+, 2007. С. 100.

272

См., например: Кооп Г. Указ. соч. С. 31; Fide R. Aus großen Tagen // Marine-Rundschau. 1922. Heft 4 (Mai). S. 215; ArifBaytin. Ilk dünya harbinde Katkas cephesi (hatialar). Istambul: Vikit Matbaasi, 1946. S. 15.

273

Prigge E. Die Kampfhandlungen in der Türkei // Der Grosse Krieg 1914-1918, in zehn Banden. Vierten Band. S. 419.

274

Цит. по: Langensiepen В., Nottelmann D., Krüsmann J. Op. cit. S. 19.

275

Лорей Г. Указ. соч. С. 61.

276

Woodward D. The Russians at Sea. London: William Kimber, 1965. P. 174, 175.

277

Kommando der Mittelmeerdivision an Kaiser Wilhelm II (Halki, 3.11.1914) // Die Deutsche Seekriegsleitung im Ersten Weltkrieg. Dokumentation. Vierter Band. S. 25.

278

Четверухин М.М. Указ. соч. С. 55.

279

ГАРФ. Ф. р-6378. Оп. 1. Д. 1. Л. 10а, 106.

280

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 376. Л. 207.

281

Там же. Оп. 3. Д. 426. Л. 23.

282

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 3. Д. 426. Л. 34, 35.

283

Там же. Ф. 716. Оп. 1. Д. 63. Л. 151-154.

284

Там же. Д. 184. Л. 2-13.

285

Там же. Л. 20.

286

Пестов А.Н. Указ. соч. С. 22, 23.

287

Новиков Н. Указ. соч. С. 15.

288

РГА ВМФ. Ф. р-2246. Оп. 1. Д. 125. Л. 13, 14; Пузыревский К.П. Повреждения кораблей от подводных взрывов и борьба за живучесть. С. 56-58; Griefimer A. Große Kreuzer der Kaiserlichen Marine 1906-1918. Konstruktionen und Entwurfe im Zeichen des Tirpitz-Planes. Bonn: Bemard&Graefe Verlag, 1996. S. 61-78.

289

РГА ВМФ. Ф. 609. Оп. 1. Д. 376. Л. 193.

290

Там же. Л. 346.

291

Положение о службе крепости по внешней охране рейдов. [Севастополь, 1915.] С. 36, 37.

Content

Денис Козлов
«СТРАННАЯ ВОЙНА» В ЧЕРНОМ МОРЕ (август-октябрь 1914 года)

Введение

Глава 1. Российские планы войны на Черноморском театре в 1906-1914 гг.

Глава 2. Оттоманский флот на пороге мировой войны

Глава 3. Несостоявшаяся «черноморская экспедиция» австро-венгерского флота в августе 1914 г.

Глава 4. «Сделайте все возможное для будущего Турции!» Адмирал Сушон начинает войну с Россией

Глава 5. Нападение турецких миноносцев на Одессу 16 (29) октября 1914 г.

Глава 6. Бомбардировка Севастополя линейным крейсером «Гебен»

Глава 7. Минная атака князя Трубецкого и гибель заградителя «Прут»

Глава 8. Феодосия и Новороссийск под огнем германо-турецких кораблей

Итоги и последствия

ПРИЛОЖЕНИЕ

УКАЗАТЕЛЬ КОРАБЛЕЙ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Примечания

Комментарии