Антон Орлов

Пожиратель Душ

Глава 1

Глинобитные закоулки Мекета напомнили ему тот азиатский город, где он жил раньше и откуда пришлось бежать, когда прежняя жизнь расползлась по швам. И, как довесок, пережитый в том городе страх. Поддавшись тягостному чувству ложного узнавания, он потерял контроль над собой – и в результате чуть не угодил в ловушку.

Все-таки повезло. Одна из хаотично петляющих улочек вывела к рыжеватому зеркалу реки, неподвижной, как на слайде. На южном берегу вздымались под розовеющим небом округлые холмы. Бесполезный простор: чтобы затеряться в этой дали, надо сначала до нее добраться. А северный берег одет в дощатые причалы и мостки, все это серое, шаткое, подгнившее, скрипучее, зато здесь можно спрятаться.

Оглянувшись на пока еще пустую улицу, Ник спустился по вихлявой лестнице на площадку вровень с водой, отвязал одну из лодок и укрылся под мостками, среди бревенчатых свай, покрытых скользким зеленоватым налетом.

Вскоре появилась погоня. Кажется, их было трое. Топтались у него над головой, замысловато, по-здешнему, ругались и гадали, в какую сторону он побежал. Ветхий настил ходил ходуном. Потом кто-то попытался спуститься на причал, и гнилая ступенька злорадно хрустнула. Грохот, ругань, но Ник все-таки расслышал, как плеснуло справа от лодки.

Из теплой бурой воды что-то лезло. Что-то, не поддающееся определению… Несметное множество копошащихся членистых ножек. Панцирь приплюснут и перекошен, как будто на него уронили тяжелый предмет, и вдобавок за ним тянется пучок длинных белесых нитей – щупальца, стрекательные клетки? А размером оно с футбольный мяч, даже, пожалуй, чуть побольше.

Те, наверху, начали выяснять друг у друга, как пришлого мерзавца зовут, но этого никто из них не знал.

В течение последних двух с половиной лет его звали Ник Берсин, под этим именем он получил иллихейское полугражданство. Было у него также истинное имя, вписанное в паспорт – красную с золотым тиснением книжечку, которую он сперва хранил, как реликвию, а потом потерял.

Родственник трилобита вскарабкался до середины осклизлой сваи. Его суставчатые ножки непрерывно шевелились, из-за этого казалось, что он продолжает ползти, никуда не перемещаясь – словно бег на месте.

Ничего страшного, уговаривал себя Ник. Правда-правда, совсем ничего страшного. В конце концов, он видел вблизи существо куда более кошмарное и опасное и остался жив – после той встречи у него должен был выработаться иммунитет против чего угодно. А этот обитатель реки, скорее всего, безобиден и питается каким-нибудь планктоном…

«Если его не трогать, он меня тоже не тронет. Главное, без паники».

Это обращенное к самому себе увещевание было насквозь фальшивым. Если бы Ник услышал такие слова от кого другого, ни на грош бы не поверил.

Судя по репликам, бандиты решили, что упустили его, и отправились восвояси. Но это могло быть уловкой, чтобы выманить его из укрытия, поэтому самое разумное – дождаться наступления темноты под мостками, в компании иллихейского трилобита.

Гонялись за ним сдуру, по недоразумению. Представители мекетской криминальной группировки – или, по-здешнему, люди шальной удачи – приняли его за конкурента, в то время как он просто гулял и знакомился с архитектурными достопримечательностями.

Прошло около часа. Трилобит больше не проявлял активности. Снаружи сгущались теплые зеленовато-лиловые сумерки. Вода в лодке понемногу прибывала, просачиваясь сквозь щели в плохо проконопаченном днище. Ботинки промокли. Взяв короткое лопатообразное весло, Ник начал осторожно подгребать в ту сторону, где дощатый навес обрывался и река маняще блестела, отражая меркнущее сливовое небо.

Ксават цан Ревернух, загорелый жилистый мужчина с породистым лицом и длинными висячими усами, желчный, подозрительный, придирчивый (он этими качествами гордился, а их отсутствие расценивал как признак мягкотелости), с раздражением прислушивался к болтовне своих помощников.

Парень и девка, иммигранты из трижды окаянного сопредельного мира, оказались соотечественниками и время от времени начинали трепаться по-своему. Ксават не был неучем и знал их трижды окаянный язык, даже грязно ругаться по-ихнему умел (все ругательства на тему интимных отношений – ну, разве не психованный народ?!), однако словечки вроде «офигенный», «рэкет», «хозрасчет» ставили его в тупик. Что-то новое, в словарях нету. А спросить – значит уронить свое достоинство руководителя, поэтому Ксават злился молча, допивая кофе из безобразной пузатой чашки с желтой розой.

Вилен с Элизой не замечали его недовольства. Или, вернее, они уже притерпелись к его постоянному недовольству, потому что даже когда Ксават бывал ими доволен, он все равно этого не показывал.

Они вытащили стулья во внутренний дворик, Ксават наблюдал за ними с рассохшейся деревянной галереи. Дворик на две трети вымощен красными и оранжевыми ромбиками, на треть пол земляной, и эта недоделанность тоже безмерно раздражала: неуважение к постояльцам. Жалко денег на плитку – это Ксават мог понять, но нельзя же вот так откровенно выставлять напоказ свою скупость! Дурной тон. А если причина кроется в лености или безалаберности хозяина гостиницы, тогда вообще никаких оправданий… Ревернух сердито фыркнул и поставил пустую чашку на перила.

Его помощники говорили о музыке. О том, что считается музыкой в их трижды чокнутом мире. Ксавату хотелось оборвать их и объяснить, что у них там не музыка, а срань собачья, и здесь по большей части тоже срань собачья, а настоящих музыкантов, которых он одобряет, – раз, два и обчелся, но он покамест сдерживался. Проявлял терпимость. С иммигрантами – по крайней мере, с теми, кого сделали полугражданами, – надобно обращаться деликатно, чтобы они поскорее освоились и полюбили Иллихейскую Империю как свой родной мир. Бывало, что Ксават об этом вспоминал кстати или некстати.

По правде говоря, помощники ему достались не из худших. У Элизы и спереди, и сзади все на месте. Вначале Ксават опасался: вдруг она не захочет ему дать, все-таки иммигрантка, мало ли там чего… Если откажет, это будет неприятно, чувствительный удар по престижу руководителя. Однако беспокоился он напрасно. Хватило намека, – мол, когда-нибудь поженимся, – чтобы Элиза перестала упрямиться.

Вилен тоже ничего – расторопный, дотошный, исполнительный, к тому же собой неказист, и это хорошо: зрелому красавцу мужчине Ксавату цан Ревернуху он не соперник, хотя и молодой. С прибабахом он только. У себя в сопредельном мире был комсоргом, и временами из него прет, тогда приходится парня осаживать. С Элизой из-за этого цапаются, да оно к лучшему – Ксават не хотел, чтобы его подчиненные сплотились и сообща ему противостояли.

Изредка их отношения становились почти идиллическими, тогда они начинали болтать по-своему и вспоминать утраченную родину, а на Ксавата не обращали внимания. Обычно это длилось недолго, но Ксават, глядя на них, все равно злился.

Когда он завернул во внутренний коридор с белеными стенами (чуть задень, сразу испачкаешься побелкой, форменное свинство), из дверного проема выскочил гостиничный малый:

– Сударь, вас спрашивает сестра Миури из ордена Лунноглазой. Они ожидают в зале.

Вот же срань собачья!

– Идем, – фыркнул Ксават. – А почему у тебя фартук грязный?

Слуга невнятно пробурчал извинение. Невежа.

В обеденном зале в этот час постояльцев не было. С закопченных потолочных балок свисали высушенные щергачи. Длинные, похожие на изжелта-бурых щетинистых змей, с круглыми безглазыми головками и навсегда оскаленными зубастыми ртами, они вяло и печально покачивались на сквозняке. Обереги, поглотители злых наваждений. Срань собачья. Ничего они не поглощают, потому что фальшивые. Такого «щергача» недолго состряпать из крашеной свиной кожи и клыков, выдранных у мелкого зверья, и потом всучить за хорошие деньги какому-нибудь тупаку. Уж кто-кто, а Ксават знал толк в подобных делах!

В простенках между окнами висела мазня дрянных провинциальных художников. Золотистые окорока, пышные поджаристые булки, ломти ноздреватого сыра, фрукты и зелень, аппетитные колбасы – можно подумать, здесь этим кормят! Сегодня на завтрак Ксавату подали мясо под вчерашним соусом, и хоть бы кто заикнулся о скидке.

Возле окна стояла сестра Миури. На вид около тридцати, загорелая, стройная, гибкая (чего не хватает Элизе, так это гибкости и грации). Одета, как принято у «бродячих кошек» – странствующих монахинь этого ордена: короткая темно-серая ряса, немаркие темные шаровары, шнурованные ботинки. Головной убор с треугольными кошачьими ушками.

Ксават наперед знал, что она скажет, и это знание не добавило ему хорошего настроения.

– Господин Ревернух, вчера ваши наемники напали на моего помощника.

Так и есть, угадал.

– Ничего не понимаю, почтенная сестра! Какие наемники, на кого напали?..

Во всем виновата Элиза.

Высокородный Ксават цан Ревернух, выездной советник пятнадцатой ступени из Министерства Счета и Переписи, совершал рабочую поездку с целью проверки собранных ранее сведений об использовании казенных, общественных и частных нежилых строений. По ходу дела ему надлежало написать отчет по установленной форме, а также тайный отчет о замеченных нарушениях и несоответствиях непосредственно для директора отделения, непогрешимого советника третьей ступени господина цан Маберлака.

Таким образом, исходное задание покушений на чью бы то ни было жизнь не предполагало. Все из-за Элизы, из-за этой дрянь девки. Да и монахиня хороша: вместо того чтобы держать своего помощника в строгости, нянчится с ним, как заботливая старшая сестра. Это неправильно. Это расшатывание устоев. Ее мальчишка – ровесник и вдобавок соотечественник Вилена с Элизой. У Ксавата сразу возникло смутное ощущение, что лучше бы его поскорее спровадить куда подальше, и, как всегда, Ксават оказался прав. Ему Элиза никогда не улыбалась так, как этому молокососу!

Они говорили о городах с диковинными названиями, напоминающими россыпь цветных стекляшек из разбитого калейдоскопа: Тирасполь, Оренбург, Фергана, Москва… Элиза из Тирасполя, а монашкиному юнцу чуть не оторвали голову в Средней Азии, когда там «началось». Обычная история. Социальные катаклизмы в сопредельном мире для Иллихейской Империи стали истинным подарком: переселенцы последней волны не рвались домой, поскольку знали, что они там никому не нужны, и были убеждены, что их не похитили, а «спасли». Еще бы, в Нойоссе, перевалочном городе, каждого второго-третьего из новоприбывших первым делом приходится лечить и откармливать! А чему удивляться, если в трижды окаянном сопредельном мире людей – как грязи.

Паршивец держался с Элизой дружелюбно, просто и скромно, и это купило ее вернее, чем если бы он пытался строить из себя героя или сердцееда. Дрянь девка вертелась около него, позабыв о приличиях. А когда Ксават ее отчитал, надерзила: раз господин цан Ревернух до сих пор не сделал предложения, она свободна и не будет у него спрашивать, с кем ей можно крутить любовь, а с кем нет.

Надо было действовать. Монашка не союзница: ей без разницы, что ее помощник флиртует с чужой девчонкой; в то же время она к нему привязана и в обиду не даст. В общем, срань собачья, хуже не придумаешь.

Ксават кое-что предпринял – и вот тебе результат: взбешенная «бродячая кошка» задает въедливые вопросы, обвиняет его и только что не шипит. Это при том, что все пошло псу под хвост: молокосос ее оказался не таким размазней, как можно, глядя на него, подумать, и сумел уйти от мекетских головорезов. Твердолобые, тяжелозадые растяпы. А сестра Миури предъявила претензии, теперь надо юлить и оправдываться – мол, местные, по своему скудоумию, случайно оброненную фразу наперекосяк поняли.

На язык просились совсем другие слова, но Ксават не давал воли распиравшему его гневу, так как знал, что Миури не просто «бродячая кошка», а жрица высшего посвящения, наделенная даром и правом призывать Лунноглазую. Хватит с него одного могущественного врага… Если он еще и с Лунноглазой поссорится, его старая шкура будет стоить не дороже, чем срань собачья.

Гостиничный слуга, равнодушно повозив тряпкой по грязным столам, вразвалку пошел к выходу.

– Эй, ведро помойное забери, чтобы не воняло! – прикрикнул Ксават. – Распустились, ничему вас тут не учат, свою работу делать не хотите…

Малый опять буркнул что-то неразборчивое, но ослушаться не посмел, прихватил из угла ведро, расписанное подсолнухами. Краска потускнела и облупилась, выглядело ведро неряшливо.

– Не гостиница, а свинарник, – пожаловался Ксават сестре Миури. – Будь это мое заведение, они бы у меня по струнке ходили!

Это была откровенная попытка найти общий язык, но «бродячая кошка» вместо того, чтобы согласиться – «да, истинный свинарник», – вернулась к прежней теме.

В конце концов Ксавату пришлось достать бумажник и заплатить ей за моральный ущерб. Душу отвел на помощниках (те уже успели поссориться): Вилену устроил разнос за пару мелких ошибок в деловых записях, а Элизе – за легкомысленное поведение и отсутствие пунктуальности.

Спустя час или около того монахиня уехала вместе со своим стервецом и вытянутыми у Ксавата деньгами. Немного выждав, он отправился в путь следом за ней.

Машину вел Вилен, Элизе Ксават тоже велел сесть впереди, а сам развалился в одиночестве на мягком заднем сиденье, обитом потертым бархатом.

Солнце плясало вокруг автомобиля. Летнее небо, выгоревшее почти добела, возле южного горизонта уплотнялось и сгущалось в еле намеченную голубоватую тень. Что-то далекое, такое далекое, что не поймешь, есть оно или нет, и все же Ксават, когда косился в ту сторону, чувствовал холодок, как возле распахнутого погреба с ледником. Ксават отлично знал, что оно там есть.

– Голова не болит? – спросила Миури.

– Нет.

По голове его вчера все-таки треснули. Когда он, блуждая по черно-белым в лунном свете незнакомым улицам, впотьмах пробирался к гостинице, снова появились те, кто за ним гонялся. Драка была короткой и сумбурной. Его бы убили – или отделали так, что он вряд ли дожил бы до утра, – если бы не кот. Мускулистый гладкошерстный котяра с белой манишкой выпрыгнул из темноты и вцепился в физиономию главаря преследователей.

Благодаря возникшей суматохе Ник, сам того не ожидая, удачно заехал кулаком в челюсть другому бандиту и сразу кинулся в переулок меж двух бесформенных глинобитных строений, наполовину растворенных в темных водах мекетской ночи.

Вскоре его нагнал все тот же кот. Выскочил наперерез, полыхнув зелеными глазами, призывно мяукнул и побежал впереди, показывая дорогу. Миури потом сказала, что здесь следовало мысленно вознести хотя бы коротенькую благодарственную молитву. Это она обратилась за помощью к народу Лунноглазой, забеспокоившись из-за того, что Ник куда-то запропастился.

Он отделался растянутой лодыжкой (выбирая маршрут, кот не очень-то принимал в расчет человеческие возможности), содранной кожей на костяшках пальцев и подбитым глазом. Могло быть хуже. А теперь они с Миури мчались по шоссе, которое ведет из Мекета в Рифал.

Шоссе вымощено бетонными плитами, из стыков лезет настырная трава, а шакровые столбы – бревна цвета темного шоколада – сверху донизу покрыты резьбой, отгоняющей от транспортной артерии злых духов. За обочинами то поля, то луга, то перелески – совсем как дома; зелень разбавлена желтоватыми и охряными тонами – это уже не как дома. Вдоль южного горизонта синеет чуть заметная тень – Сорегдийский хребет.

До Рифала двести с лишним шакров. Если перевести в метрическую систему, около трехсот километров.

Миури получила письмо от госпожи Регины цан Эглеварт, супруги рифалийского гараоба – Столпа Государственного и Общественного Благополучия города Рифала и окрестных земель. Высокопоставленная дама собирается дать «бродячей кошке» какое-то хорошо оплачиваемое конфиденциальное поручение.

Они зарабатывали деньги чем придется. Миури была и курьером для доставки особо важной корреспонденции, и частным детективом, и знахаркой, а Ник вот уже полтора года (год здесь почти такой же, как на Земле) болтался по иллихейским дорогам вместе с ней и на жизнь не жаловался.

На сто третьем шакре пришлось затормозить: через дорогу переползали муслявчики. Тьма-тьмущая извивающихся ленточек с бахромой тонюсеньких ножек, разноцветная чешуя переливается на солнце всеми цветами радуги. Мозгов нет, только жрать горазды.

Пока стояли, Ксават еще раз обругал своих помощников: Элизу за то, что не так уложила сумки в багажник, а Вилена за отсутствие практической сметки.

Наконец колышущийся живой ковер уполз на север, и поехали дальше.

– Это срань собачья, – объяснил помощникам Ксават. – Когда они мигрируют, они прут, не разбирая дороги, а попадешься им на пути – покусают за ноги, ботинки обгадят. Они полезные, уничтожают сельскохозяйственных вредителей, поэтому давить их нельзя. Ежели власти узнают – оштрафуют, а у нас лишних денег нету. Элиза, ты на что спустила деньги, которые я выдал тебе на деликатные гигиенические расходы в следующем месяце? На помаду, на срань собачью! Если девушку взяли на службу, ее украшает не помада, а исполнительность и ответственное отношение к порученному делу, а ты сложила сумки так, что я полчаса искал справочник Маншаха, и это уже не в первый раз…

Ксавата успокаивал звук собственного голоса. Никто, кроме него самого, не знал о том, что его душа – это глубокий-преглубокий колодец, на дне которого спрятаны такие сюрпризы, на какие ни один дознаватель не рассчитывает. Непогрешимый советник цан Маберлак с его хваленой проницательностью был бы чрезвычайно удивлен… Его бы удар хватил, если б он обнаружил, как его одурачили!

Обычно эта мысль вызывала у Ксавата мимолетную усмешку, самодовольную и кислую. Да, он всех провел… Но дурить головы иллихейским гражданам, полугражданам и всем остальным ему приходилось не от хорошей жизни.

Раз в три года Ксават становился особенно раздражительным, вздрагивал от каждого странного звука за спиной, плохо ел, беспокойно спал, и на сердце у него поселялась тоска, схожая с тоской приговоренного к смерти.

Раз в три года его враг, в остальное время запертый на своей заповедной территории, вырывался на свободу и отправлялся гулять по всему подлунному миру. Это продолжалось три-четыре месяца – достаточный срок, чтобы добраться до человека, с которым хочешь свести счеты. Да только Ксават его перехитрил: пусть себе ищет хоть до посинения, хоть до скончания века, все равно не найдет.

Ради собственной безопасности пришлось кое от чего отказаться и согласиться на вещи, от которых его прежде с души воротило (например, прочитать кучу книжек, поступить на государственную службу) – это, конечно, срань собачья, но деваться некуда, потому что враг у Ксавата был такой, какого врагу не пожелаешь.

В Рифал на днях прибыл специалист, который способен раз и навсегда эту проблему решить. Донат Пеларчи. Каждый иллихеец слышал это имя. Донат Пеларчи спит и видит, как бы решить вышеозначенную проблему, и это опять же срань собачья, ибо преследует он свою собственную выгоду, а Ксават цан Ревернух интересует его лишь в качестве приманки. Циничный расчет охотника-профессионала… Но лучше худая помощь, чем никакой. Они договорились встретиться в Рифале, чтобы обсудить детали охоты.

Ксават бросил взгляд на южный горизонт, оконтуренный голубоватой каймой тени. Издали не страшно и совсем не впечатляет, а вблизи – древний горный хребет, протянувшийся от одного края материка до другого. Тварь, которая выползла из этих гор, рыщет неведомо где и в любой момент может прийти по его душу (и в переносном смысле, и в буквальном), но он эту тварь снова перехитрит.

По прибытии в Рифал прежде всего следовало совершить ритуальное жертвоприношение. Полтора года назад, когда Миури сказала об этом впервые да еще упомянула вскользь о мясе, Ник испытал оторопь: значит, они будут приносить кровавые жертвы? С кем он связался?

Вскоре выяснилось, что «жертвенное мясо» – это куриная печенка, а его, Ника, обязанность заключается в том, чтобы таскать за жрицей большую корзину с субпродуктами. На радостях, что все оказалось не так страшно, как он навоображал, он в тот раз даже веса тяжеленной корзины почти не почувствовал.

От самой лавки мясника их сопровождали кошки. Сперва три-четыре – скользили по сторонам, словно грациозные целеустремленные тени, потом их стало больше, а к храмовой площади Миури и Ник подошли в сопровождении целой кошачьей армии. Открыв корзину, Миури стала угощать народ Лунноглазой отварной куриной печенкой.

На следующий день они пошли в местное отделение регистрации статуса, где Нику оформили полугражданство; в качестве поручителей записали Лунноглазую Госпожу и сестру Миури из ордена Лунноглазой.

– Разве потустороннее существо может быть поручителем в таком деле? – спросил Ник, когда формальности были завершены и они отправились в дешевое кафе (самая обыкновенная «стекляшка», пристроенная к кирпичному дому).

– Почему же нет, если она богиня?

– Но ведь она мистическое существо, как бы нереальное по-настоящему…

Атеистическое воспитание нет-нет, да и давало о себе знать, хотя Ник уже успел кое-что увидеть собственными глазами.

– Лунноглазая более реальна, чем ты или я, – серьезно возразила Миури.

– Она не обидится?

– На твои слова? Нет, не бойся. Ты ведь не обижал ее народ, а это для нее главное.

Его мысли приняли новое направление:

– Это кафе совсем как на нашей Земле. Я имею в виду, сама стеклянная пристройка, особенно снаружи. Как будто свернул за угол – и оказался на московской улице.

– А что тебя удивляет? – усмехнулась Миури. – Здесь много переселенцев из вашего мира, и они принесли с собой свои вкусы. Наверное, архитектор, который спроектировал кафе, был твоим соотечественником.

Логично. А ему в голову не пришло. Миури соображала быстро, всякие загадки и ребусы для нее были, как школьная таблица умножения. Впрочем, она не подчеркивала свое интеллектуальное превосходство, обращалась с Ником дипломатично и мягко – чего, наверное, и следует ожидать от жрицы богини-кошки. Он понимал, что ему повезло, но радости не испытывал, и дело тут было вовсе не в Миури. Способность радоваться то ли без остатка вымерзла в нем той бесконечной зимой в Москве, то ли он потерял ее еще раньше, когда «началось».

«Беженец из горячей точки на территории бывшего СССР» – так назывался его социальный статус до того, как он очутился в качестве иммигранта в Иллихейской Империи. Воспоминания, рваные и болезненные, плавали в одном из загерметизированных отсеков памяти, словно постепенно размокающие предметы в трюме затопленного корабля.

…Весенний вечер, начало сумерек. В комнатах тревожный беспорядок – родители готовятся к отъезду и не могут решить, что взять с собой, а что бросить (Берсеневы жили в малометражной двухкомнатной квартире, и вот что странно: ему никак не удается мысленно увидеть обстановку во всех подробностях, детали размыты, словно та жизнь приснилась). Что-то назревает, и хорошо бы уехать поскорее, но Ник заканчивает десятый класс – пусть сначала сдаст экзамены и получит аттестат.

Мама испуганным полушепотом предупреждает, чтобы он осторожней ходил по улицам, могут избить или сделать что-нибудь похуже. Или даже убить. Да он и сам это понимает. Несмотря на загар, внешность у него типично европейская, голубые глаза, русые волосы – за местного никак не сойдешь. Смуглые чернявые одноклассники нередко его бьют, и в школе, и по дороге домой, но он не хочет лишний раз пугать родителей и делает вид, что все в порядке.

…Он просыпается посреди ночи от грохота и звона. Темно, с улицы доносятся громкие возбужденные голоса, тянет сильным сквозняком. Кто-то включил свет: на полу под чернеющим окном поблескивает россыпь осколков.

Мама плачет. Отец ругается матом и хочет пойти разобраться, но мама его не пускает, а снаружи – выкрики на чужом языке и новые стеклянные взрывы.

…Отец вернулся домой, держась за стенку, лицо страшное, лиловое, распухшее, рубашка залита кровью. А Ник писал утром экзаменационную контрольную по алгебре, послезавтра должны сказать оценки.

Он помогает отцу дойти до дивана, хотя сам охвачен дрожью и противной парализующей слабостью. Вызвали «Скорую», но она так и не приехала. Контрольную Ник написал на «четыре», а отец прожил еще несколько дней.

«Люба, уезжай с пацаном. – Его разбитые почерневшие губы шевелятся с трудом, голос кажется незнакомым. – Это не люди, это зверье… Уезжайте в Москву. Раз они это допустили, они должны позаботиться о тех, кому придется отсюда уехать…»

После того как он умер, мама и Ник уехали, бросив квартиру. С собой взяли три сумки и рюкзак. Аттестат Ник так и не получил.

…Грязный, битком набитый плацкартный вагон, а потом Москва – настоящий шок для мальчишки из азиатского города, массированный удар сразу по всем каналам восприятия. Ник, разумеется, смотрел телевизор, вдобавок много читал, но все равно не был готов к этому размаху, к этим огромным многоэтажным зданиям, к широченным улицам и мостам, по которым сплошным потоком мчатся сверкающие машины. Почему-то все это запомнилось ему в коричневатых тонах – сепия, как на тонированных фотографиях, а было ли оно таким на самом деле, теперь уже не выяснить. И еще запомнился ни на минуту не смолкающий рев столицы. Ему казалось, что он попал в инопланетный город, и, хотя положение у них с мамой было отчаянное, он испытывал восторг… вначале, пока не обнаружилось, что никаких перспектив у них нет.

…Палаточный лагерь в Подмосковье. Таких, как они, много. Постоянные разговоры о том, что скоро – надо еще чуть-чуть подождать – их обеспечат новым жильем и работой. И постоянное ощущение голода, потому что есть почти нечего.

У мамы сердечный приступ, на медицинскую помощь рассчитывать не приходится, но среди беженцев-соседей есть бывший врач, он показывает, как делать массаж сердца. Умерла она после второго приступа, когда их лагерь разгромили люди в черных масках.

Кто-то из высокопоставленных чиновников распорядился убрать «это безобразие» – и убрали. Палатки и остальное барахло стащили в кучу, облили бензином и подожгли. Случилось это осенью, а в каком месяце – неизвестно: листва на деревьях уже пожелтела, но еще не облетела, и картошку на близлежащем поле студенты уже собрали. Раньше можно было воровать картошку, а студенты, которых это нисколько не волновало – подневольная рабочая сила – иногда делились с обитателями палаток тощими ломтиками хлеба из столовой.

С какой тоской смотрела на него мама, задыхающаяся, с мокрым побелевшим лицом… Он делал массаж, как научил тот врач, но это не помогло. Потом глаза у нее закатились, она перестала хрипеть и задыхаться. Ник сидел около нее в оцепенении, не реагируя ни на крики, ни на беготню, ни на громадный костер, пожирающий сваленные в кучу вещи.

Из ступора его вывел обжигающе-болезненный удар по плечу. Один из омоновцев стукнул дубинкой – видимо, для порядка. Вскочив, Ник бросился на рослого парня в камуфляже и сразу получил ботинком в живот. Это было почти проявление гуманности: физические ощущения ненадолго заглушили нестерпимую душевную боль.

Глаза в прорезях маски запомнились ему хорошо, как на стоп-кадре. Нет, ничего особенного, ничего злодейского: просто глаза человека, которому все по хер, потому что он выполняет Приказ.

Трупы омоновцы забрали с собой, а живым велели отсюда проваливать, и тогда начались скитания Ника по зимней Москве.

…Ледяное серое небо. Рейды по необъятным улицам, от урны к урне – вдруг там есть пустые бутылки. Поиски еды на помойках. Ночевки в подземных переходах и темных выстуженных подъездах. Иногда его били. Кожа на лице обветрилась и потрескалась, кисти рук стали небесно-серыми от въевшейся грязи.

Он все время был один, словно его ограждала от остального мира хрупкая стеклянная оболочка, которая от ударов разбивалась, но потом опять в два счета восстанавливалась. От голода кружилась голова, и все выглядело зыбким, как фрагменты сна, – к этому он привык.

Он не хотел вливаться в сообщество бомжей, вместо этого решил покончить с собой, но день за днем откладывал. Завтра. Видимо, какие-то остатки инстинкта самосохранения у него еще работали. Завтра или послезавтра он пойдет на один из циклопических мостов, которые изгибаются пологими арками над стылой свинцовой водой, до сих пор не замерзшей, и оттуда бросится вниз. Эта мысль придавала ему сил.

Однажды попалось на глаза объявление на столбе: «Эмиграционная служба. Выезд за рубеж, трудоустройство. Канада. Австралия. Бесплатная помощь беженцам из стран СНГ».

Ник оторвал квадратик с телефоном, накопил денег на жетон и позвонил. Речь у него была грамотная, но за последние месяцы он отвык разговаривать, запинался, однако на том конце его выслушали и сказали адрес.

Офис находился в одном из окраинных районов, недалеко от Кольцевой дороги, в обшарпанном строеньице, спрятанном в дебрях похожих друг на друга многоэтажек. То ли бывший склад, то ли бывшая прачечная. Подозрительная контора, подозрительные люди, подозрительные перспективы. Ничего хорошего Ник не ожидал. Вполне вероятно, что его продадут и порежут на органы для трансплантации (хорошо, если под наркозом). Или отправят на кокаиновые плантации в Южную Америку. Или что-нибудь еще в этом роде. В общем, так или иначе прикончат. Ему было все равно.

Ему тогда хотелось только одного: чтобы это поскорее закончилось. Неважно, каким способом. В то же время он успел убедиться, что прыгнуть с моста ему слабо – последний предохранительный барьер в его сознании все еще оставался не взломанным.

Кабинет, обставленный с таким расчетом, чтобы при необходимости отсюда смотаться, без сожаления бросив безликую подержанную мебель и дешевый канцинвентарь. Стены выкрашены в неброский казенный цвет, окно в облезлой раме выходит на заснеженный дворик с мусорными контейнерами и гаражами. На заднем плане серая девятиэтажка, лучи послеполуденного солнца золотят ее окна и грязноватые сугробы.

Лиц Ник не запомнил. После короткого собеседования его посадили заполнять анкету, потом дали что-то вроде теста на интеллект. Иногда обменивались между собой фразами на незнакомом языке (он решил, что это или голландский, или португальский).

Больше всего Ник боялся, что он им «не подойдет» и его выгонят, но вместо этого его угостили кружкой теплого бульона и отвели в подвал.

Слабо освещенные комнатушки с низкими потолками, на полу повсюду маты вроде тех, что были в школьном спортзале. На этих матах сидит и лежит уйма народа: парни и девушки, в большинстве такие же, как он, оборванцы, но попадаются и прилично одетые. Все вялые, полусонные. Окошки под самым потолком наглухо заколочены досками. Дверь, за которой находится лестница наверх, тоже заперта.

Мелькнула мысль, что он влип, но Ник быстро успокоился. Какая для него разница, влип или нет?

Здесь, по крайней мере, не холодно. И есть туалет – грязный (при таком-то столпотворении!), зато с функционирующим водопроводом. И мягкие маты. Он давно отвык от такого комфорта.

Ник отыскал свободное место и пристроился на краю мата. Чувствовал он себя вяло, как и все остальные. Клонило в сон. В бульон подмешали снотворное?.. Почти согревшийся и почти сытый, он задремал, а проснулся оттого, что вокруг что-то происходило.

Рослые загорелые мужчины в расшитых затейливым орнаментом безрукавках и штанах с оттопыривающимися накладными карманами заходили в комнату, кого-нибудь хватали – один под мышки, другой за ноги – и бегом утаскивали, потом возвращались за следующим. Действовали они ловко и без церемоний, но не грубо, и походили скорее на санитаров или пожарных, чем на бандитов. В тусклом свете пыльной лампочки их лица и мускулистые руки блестели от пота, золотилась вышивка на одежде.

Скоро дошла очередь и до Ника. Когда его подхватили, один из мужчин вполголоса, с сильным акцентом, произнес:

– Закрой глаза.

Несмотря на совет (дельный, как выяснилось чуть позже), Ник подсматривал, и в том помещении, куда его перенесли, увидел клубящееся над полом облако в радужных переливах. В это облако его и швырнули.

Мгновенное ощущение невесомости. Дыхание перехватило. Так и не успев по-настоящему испугаться, он упал на мягкую поверхность, спружинившую как хороший матрас. В глаза ударил слепящий свет солнца, сияющего в зените, посреди голубого летнего неба… Он потерял сознание.

В первые дни он был полностью дезориентирован, выбит из реальности. Нормальная реакция, как ему потом сказали. Когда переезжаешь из одного часового пояса в другой, для организма это стресс, что уж говорить о перемещении в чужой пространственно-временной континуум!

Впрочем, поначалу он думал, что находится то ли в Австралии, то ли в Южной Америке, и остальные тоже так думали. Ник удивлялся, что совсем не помнит, как его сюда привезли, а насчет радужного облака решил, что оно приснилось, – разум использовал все доступные лазейки для защиты от необъяснимого.

Городок назывался Нойосса. Перевалочный пункт для иммигрантов. Длинные постройки из цветного кирпича, внутри залы с рядами кроватей и тумбочек, как в больничных палатах. Полы устланы золотисто-желтыми циновками, изголовья кроватей сделаны в виде нависающих раковин из полупрозрачного голубоватого минерала. Говорили, что минерал этот обладает целебными свойствами.

Кормили сытно и вкусно – густым супом, лепешками, напоминающими лаваш, тушеными овощами с мясом, фруктами. Спиртного не было, но Ник из-за этого не мучился, как некоторые из его соседей по палате. Иногда угощали горячим напитком шоколадно-коричневого цвета, похожим на кофе, в который добавили пряностей; потом кто-то объяснил, что это и есть кофе, только здешний, по местному рецепту.

Можно было хоть каждый день купаться в бассейне с теплой водой, и одежду выдали новую, чистую. Поначалу Ника смущало то, что и рубашка, и штаны покрыты узорчатой вышивкой – он ведь не артист какой-нибудь и не девчонка, – но потом привык и вдобавок убедился, что здесь все так одеваются: видимо, для латиноамериканцев это обычный стиль.

Нойосса утопала в зелени – настоящий город-парк; деревья, кустарники и цветы, каких Ник никогда раньше не видел, ни вживую, ни на фотографиях. Похоже на курорт. А на юге вздымались до небес могучие морщинистые горы, на некоторых белели снежные шапки. Анды или Большой Водораздельный хребет? Скорее, Анды, потому что в Австралии говорят по-английски, а у здешних другой язык. Английский Ник учил в школе и не то чтобы хорошо знал, но распознать смог бы. Хотя и Анды, и Большой Водораздельный расположены вдоль земной оси, по меридианам, а этот хребет тянется с востока на запад…

Ник слышал, как в столовой одна из девушек рассуждала о том, что они, наверное, попали в рай – в награду за все перенесенные неприятности. Это вызвало у него скептическую усмешку, но ввязываться в спор он не стал.

В течение первого месяца новоприбывших не беспокоили. Период акклиматизации и адаптации. Тех, кто нуждался в медицинской помощи, лечили – почти незаметно, ненавязчиво, но эффективно. У Ника исчезли кожные болячки и симптомы хронической простуды, перестали ныть отбитые внутренности. Он опять выглядел так же, как весной, когда готовился к выпускным экзаменам (меньше года назад, вечность назад), только лицо стало более худощавым, и в глубине голубых глаз поселилось невеселое выражение.

Лишь с одним требованием их ознакомили сразу, и не просто так, а каждого под расписку: ни в коем случае не причинять вред кошкам, а также трапанам – летучим ящерицам с кожистыми крыльями и зубчатыми гребнями вдоль спинок. Гладить и угощать можно, обижать нельзя. Это очень серьезно, чревато большими неприятностями. Кто нарушит запрет, пусть пеняет на себя.

Ник послушно нацарапал свою подпись, хотя он в таких предупреждениях не нуждался. К кошкам он всегда относился хорошо, и трапаны, похожие на миниатюрных дракончиков (одного специально приносили в палату показать), тоже ему понравились. Даже не знал, что такие где-то водятся.

Потом кто-то сказал, что трапаны и кошки – священные животные, потому их и трогать нельзя. Ника это удивило: он, конечно, читал о том, что коровы в Индии – священные животные, но почему нигде ни слова о похожих латиноамериканских традициях?

Отмечал он и другие странности.

Слишком большая луна. Раз в пять больше, чем ей полагается быть, он такую только на картинках видел, и светит, как прожектор. Но, может быть, здесь, в Южном полушарии, она и должна так выглядеть?

И еще вокруг мелькает странная живность, по сравнению с которой неприкосновенные летающие ящерицы – самые заурядные зверушки.

Однажды в сумерках Ник заметил существо величиной с табурет, словно составленное из тонких темно-коричневых палок, да оно и напоминало недоделанный табурет. Существо опасливо подбиралось к помойке на задворках столовой, но его заметила и облаяла местная собака, и оно убежало в кусты. Чуть погодя Ник засомневался: действительно видел эту картинку или ему показалось?

В другой раз на подоконник палаты запрыгнул пузатый кожистый мешочек и начал поедать дохлую мошкару, выбрасывая длинный-предлинный тонкий язык. Подпрыгивая, он стучал о подоконник, как резиновый мячик, потом опять сиганул наружу. Ник наблюдал за ним сквозь полуопущенные ресницы, не отрывая головы от подушки, чтобы не спугнуть.

А к исходу второго месяца он обнаружил, что начинает понимать здешнюю речь – улавливает общий смысл фраз, отдельные слова кажутся знакомыми.

Вскоре состоялся разговор с Олегом, парнем из тех, что раздавали лекарства, спрашивали о самочувствии и присматривали за порядком.

– Еще не понял, где находишься?

– Ну, варианты есть… – Ник ответил уклончиво – не хотелось сморозить глупость. – Но пока ни один не окончательный.

– В другом измерении, – сделав паузу, Олег добавил: – В смысле, в параллельном.

Это его не сильно удивило. Дома, до того как жизнь превратилась в бессмысленное скольжение среди обрывков прежних причинно-следственных связей, он много читал, в том числе фантастику. Вдобавок «параллельное измерение» объясняло все: и луну величиной с автомобильное колесо, и шныряющий вблизи помойки живой табурет, и эпизод с «облаком» в подвале.

– Иллихейская Империя нуждается в иммигрантах, потому что здесь демографические проблемы. В общем, государственная программа, тебе повезло. В Нойоссе проведешь около года, потом куда-нибудь распределят. Если претензий к тебе не будет, получишь полугражданство – это совсем неплохо, закон защищает граждан и полуграждан одинаково, но политическими правами обладают только граждане. Если оно тебе надо, можешь надеяться, что сделают полноправным гражданином за какие-нибудь особые заслуги, иногда такое бывает. А если не планируешь политическую карьеру, оно без разницы. Скоро начнешь ходить на лекции – иллихейское право, география, история, этикет, знакомство с культурой, еще чтение и письмо. Язык?.. Ты его уже усваиваешь, разве не заметил? Языку учат во время сна. Ага, тот минерал, из которого сделаны изголовья кроватей, он особенный. Здесь вообще очень продвинутая медицина, вон как быстро твои отбитые печенки вылечили. Магия. В Иллихее магия существует реально, как электричество или магнитное поле. Тоже вначале не верил, потом убедился. И если ты не дурак, не вступай ни в какие общества по борьбе за возвращение домой, отсюда никого не выпускают.

– Я и не хочу туда возвращаться.

– Тем лучше, – Олег открыл толстую тетрадь в кожаном переплете с металлическими уголками. – Распишись, что прошел инструктаж.

Не все отреагировали на разъяснения насчет параллельного мира так спокойно. Некоторых обманули, пообещав эмиграцию в Австралию, и теперь они требовали, чтобы их отправили обратно на Землю. Ник не собирался к ним присоединяться. Пусть это не Австралия – зато не клиника для изъятия донорских органов и не кокаиновые плантации. Если разобраться, он получил в подарок целую жизнь… но получил ее слишком поздно, поэтому не мог обрадоваться по-настоящему. Как будто с ним успело произойти что-то необратимое. Все было бы иначе, если бы объявление иллихейской иммиграционной службы попалось ему на несколько месяцев раньше, до разгрома палаточного лагеря.

Примерно через полгода – Ник уже свободно, хотя и с акцентом, говорил по-иллихейски и более-менее знал, что представляет собой занимающая целый материк Империя, в том числе был в курсе, чем опасен запретный горный хребет, заслоняющий южный горизонт, – его настигли неприятности, и он попытался умереть.

Суицид не удался, он остался жив. Или, точнее, его оставили в живых. А Миури потом сказала, что эти неприятности, вообще-то, гроша ломаного не стоили, и объяснила, как надо было правильно действовать – если бы он вовремя вспомнил о том, что находится не там, откуда пришел, а в Иллихее.

Но с Миури он познакомился уже потом, когда началось распределение.

В запущенной аллее поблизости от столовой он угощал кусочками сыра трехцветную кошку с двумя котятами-подростками. Около него остановилась проходившая мимо девушка. Высокая, в свободном темно-сером джемпере без вышивки (он тогда еще не знал, что это монашеское одеяние). Брови золотистые, как у многих желтоволосых иллихейцев, волосы спрятаны под серой шапочкой с треугольными ушками, словно ей предстояло изображать кошку на детском утреннике.

Искоса взглянув на нее, Ник решил, что она тоже хочет посмотреть на играющих в траве котят.

– Любишь кошек?

– Они интересные, – отозвался Ник.

Трехцветная запрыгнула к нему на колено, потерлась мордочкой о рукав.

– И они тебя тоже любят, – заметила незнакомка. – Это хорошо.

Обычно Ник смущался и напрягался, если с ним заговаривали незнакомые девушки, но в этот раз ничего подобного не почувствовал. В ней было что-то такое… нейтральное и в то же время вызывающее доверие, вроде как обещание безопасности. И глаза добрые – ни насмешки, ни вызова, хотя во взгляде ощущается сила.

– Тебя еще никуда не определили?

– Нет.

– Тоже хорошо. Как тебя зовут?

– Ник Берсин.

Он переиначил свою прежнюю фамилию. Здесь многие так делали.

– Когда закончишь угощать кошек, приходи в иммиграционное управление, в кабинет своего куратора. Я буду там.

Вот так Ник и стал помощником сестры Миури из ордена Лунноглазой.

– Ты погоди соглашаться, на тебя же заявка есть! – отозвав его в соседний кабинет, шепнул куратор, толстый пожилой иллихеец в костюме, расшитом консервативным геометрическим орнаментом. – Ты можешь поступить в Колледж Горнодобывающей промышленности, обучение оплатит одно из предприятий цан Аванебихов. Выучишься на горного инженера, получишь хорошее место… Может, потом еще и женишься на девушке из высокородных, и тебя примут в семью, такое бывает. Даже поощряется – приток свежей крови, чтобы рождалось побольше одаренных и красивых детей. Ты неглуп, воспитан, хорош собой, тебя с руками оторвут. Странное, однако, выражение – «оторвать с руками», у вас много заковыристых выражений…

Стать инженером, как отец. Еще и жениться. Вести обеспеченную, налаженную жизнь. А потом она по не зависящим от тебя причинам разобьется вдребезги, и хуже всего будет то, что никого не сможешь спасти – как родители не смогли спасти его, как он не смог спасти своих родителей. Ник словно заглянул в трещину, за которой темнота и холод, а улыбающийся куратор этой трещины не видел. Лучше ничего не иметь, тогда у тебя ничего не смогут отнять.

– Спасибо, но меня такая жизнь не привлекает. Я поеду с сестрой Миури. У меня ведь есть право выбора?

Куратор его отговаривал, но переубедить не смог.

Полтора года странствий пошли Нику на пользу, он немного ожил и окреп физически. Иногда его начинали мучить воспоминания, но приступов ностальгии он почти не испытывал.

В Иллихейской Империи человеческая жизнь ценится чуть больше, чем у него на родине, в этом он уже успел убедиться. И кроме того, здесь много интересного. Ему здесь понравилось.

Глава 2

Клетчаба Луджерефа знал весь воровской Хасетан. Ловкий мошенник, изобретательный и находчивый аферист, Клетчаб своего не упускал и ни разу не попался с поличным. Он был прижимист, но расчетлив: когда полагалось, шиковал и выставлял собратьям по промыслу щедрое угощение, однако сверх меры не тратился. Своих не сдавал, в несоблюдении воровских законов и связях с цепняками замечен не был, люди шальной удачи его уважали. Можно сказать, что он принадлежал к числу самых везучих и преуспевающих хасетанских мошенников.

В один прекрасный день, четверть века тому назад, Клетчаб Луджереф бесследно исчез.

Предполагали всякое. Одни говорили, что он зарвался, разинул рот на слишком большой кусок, вот ему и перерезали глотку в темном закоулке, а тело, как водится, на съедение рыбам. По мнению других, Луджереф сорвал такой крупный куш, что решил дальше судьбу не испытывать; уехал туда, где его никто не знает, и открыл то ли магазин, то ли автомастерскую.

Еще ходили слухи, что с ним разделался втихаря охотник на оборотней Гаверчи – из-за своей подружки Марго, которая изменила ему с Клетчабом. Припоминали бурный скандал с рукоприкладством, случившийся в гостинице «Морской бык», после того как Марго получила бандероль с чеком на крупную сумму и алмазно-рубиновым ожерельем. Очевидцы говорили, что вещица была баснословно дорогая и дивно красивая – королеве надеть не стыдно, не то что этой оторве Марго.

Напившийся Гаверчи сквернословил, и его сожительница тоже в долгу не оставалась. В номере они подрались, потом выскочили в коридор. На шее у Марго – растрепанной, ярко накрашенной, мускулистой, как парень, но при этом полногрудой – завораживающе сверкало и переливалось драгоценное украшение.

– Кто тебе подарки дарит, паскуда? – орал на всю гостиницу Гаверчи, небритый, с опухшим от трехдневного запоя лицом и жестоко разбитым носом, а после повернулся к собравшимся зрителям и с пьяной горечью спросил: – Люди, вы знаете, кому она дала?!

– Ага, расскажи всем, кому я дала, – процедила Марго. – Ну, валяй, рассказывай!

Гаверчи неожиданно стушевался, угрюмо выругался и потащился прочь.

– А трахается он лучше, чем ты! – крикнула ему вслед Марго. – В десять раз лучше, в сто раз лучше! Я от тебя ухожу, понял? Хоть мужика найду приличного, хоть к лесбиянкам уйду, чем твою пьяную образину терпеть! Отдай мои вещи и документы!

Они опять ретировались к себе в номер, оттуда доносился грохот и ругань на два голоса. Гаверчи за последние двадцать лет совсем спился, а тогда он слыл опасным парнем. Низкорослый, зато мышцы железные, и драться умел, как положено представителю его профессии. Но он был вдрызг пьян, поэтому Марго его отдубасила, собрала свое имущество и ушла. Ее потом видели то здесь, то там, она до сих пор живет и здравствует – а что ей, оторве, сделается?

Кое-кто считал, что с Гаверчи они рассорились из-за Клетчаба Луджерефа, и то ожерелье прислал ей Клетчаб, однако умные люди возражали, что все это брехня.

Луджереф, если делал своим любовницам подарки, старался сэкономить: какие-нибудь там чулочки, недорогие духи или конфеты, бижутерия из дешевых поделочных камешков – и хватит, хорошего понемножку. Чтобы он преподнес женщине (да еще такой оторве, как эта Марго с ее хриплым голосом, мужскими бицепсами и загрубевшим лицом) королевскую драгоценность – да для этого он сначала должен был рехнуться! И вдобавок, тот всем запомнившийся скандал в «Морском быке» случился через полтора месяца после того, как Клетчаба в последний раз видели в Хасетане.

Должно быть, Марго удалось подцепить богатого поклонника – что ж, всякие оригиналы на свете бывают, но при чем здесь Луджереф, скажите на милость?

Поговаривали также, что Клетчаб влюбился, только не в эту оторву Марго, на которую польстится разве что охотник на оборотней вроде Гаверчи, потому что он на всякую страхолюдь насмотрелся, а в порядочную девушку из хорошего общества и ради нее завязал с воровской жизнью. Верится с трудом, но порой и такое случается.

Иные утверждали, что Луджереф не влюбился, а снизошло на него просветление. Осознав тщету всего сущего, он раздал наворованное бедным, сменил щегольской костюм на рубище и подался в отшельники. Теперь он святой человек, далеко продвинулся в постижении трансцендентных истин.

В общем, чего только не болтали. Кое-кто даже высказывал предположение, что Клетчаб Луджереф продался цепнякам и ныне работает полицейским шпиком то ли в Рарге, то ли в Рифале, то ли в Макишту, но таких трепачей осаживали. Домыслов было великое множество, однако правды никто не знал.

Вот что произошло на самом деле.

Влажный и ветреный розово-серый вечер. В «Морском быке» жизнь в это время суток бьет ключом: тут тебе и ресторан, и казино, и танцы, и кабаре с певичками и клоунами – развлечения на любой вкус. Хасетан – портовый город, к тому же курорт, и народу здесь толчется столько, что разговоры об отрицательном приросте населения в Иллихейской Империи кажутся пустой болтологией.

Клетчаб Луджереф, представительный жгучий брюнет, заказал коктейль «Слезы покинутой русалки» и расположился на кожаном диванчике в углу восточной веранды. Быстрые цепкие глаза непроницаемо поблескивают. Небольшая бородка тщательно подстрижена, волосы (слегка сальные, если присмотреться) разделены прямым, как по линейке, пробором. Франтоватый костюм-тройка покрыт броской модной вышивкой – стилизованные якоря и крабы с гипертрофированными клешнями.

В последнее время Клетчаба нередко видели в «Морском быке». Цель он преследовал двоякую.

Во-первых, здесь кого только не встретишь – и моряки, и торговцы, и курортники, среди них всегда можно найти тупака, который сам не заметит, как его денежки перекочуют к тебе в карман. За минувший месяц Луджереф неплохо нажился. Продал одной приезжей даме чудодейственное омолаживающее средство: взял в магазине склянку косметического крема за десять рикелей, переложил содержимое в экзотическую коробочку из лакированного дерева, купленную в антикварной лавке за пятьдесят рикелей – в итоге две с половиной «лодочки» чистого барыша. И около тридцати «лодочек» выиграл в пирамидки у двух высокородных тупаков, Мефанса цан Гишеварта и Ксавата цан Ревернуха, приехавших в Хасетан, чтобы погулять тут и просадить побольше денег. Да еще встретил на Набережной Улыбок еле-еле ковыляющего богатого старика, тот остановился возле парапета и начал рыться в карманах: как можно было понять из его бормотания, искал таблетки. В процессе поисков он выложил на парапет скомканный и заскорузлый носовой платок, половинку сломанных солнцезащитных очков, авторучку с золотым пером, толстый бумажник из дорогой кожи… Только тупак не взял бы, а Луджереф не тупак. Бумажник оказался битком набит крупными купюрами, четырнадцать с лишним «лодочек»! Старый маразматик, верно, решил, что случайно уронил его в воду. Так что Клетчаб оседлал удачу и сейчас высматривал, где бы еще поживиться.

Второй причиной, которая привела его в «Морской бык», была Марго, подружка немногословного и хронически нетрезвого охотника на оборотней Гаверчи. Королева Марго, как она иногда себя называла, хотя какая из нее королева, если она самая настоящая оторва? Вся твердая, как статуя, и грудь тоже твердая, а кожа гладкая, бронзового оттенка, но кое-где попорчена боевыми шрамами. Рубцы, оставленные когтями тварей! Их не сведешь запросто, как любые другие шрамы.

На лицо она была некрасива, черты крупные, грубоватые, и в придачу макияж, как у портовой шлюхи. Волосы белые, обесцвеченные, у корней мышиного цвета, свисали до плеч тощими сосульками. Иногда Марго прятала это безобразие под роскошными париками, их у нее было два: россыпь туго закрученных локонов цвета красного дерева и высокая иссиня-черная прическа, перевитая жемчужными нитями.

Ее низкий, с хрипотцой, голос звучал волнующе, если на нее находило романтическое настроение, но обычно она разговаривала резко и развязно.

Клетчаба от нее передергивало. Переспать с ней он хотел из принципа.

Грудь ее всем нравилась – говорили, ни у одной шлюхи в Хасетане такой нет. А кроме того, переспать с Марго – это считалось за отчаянный поступок: вроде как тебе все нипочем, раз даже этой оторвы не побоялся.

Гаверчи не интересовало, с кем путается его боевая подруга. Только однажды он вышел из себя и начал рвать и метать из-за той истории с ожерельем. Три человека знали, в чем дело, – сам Гаверчи, виновница скандала Марго и Клетчаб Луджереф, но у каждого из троих имелись свои причины, чтобы помалкивать.

Этот Гаверчи, пока вконец не спился, промышлял охотой на Кибадийском побережье. Как известно, многие из больших и малых сверхъестественных тварей – оборотни, способные в урочное время превращаться в людей и животных. В своих владениях они много чего могут, а владения каждого соразмерны его могуществу: у кого – подполье заброшенной развалюхи, у кого – болото или рощица, а у кого целая пустыня, или горный хребет, или дремучий лес. Там они постоянно пребывают в своем истинном облике, причудливом и отпугивающем. Наихудшими среди них считаются пожиратели душ, поскольку встреча с ними чревата не только потерей жизни или рассудка, а полным исчезновением: была живая душа – и нет ее, ни в подлунном мире, ни в потустороннем. Одна из тех неприятных тем, которые никто не любит обсуждать.

К счастью, все на свете сбалансировано и уравновешено, и всякого рода сверхъестественные чудища тоже уязвимы. Покидать-то свою территорию они могут, но для этого тварь должна обернуться смертным созданием, причем тогда она временно утрачивает свое могущество. И возможно это лишь в определенный период. До истечения срока тварь должна вернуться обратно – во всяком случае, это в ее интересах, иначе она превратится в нечто слабосильное и несуразное и будет добираться до своих владений долго, с неимоверным трудом (если вообще доберется, а не околеет по дороге).

Иные благоразумные монстры этой возможностью не пользуются, сидят себе в своих прудах, оврагах и подвалах и носа оттуда не высовывают. Пусть-ка кто попробует их там достать! А других соблазняет перспектива погулять по миру, набраться свежих впечатлений, с кем-то переспать, с кем-то подраться, с кем-то просто поговорить… Даже если для этого надо на некоторое время стать обыкновенным человеком (а если человеком слабо, хотя бы собакой, крысой, птицей – это уж у кого как получится). Вот тут-то и поджидают их Гаверчи и его товарищи по профессии!

Охотники выслеживают и уничтожают тварей, когда те отправляются путешествовать. Рискованное занятие, ведь если в пылу погони ты вторгнешься на территорию монстра, он сразу примет свой истинный облик, и тогда тебе несдобровать – из преследователя превратишься в добычу. Говорят, некоторые из этих созданий развлекаются тем, что охотятся на охотников, нарочно заманивая их в свои владения. Так что ремесло это требует и наблюдательности, и смекалки, и хладнокровия, и хорошей реакции.

Гаверчи на рожон не лез и на крупную дичь не замахивался. Ага, конечно, порой находились желающие завалить Короля Сорегдийских гор или Хозяйку пустыни Кам – ну, и где они теперь? Разве что воспоминания остались. Древние монстры сожрали и тела их, и души.

Не следует забывать о том, что существа эти, даже оборачиваясь людьми, обладают нечеловеческой силой и в драках опасны, да и в проницательности им не откажешь. Гаверчи был умный мужик, он об этом не забывал и выслеживал всякую мелочевку, которая гнездится по заколоченным сараям да по болотцам и перелескам – самое милое дело! Но почетный титул Истребителя пожирателей душ он все ж таки получил – после того, как истребил кештахарского пожирателя. Случилось это еще в ту пору, когда он работал в одиночку, без Марго.

По правде говоря, кештахарский пожиратель был из самых завалящих. Несколько столетий тому назад он наводил ужас на всю округу, а потом деградировал, опустился до безобразия. Безвылазно сидел в своем заброшенном колодце, и никакой поживы ему не было, потому что колодец тот нанесли на специальную карту, и все знали, что надо обходить его стороной.

Однажды окаянного хозяина колодца потянуло к людям, и он потащился в Кештахар. То ли по человеческому общению соскучился, то ли рассчитывал кого-нибудь завлечь к себе в гости и всласть попировать – этого теперь уже никто не узнает. Не стоило ему на белый свет вылезать. Он даже обернуться толком не сумел: вроде бы человек, изможденный, кожа да кости, с мутными больными глазами, но кое-где вместо кожи – бледная, телесного цвета чешуя, и какие-то лишние мослы где не надо выпирают, и волосы больше похожи на чахлые белесые корешки, а походка деревянная, как у ходячей куклы. В общем, не монстр, а сплошное недоразумение.

На свою беду, повстречал он Гаверчи. Тот выслеживал не его, а водяных собачек, которые завелись в озере Кешт и досаждали жителям окрестных деревень. За истребление этой напасти была назначена недурная премия, вот Гаверчи и приехал деньги зарабатывать.

Дальше все было, как в охотничьей байке. Сидит он, значит, в засаде, ждет, когда побегут мимо озерные твари, прикинувшиеся собаками. Известно было, что всего их шестеро, и в своем истинном облике они выглядят как двухвостые рыбы с зубастыми рыльцами и бледными костистыми ручками, напоминающими младенческие, а когда обернутся – ни дать ни взять стая беспородных шавок.

С помощью ворожбы и примет, составляющих профессиональную тайну охотников на оборотней, Гаверчи определил, когда эти бестии в очередной раз покинут озеро Кешт, зарядил ружья и засел в кустах, сбоку от зарастающей бурьяном тропы.

Жанровая картинка, будто на савамской лаковой шкатулке: зеленый пейзаж на золотом фоне, пышно взбитые кучевые облака, край озера в обрамлении рыжей и ярко-зеленой осоки, среди усыпанного красными ягодами кустарника притаился охотник с темным сосредоточенным лицом, в высоких сапогах и богатом охотничьем костюме.

Гаверчи занял позицию подальше от воды: он ведь не маг и не жрец, а простой охотник, и заступи он за незримую черту, ограничивающую владения озерных тварей – ему несдобровать. Те куда-то умчались всей стаей, а он дожидался, когда они побегут обратно, они часто бегали по этой тропе.

Появление одинокого прохожего заставило Гаверчи мысленно выругаться: что за дурня сюда принесло, спугнет ведь собачек! Дурень выглядел истощенным и больным и пошатывался, как пьяный. А уж урод-то какой… Приглядевшись, охотник насторожился: нет, ребята, это вам не просто урод!

– Эй, уважаемый, куда направляешься? – высунувшись из кустов, поинтересовался Гаверчи.

Прохожий вздрогнул и в первый момент чуть не пустился наутек. Похоже, у него просто не хватило сил убежать, поэтому он остался на месте, опасливо повернул голову.

«Шея, как у ощипанной курицы!» – подумал охотник.

Осклабившись, странный тип прошамкал:

– Здравствуй, мужик!.. Пойдем, мужик, в колодец! Кушать будем, много-много кушать… Живая душа, хорошо, пойдем кушать!

И потянулся к «живой душе» трясущимися руками, которые лишь издали могли сойти за человеческие, не переставая бормотать:

– Живая душа, тепленькая душа… Кушать-кушать-кушать…

А Гаверчи, не будь дурак, как хрястнет его прикладом по темени – он и упал замертво.

После контрольного выстрела в голову охотник вывернул карманы грязного отсыревшего пальто и обнаружил там дырявый кошелек с двумя потемневшими серебряными рикелями, жирную улитку, удостоверение на имя полноправного гражданина Ялзира Корцубуга, инженера из Министерства Дорог и Мостов, командированного в Кештахар.

При виде документа Гаверчи прошиб холодный пот: это что же – человека убил?.. Что теперь будет, и что ему теперь делать?.. Но тут он разглядел, что документ сильно попорченный, размокший, чернила расплылись и выцвели, а дата выдачи – прошлый век. Инженера Корцубуга давно нет на свете, сожрал его окаянный хозяин колодца со всеми потрохами, амбициями, привязанностями, мечтами… Одно удостоверение осталось.

– Вот же гнусная тварь! – посмотрев на свою жертву, в сердцах сплюнул Гаверчи.

Потом развернул брезентовый мешок, затолкал туда убитого монстра, взвалил на спину и потащил к машине, оставленной за чередой лесистых пригорков.

Кештахарский пожиратель душ давно не давал о себе знать, и о нем благополучно забыли, так что в тамошнем полицейском управлении все опешили, когда Гаверчи заявился с мешком, вывалил на пол труп и потребовал гарантированную законом государственную награду.

Все, что ему причиталось, он получил – и почетный титул Истребителя, и премию, и поощрительное ежегодное пособие, хотя злые языки поговаривали, что дохляк из кештахарского колодца не стоил таких расходов.

В Хасетане Гаверчи, как и многие из его коллег, вел дела со скупщиками краденого: сбывал им сокровища убитых тварей, которые по закону полагалось сдавать в имперскую казну. Государство платит охотнику пятнадцать процентов от стоимости выморочного имущества, а скупщики отстегивают больше.

Клетчаб Луджереф тоже кое-что у Гаверчи прикупил: всякие замысловатые безделушки, чтобы морочить головы тупакам, и одну действительно ценную вещь – волшебное зеркало-перевертыш. С помощью такого зеркала можно украсть чужое лицо, а у того человека останется твое лицо. Незаменимое средство, если надобно скрыться и замести следы. Плохо только, что зеркала эти одноразовые – после использования разлетаются вдребезги. Клетчаб берег свое приобретение как зеницу ока. Бывало, что подворачивалась возможность продать вещицу за немалые деньги, и он размышлял, колебался, прикидывал, взвешивал, но каждый раз передумывал: а вдруг когда-нибудь самому пригодится? И однажды пригодилось.

Помощница Гаверчи, некая Марго, была иммигранткой из сопредельного мира. Примечательно, при каких обстоятельствах ее оттуда вытащили.

Вместе с компанией других таких же сорвиголов ее понесло в горы, а там непогода, метель, снежные завалы – их отрезало, и никаких шансов на спасение. Как раз в это время жрецы тех Пятерых, чьи имена известны лишь посвященным, ибо обладают необоримой магической силой, тех, кого называют Девятируким, Прародительницей, Ящероголовым, Лунноглазой и Безмолвным, собрались на конференцию в Храме Примирившихся Богов. Каким образом они заглядывают в сопредельные миры – сие неведомо даже таким пройдохам, как Клетчаб Луджереф. Главное, что кто-то из них туда заглянул – и увидел теплую (вернее, пока еще теплую) компанию на заснеженном склоне.

Обычно иммигрантов берут большими партиями, а тут всего-то полтора десятка человек, зато ребята молодые, здоровые, отчаянные, и перетащить их к себе можно запросто, не напрягаясь. Это Луджереф понимал: почему не хапнуть, если само в руки идет? Жрецы призвали Пятерых, те вняли зову и, объединив усилия, открыли проход в сопредельный мир, так что полуобмороженных «альпинистов», как они себя называли, спасли. Случилось это лет за семь-восемь до той истории в Хасетане.

Другой такой оторвы, как Марго, Иллихейская Империя еще не видела. В новом мире Марго понравилось: по ее словам, здесь она могла жить так, как ей всегда хотелось, а там, у себя, это было нельзя.

Еще она говорила, что дома хорошо училась и вообще была «спортсменкой, комсомолкой, красавицей». Ну, спортсменкой – это понятно, что такое «комсомолка», Луджереф тоже потом узнал, а что касается «красавицы»… Брр, надо быть Гаверчи, чтобы на нее польститься!

Вообще-то, у Гаверчи имелся свой резон: ему нередко приходилось выслеживать добычу в дикой местности, вдали от цивилизации и от женщин, а взяв в помощницы Марго, он получил и напарника, и любовницу в одном лице. У себя в сопредельном мире она «сделала мастера спорта по дзюдо и брала призы на соревнованиях по биатлону» – то есть, говоря человеческим языком, без непонятных словечек и выкрутасов, была мастером боевых искусств. Гаверчи ее поднатаскал, и охотница из нее получилась что надо. Если б она не давала всем без разбору, ей цены бы не было.

Луджереф поджидал ее на восточной веранде «Морского быка», потягивая жгучие и солоноватые «Слезы покинутой русалки». Крепкий смолисто-пряный букет, словно волшебный фильтр, делал окружающий мир более привлекательным и, что самое главное, делал выносимой наконец-то появившуюся Марго.

На ней был облегающий костюм из черной замши с вышитыми золотыми драконами, усеянный также позолоченными заклепками в виде звездочек. Под расстегнутой курткой – ничего, кроме лифчика из сверкающей парчи, который едва вмещал роскошную грудь. Марго сама придумала этот наряд, поскольку считала, что именно так должна выглядеть охотница на оборотней: «как на картинке». Где она, интересно, видела такие картинки? Впрочем, в полевых условиях, когда они с Гаверчи мотались по болотам да по буеракам, она, конечно, одевалась иначе.

Лицо словно вытесано топором, кожа обветренная, задубевшая. Сияющая золотистая пудра не столько скрадывала грубоватость черт, сколько придавала Марго порочно-разбитной вид. Такое же впечатление производил и парик (в этот раз на ней был красный, с россыпью локонов). Глаза обведены угольно-черными контурами, на губах ядовито-малиновая помада. Она была крупной девахой, но двигалась плавно, вкрадчиво, скользящей поступью (это у охотников профессиональное), а бедрами покачивала, как распоследняя портовая проститутка.

Поглядев на нее, Клетчаб в душе содрогнулся и поскорее сделал большой глоток жгучих зеленоватых «слез». Он должен переспать с этой оторвой. Просто для того, чтобы потом всем рассказывать, что он ее трахнул, не испугался. Одного раза хватит, но ради этого раза он должен… должен… В общем, надо себя заставить.

Он еще отхлебнул, допил до дна, поставил бокал мутного стекла на исцарапанный деревянный подлокотник (в «Морском быке» посуда дешевая, потому что бьют ее, не напасешься) и с улыбкой поднялся навстречу даме.

Клетчаб умел изображать светского человека, даже мог при случае сойти за высокородного. Когда обыграл в пирамидки тех двух надутых тупаков, Мефанса цан Гишеварта и Ксавата цан Ревернуха, он косил под разорившегося аристократа. Перед Марго он тоже играл роль галантного кавалера: во-первых, чтобы побыстрей добиться поставленной цели, во-вторых, если ей чего-нибудь покажется не так, она может и затрещину отвесить, а рука у нее тяжелая, лучше не нарываться.

Приходилось быть щедрым. Дать-то она даст, но перед этим надо потратиться на напитки и лакомства, какие подороже, – это Луджереф слышал от тех, кто уже имел с ней дело. Если светские манеры денег не стоят, то на деликатесы для этой оторвы хочешь не хочешь, а раскошеливайся! Клетчаба это насилие над его бумажником делало взвинченным и агрессивным. Суммируя в уме расходы (здешнее фирменное мороженое – 30 рикелей за порцию, тропические плоды айлюм – 62 рикеля за штуку, меньяхский сладкий бальзам – 917 рикелей за графин с маслянистой темной влагой… ишь ты, еще и засахаренные эсшафаны ей подавай!), он прикидывал, за чей счет покроет убытки.

Сначала они сидели на восточной веранде, где мебель массивная и дорогая, но вся покорябанная, скрипучая от старости, и арочные проемы занавешены шторами в виде рыбацких сетей. Потом, когда розовато-серая мгла снаружи сменилась ночной темнотой, а из проемов потянуло сыростью, перешли в зал с камином, над которым висела громадная, с автомобильный капот, голова морского быка (она по сей день там висит).

Зал большой, ярко освещенный, грязноватый, воздух так насыщен винными парами, что можно захмелеть от одного запаха, и народу – не протолкнешься.

Скоро их стало трое. К ним за столик подсел некто Банхет – тщедушный, робеющий, хорошо воспитанный молодой человек в коричневом старомодном костюме с вышитыми зонтиками и коротковатыми рукавами. Как понял Луджереф, кто-то уже успел познакомить его с Марго, и теперь этот доходяга надеялся на более короткое знакомство.

Угощая загадочно улыбающуюся даму (истинная прорва, и как у нее в желудке столько всего помещается!), Клетчаб краем уха слушал болтовню своего конкурента. Тот приехал в Хасетан с поручением от одного высокородного богача-коллекционера из Венбы, чтобы купить для него «тафларибу» – изящные миниатюрные статуэтки из благородной кости или поделочного камня. Их вырезали древние кибадийцы, которые когда-то жили на побережье Рассветного моря, а потом были ассимилированы иллихейцами. По свету гуляет множество подделок, но Банхет утверждал, что он в этом разбирается, так как изучал искусствоведение в Раллабском университете, а сейчас работает консультантом по антиквариату. Здесь он в командировке за счет заказчика.

Луджереф внутренне сделал стойку и ухмыльнулся: вот кто возместит ему расходы на Марго!

Банхет был в натуре тупаком. Его близоруко прищуренные светло-карие глаза, безвольные черты гладко выбритого болезненного лица, прилизанные блондинистые волосы, книжная речь университетского всезнайки – все вызывало у Луджерефа презрение и приятное сознание собственного превосходства. Клетчаб обронил, что у него имеется несколько «тафларибу». Ученый размазня сразу клюнул и сказал, что хотел бы на них посмотреть.

– Главное, смотри получше, – посоветовала Марго. – А то подсунут какую-нибудь херню.

Она употребила слово, которое пришло в благословенный иллихейский из варварского языка иммигрантов.

– Не беспокойтесь, я специалист, – застенчиво улыбнулся Банхет.

Словно школяр, который, слегка смущаясь, рассказывает о своих хороших оценках, чтобы выклянчить рикель на конфеты. Тьфу… Клетчаб смачно и красиво сплюнул на пол и заказал еще портвейна. Сегодня вечером он просадил кучу денег и потому чувствовал себя широкой натурой, бесшабашным гулякой – в Хасетане таких уважают.

Повезло, однако же, что подвернулся этот Банхет. Во-первых, пожива. Во-вторых, поглядев на них двоих и сравнив, Марго скорее сможет оценить достоинства Луджерефа. Хоть она и оторва, а ударить перед ней лицом в грязь не хотелось.

– У вас такая опасная профессия… – восторженно глядя на нее, пролепетал Банхет. – Все эти существа, на которых вы охотитесь, они же могут убить человека…

– Могут, – голос Марго звучал хрипловато, словно у нее в горле шуршал бархат. – А мы можем убить их. Твари непобедимы только на своей территории. Когда они отправляются гулять, мы их выслеживаем – и все, кончено время игры.

– Дважды цветам не цвести.

Ну, совсем не в тему ляпнул, но Марго неожиданно оживилась, улыбнулась, словно признала в нем старого друга, и спросила:

– Неужели ты читал Гумилева?

– Читал. В оригинале.

И после этого Банхет залопотал не по-иллихейски – на языке сопредельного мира, которого Клетчаб Луджереф тогда еще не знал.

Началось самое натуральное западло. Марго и набившийся в компанию тупак игнорировали Клетчаба. И его представительный вид, и дорогой костюм с якорями и крабами, и то положение, которое он занимал в воровском обществе Хасетана, и даже то, что он платит за выпивку и закуску – все это ровным счетом ничего не значило.

«Опустили ниже плинтуса», – припомнилось дурацкое выражение, услышанное как-то раз все от той же Марго.

Банхет – вылитый простофиля с журнальной карикатуры, и если оторва уйдет отсюда не с Клетчабом, а с ним, это будет по всем понятиям позор!

Вокруг галдели, смеялись, флиртовали, ссорились. В густом, как суп, воздухе плавал ароматный цветной дым из расставленных по углам курильниц.

Подошел пьяный Гаверчи, низенький, с невозмутимым древесно-коричневым лицом и уныло свисающими усами. Ему было наплевать на то, что около его подружки увивается сразу двое ухажеров. Как он сам говорил: «Баба есть баба, что с нее взять? Главное, что Марго на охоте не подведет». Потоптавшись возле их столика, потащился в бар, где компания охотников глушила сиггу.

Рогатая голова морского быка над камином недобро скалилась, в стеклянных глазах величиной с блюдца горели электрические лампочки. Клетчабу, через «не могу» дожевывавшему приторный эсшафан (раз уж он заплатил из своего кармана за этот окаянный деликатес, он съест не меньше, чем Марго и Банхет!), показалось, что правый глаз насмешливо подмигнул.

Надо показать им, кто здесь самый крутой. Силком с Марго ничего не сделаешь, такая сама кого хочешь изнасилует… Остается одно – одержать моральную победу.

Запив засахаренную гадость портвейном, Клетчаб заговорил вальяжно и пренебрежительно:

– Банхет, вы, я вижу, большой знаток всякого антикварного дерьма, вас в ваших университетах всему научили… А знаете ли вы, как отличить подлинную кибадийскую вазу от тех, что делают хасетанские народные умельцы по двадцать пять рикелей за штуку?

У этого ходячего недоразумения в костюме с зонтиками были припасены ответы на любые вопросы. Только ведь здесь главное не правильный ответ, главное – с какой интонацией ты говоришь, как смотришь на собеседника, сколько в тебе куража… Сразу видно, чего стоит хлипкий умник из Раллабского университета и кто такой Клетчаб Луджереф! В общем, для кого было «кончено время игры», так это для Банхета, а Луджерефу все-таки удалось утвердить свое пошатнувшееся превосходство.

В конце концов Марго сказала:

– Я готова. Еще чуть-чуть – и напьюсь, как Гаверчи. Клетчаб, спасибо за ужин. Проводишь даму куда-нибудь… типа в «Жемчужный грот»?

Есть такое известное на весь Хасетан заведение на одной из приморских улочек, в невзрачном старом доме из белесого ракушечника. Там сдаются комнаты с кроватями – хоть на час, хоть на два, хоть на целые сутки.

Великодушно оставив Банхету недоеденную дорогостоящую жрачку и полбутылки портвейна, Клетчаб ухмыльнулся голове морского быка, взирающей на людскую суету сквозь расплывчатые клубы зеленого и розового дыма, и повел завоеванную даму к двери.

Дальнейшее… гм, дальнейшее было не так привлекательно, как триумфальный уход вместе с Марго из ресторана. После ночи в «Жемчужном гроте» Клетчаб чувствовал себя измотанным и выжатым. Едва они остались вдвоем в пропахшей мускусом полутемной комнатушке, эта оторва на него набросилась, как цепная сука на старый тапок. Вспоминая о том, как беспомощно он трепыхался в тисках ее объятий, Луджереф нервно ежился. Больше он к ней даже близко не подойдет, ни-ни, одного раза хватит.

Зато теперь будет о чем рассказывать в приличной компании. Не правду, Безмолвный упаси, ни в коем случае не правду… а примерно то же самое, что рассказывают все остальные, кто переспал с Марго до Клетчаба.

После полудня он взял несколько «тафларибу» и отправился к Банхету, остановившемуся в «Песочном пироге» – гостинице из самых дрянных и дешевых. Окно маленького номера выходило на улицу, где вплотную друг к дружке, без просветов, выстроились в ряд хрупкие с виду одноэтажные домики – покосившиеся, иные по самые окна погрузились в землю, зато с красочными витринами и вывесками (их уже лет десять, как снесли). По беленым стенам комнаты и по потолку вяло ползали длинные зеленые снулябии с трепещущими слюдяными крылышками в рыжих крапинках.

У Банхета все это вызывало наивный идиотский восторг – и ветхие миниатюрные магазинчики, и бурлящая внизу, на мощенной булыжником улице, людская суета, и даже присутствие докучливых насекомых в номере.

– Сколько во всем этом жизни, как это приятно и чудесно… Я хочу сказать, что у нас в Раллабе таких старинных южных улочек и таких снулябий нет, – объяснил он с извиняющейся улыбкой.

– У вас там ничего стоящего нет.

Ухмыльнувшись, Клетчаб сплюнул вниз с высоты третьего этажа. В толпу.

– Ну, зачем вы так? – с упреком спросил Банхет. – Вдруг на кого-нибудь попадет… Я никогда так не делаю.

Где уж этому ученому растяпе оценить эффектный плевок!

– А теперь смотри и слушай сюда, – потянув засаленный шнурок, Луджереф опустил скрипучие, с облупившимся лаком, жалюзи и повернулся к столу. – Посмотри, что я тебе принес. Это стоит больших денег.

Он высыпал на стол «тафларибу». Банхет брал фигурки одну за другой и подолгу рассматривал, его пальцы двигались мягко и осторожно. Тонкие бледные запястья, поросшие светлыми волосками, выглядывали из коротковатых рукавов, как у школяра, которому небогатые родители никак не соберутся купить новую форму.

Все перебрав, он взял по-кошачьи свернувшуюся нефритовую девушку.

– Эту я покупаю. Остальные – подделка. Вот эти две – позапрошлый век, искусная работа, но меня интересуют только настоящие кибадийские «тафларибу».

Да он действительно знаток!

– Чем они тебе не подлинные? – прищурился Клетчаб.

Банхет принялся перечислять признаки, явные и неявные. Этот тупак свое дело знает, просто так его не проведешь… Значит, проведем другим способом, непростым.

– Я тебе еще принесу. Поглядишь там чего… Кралечку эту, ежели берешь, уступлю за пятнадцать «лодочек».

– Каких лодочек?.. – тупак озадаченно открыл рот и приподнял жиденькие светлые брови.

– Ну, за пятнадцать тысяч. Так говорят у нас в Хасетане, – покровительственно пояснил Луджереф.

Тупак есть тупак. Хоть и ученый, а непонятливый.

Спрятав в бумажник чек, он сгреб со стола отвергнутые фигурки и распрощался, оставив Банхета восхищаться разукрашенными магазинчиками и сверкающими крылышками зеленой мошкары. Ему предстояло кое-что обмозговать и подготовить.

Вечером, завернув поужинать в «Морской бык», он застал там Банхета и Марго. Подсел к ним. Снимать эту оторву он больше не собирался (даром не надо, хорошо еще, что ничего не вывихнуто и ребра целы остались!), но хотел получше присмотреться к ученому тупаку. Дельце-то наметилось прибыльное.

На Марго был высокий парик из тех, что называют «придворными», иссиня-черный с нитками жемчуга, и под расстегнутой курткой с золотыми драконами – черный атласный лифчик, расшитый бисером. Банхет изо всех силенок старался заинтересовать ее своей жалкой персоной.

Клетчаб прятал ухмылку: этот доходяга еще не знает, что его ждет, если Марго согласится ему дать.

Они ушли вдвоем, а Луджереф потом подцепил Оллойн, здешнюю певичку, с которой и раньше иногда встречался. Нормальная деваха, не то что эта оторва, которая привыкла на охоте голыми руками ломать хребты оборотням и с теми же замашками – в постель (синяки ведь остались, словно Клетчаба цепняки в участке дубинками молотили!). И шибко тратиться на Оллойн не надо, ее достаточно угостить портвейном и пирожным, какое подешевле. Клетчаб отдохнул с ней и душой, и телом, и лишь одна мысль его немного беспокоила: что там с Банхетом? Если Марго его насмерть ухайдакает, выгодное дельце сорвется.

Утром он съездил в «Песочный пирог», но клиента не застал. Сказали, тот со вчерашнего дня не появлялся.

«Готов, стало быть», – скорбно ухмыльнулся Луджереф, поглядев снизу, с волнистой, как стиральная доска, мостовой на закрытое окно Банхетова номера. И пошел, насвистывая сквозь зубы модный мотивчик, мимо ветхих, аляповато разубранных магазинов, сверкающих на солнце умытыми витринами.

Утро было как утро. Потом ему нередко вспоминалось это утро – словно рубеж между приятной, по крупному счету, безбедной, правильной жизнью в Хасетане и всем тем, что началось чуть позже.

После «Песочного пирога» Луджереф отправился в «Морской бык» выяснить судьбу бедолаги Банхета, чтобы определиться с дальнейшими действиями.

Марго принимала ванну. Когда она оттуда выплыла, с полотенцем на голове, в колышущемся, как хищная медуза, пеньюаре с прозрачными оборками, Клетчаб осведомился:

– Куда дела свою ночную жертву?

– Какую жертву?

Ни намека на нежные чувства, словно и не были они вместе позапрошлой ночью. А чего от нее, оторвы, ждать?

– Ну, этого, шибко умного. Банхета.

– А… Он куда-то ушел по своим делам, – невозмутимо ответила Марго. – Мало ли, какие у кого могут быть дела?

– Как ты с ним время-то провела? – Клетчаб скабрезно подмигнул.

Для человека шальной удачи, тем более для хасетанина, главное – тот особый воровской шик, который отличает собратьев Клетчаба Луджерефа от тупаков. Пусть он позавчера утром выполз из «Жемчужного грота» истерзанный, как отслужившая свой срок мочалка, – это дело прошлое, а сейчас можно позубоскалить над тем, кому не повезло после тебя.

– Да ничего, – на грубоватом лице Марго появилось томное мечтательное выражение. – Очень даже ничего… Он меня оттрахал. Не я его, а он меня! Наконец-то попался мужик, с которым можно почувствовать себя настоящей женщиной. Охренительная была ночь…

– Кому ты поешь, подруга? – презрительно усмехнулся Луджереф. – Спой эти сказки моей престарелой тете, она, может быть, поверит, а я не тупак, чтобы ты засоряла мне уши своей брехней.

С достоинством ответил. Отбрил ее, оторву. Для пущего эффекта, чтобы поставить точку, еще и сплюнул с недоступным для тупаков хасетанским шиком на разбитый плитчатый пол. Ясно же, что Марго сказала это специально, чтобы его позлить, только у нее бабьего ума не хватило сочинить что-нибудь понатуральней.

Банхет ближе к вечеру нашелся, живой и невредимый. Оказалось, ему на днях уезжать – заказчик, оплативший командировку, требует его обратно в Венбу. Видно, этот любитель древностей не совсем тупак и не хочет, чтобы Банхет за его счет таскался по девкам в южном приморском городе. Со сделкой следовало поторопиться.

Сделка состоялась в захламленном полуподвальчике, якобы в лавке старьевщика, в одном из портовых закоулков. Вокруг пакгаузы, конторы, заброшенные склады, свалки, населенные странными созданиями трущобы, все это хаотично лепится вокруг порта, и найти здесь тот самый переулок и ту самую дверь – дохлый номер для приезжего человека. Даже не всякий хасетанин сориентируется.

В так называемой лавке пахло плесенью. В полумраке не рассмотришь как следует предметы, разложенные на кособоком стеллаже возле отсыревшей стены (будто бы товар, а на самом деле – бутафория, дребедень с помойки), зато стол стоит прямо под окошком, откуда льется солнечный свет, и большая старинная шкатулка эффектно освещена.

Клетчаб откинул крышку. Внутри – полтора десятка «тафларибу», каждая фигурка завернута в папиросную бумагу. Банхет начал их разворачивать и рассматривать, близко поднося к глазам.

– Ну что, берете? – спросил Луджереф, когда тот убедился, что все «тафларибу» подлинные.

– Да, конечно, беру, – простодушно подтвердил Банхет. – Сколько они стоят?

– Все вместе – двести «лодочек». Двести тысяч рикелей.

Этот простофиля ссылался на то, что заказчик положил ему на счет всего сто пятьдесят тысяч. В конце концов Клетчаб сорок «лодочек» уступил. Банхет сказал, что ему тогда придется доплатить десять тысяч из своих собственных сбережений и из денег на дорогу, а потом он даст заказчику телеграмму, чтобы тот возместил нужную сумму. На том и сошлись.

– Только вы должны заплатить наличными, – предупредил Клетчаб. – В этой лавке такие правила. Иначе сделка не состоится.

Машина, чтобы съездить в банк, ждала в соседнем закоулке. И по дороге туда, и по дороге обратно шофер, свой парень, нарочно петлял, как велел Клетчаб.

Перед тем как отдать деньги, Банхет еще раз открыл шкатулку и осмотрел каждую фигурку. Наконец закрыл крышку. Луджереф пересчитал кредитки – все правильно, без обмана – и коротенько закашлялся.

Это был условный знак. Черла, малолетняя воровка, дожидавшаяся в соседней комнате, открыла клетку и выпустила прыгунцов. А старик Жикарчи, алкаш из здешних трущоб, изображавший хозяина лавки, в это время стоял у стеллажа и делал вид, что перебирает товар. При этом он чуть слышно поскрипывал маленькой трещоткой – звук точь-в-точь, какой издают снулябии, на которых прыгунцы охотятся.

В комнату хлынул поток резво подскакивающих кожистых мячиков. Ну, пусть не поток, всего-то дюжина, однако неразберихи они наделали, словно их была сотня.

– Куда, куда!.. – замахал руками Жикарчи. – Вот напасть, опять они… Кыш отсюда!..

Суетясь, он налетел на Банхета, оттолкнул его, а Клетчабу хватило секунды, чтобы подменить шкатулку на другую точно такую же, до поры спрятанную в грязном ящике под столом. Ловкость рук, господа!

В парной шкатулке тоже лежало пятнадцать завернутых в папиросную бумагу фигурок, но это были дешевые сувениры.

– Никак их не изведу! – плаксиво пожаловался Жикарчи. – Как завелись у меня в подвале, так спасения от них нету. Идите, господа хорошие, сами видите, что творится…

Банхет, словно в чем-то засомневавшись, откинул крышку, убедился, что все осталось, «как было», и снова закрыл. Клетчаб вывел его наружу и посадил в машину.

Когда автомобиль скрылся за углом, они с Жикарчи поскорее сняли вывеску «Вещи из вторых рук» – ее нашли на свалке, немного почистили и сегодня утром приколотили над дверью. Клетчаб расплатился с подельниками, потом отвез настоящие «тафларибу» Вандерефу, престарелому хасетанскому авторитету, у которого одалживал их под залог. С ним тоже по-честному расплатился. У своих он не воровал, да к тому же обмануть Вандерефа – оно выйдет себе дороже.

Его собственная доля составила около ста двадцати «лодочек». Недурно нажился. Еще раз пересчитав деньги, Клетчаб отправился кутить. Так полагалось, он привык соблюдать неписаные законы людей шальной удачи.

Это был, считай, последний безоблачный день в его жизни.

Гулял он с Оллойн. Сначала в «Морском быке», потом в «Амраиде», потом в «Серебряном неводе».

Именно там, в «Неводе», ему и попалась на глаза крутая компания охотников: Гаверчи, Марго и еще двое, все в кожаных костюмах, усеянных заклепками, на запястьях шипастые браслеты, на бедрах ножи, на поясе у каждого по паре стволов. Если не знать, что это представители уважаемой профессии, живой заслон между людьми и нечистью, можно испугаться.

Клетчаб в первый раз видел Марго в полевой экипировке. Она почти ничем не отличалась от своих коллег-мужчин. Короткие обесцвеченные волосы стянуты в хвостик на затылке, лицо темное, жесткое, только накрашенные губы выделяются алой полоской. Ну, и еще ее знаменитая грудь выпирает (единственное, что в ней есть хорошего), а в остальном – ничего женственного.

Охотники прохаживались между столиков, оглядывая публику. Явной угрозы вроде не было, но от их внимательных настороженных взглядов становилось не по себе. Когда они, наконец, убрались, Оллойн негромко спросила:

– Чего это они?

– Они охотятся, – робко объяснила Амата, ее названая «младшая сестра» – певичка-ученица, которую Оллойн взяла с собой.

– В Хасетане? На кого?

– На пожирателя душ. Мне сказал по секрету Рафляб, ученик охотника Унарапа. Они ворожили и узнали, что кто-то из пожирателей душ сейчас в Хасетане. Ой, только никому не говорите, что я вам рассказала…

Об охотничьей ворожбе Клетчаб слышал, что она позволяет приблизительно определить местонахождение дичи, а сверх того от нее никакого толку. Хасетан – город большой, и слоняться вот так по ресторанам, бряцая оружием, здесь можно сколько влезет, пока все участники «охоты» не упьются вусмерть.

– Я боюсь, – прошептала Амата. – Рафляб сказал, дичь в этот раз крупная. Недаром их так много его ищет…

– Крупная или нет, никакой разноштопки, – заметил карманник Стенпе, кореш Клетчаба. – Когда они оборачиваются и уходят из своих владений, они просто люди. А для охотников знатная пожива, если его ухлопают – Истребителями станут, деньжат от государства получат, вот и набежало их столько.

– Они перво-наперво Марго против него выпустят, – хохотнул Прыгунец, другой кореш (это он катал на машине Банхета). – Она оборотню даст, и после этого голыми руками его бери и вяжи!

Стенпе засмеялся, и Клетчаб тоже засмеялся, про себя отметив:

«Ага, тебя, Прыгунец, эта оторва тоже уделала. А послушать, как ты брехал, – так ты герой, половой гигант!»

А потом он увидел Банхета.

Знаток кибадийского искусства, все в том же коричневом старомодном костюме с коротковатыми рукавами, топтался около входной арки и оглядывал зал. Вот он увидел Клетчаба с компанией, направился к их столику. Выражение лица беспомощное и встревоженное, но, похоже, этот тупак надеется, что «недоразумение» как-нибудь разрешится.

– Здравствуйте, Луджереф! – крикнул он издали. – Как хорошо, что я вас наконец-то нашел! Знаете, произошло что-то непонятное, в шкатулке оказались совсем не те фигурки…

– Чего ты гонишь такую большую волну? – усмехнулся Клетчаб. – Ну-ка, объясни попроще, а то мы в университетах не учились и книжек таких не читали.

Он выиграл. Одурачил тупака. Не каждый день он может позволить себе ужин в «Серебряном неводе». Кухня здесь дорогая, и публика собирается шикарная – почти все или высокородные, или денежные мешки. Стены задрапированы мерцающими серебристыми сетями, и такие же свисают с потолка (шторы в «Морском быке» – дешевое подражание здешнему убранству). По полу плывут в неведомые края мозаичные рыбы. Оркестр играет музыку в стиле «аквамарин» (которую Марго называет «джазом» – словечко из ее родного варварского языка).

Банхет стоял возле столика и зудел, и смотрел жалостно, растерянно моргая. Он был тут лишним – ну, его в конце концов и вытолкали.

Оллойн и Амата начали наперебой его изображать. Сейчас, четверть века спустя, Клетчаб не мог бы описать в деталях, как они выглядели. Хорошенькие, нарядные, с глянцевыми личиками… и все. А Марго, хоть она и оторва, отлично ему запомнилась, он ее мысленно видел, как на картинке.

Когда вышли из ресторана, Банхет ждал снаружи.

– Я понял, что вы меня обманули, – сообщил он дрожащим голосом. – Луджереф, я очень прошу вас, отдайте мне, пожалуйста, или настоящие «тафлариб», или деньги. Это же не мои деньги, а заказчика, и я должен что-то ему привезти. Вы понимаете, я человек небогатый, у меня могут конфисковать имущество, чтобы возместить ущерб. Пожалуйста, отдайте хотя бы половину! Знаете, мне даже домой вернуться не на что…

– Иди отсюда, тупак, – ухмыльнулся Клетчаб.

Оллойн и Амата захихикали. Банхет опять заладил свое: пусть они войдут в его положение и вернут по крайней мере часть денег или ему останется только пойти утопиться.

– Иди, топись! – крикнул пьяный и веселый Клетчаб.

Тупак не отставал, и Стенпе ткнул его кулаком под ребра, а когда он пошатнулся, нелепо взмахнув руками, чтобы сохранить равновесие, Прыгунец добавил по шее. Поделом тупаку!

– Эй, вы тут чего?

Та же самая компания охотников. Марго отпихнула парней от Банхета. Поднять на нее руку ни тот, ни другой не посмели – она тебе эту руку или вывихнет, или сломает, такое уже бывало.

– Полюбовничка твоего учим! – дурачась, объяснил Клетчаб.

– Что случилось?

Банхет принялся, чуть не плача, рассказывать про шкатулку с «тафларибу». Луджереф, Стенпе, Прыгунец, Оллойн и Амата перебивали и передразнивали, давясь от смеха.

Гаверчи и двое других охотников поднялись по белым полукруглым ступеням в «Невод», крикнув Марго, чтобы догоняла.

– Клетчаб, ты должен вернуть ему деньги, – выслушав всю историю, потребовала Марго.

– Это не твое дело! – Такая наглость его возмутила. – Законов Хасетана не знаешь? Я в ваши охотничьи дела не лезу, и ты в наши воровские не лезь. А этот тупак будет брехать – на перо напорется.

Марго нахмурилась, но промолчала. Повернулась к Банхету так резко, что ее куцый хвостик дрогнул над лоснящимся воротником охотничьей кожаной куртки.

– Послушай, тебе лучше поскорее отсюда уехать. Нашел, с кем связаться! В другой раз башкой думай, понял?

– У меня будут большие неприятности, – ответил тот тихо и безнадежно. – Если я вернусь без денег и без «тафларибу»… Не знаю, что я теперь буду делать. У меня даже на дорогу денег нет.

– Тогда не возвращайся в Венбу, а сматывайся куда-нибудь, понял? Лучше на юг, за горы. Погоди… – расстегнув куртку, она вытащила из-за пазухи расшитый бисером дамский бумажник. – Одна, две, три… ага, четыре с половиной. Бери билет на пароход и уматывай в южные края. Как-нибудь там устроишься… Идем, посажу тебя на такси, чтобы эти уроды деньги не отобрали.

– Вы очень добры и милосердны, спасибо вам, – смущенно пролепетал Банхет. – Я обязательно верну эти деньги и пришлю вам в подарок какое-нибудь украшение и вообще в долгу не останусь.

– Да ты лучше о себе позаботься! – охотница подхватила его под руку и поволокла к стоянке такси.

– Я только хочу сказать, что, если когда-нибудь вы будете нуждаться в моем милосердии, я отплачу добром за добро…

– Ладно-ладно, отплатишь, – отмахнулась Марго.

Запихнула его в машину, потом повернула к «Серебряному неводу». Компания Луджерефа тоже двинулась к своей машине, разрисованной разноцветными птицами, но Марго, поравнявшись с ними, сцапала Клетчаба за грудки и рывком оттащила в сторону.

– Ты чего?! – пытаясь освободиться, вымолвил Луджереф.

Она ничего не сказала. Молча смотрела, глаза в глаза, с таким презрением, что Клетчаб поперхнулся словами. Это презрение было адресовано и ему, Луджерефу, лично, и всему воровскому Хасетану; всадив ему в душу этот взгляд, словно нож под ребра, охотница оттолкнула его и взбежала по ступеням ресторана.

– Оторва… – пробормотал вслед Клетчаб.

Они потом кутили в низкопробной и грязной «Ракушке», а после опять отправились в «Морской бык», и Клетчабу то и дело вспоминался взгляд Марго. Впечатление осталось тяжелое, прилипчивое. Пусть она не произнесла ни слова – это оскорбление всему Хасетану, всем людям шальной удачи, всему воровскому обществу, это нельзя просто так спустить. Чтобы какая-то оторва… На другой день, обмозговав все на трезвую голову, он поговорил бы с кем надо, и Марго бы за это поплатилась. Он бы заставил ее поплатиться… Но он не успел.

Расставшись с корешами и девками, Луджереф отправился в холостяцкую квартиру на улице Пьяных Мыловаров, которую снимал уже второй год. Тихие кварталы, даже цепняка редко встретишь. Ему там нравилось.

Светало. Небо окрасилось в розовый. За углом шоркала метла. И подумать только, в детстве он мечтал стать дворником… Мимо прошмыгнул похожий на скользящую в пыли сухую ветку дорожный плавун, вцепился тонкими лапками в кожуру апельсина, валявшуюся возле треснутой урны. Клетчаб дал ему пинка, и животное вместе с кожурой вылетело на мостовую. А не путайся под ногами! Из-за щербатой черепичной крыши дома на той стороне выдвинулся слепящий край солнца.

Клетчаб свернул в аллею, пересекавшую проходной двор. Деревья с широкими лапчатыми листьями стояли неподвижно, как театральная бутафория, ничего не трепетало и не шелестело.

На перилах громоздких деревянных балконов дремали, нахохлившись, каштухи, глупые назойливые птицы (ему они тоже балкон обгадили). Все вокруг застыло, менялась только окраска. Песчаная дорожка – и та порозовела.

Клетчаб еще не дошел до конца аллеи, когда его схватили за горло, одновременно заломив правую руку. Он рванулся, но не смог вырваться из этой мертвой хватки. Пытаясь освободить руку, потерял драгоценные секунды: пальцы напавшего сзади врага пережимали сонную артерию, и он… не успел… ничего…

Окружающая среда слегка покачивалась. Где-то рядом тяжело плескала вода. Очнувшись, Клетчаб обнаружил себя связанным по рукам и ногам. Кляпа нет, но на лице тряпка – плотная светлая ткань, сквозь нее просвечивает солнце, а больше ничего не видно. По звукам и по качке Луджереф определил, что находится на каком-то судне. Вероятно, в море.

Кто?.. Вроде бы он никому не задолжал, и смертных врагов у него нет… По крайней мере, среди людей шальной удачи, цепняки и тупаки не в счет. Или все-таки в счет?

Неужели Мефанс цан Гишеварт и Ксават цан Ревернух хотят вернуть свои проигранные денежки? Вот жлобы… А может, Марго?.. Она такая оторва, с нее станется…

Он начал перебирать в уме всех, кто мог иметь к нему претензии, но тут тряпку сдернули. В глаза ударило солнце. Громадное сияющее небо, сверкающее море – ага, угадал.

Лежал он на дощатой палубе, и над ним стоял Банхет. Вот уж на кого Луджереф совсем не рассчитывал.

Нелепый костюм с зонтиками Банхет сменил на брезентовые штаны и рубашку свободного покроя. Волосы, раньше зачесанные назад, прилизанные, теперь растрепались и падали на лицо.

Значит, все-таки Марго, понял Клетчаб. Где она сама – в каюте под палубой?

Банхет смотрел на пленника с безмятежным интересом, как будто чувствовал себя хозяином положения. Луджереф решил, что этот доходяга еще поплатится. Впрочем, сейчас тот не производил впечатление доходяги: худощавый, но ловкий и уверенный, равновесие сохраняет без заметных усилий, словно морская болтанка ему нипочем. Плечи, прежде напряженные и сутуловатые, непринужденно расправлены. Однако разительнее всего изменилось выражение лица. Черты те же, но теперь это лицо человека независимого, хладнокровного, много в чем искушенного, и в глубине глаз притаилась насмешка. С обладателями таких физиономий Луджереф избегал связываться.

Как будто Банхета подменили.

«Цепняк! – вспыхнула догадка. – Или частный шпик, провокатор. Кто же это заказал меня упечь?»

– Я иллихейский полноправный гражданин, и по закону имею право на адвоката. Иначе имею право подать жалобу в имперскую прокурорскую коллегию.

Банхет ухмыльнулся.

– Где я тебе в море адвоката возьму?

– Как арестованный законопослушный гражданин, я настаиваю на соблюдении всех законных формальностей!

Уголовно-процессуальный кодекс Иллихейской Империи Клетчаб знал назубок. Это была единственная книжка, которую он прочел от корки до корки.

– Ты не арестован. Ты похищен. Какие тут могут быть формальности?

– Хочешь вернуть свои «лодочки»? – Клетчаб смиренно вздохнул, внутренне приготовившись к торгу. – Послушай, брат, ты сам виноват. Разве ты не догадывался, что дело нечисто? Почему тогда согласился на эту сделку?

– Я не догадывался, я знал, что ты меня одурачишь. И я заметил, как ты подменил шкатулку в том подвале в Пакляном переулке.

– Что же сразу не сказал? – с упреком спросил Клетчаб. – Нехорошо, брат, обманывать! Сказал бы, мы бы сразу полюбовно все решили…

– Видишь ли, мне хотелось сыграть в эту игру до конца и получить все впечатления, какие достаются жертвам мошенников. Это было по-своему интересно.

Банхет шагнул к нему, схватил за шиворот и поставил на ноги. Луджереф мельком удивился его недюжинной силе – и отметил, что суша находится в пределах видимости, справа по борту, а яхта полным ходом идет на юг. Впереди, на юго-западе, линия берега выдавалась в море и повышалась – там вздымались Сорегдийские горы.

– Кончено время игры, дважды цветам не цвести… – с непонятной усмешкой произнес Банхет. – Ты знаешь это стихотворение? Знаешь, что там дальше?

– Я университетов не кончал, – Клетчаб сплюнул за борт, стараясь сохранить достойный вид (это было трудновато, у него подкашивались затекшие ноги, и не придерживай Банхет его за ворот – он бы уселся на палубу) и в то же время внимательно изучая этого странного типа.

– Я, честно говоря, тоже, но я не настолько спесив, чтобы этим хвастать. Дальше так: тень от гигантской горы пала на нашем пути. Видишь, вот она, эта гора, маячит впереди. Когда мы до нее доберемся, для тебя все игры закончатся.

– Ты непонятно выражаешься, брат, – Клетчаб почувствовал усиливающуюся тревогу, но все еще был уверен, что сумеет уладить эту нелепую историю. – Раз ты знал, что тебя обманывают, и сам поддался, я не так уж сильно виноват. Ты косил под тупака, и я принимал тебя за тупака. Теперь нам нужно договориться по-свойски, чтоб никаких обид и непоняток не осталось. Какого откупа ты хочешь? Только учти, я вчера сильно потратился, ты же сам видел…

– Я собираюсь сожрать тебя без остатка, – негромко и мягко сообщил Банхет, когда он замолчал. – Но для этого я сначала должен принять свой истинный облик.

Клетчаб наконец-то понял, во что вляпался. В срань собачью.

Это выраженьице он слышал от высокородного Ксавата цан Ревернуха, которого обыграл в пирамидки, хотя пристало оно скорее деревенщине, чем высокородному.

Доходяга Банхет оказался пожирателем душ. Сорегдийская тварь, почти такая же древняя, как этот мир, и могущественная, как полубог.

На Луджерефа накатила паника, волосы на потной голове зашевелились, и он уже готов был закричать – отчаянно, обреченно, срываясь на фальцет… Но не закричал, потому что вспомнил: Король Сорегдийских гор, как называют этого монстра, могущественен только на своей территории. Сейчас это обыкновенный человек. Очень сильный, много чего знающий – да, верно, и все же просто человек, а Клетчаб Луджереф еще не встречал человека, которого не сумел бы обдурить.

– Ладно, ваша взяла. Я верну вам деньги.

– А оно мне надо? – хмыкнул Банхет.

Разговор с ним походил на попытки переступить через собственную тень. Пожиратель душ развлекался, выслушивая и отметая все доводы Клетчаба. Между делом он выправлял курс, менял положение паруса – ловко и умело, как заправский моряк. Последние обрывки того Банхета, которым он прикидывался в Хасетане, с него слетели, соленый ветер унес их в блестящую серо-голубую даль.

Луджереф сидел, привалившись спиной к выступающей над палубой надстройке, теряя по каплям и кураж, и надежду. Банхет развязал его, чтобы он смог справить за борт малую нужду, но потом опять связал.

К горлу подступали рыдания. Во всем виновата Марго. Охотница, а не раскусила затесавшуюся в человеческое общество тварь! Еще и дала этой твари. Оторва. Шлюха.

Когда он выругался в ее адрес вслух, пожиратель душ спокойно заметил:

– Не могу с тобой согласиться. Ты привык все что угодно измерять в денежных единицах… Распространенный в современном обществе порок. Так вот, если пользоваться твоей терминологией, Марго стоит намного дороже, чем ты.

– Дает всем подряд. Если б она за это брала по рикелю с каждого, стала бы самой богатой паскудой в Хасетане.

– Самоутверждение некрасивой девушки. Надеюсь, что в следующем рождении ей больше повезет с наружностью.

– Какая там девушка… – Клетчаб с трудом подавил всхлип. Ведь если Король Сорегдийских гор его сожрет, ему никакое «следующее рождение» не светит.

Банхет снисходительно усмехнулся.

– Я слишком много всякого повидал и перепробовал, чтобы придавать значение человеческим предрассудкам.

– Она убивает ваших собратьев, – напомнил Клетчаб.

Если удастся завести монстра против Марго, у него будет шанс удрать. Надо заставить Банхета вернуться в Хасетан, тогда появится крохотный, как золотая пылинка, шансик…

– А я питаюсь ее собратьями, так что мы квиты. К тому же эти существа, на которых Марго охотится, мне не собратья. Отвратительные деградировавшие твари, кто-то должен заниматься их истреблением, – Банхет присел напротив пленника, отбросил с лица растрепавшиеся волосы. – Я сам по себе. Люди мне нравятся больше.

– Тогда, может, вам бы взять Марго в компанию? – Клетчаб через силу осклабился, хотя по его лицу градом катился пот – и солнце припекало, и остатки выдержки вот-вот иссякнут. – С ней будет веселее. Наверное, скучно одному в этих горах?

Он мотнул головой в сторону Сорегдийского хребта, темнеющего вдали у горизонта. Пока еще вдали.

– Скучно – не то слово, – Банхет опять усмехнулся. – Понравившегося мне человека я бы не потащил в свои владения. Там можно свихнуться, тем более в моем обществе. Ты слышал о том, как я выгляжу в истинном облике? Говорят, кошмарно. Ну, да скоро сам увидишь.

Он легко вскочил на ноги, встал к штурвалу. Яхта отклонилась от курса, развернулась носом на восток, в открытое море, но Банхет снова направил ее на юго-запад, к своим горам.

– Раз в три года я на несколько месяцев становлюсь человеком, – бросил он через плечо. – Болтаюсь по свету, ввязываюсь в неприятности… Меня могут прихлопнуть, но до сих пор везло. А знаешь, что в моем положении хуже всего? Не торопись с ответом. Если угадаешь, я тебя отпущу.

– Сколько попыток я могу сделать? – осипшим от волнения голосом спросил Луджереф.

– Три, – не оборачиваясь, бросил Король Сорегдийских гор. – Классический вариант.

Ветер парусом надувал его просторную белую рубашку, рвал жидкие Банхетовы волосы.

Клетчаб прикрыл глаза. Зыбкое сверкание моря и в придачу недобрая тень на горизонте – это мешало сосредоточиться.

– Хуже всего потерять жизнь, так ведь? Когда вы превращаетесь в человека, вас могут убить или вы можете не успеть вернуться вовремя. Вы рискуете самым главным – жизнью.

– Рискую. Мне без этого нельзя, иначе я постепенно стану таким же, как худшие из тех тварей, на кого охотится Марго. Риск – профилактическое лекарство от деградации. Вторая попытка?

Клетчаб долго молчал, размышляя, и, кажется, нащупал то, что нужно.

– Пока вы гуляете по свету, вас могут ограбить. Кто-нибудь разузнает, что вы оборотились, шасть в горы – и унесет ваше добро, все там драгоценности, золото в слитках… Ищи-свищи потом.

– Достойный тебя ответ, но ты опять дал маху. Осталась еще одна попытка. Последняя.

В этот раз Луджереф думал несколько часов кряду. Ошибиться нельзя. Солнце почти добралось до суши на западе, когда он заговорил:

– Хуже всего – прогневать кого-нибудь из Пятерых, да не оставят они нас своими милостями.

И помертвел, когда Банхет отрицательно покачал головой.

– С Пятерыми я никогда не ссорился. Я им не мешаю, они меня не трогают, так было и так будет. Для меня хуже всего другое – то, что тебе даже в голову не пришло. Если я влюбляюсь в какое-нибудь человеческое существо, это неизбежно приносит страдания и проблемы, ведь человеком я могу оставаться в течение трех-четырех месяцев, а потом должен снова стать монстром.

Клетчаб зажмурился, чтобы не заплакать. Его обдурили, как тупака.

– Этак можно все что угодно сказать, – выдавил он, борясь с отчаянием (окаянные горы пока еще далеко, сдаваться еще рано). – Что я ни скажи – будто бы не угадал, а правильный ответ будто другой. Это жульническая уловка!

– Смотри-ка, тебе разонравились жульнические уловки?

Увидев ухмылку оборотня, он почувствовал и смертную тоску, и ярость. Наверное, бросился бы на него с кулаками, если бы не веревки.

– Я и не думал жульничать, – повернув штурвал не глядя, одной рукой, добавил Банхет. – Это был своего рода экзамен. Тест, как выражаются в мире Марго. Если бы ты ответил правильно, я бы тебя пощадил. Ты перебрал все, что имеет наибольшее значение для тебя: инстинкт самосохранения, страсть к наживе, боязнь перейти дорогу сильным мира сего… Ты годишься только на то, чтобы тебя съели, поэтому приговор остается в силе.

– Отпустите меня, – раза два стукнув зубами – от хасетанского воровского куража почти ничего не осталось – попросил Луджереф. – Может, я вам в чем-то буду полезен, а? Если там какие дела…

– Будешь. Как только до гор доберемся, – безжалостно улыбнулся его собеседник. – Что бы обо мне ни говорили, я очень разборчив в своем меню и не ем кого попало. Я питаюсь такими, как ты.

Клетчаб не удержался, заплакал. Пожирателя душ его слезы не тронули.

Он все-таки попытался перехитрить оборотня. Попросил поесть и попить, ведь даже в тюрьме приговоренных к смерти напоследок кормят. Банхет принес из каюты половину копченой курицы и початую бутылку вина, освободил его от веревок.

Луджереф ел медленно, чтобы в занемевшие руки-ноги успела вернуться сила.

Некрашеная палуба. Легкая качка. Светло-серый парус в свете заходящего солнца кажется розоватым. За сверкающим золотым морем чернеет на фоне розово-оранжевого неба контур берега. Тварь по имени Банхет сожрет Клетчаба, а все это по-прежнему будет существовать, никуда не денется… Если бы мир обречен был исчезнуть вместе с ним, было бы не так горько.

Руки тряслись – со стороны это должно выглядеть естественным, в его-то положении… Внезапно он хватил бутылкой о ребро надстройки, покрепче сжал «розочку» с острыми краями и кинулся на Банхета, целя в глаза.

Ничего не вышло. Только скулу этой твари слегка поранил. Банхет успел отклониться, а его бледные худосочные руки оказались сильными, как стальные клещи. А чему удивляться, если он даже с Марго сладил, с этой оторвой… Несколько мгновений – и Клетчаб снова сидит на палубе связанный, только теперь уже сытый (хотя оно ему совсем не в радость) и весь облитый вином.

– Это почти приятно, – Банхет с задумчивым видом потрогал расцарапанную скулу. – Драгоценные мимолетные ощущения… На два с половиной года я буду этого лишен.

– Вам не нужен агент среди людей? – немного выждав и убедившись, что он вроде не рассердился, осведомился Клетчаб. – Ну, доверенное лицо? Я ведь могу это, заманивать к вам людишек, чтобы вы могли пообедать…

На эту мысль его навели разлетевшиеся по палубе остатки курицы.

Банхет рассмеялся, словно смотрел выступление клоуна, и ничего не сказал в ответ.

Ветер почти стих. И от Луджерефа, и от запятнанной палубы разило вином, рубашка высохла, но все равно липла к телу. Веревки, стягивающие запястья и лодыжки, были слегка сырые, – когда Клетчаб разбил бутылку, они очутились в винной луже.

Парус обвис, яхта еле ползла, и ясно было, что к утру ей до Сорегдийских гор не добраться. Банхет не беспокоился, – видимо, у него в запасе было достаточно времени. В сумерках он причалил к островку с покосившейся халупой на песчаном берегу. Клетчабу перед этим заткнул рот, потому что халупа была обитаемая.

Рыбацкое семейство: тощий старик в драной широкополой шляпе, парнишка лет восемнадцати – урод с заячьей губой и перебитым носом, двое сопливых малолеток. Люди! Луджереф задергался и замычал сквозь кляп, стараясь привлечь к себе внимание. Все равно терять нечего.

Банхета он, однако же, недооценил – тот оказался не только пожирателем душ, но еще и пройдохой.

– У моего напарника белая горячка, – сообщил он обитателям островка. – Нажрался в Хасетане, теперь ему оборотни везде мерещатся. Пришлось связать, чтобы какой беды не натворил. Он за себя не отвечает, еще и богохульствует, поэтому я заткнул ему рот. Не трогайте его, от греха подальше.

Крепкий винный запах, исходящий от Луджерефа, подкреплял эти лицемерные объяснения.

Старик пригласил Банхета отведать испеченной на углях рыбы, тот вытащил из спрятанной под палубой каюты корзину с фруктами и бутылку дорогого вина.

– А это кто? – донесся его приглушенный заинтересованный голос.

– Селлайп, – отозвался старик. – Сноха. Старший мой, Кадоф, ушел в море и не вернулся, она вот с нами осталась.

Клетчаб, после серии судорожных телодвижений сумевший-таки сесть, в сиянии громадной луны, выползавшей из-за скалистой вершины острова, увидел Селлайп. Высокая, длинноногая, с покатыми плечами и текуче-плавными очертаниями бедер под ветхой тканью платья, она медленно шла по белой песчаной отмели, с сонным выражением лица, не глядя на гостя.

Клетчабу показалось, что он заметил, как вспыхнули глаза наблюдавшего за ней Банхета, который стоял рядом со стариком у кромки прибоя, вполоборота к яхте.

– Она согласится провести со мной ночь? – спросил пожиратель душ, еще больше понизив голос.

– Если денег дашь, отчего не согласится?

Вернувшись на яхту, Банхет бесцеремонно обшарил карманы связанного Клетчаба и выгреб все до последнего рикеля.

– Это ведь мои деньги, – улыбнулся он, блеснув зубами в лунном свете. – Ты получил их за «тафларибу», которые обманом забрал обратно, так что я имею право взять назад плату. Все равно тебе никакие «лодочки» больше не понадобятся, а людям удовольствие.

Ограбив Луджерефа, он отправился на островок развлекаться. Судя по доносившимся с берега возгласам, нежданно подвалившему богатству там очень обрадовались.

«Срань собачья!» – давясь слезами (из-за кляпа даже не сглотнуть), подумал Клетчаб.

Сколько-то времени он пролежал, жмурясь от молочного света полной луны и прислушиваясь к долетавшим с берега звукам, а потом услышал новые звуки. Близкие.

Тихие всплески. И еще – словно кто-то кидает в борт комочки теста, и те прилипают, но их тут же отдирают и снова кидают. Какое-то шевеление над фальшбортом. Потом на палубу полезли небольшие белесые создания, напоминающие слепленное из сырого теста печенье, еще не побывавшее на противне.

Цевтачахи. Клетчаб брезгливо содрогнулся, хотя бояться их не было причины. Они в отличие от Короля Сорегдийских гор не станут есть ни его душу, ни его настрадавшееся тело. Их привлекают винные пятна на палубе. И пахучая заскорузлая одежда. И пропитанные сладким красным вином веревки.

Преодолевая брезгливость, Луджереф заставил себя замереть, чтобы не спугнуть этих мерзавчиков. Ну же, грызите, питайтесь… Веревки вкусные!

Рассвет застал его в открытом море. Полуголый, исцарапанный, в лохмотьях, он сидел в украденной на острове утлой лодчонке и греб изо всех сил, как помешанный, не обращая внимания на кровавые мозоли на ладонях. На северо-восток. Сорегдийские горы остались на юго-западе – значит, надо двигаться в противоположном направлении. Чтобы Банхет не успел догнать сбежавшую жертву, он ведь должен вернуться в свои владения до истечения урочного срока… Чем дальше Луджереф уйдет, тем лучше.

Он переусердствовал. Лодку носило по волнам несколько суток, а потом полумертвого Клетчаба подобрала шхуна «Амогада», возвращавшаяся в Иллихею из дальнего плавания.

Первый помощник капитана «Амогады» был его заклятым врагом – Луджереф с год назад продал ему по подложным документам домик в пригороде Хасетана, а после объявился законный владелец недвижимости, вышел скандал. Мать первого помощника, глупая старуха, для которой тот покупал дом, из-за этого заболела и слегла. Обманутый тупак не раз говорил, что, если когда-нибудь встретит афериста, все что можно ему переломает и в таком виде сдаст цепнякам.

Оказавшись на «Амогаде», Клетчаб ожидал зверской расправы, но враг не обращал на него внимания. Смотрел – и как будто в упор не узнавал.

Клетчаб понял, в чем дело, когда поглядел в зеркало. Вместо прежнего двадцатисемилетнего брюнета с живыми нагловатыми глазами он увидел там какую-то седую образину. Воспаленная кожа. Морщины. Взгляд нервный, затравленный. Словно Король Сорегдийских гор все-таки откусил изрядный кусок от его души.

Он поступил умно. Не стал бегать по Хасетану и рассказывать всем подряд, что ему довелось пережить. У Сорегдийской твари есть агенты среди людей, и наверняка они получили приказ поймать ускользнувшую жертву – или вот-вот получат.

Нет, Клетчаб Луджереф прямиком отправился в Фазанье предместье, где у него был схрон в подполе глинобитной хибары с запущенным палисадником: заначка на черный день, да еще завернутое в кусок войлока, спрятанное в чемодане с двойными стенками зеркало-перевертыш.

Хорошо, что не продал. Самому понадобилось!

За хранение такой вещи полагается пожизненная каторга, за использование – смертная казнь. Луджерефа это не остановило. Он должен стать другим человеком. Пусть Король Сорегдийских гор поверит, что он сгинул в море, – только тогда он будет в безопасности.

Высокородный Ксават цан Ревернух был одного роста с Клетчабом Луджерефом, схожей комплекции, того же возраста. И цвет кожи одинаковый. Перебрав всех мало-мальски подходящих тупаков, Клетчаб остановился на нем.

Несколько дней спустя Ксават цан Ревернух, последний представитель захиревшего аристократического рода, покинул Хасетан, но отправился не к себе домой, а на север, в столицу. В Хасетане он проигрался в пух и прах, а теперь взялся за ум и решил поступить на государственную службу.

Труп седого, хотя еще не старого парня, в ночь перед его отъездом утопленный в море, съели крабы. Быстро съели, Ксават цан Ревернух еще до Раллаба не успел доехать.

У него не было ничего общего с Клетчабом Луджерефом из Хасетана. Разве что сложение, черные как смоль волосы (после трюка с зеркалом они опять стали черными), тембр голоса… Зато манера говорить другая: вместо напевных хасетанских интонаций – жесткая, отрывистая, ворчливая речь.

И принципы другие. Ксават цан Ревернух (он даже думал о себе, как о Ксавате, чтобы Король Сорегдийских гор не нашел его, если начнет ворожить на Клетчаба Луджерефа) никогда не плевал в окно или на пол. С уважением отзывался об имперской полиции, а если кто-нибудь в его присутствии называл полицейских «цепняками», делал замечание. Стоило ему услышать об афере или краже, сразу начинал негодовать и ругаться. Он тертый калач, он перехитрит окаянную тварь.

В противоположность Луджерефу, презиравшему ученость, он начитался школьных и университетских учебников и слыл образованным человеком. Жить захочешь – еще не на такие жертвы пойдешь.

Он устроился на службу в Министерство Счета и Переписи. Человек шальной удачи ни за что не пошел бы на государственную службу – это нарушение неписаных воровских законов.

Ну, разве кому-нибудь могло прийти в голову, что он и есть тот самый мошенник, сбежавший из Хасетана?

Король Сорегдийских гор, скорее всего, был в курсе, что он жив. Есть способы ворожбы, позволяющие определить, жив человек или умер. Для этого нужна кровь, пусть даже старая, засохшая, а цевтачахи его исцарапали, поедая испачканный костюм и веревки, так что на палубе, где он лежал, пятнышки крови наверняка остались. Клетчаб подозревал, что пожиратель душ не захочет смириться с проигрышем и будет его искать.

До Раллаба этой твари не добраться, слишком далеко, но Ксавату часто приходилось разъезжать по командировкам. К тому же теперь, получив доступ к закрытой информации, он уже не догадывался – знал, что Сорегдийский монстр ведет дела с людьми чуть ли не на официальном уровне. С торговыми компаниями, которые возят товар через горные перевалы, с промышленниками, которые добывают на его территории полезные ископаемые. И те, и другие вынуждены так или иначе с ним расплачиваться. Найдется, кого послать за Клетчабом Луджерефом.

Ксават (не существует на свете никакого Клетчаба!) все время был настороже, а если сослуживцы посмеивались над его «манией преследования», туманно намекал на старинную родовую вражду. К себе в помощники он брал только иммигрантов из сопредельного мира, даже два ихних языка худо-бедно выучил – русский и английский. Иммигранты иллихейской жизни во всех тонкостях не знают, поэтому меньше риска, что заметят какие-нибудь изобличающие его черточки. Марго вот тоже не распознала, с кем имеет дело, когда спуталась с Банхетом в Хасетане.

Кто безусловно выиграл в этой истории, так это Марго! Король Сорегдийских гор вернул ей деньги, одолженные Банхету, да еще прислал в подарок ожерелье, которое стоит как целое поместье на Кибадийском побережье. Но самое главное – Марго, считай, получила от него охранную грамоту: он ведь сказал, что отплатит добром за добро, если она когда-нибудь будет нуждаться в его милосердии. Ксават не ведал, воспользовалась она его милостями или нет. Может, при случае и воспользовалась. Кто знает, где ее, оторву, носит… А Гаверчи, бедняга, какое потрясение пережил, когда ему на глаза попалось приложенное к бандероли письмецо, которое Марго не успела припрятать! Через это он и спился окончательно, потому что не вынес позора.

В министерстве Ксават был на хорошем счету. Директор отделения, непогрешимый советник цан Маберлак, как-то раз даже похвалил его за «имперское мышление» и «творческий подход к делу». Еще бы, просчитывать хитроумные комбинации он всегда умел, и никто из тупаков… то есть из коллег, его не переплюнет.

И то сказать, если государственный человек может стать вором, почему вор не может стать государственным человеком? Иммигрантов послушать, так в ихнем мире это сплошь и рядом. Хотя, с другой стороны, они такие небылицы про свой мир рассказывают, что не всегда разберешь, где у них правда, а где брехня.

Двадцать четыре года спустя высокородный Ксават цан Ревернух в паршивой рифалийской гостинице, в грязном номере окнами на задний двор, встретился с Донатом Пеларчи, Дважды Истребителем пожирателей душ.

Донат был охотником, известным на всю Иллихейскую Империю, и пожирателей он прикончил сильных, опасных – не то, что хмырь из Кештахарского колодца, которого Гаверчи когда-то зашиб прикладом с одного удара.

Могучий, грузный, кряжистый, он напоминал грозовую тучу, которую одели в видавший виды охотничий костюм из клепаной кожи и кое-как запихнули в гостиничное кресло с высокой деревянной спинкой. Его смуглое одутловатое лицо, гладко выбритое, с большим лбом и отвислыми щеками, хранило такое вдумчивое, такое значительное выражение, что Ксават испытывал невольный трепет: словно ты на приеме у врача, который должен спасти тебя от смертельной болезни.

Если разобраться, так оно и есть. Вражда с Сорегдийской тварью – это мучительная болезнь, которая рано или поздно его доконает. Вся надежда на Доната Пеларчи.

Проблема заключалась в том, что и государственную, и деловую верхушку существующее положение вещей вполне устраивает. Особенно довольны торгаши: когда окаянная тварь пропускает по сорегдийским магистралям их поезда, охрана всю дорогу отдыхает – нападений можно не опасаться, никаких людей шальной удачи пожиратель душ в своих владениях не потерпит. Его власть распространяется на весь хребет, и это опять же «хорошо», потому что с ним можно договориться. А если он вдруг исчезнет, будет плохо: на ничейной территории заведется множество зловредных тварей помельче, ибо, как выражаются иммигранты, «свято место пусто не бывает». Ксават был шокирован, когда узнал, что все официально зарегистрированные охотники ознакомлены с пожеланием имперских властей: Короля Сорегдийских гор не трогать.

Донату Пеларчи на правительственные пожелания было накласть. Он был Охотником с большой буквы, настоящим, одержимым. Он хотел стать Трижды Истребителем. Хотел завалить самую крупную в Иллихейской Империи дичь, пусть даже после этого он попадет в опалу.

Пришлось рассказать ему о том, что однажды господин цан Ревернух столкнулся с Сорегдийским монстром, и с тех пор тот его преследует. Разумеется, без подробностей, не упоминая ни Хасетан, ни Банхета, ни Клетчаба Луджерефа.

Разработанный Ксаватом план предполагал широкомасштабную облаву – якобы на преступников, находящихся в розыске, а на самом деле на Короля Сорегдийских гор. Истинную цель мероприятия будут знать только трое посвященных: Ксават, Донат и помощник Доната Келхар цан Севегуст – разорившийся молодой человек из высокородных, который решил соригинальничать и подался в ученики к охотнику на оборотней.

Чтобы организовать облаву, Ксават превзошел самого себя. Пришлось интриговать, манипулировать, вводить в заблуждение, подделывать распоряжения… Но он все устроил в наилучшем виде, недаром непогрешимый советник цан Маберлак хвалил его за «имперское мышление»! Теперь цепняки-начальники на местах ждут только приказа сверху (а на самом деле – приказа от Ксавата), чтобы развернуть операцию «Невод». Название напоминало о «Серебряном неводе» в Хасетане. Единственная уступка прошлому, не удержался. Все равно никто не догадается.

– Ночью я ворожил, – сцепив на выступающем животе толстые пальцы, унизанные массивными ребристыми перстнями, заговорил Донат низким, слегка гнусавым голосом. – Дичь приближается к Рифалу с востока. С той стороны, откуда вы прибыли.

Срань собачья. Монстр идет по его следу!

– Ясно… – процедил Ксават.

– Ворожба также показала, что это не бесцельное странствие, – продолжил охотник. – Что-то его притягивает, он вожделеет что-то получить. Жаль, нет возможности определить, что это такое. Это может быть все что угодно. Какая-нибудь вещица старинной работы, бутылка редкого вина, ганжебдийские гладиаторские бои, жена рифалийского Столпа – бабенка, я слышал, вздорная и вредная, но красивая. Если бы мы знали, каков предмет его интереса, могли бы устроить засаду.

Ксавата раздражала его манера говорить – медлительная, старомодная, тягучая, как темная патока. Изнывай в ожидании, пока он завершит свою мысль! Зато на охоте Донат Пеларчи принимает решения и действует молниеносно, это примиряло с его словесным рассусоливанием.

– Тварь ищет меня, – сказал Ксават, когда охотник умолк.

– Надеюсь. Тогда он сам придет в западню. Но если его интересует что-то другое, мы напрасно потеряем время. Нужна приманка.

– Если на девку его приманить… – вспомнив Марго и Селлайп, предложил Ксават. – У меня есть помощница, девчонка из сопредельного мира, смазливая, смышленая, обходительная. Он падок на женщин.

– Он падок на все подряд, – охотник досадливо поморщился. – Каждый раз, когда подходит срок, он кидается в человеческую жизнь, как пьяница в загул. Какое развлечение он придумал себе на этот раз и как он выглядит – неизвестно. Он может принять облик любого, кто был им съеден.

Ксават недовольно фыркнул. Верно. Не годится Элизу использовать. Хорошо, если все пойдет по плану и на приманку попадется Король Сорегдийских гор, но если они подсунут ее какому-нибудь бездельнику – получится натуральный срам. Самому же будет обидно.

– Приманкой могли бы стать вы, господин цан Ревернух, – угрюмо и настойчиво произнес Донат.

Кресло под ним со скрипом пошатнулось, словно готовилось развалиться. В этой гостинице не мебель, а срань собачья. И обои наклеены криво, где отстают, где измазаны засохшим желтоватым клеем. Руки бы пообрывать тем, кто здесь в последний раз делал ремонт. Ксавата все раздражало.

Он желчно возразил:

– Я не имею права, господин Пеларчи. Мое столкновение с тварью произошло, когда я выполнял инкогнито секретное служебное задание. Я тогда назывался другим именем, это закрытая информация. Вы же понимаете: долг, подписка о неразглашении государственной тайны.

Пеларчи сумрачно кивнул, и кресло опять скрипнуло.

«Придумай что-нибудь, не будь тупаком! – со злостью взмолился про себя Ксават. – Ты же специалист!»

– Какие-нибудь постоянные признаки у него есть? – спросил он вслух.

– Если бы они были, если бы у него не хватало ума их скрывать, он бы не прожил так долго.

– Должны быть, он же обладает индивидуальностью. Он вроде как аристократ среди тварей, все равно что высокородный – может, попробуем плясать отсюда?

– Да какой там аристократ! – брезгливо процедил Келхар цан Севегуст, до сих пор молча торчавший в оконном проеме. – Отребье. Живет в глуши, якшается с кем попало, ест всякую дрянь… Истинное отребье.

Этот высокородный Келхар Ксавата раздражал даже больше, чем тягучая речь старого охотника или изготовленная халтурных дел мастерами гостиничная мебель. Неразговорчивый, но с гонором. На бледном костистом лице застыла презрительно-высокомерная гримаса, и содрать ее можно только вместе с кожей. Одет, как одеваются охотники, но с претензией на элегантность. Слова цедит, словно великое одолжение делает.

Казалось, он каким-то чутьем угадал в Ксавате цан Ревернухе не равного себе, а выскочку, незнатного, обманом занявшего чужое место, и держится с ним соответствующим образом. Заносчивый дегенерат, вот он кто.

– Пожиратель душ питается человеческими душами, – одернул молодого человека Донат.

– Я и говорю, дрянью, – не сдался Келхар. – По крайней мере, этот. Известно, что на протяжении последних тысячелетий он принципиально пожирает дрянных людишек, подонков, а чтобы съел что-нибудь приличное, я имею в виду приличного человека, таких фактов не зафиксировано.

– Пожиратель душ – это все равно пожиратель душ, поэтому он должен быть уничтожен, – веско объяснил помощнику старый охотник.

Ксават еле сдерживался. Если до сих пор Севегуст ему просто не нравился, то теперь это чувство переросло в острую, как зуд, неприязнь. Значит, Клетчаб Луджереф, едва не съеденный Королем Сорегдийских гор, по его мнению, дрянь?!

– Нам нельзя ошибиться, – раздумчиво добавил Донат. – Если мы ошибемся и вместо оборотня убьем человека, придется отвечать по закону. Поэтому, Келхар, оборотней обычно бьют вблизи их владений, когда есть уверенность, что дичь та самая.

– Что вы предлагаете? – взорвался Ксават. – Упустить его, чтобы не сделать ошибки?

– Я не сказал, что предлагаю упустить дичь, – холодно возразил Пеларчи. – Мы должны его найти и задержать до истечения урочного срока, чтобы он потерял человеческий облик. Если это произойдет за пределами его территории, сила будет на нашей стороне. Вот тогда мы его уничтожим. Главное – вычислить оборотня и не дать ему прорваться.

Ксават глубоко вздохнул. Операция «Невод». Все зависит от того, насколько надежным и крепким окажется сплетенный им невод… И еще от того, насколько Пеларчи искусен в своем ремесле. Он ведь не тупак, он Дважды Истребитель…

Охотники ушли. Ксават, конспирации ради, на полчаса задержался в дешевом полутемном номере. Это уже четвертая его попытка разделаться с Королем Сорегдийских гор. Первую он предпринял двенадцать лет назад. Окаянная тварь должна быть уничтожена. Если ее за столько веков не извели, это еще не значит, что она неуничтожима.

Если «Невод» не подведет, если Донат Пеларчи не подведет, Ксават (или Клетчаб) сможет поехать в Хасетан и прогуляться по его улицам, которые так часто, так настойчиво снятся. Сможет сдвинуть вместе обе половинки своего прошлого, безжалостно разорванного надвое… И наконец-то сможет распрощаться со страхом.

Во всяком случае, он на это надеялся. Он уже четверть века на это надеялся.

А что ему еще оставалось, кроме надежды?

Глава 3

Их долго вели по коридорам музейного вида. Дворец рифалийского гараоба – Столпа Государственного и Общественного Благополучия города Рифала и окрестных земель – с улицы показался Нику не особенно большим, но то ли за трехэтажным белым фасадом прятался, уходя в глубь парка, целый лабиринт, то ли здесь был использован какой-то волшебный трюк с пространством.

Провожатая, прислуга в халате из синего сатина с вышитыми спереди и сзади гербами, порой останавливалась и прислушивалась, прижимая к губам палец, или, заслышав голоса, поспешно сворачивала в боковой проем, сделав приглашающий знак Нику и Миури. Как будто ей велели проводить посетителей к супруге гараоба тайком. Миури ничему не удивлялась, и Ник тоже делал вид, что не удивляется.

Наконец вошли в атриум под стеклянным куполом, загроможденный изящной мебелью с гнутыми ножками и шелковыми ширмами с вышитыми пейзажами. Был здесь также миниатюрный мраморный фонтанчик и два громадных аквариума: в одном плавали декоративные рыбки, в другом – медузы всех оттенков радуги, небольшие, не крупнее куриного яйца.

Регина цан Эглеварт, хрупкая женщина с капризным набеленным лицом, сидела в кресле возле фонтанчика. Послав прислугу за кофе, монахиню она тоже пригласила присесть и завела разговор о том, что у господина цан Эглеварта подходит к концу срок службы на посту гараоба, в Рифал уже прибыл его преемник, а они с мужем скоро отправятся на запад, в Макишту, государь подписал указ о назначении цан Эглеварта своим недремлющим наместником в Макиштуанском княжестве… Миури вежливо поддерживала беседу.

Ника административные шахматы не интересовали, и он стал наблюдать за медузами. Служанка принесла серебряный поднос с тремя чашками. Ник пил свой кофе стоя, не сводя глаз с причудливых созданий в аквариуме. Моря он никогда не видел – ни на Земле, ни здесь.

Регина время от времени бросала на него короткие, притворно рассеянные взгляды. Она не вызывала у него симпатии, хотя и красивая. Говорила она, манерно растягивая слова, и ненавязчиво показывала, что проявляет изрядный либерализм, распивая кофе с теми, кто стоит на социальной лестнице намного ниже супруги гараоба. По контрасту с Миури, как всегда сдержанной и приветливой, она выглядела почти карикатурно и напоминала жеманную барыню из советского фильма.

Она, конечно же, советских фильмов не видела и вряд ли представляла, какое впечатление производит на стороннего наблюдателя.

Особенно Нику не понравилось, как Регина вела себя с девушкой в синем халате. Тут уж никакой игры в либерализм – властный, уничижительный тон, а когда служанка, собирая пустые чашки, сделала неловкое движение, и те звякнули на подносе, Регина взвизгнула:

– Дура! Пошла отсюда!

Ее холеная ручка дернулась – дать пощечину, однако хозяйка дома спохватилась, нельзя же при посторонних, и удара не последовало.

Миури на мгновение вскинула глаза на Ника.

«Замри. Не вздумай как-нибудь отреагировать», – предупреждал ее взгляд.

Чтобы не выдать свое отношение к этой сценке, он отвернулся и опять уставился на аквариум.

– Не обращайте внимания, сестра Миури, – раздался позади нервный жеманный смешок. – Я места себе не нахожу… Вы, наверное, догадались, что я не просто так вас пригласила, мне нужна ваша помощь, – Регина понизила голос. – Вы должны мне помочь, ради всего святого! Они хотят убить моего мальчика, моего маленького…

Какая-то опасность угрожает ее ребенку?

Ник снова повернулся к женщинам. Нехорошо стоять столбом и пялиться на медуз, когда заходит речь о таких проблемах.

Госпожа Эглеварт тончайшим, как клочок тумана, платочком вытирала мокрые глаза.

– Кого хотят убить? – мягко спросила «бродячая кошка». – И кто – они?

– Все они… Все, все… Слуги его ненавидят… – Регина всхлипнула. – Заиньку моего… И муж тоже… Они хотели заиньку отравить, яда ему подсыпали, он скушал и чуть не умер! Я теперь только сама кормлю, никому не доверяю, а то его изведут, мальчика моего им не жалко… Мы поедем в Макишту, и по дороге они его убьют, поэтому я решила обратиться к вам. Спасите его, я хорошо заплачу, – она опять всхлипнула. – Он один-единственный меня понимает!

– Почему его хотят убить?

– Он им мешает! Они даже хотели… на него… на заиньку… намордник надеть!.. Я не позволила. Представляете, разве можно на члена семьи – намордник?! Он ведь оби-и-идится…

Она расплакалась.

– Речь идет о собаке? – уточнила Миури, когда рыдания начали стихать.

– О песике, о моем заиньке, – подтвердила супруга Столпа, судорожно икая от слез.

– Ник, будь добр, дай воды, – полуобернувшись, бросила Миури.

Оглядевшись, Ник шагнул к столику с цветочным орнаментом на белой лаковой столешнице, налил воды из тяжелого графина. Не слишком ловко сунул даме стакан.

– Его все ненавидят… Муж даже говорил, что застрелит его, если он еще раз… А она была сама виновата… – продолжая плакать, бессвязно объясняла Регина. – Он такой умный, так меня любит… Вы должны отвезти его в Макишту, я заплачу любые деньги! Видите, я не торгуюсь…

Улучив паузу, Миури сказала:

– Я должна на него посмотреть.

– Да-да, конечно, – супруга гараоба сквозь слезы улыбнулась. – Сами увидите, какой он заинька… Идемте!

Втроем они вышли в коридор, выложенный кричаще яркой розовой и лимонной плиткой, после поворота остановились перед двустворчатой дверью. Регина извлекла из складок воздушного одеяния позолоченный ключик и прошептала:

– Приходится моего заиньку взаперти держать… Муж сказал, что прикажет его пристрелить, если он будет везде бегать. Так много в людях злости…

Из-за двери донеслось наводящее оторопь басовитое ворчание.

– Он на цепи? – деловито осведомилась Миури.

– Да разве можно заиньку – на цепь?! – супруга Столпа всплеснула руками, чуть не выронив ключ. – Они хотели посадить его на цепь, а у меня сердце кровью обливается, я не позволила. Да не бойтесь, там решетка, и вы же вместе со мной. Свою мамочку мальчик слушается!

Она отперла дверь и первая переступила через порог. Миури и Ник вошли следом. Ворчание перешло в рык, одновременно и ликующий, и угрожающий.

Решетка – литое кружево – разделяла помещение надвое, а по ту сторону… Разве это собака? Ник уже видел подобное существо на картинке – в учебнике «Живая природа Иллихеи», раздел «Особо опасные животные».

– Это же грызверг! – выпалил он вслух.

– Да, грызверг! – с вызовом подтвердила Регина. – А что, грызверг, по-вашему, не песик? По-вашему, он не имеет права на существование? Мой пусенька, мой заинька, вот и пришла к тебе мамочка…

За решеткой бесновался зверь размером с королевского дога, но с более мощными лапами и массивным туловищем. Черный с асфальтово-серым отливом, под жесткой блестящей шерстью перекатываются литые мускулы. Клацают когти об исцарапанный паркет. Крупная тупомордая голова, маленькие уши, в большой влажной пасти – два ряда острых, как ножи, зубов. Глаза горят недобрыми угольками.

«Челюсти грызверга без труда перекусывают берцовую кость взрослого человека, ствол молодого дерева и даже трубу парового отопления», – вспомнилась Нику фраза из учебника.

– Мамочка своего заиньку любит, – бормотала Регина, прильнув к решетке. – У нас гости, да, да, гости, поэтому мамочка пока дверцу не откроет, ты уж, мальчик мой, потерпи… Его зовут Мардарий, – сообщила она Миури и Нику, лаская преданно повизгивающего грызверга. – Мардарий у нас красавец, правда же он великолепный? А они его не любят… Нехорошие люди мамочкиного заиньку не любят, но мамочка не даст им на заиньку намордник надеть! Мой маленький, как он радуется, что мамочка к нему пришла!

Время от времени Мардарий косил горящим глазом на чужаков и издавал низкое злобное урчание.

– Вот как заинька свою мамочку защищает! – умильно прокомментировала хозяйка. – Пусенька мой…

В помещении стоял острый звериный запах, как в зоопарке в безветренную погоду. Солнечный свет лился из двух высоких полукруглых окон яркими потоками, и были отчетливо видны все царапины и пятна на старом паркете. Возле громадного пышного ложа с оборками и декоративными бантами, совсем не похожего на собачью постель, стояла большая, как лохань, металлическая миска, в ней лежали в кровавой водице куски сырого мяса.

– Мамочка скоро к своему мальчику Мардарию вернется, – пообещала грызвергу Регина. – Сейчас мамочка придет, только с гостями поговорит…

Зверь свирепо зарычал. Если бы ему до этих гостей добраться!

Когда вышли в лимонно-розовый коридор, хозяйка прошептала:

– Спасите моего заиньку! За любую цену… Если он поедет с нами, по дороге его убьют, потому что все против него настроены. А он же не виноват, что он грызверг… Та служанка, которой он руку откусил, была сама виновата, от нее плохо пахло. И она мне грубила, а заинька этого не любит. Нельзя же за это убивать! А что он маляров покусал, так им же за увечья заплатили, и я не понимаю, чем они остались недовольны! Могли бы сказать спасибо, что за просто так получили такие деньги. Я хочу, чтобы вы отвезли Мардария в Макишту. У меня только на вас надежда… – Она смотрела умоляюще, как обиженный ребенок, готовый окончательно разочароваться в людской справедливости, на ее искусно набеленном лице блестели дорожки слез. – Сколько вы за это возьмете?

«У нее не все дома. Как мы, по ее мнению, повезем грызверга?!»

Ник ждал, что Миури скажет что-нибудь в этом роде, но монахиня невозмутимо предупредила:

– На мою помощь вы можете рассчитывать только в том случае, если Мардарий не причинил вреда никому из народа Лунноглазой.

– Нет-нет, не причинил! – торопливо заверила Регина. – Один раз погнался за кошкой, но она от него на дерево залезла.

– Если б догнал, растерзал бы.

– Нет-нет, что вы! – госпожа цан Эглеварт заломила тонкие белые руки. – Заинька только побегать за ней хотел, честное слово! Не поймал ведь… Он один меня любит и понимает. Если его убьют, я тоже умру. Сколько вы хотите?

– Триста тысяч. Половину вперед, авансом.

– Так много… – пролепетала Регина. – Это же целое состояние… Я должна попросить денег у мужа, а если он поймет, что это для Мардария… Вы не согласитесь сбавить цену до разумной цифры?

– Нет.

Бывало, что Миури оказывала кому-нибудь нешуточную помощь за символическую плату. Ник помнил, как она в одной деревне вылечила девочку от странной кожной хвори и изгнала из дома наславшее эту хворь существо, похожее на здоровенную серую бабочку из тех мохнатых, что вьются в сумерках вокруг светильников, да еще поставила защиту, чтобы сверхъестественное насекомое не вернулось – все это за ночлег и бутыль молока (угощение для местных кошек). А сейчас видно было, что она не уступит ни рикеля.

– Я достану эти деньги, – вздохнула Регина. – Не беспокойтесь, достану. Я хочу, чтобы моего мальчика отвезли именно вы. Другим я не доверяю, а вас, я слышала, не перекупят, у вас хорошая репутация, – на глаза опять навернулись слезы. – Спасите заиньку!

– Если не будет возражать Лунноглазая Госпожа. Я должна сходить в храм и испросить у нее позволения. Завтра я сообщу вам, да или нет.

– Мардарий не обижал кошек! – всхлипнула госпожа цан Эглеварт. – Только гонялся…

– Миури, мы собираемся согласиться? – оторопело спросил Ник, когда они вышли на улицу и дворец гараоба остался позади, за блекло-желтыми административными постройками, шелушащимися от зноя.

– Я поступлю так, как велит Лунноглазая. Храму нужны деньги, и нам с тобой нужны деньги, а это именно тот случай, когда можно заломить любую цену.

– Как мы эту зверюгу повезем?!

– Как – не проблема, – спокойно, словно думая одновременно о чем-то другом, отозвалась «бродячая кошка». – В кулоне, разумеется.

– В каком кулоне? – растерялся Ник. – Что такое кулон?

– Камень на цепочке. На шее носят.

Она, видимо, решила, что ему не известно значение иллихейского слова.

– И в этот кулон можно запихнуть целого грызверга?

– Можно. Если умеешь это делать и если у тебя есть разрешение, выданное жреческой коллегией.

– Хотел бы я посмотреть, как ты засадишь Мардария в кулон, – Ник недоверчиво усмехнулся.

Он прекрасно знал, что здесь, в этом мире, еще и не такое возможно; усмешка была не столько интеллектуальной, сколько нервной реакцией – как содрогание при погружении в ледяную ванну.

– Посмотришь. Но если Лунноглазая эту идею не одобрит, тебе придется подождать другого случая. Какого ты мнения о том, что увидел?

– Ну, вообще-то… – он замялся. – Я разочаровался в иллихейской аристократии. Думал, они воспитанные, образованные, утонченные… А на эту дамочку посмотришь – и сразу хочется в какую-нибудь коммунистическую партию вступить, хотя дома я был за диссидентов.

– Ясно, – улыбнулась «бродячая кошка». – А теперь возьми назад свои слова насчет иллихейской аристократии. Регина цан Эглеварт – твоя соотечественница.

Это в первый момент удивило его даже больше, чем то, что грызверга можно спрятать в кулоне, но только в первый. Если разобраться, как раз это все объясняет. Он и дома таких видел.

– Говорят, Эглеварт женился на ней по большой любви, – Миури скептически хмыкнула. – У него хватило ума устроить детей в закрытую школу, а каникулы они обычно проводят в поместье у деда. Регина в одном права: это верно, что такую суку поймет только грызверг!

Они дошли до бульвара с узловатыми деревьями, сплошь усыпанными сиреневыми и голубыми соцветиями, издали напоминающими райских птиц. В скудной тени сидели лоточники, мимо тащился, пыхтя и дребезжа, нарядно разубранный паровой автобус.

– Я сейчас пойду в храм беседовать с Лунноглазой Госпожой. А ты еще не созрел для долгих медитаций, поэтому погуляй по городу и к вечеру возвращайся в гостиницу.

Одно из бесспорных достоинств культа Лунноглазой: за адептами признается определенная независимость, никакой стадной дисциплины – каждая уважающая себя кошачья особь должна время от времени гулять сама по себе.

Куда бы они ни приехали, Миури обязательно отправляла Ника на самостоятельную экскурсию.

– Если заблудишься – спрашивай дорогу, если совсем заблудишься – я попрошу народ Лунноглазой тебя разыскать. Если кто-нибудь привяжется, скажи, что ты служишь Лунноглазой Госпоже.

Этого обычно хватало. Не считая происшествия в Мекете, но там, как сказала Миури, нападение было подстроено. Одна трактирная кошка видела, как Ксават цан Ревернух беседовал с местными громилами – теми самыми, которые потом напали на Ника. А если кошки о чем-то знают, Миури об этом тоже узнает, ведь она умеет разговаривать с ними на их языке.

«В министерстве у этого Ревернуха репутация моралиста, параноика и скользкого пройдохи, – сообщила Миури, задумчиво перебирая четки из лунного камня. – Если еще его встретишь, держись подальше».

Сначала Ника занесло в дебри узких, дискретно-затененных улочек, петляющих меж многоэтажных домов с потеками и трещинами на добела выцветшей штукатурке. Солнечные и затененные участки равномерно чередовались, так как верхние этажи зданий были соединены то ли воздушными галереями (такими же обшарпанными, как все остальное), то ли далеко выдающимися сомкнутыми балконами.

Подслеповатые арочные окна в рассохшихся переплетах с остатками белой краски. И булыжная мостовая.

Все это почти заворожило Ника: словно бродишь внутри картины, изображающей испанский или португальский город. Смуглые люди в вышитой одежде, кто в шляпах, кто с зонтиками, довершали впечатление… хотя волосы у многих желтые, как у Миури, ничего общего с Испанией. И на карнизах сидят крылатые ящерицы, но так даже интересней.

Главное, что это не земной город и напоминает он карандашную зарисовку, сон, плод воображения… По его улицам можно гулять безболезненно. Он не заставит тебя вспоминать то, о чем не хочется вспоминать.

Романтическое настроение улетучилось, когда прямо перед Ником, обдав его брызгами, шлепнулся на мостовую порванный бумажный пакет с овощными очистками. Ник очнулся и ускорил шаг.

Все прохожие спешили, и темноволосые, и желтоволосые – теперь он понял, почему. Тот, кто швырнул пакет, вряд ли метил именно в него, просто здесь так живут. Мусор лежал кучками под стенами домов и как будто агонизировал, шевелился… Ага, в нем копошатся пылевые плавуны – мелкие животные, с виду похожие на сухие ветки.

Нику повезло выбраться из этого района, не получив еще одним пакетом по голове.

Широкая улица, скорее даже проспект, много сверкающих стеклянных плоскостей, толпы народа. Солнце клонится к западу – час пик. В газонах изнывают от зноя чахлые розовые кустики с пышными бледно-розовыми и чайными бутонами.

Он завернул в кофейню с циферблатом над входом. Взял большую чашку кофе и тилму, похожую на многослойную пиццу.

Столик стоял возле громадного окна от пола до потолка. Можно не спеша пить кофе и рассматривать прохожих. Три года назад он думал, что ничего такого в его жизни больше не будет.

Иллихейцы, спешившие мимо, выглядели энергичными и темпераментными. Желтоволосая девушка в яркой полосатой юбке стукнула сложенным зонтиком по плечу разбитного брюнета, что-то ей говорившего. Похоже, в шутку, но тот скривился от боли.

Полицейский в зеленом мундире с начищенными пуговицами с любопытством наблюдал за двумя автомобилями, которые пытались вырулить с переполненной стоянки напротив кофейни. Они мешали друг другу, и ни тот, ни другой не желал уступить. Страж порядка одобрительно ухмылялся.

– Эй, конкурирующая фирма, привет!

Это Вилен и Элиза, с которыми он познакомился в Мекете. Они попали в Иллихею на год раньше Ника и работали у Ксавата цан Ревернуха.

Окликнула его девушка. Вилен подошел к столику следом за ней, и видно было, что ему не очень-то хочется общаться с «конкурирующей фирмой»: вдруг влетит от Ревернуха? Но все-таки подошел и уселся, откинувшись на спинку стула с преувеличенно непринужденным видом, словно кто-то заставлял его изображать успешного и жизнерадостного молодого человека.

А Элизу (раньше ее звали Верой) можно принять за аристократку. Во всяком случае, она больше походила на аристократку, чем Регина цан Эглеварт со своим «заинькой».

Спину она держала прямо, хотя немного напряженно, и двигалась красиво, как гимнастка на показательных выступлениях. Наверное, дома, пока все было в порядке, ее водили на какие-нибудь занятия вроде танцев или художественной гимнастики.

Золотисто-русые волосы слегка вьются, ресницы длинные и загнутые, как на картинке.

Может быть, на ней тоже в конце концов женится какой-нибудь иллихейский гараоб, и это будет правильно. Подумав об этом, Ник ощутил глухую грусть. Как будто его сердце было располосовано на куски и потом кое-как сшито заново, и он уже привык так жить, словно после операции, но иногда там, где швы, начинало болеть.

Даже если девушка ему нравится, он не должен добиваться близких отношений. Он ведь не сумел ничего предотвратить и маму защитить не смог. Разве после этого он имеет право на чью-то любовь?

Криво усмехнувшись, Ник ляпнул первое, что пришло в голову: поинтересовался, как поживает Ксават цан Ревернух.

Нежное лицо Элизы мгновенно отвердело, и она подчеркнуто сухо ответила, что господин Ревернух поживает неплохо, всем бы так поживать.

Неловкое молчание. Ник понял, что сказанул не то, не надо было вспоминать о ее шефе. Он чувствовал себя скованно, и Элиза, кажется, тоже.

Зато Вилена прорвало, и тот принялся рассуждать о социальном устройстве Иллихейской Империи – авторитетно, немного свысока, с уверенностью эксперта-политолога, приглашенного в телестудию. Говорил он громко, на все кафе, и другие посетители поглядывали в их сторону, хотя вряд ли кто-нибудь прислушивался, о чем идет речь, – здесь, вдали от Нойоссы, по-русски понимают немногие. Щуплый, с мелкими и неправильными чертами лица, Вилен буквально извергал энергию, как мощный прибор, работающий вхолостую.

«Наверное, Элиза его девушка. Даже не наверное, а наверняка».

Эта мысль заставила Ника окончательно скиснуть.

Он никогда не умел так уверенно рассуждать о вещах, с которыми знаком поверхностно. Для того чтобы выдать более-менее связное мнение, ему необходимо знать предмет достаточно хорошо. А Вилен выстроил сложную и разветвленную конструкцию, используя материал из учебника для иммигрантов и три-четыре непосредственных наблюдения, это Ник сумел уловить, все остальное – просто слова в различных комбинациях. Вот что значит уверенность в себе!

К их столику подошел официант в пестром вышитом фартуке и начал настойчиво предлагать пирожные из разноцветного желе: «бесплатное фирменное угощение, очень вкусно, только попробуйте!»

Похоже, преследовал он одну-единственную цель – вынудить Вилена замолчать, хотя бы заткнуть ему рот фирменным десертом за счет заведения.

Его хитроумный план сработал: Вилен польстился на изумрудно-вишневое пирожное и сделал паузу.

– А ты что думаешь об Иллихее? – спросил Ник у Элизы.

Спросил первое, что пришло в голову, только бы сломать тонкий ледок, затянувший разделяющее их пространство.

Она ответила вопросом на вопрос:

– Ты видел мультик «Пластилиновая ворона»?

– Видел, конечно. Классный. А что ты думаешь…

– Здесь то же самое, – перебила Элиза. – Все разноцветное, как это желе, все меняется и превращается одно в другое, чудеса всякие… Пластилиновая страна.

Ему это понравилось, но самому никогда бы в голову не пришло. Наверное, надо обладать девчоночьим образным мышлением, чтобы додуматься до такого сравнения.

– В этом что-то есть, – он улыбнулся.

Девушка тоже улыбнулась.

Покончивший с пирожным Вилен принялся развивать свою мысль дальше:

– Иллихейская социальная модель имеет свои плюсы и минусы, как и любая монархическая система, а то, что здесь в социальную модель включены мистические существа, добавляет плюсов и минусов. Я считаю, это ослабляет выживательный потенциал общества…

Элиза обреченно закатила глаза к расписному, в цветочных гирляндах на синем фоне, кое-где потрескавшемуся потолку. Все-таки не похоже на то, что она девушка Вилена.

Потом они втроем пошли гулять по городу. По центральным улицам и бульварам, не забредая больше в те кварталы, где в тебя могут попасть пакетом с овощными очистками. Вилен всю дорогу ораторствовал, напористо и с апломбом, то ли не замечая, что аудитория его почти не слушает, то ли замечая, но не желая с этим мириться.

Простились, когда начало смеркаться, на площади перед белым зданием с лепными раковинами и многоярусной крышей в гирляндах желтых и красных мигающих лампочек – то ли театр, то ли какой-то храм.

– Пока, – приветливо сказала Элиза.

Ник стоял и смотрел, как они идут к автобусной остановке. Девушка с осанкой начинающей гимнастки, в белой блузке с пышными рукавами и длинной узкой юбке. Вертлявый молодой человек с короткой по иллихейским меркам стрижкой (волосы едва прикрывают шею), в костюме с вышитыми ромбами – множество углов, напор и агрессия – того покроя, какой считается здесь официальным.

На расстоянии, в толпе похоже одетых людей, они ничем особенным не выделялись среди других обитателей Пластилиновой страны.

Ксават видел эту срань собачью из окна такси. Вот же западло… вернее, вот безобразие! Мало ему оборотня, который, возможно, все-таки учуял его след, так теперь еще Элиза не в ту сторону смотрит!

Дрянь девка забыла о том, что Ксават цан Ревернух для нее сделал. Он обратил на нее внимание и взял на службу. В течение двух с лишним лет он о ней заботился, знакомил с новым миром, время от времени даже давал ей денег на всякую ерунду. И вот тебе признательность: стоило появиться какому-то смазливому сопляку – старый благодетель больше не нужен.

«Все они одинаковые, – желчно подумал Ксават. – Все оторвы…»

Пока такси по шумным, хаотично перепутанным рифалийским улицам пробиралось сквозь вечернюю сутолоку к гостинице, он припоминал все обиды, которые претерпел от Элизы. Обид накопилось много.

Она дерзила и огрызалась.

Она его обманывала. Говорила, например, что гигиенические прокладки на десять рикелей подорожали, а после выяснялось, что это вранье, и дополнительные десять рикелей она потратила на мороженое или на крохотную баночку косметического крема с блестками (никчемная срань, потому что Ксавату все равно, мажет она себе лицо этой модной блестящей пакостью или нет).

А когда Ксават хотел уступить ее всего-то на одну ночь советнику цан Сугеварту в обмен на содействие в служебной интриге, окаянная шлюшка закатила скандал: это-де оскорбление и криминал, и если он будет настаивать – она пожалуется и на него, и на Сугеварта.

Словечко «криминал» Ксавата испугало. Опасное словечко. Так сказать, ключевое… Сугеварту бояться нечего, он ведь настоящий цан Сугеварт и отделается штрафом за злоупотребление служебным положением, а Клетчаб Луджереф – совсем другое дело… В общем, он пошел на попятную и ни о чем таком больше не заикался, но Элизе этого не простил.

Кроме того, она уже несколько раз заводила речь о том, что ее зарплату Ксават должен отдавать ей, а не оставлять у себя. Да еще повышала голос, словно он ей ровня. Ну, он, конечно, сразу обрывал ее и объяснял, что руководителю виднее, на что должны расходоваться ее деньги, потому как он за нее отвечает. То есть знай свое место, срань собачья. Он никогда не выдавал помощникам всю зарплату целиком, а то больно жирный для них кусок получится. Возомнят о себе, от рук отобьются… Подчиненных надо держать под контролем.

Она нередко допускала мелкие ошибки при работе с документами или складывала вещи таким образом, что Ксават не мог найти то, что нужно. Случайно так выходило или делала назло? Когда скажешь, быстренько все исправит, но до чего это раздражает!

Она, само собой, рассчитывала выйти замуж за высокородного цан Ревернуха, и ее злило то, что он тянет с предложением.

А Ксават, во-первых, никогда бы на ней не женился – Элиза для этого недостаточно покладистая, а во-вторых, если официально оформлять брак, всплывут кое-какие неувязочки.

Дура. Выскочила бы замуж за родовитого аристократа – и на другой день бы обнаружила, что стала женой хасетанского мошенника в бегах! Подумав об этом, Ксават злорадно фыркнул, но потом снова погрузился в угрюмое раздумье. Такси в этот момент свернуло с длинной улицы, окаймленной желтыми бусинами фонарей, на площадь Безмолвного.

В центре площади белела окруженная кольцевой колоннадой исполинская каменная фигура – закутанный в плащ человек (скорее всего, человек) с опущенным на лицо капюшоном.

Вокруг кишели, сигналя друг другу, автомобили. Шофер такси тоже надавил на клаксон.

– Храни нас, Безмолвный, и пусть тайное останется тайным, – машинально пробормотал Ксават слова молитвы.

Пожиратель душ хочет поймать и сожрать то, что ускользнуло от него четверть века назад. Стать приманкой, как предлагает Пеларчи? Брр… Но у него нет выбора, он уже приманка. Что еще могло понадобиться этой твари в Рифале?

Не забираться бы Ксавату так далеко на юг, но, поступив в свое время на службу в Министерство Счета и Переписи, он обнаружил, что больше себе не принадлежит. Куда командировали, туда и поедешь, а попробуй не подчиниться – назначат дисциплинарное расследование.

Вообще-то, в дисциплинарном расследовании ничего ужасного нет. Император-самодур, который направо и налево рубит головы провинившимся чиновникам, – это из детских сказок. В реальной жизни таких чиновников штрафуют, переводят на неперспективные должности или отправляют в отставку, всего-навсего. Но сама по себе разбираловка… Инспектора из внутренней административной полиции всю подноготную стараются вызнать, до всякой мелочи докопаться. Не иначе, с жиру бесятся, истинные цепняки!

В этом опять же ничего особенно страшного нет. При условии, что ты натуральный Ксават цан Ревернух, а не вор, присвоивший с помощью зеркала-перевертыша чужое лицо и убивший его законного обладателя, укравший имя и статус высокородного.

Клетчаба Луджерефа в случае разоблачения ожидала смертная казнь, поэтому он не давал поводов для дисциплинарного расследования, усердно трудился на ниве государственной службы, безропотно ехал, куда посылали. Отыгрывался за эту срань на подчиненных. Им, бездельникам, хорошо, по ним веревка не плачет, и никто не мечтает сожрать их души.

Ежели что, Ксават успеет сбежать – он привык держать нос по ветру и в таких делах не тупак, но его же разоблачат, пусть даже заочно, и сенсационная история наверняка попадет в газеты! А пожиратели душ, которые поумнее, тоже газеты читают. Король Сорегдийских гор узнает, под чьей личиной он скрывается, как выглядит…

Шофер ругнулся и притормозил. Через дорогу перебежала стайка сопливых вертихвосток. Волосы распущены, мордашки усыпаны сверкающими в свете фонаря блестками. Ксават подумал об Элизе и тоже зло выругался за компанию с шофером.

Не нужна ему эта Элиза. Даром не нужна. С ней чем дальше, тем хуже. Девок много, он себе другую найдет. Но уступать ее безродному паршивцу из сопредельного мира не годится. Обидно, вроде как тебя ткнули мордой в срань собачью.

Если с Элизой что-нибудь случится, Ксавату, как непосредственному руководителю, за нее отвечать, поэтому ничего с ней не случится. Раз дрянь девка не умеет ценить добро, по возвращении из командировки он ее выгонит с самой нелестной характеристикой. Все ей припомнит…

А этот молодой да ранний, который хочет увести девку у Клетчаба Луджерефа, за свою наглость дорого заплатит.

Под лоджиями монастырской гостиницы собралось видимо-невидимо кошек. Одни поглядывали вверх, ожидая угощения, другие дремали в траве.

Среди зелени желтела песчаная площадка, и посередине, на постаменте, сидела еще одна кошка – бронзовая, десятиметровая. Изображение Лунноглазой. За деревьями виднелись крытые цветной черепицей многоярусные крыши соседних построек.

– …В общем, выбор за тобой, – сказала в заключение Миури. – Возьмешься за такое задание или нет…

Речь шла все о том же. О транспортировке в Макишту грызверга Мардария, принадлежащего Регине цан Эглеварт. Миури вчера допоздна медитировала в храме и в конце концов удостоилась беседы с богиней.

Поскольку на совести у Мардария нет ни одной убитой кошки (по не зависящим от него причинам, просто-напросто не поймал), монахиня получила разрешение помочь в этом деле супруге Столпа. Но – не подобает жрице Лунноглазой Госпожи носить на шее кулон с грызвергом, естественным врагом кошачьего племени, так что хранить у себя означенный кулон придется ее помощнику. Он не давал обетов и не принимал посвящения, ему позволительно.

И второе. Приближается время священных мистерий в Олаге, сестре Миури надлежит там присутствовать. Ника она могла бы взять с собой – но без грызверга, поэтому, если Ник согласится на эту авантюру, ему придется добираться до Макишту самостоятельно, а Миури приедет туда позже.

Он еще не путешествовал в одиночку и находится здесь всего-то два с половиной года, из них первый год безвылазно провел в Нойоссе, городе иммигрантов. Он до сих пор многого не знает и вдобавок по иллихейским меркам несовершеннолетний – ему еще не исполнилось двадцати. Вдруг он угодит в неприятности, как уже было в Мекете?

С другой стороны, Большой Поперечный тракт, пересекающий иллихейский материк с востока на запад, мимо северных отрогов Сорегдийского хребта, – оживленная и благоустроенная трасса, здесь много небольших городов, деревень и придорожных гостиниц. До совершеннолетия Нику осталось всего-то полгода, он не увлекается ни азартными играми, ни спиртным. Если он благополучно доставит кулон с грызвергом в Макишту, он заработает солидный гонорар и для ордена Лунноглазой, и для себя – четверть заплаченной Региной суммы будет положена в банк на его имя.

Миури предложила Нику самому принять решение.

– Я согласен, – рассеянно наблюдая за собравшимся внизу кошачьим обществом, сказал Ник. – Без проблем отвезу. Лишь бы он по дороге из кулона не выскочил.

– Не выскочит. Для этого надо совершить особое действие и произнести отпирающее слово. А насчет своего согласия – хорошенько подумай до утра. Если не передумаешь, завтра пойдем к Регине.

– Не передумаю.

В последнее время он все чаще испытывал неловкость из-за того, что Миури постоянно его опекает. Да, он здесь чужак, иммигрант, но Пластилиновая страна (у него не шли из головы слова Элизы, и чем дальше, тем больше ему нравилось это название) гостеприимно принимает чужаков. На Миури Ник пожаловаться не мог, она тактичная, рассудительная, терпеливая, однако ведет себя так, словно он школьник, а она – классный руководитель и обязана за ним присматривать. Ладно, если бы ему было тринадцать лет, но ведь ему скоро стукнет двадцать!

– Тебе придется быть осторожным и осмотрительным, меня рядом не будет. Иногда ты заводишь довольно странные знакомства.

Ник понял, на что намекает «бродячая кошка».

– Так он же ничего мне не сделал.

– Не считая браслета, который смогла снять с твоего запястья только Лунноглазая Госпожа. Нехорошо было беспокоить богиню из-за такой мелочи, как неподдающаяся застежка.

– Это ведь была, как ты сама сказала, заколдованная застежка.

– Вот именно. Не годится надевать на человека штуковину, которую он не в состоянии самостоятельно снять.

– Кроме браслета, ничего плохого не было. Наоборот, он отговорил меня от самоубийства. Мне тогда очень важно было с кем-то поговорить, после этого стало легче.

– Ладно, это ведь дело двухлетней давности, – примирительно заметила Миури. – Я только хочу сказать, что по дороге в Макишту ты не должен попадать ни в какие истории. Ты будешь курьером с ценной посылкой, за которую мы с тобой несем ответственность.

Назавтра они снова пошли во дворец рифалийского Столпа. Перед этим Миури показала Нику продолговатый, длиной сантиметра четыре, восьмигранный кристалл на цепочке из тусклого темного золота. Рубин или гранат – Ник в камнях не разбирался. Темно-красный, как венозная кровь, почти черный, холодный на ощупь.

Регина встретила их зареванная. Глаза покраснели, сквозь слой пудры проступают тонкие, как волос, морщинки.

– В заиньку стреляли, – сообщила она тихим сдавленным голосом. – Когда он в парке в своей вольере гулял. Муж велел вольеру для него отгородить, это же совсем как тюремная камера! И все равно кто-то его чуть не убил… Мало того, что намордник хотели надеть, так теперь еще покушаются! Ни одна пуля не попала, у него ошейник с оберегом, я как будто сердцем чувствовала… Спасите заиньку, деньги я приготовила.

– Идемте.

Втроем они вошли в то же самое благоухающее зверинцем помещение, разделенное надвое решеткой. Грызверг встретил их угрожающим ворчанием.

Миури бросила кулон на светлый грязноватый паркет, и Мардарий исчез.

– Где он? – жалобно вскрикнула Регина.

– Внутри кристалла.

– И он там помещается?! – В голосе дамы зазвучали скандальные нотки. – Он же большой, а камешек этот ваш маленький!

– Можно сказать, что я свернула трехмерный фрагмент пространства, в котором находится Мардарий, таким образом, что он теперь занимает очень немного места, – тоном доброжелательно настроенной школьной учительницы объяснила «бродячая кошка». – И переместила этот фрагмент внутрь кулона.

– Это каким таким образом?! – крикнула супруга Столпа, наступая на нее с видом покупательницы, которая недосчиталась мелочи, отойдя от кассы.

Вот теперь Ник окончательно убедился в том, что Регина из одного с ним мира.

– Сие храмовая тайна, госпожа цан Эглеварт, – с достоинством ответила монахиня. – Но, если вы в чем-то сомневаетесь или чего-то опасаетесь, поищите другой способ доставить грызверга в Макишту. Сейчас я его выпущу.

Кулон, блеснув в падавшем сверху косом солнечном столбе, сам собой прыгнул ей в руку, словно Миури его магнитом притянула. Регина цан Эглеварт глядела на нее подозрительно и агрессивно, но с опаской.

Сжав кулон в кулаке, монахиня размахнулась и опять швырнула его сквозь решетку на отгороженную половину комнаты, пробормотав при этом:

– Сакхалагливлум.

Черный с асфальтовым отливом Мардарий возник из ничего, встряхнулся и зарычал на гостей – как ни в чем не бывало, словно его и не сворачивали вместе с фрагментом пространства. А кулон, повторив прежний маневр, снова очутился в руке у Миури.

– Мальчик мой, заинька мой… – ухватившись за решетку, с облегчением пробормотала госпожа цан Эглеварт.

– Ник, пойдем, – позвала Миури.

– Подождите! – Регина заступила им дорогу и заговорила, сменив тон на просительный. – Я же за него беспокоюсь, вы должны понять, у меня же сердце кровью обливается… Я уже деньги приготовила! Сто пятьдесят тысяч, аванс, как договаривались. Отвезите Мардария в Макишту! А ему в это время не будет больно?

– Нет. Он будет дремать и смотреть приятные сны.

Повторно заключив грызверга в кристалл, Миури надела кулон Нику на шею.

– Спрячь под рубашкой.

– Вы отдаете заиньку ему? – Регина нахмурилась. – Он же совсем молодой, неопытный…

– Он мой помощник. Мне, жрице Лунноглазой, нельзя хранить у себя кулон с грызвергом.

Миури аккуратно пересчитала и убрала в карман монашеских шаровар деньги. Иллихейские купюры такого достоинства Ник до сих пор видел только на картинке в учебнике для иммигрантов. Какой на них сложный переливчатый рисунок, чуть ли не мерцающий… Наверное, это чтобы труднее было подделать.

– А кто-нибудь не сможет украсть у вас кулон, выпустить оттуда заиньку и убить? – опять начала допытываться Регина. – Вокруг столько злых людей…

– Для того чтобы выпустить Мардария, кулон нужно взять в левую руку, два раза подряд сжать в кулаке, потом бросить и произнести отпирающее слово – «сакхалагливлум». Бессмысленный набор звуков, – теперь «бродячая кошка» говорила чуть слышным шепотом. – Пароль знаем только мы трое. Следовательно, никто, кроме нас, сделать это не сможет.

Госпожа цан Эглеварт беззвучно зашевелила губами. Заучивала пароль.

– Сейчас завернем в банк и положим деньги на счет, – сказала Миури, когда вышли на улицу. – Пока задание не выполнено, трогать их нельзя, таковы правила.

– А человека тоже можно спрятать в кулоне?

– Кого угодно. Таких кристаллов немного, все они созданы Пятерыми, и владеть ими могут только жрецы. До Рарга мы с тобой доедем вместе, оттуда я в Олагу, а ты – дальше на запад, в Макишту.

– Хорошо, – отозвался Ник.

Это будет его первое самостоятельное путешествие по дорогам Пластилиновой страны.

После того как Ксават обругал встреченных в темноватом коридоре молодоженов за сорванный кран в туалете, на душе полегчало.

– Это не мы его перекрутили! – растерянно оправдывался молодой человек в провинциальном вязаном жилете. – Мы его не трогали, мы туда не заходили…

– А если не вы, то кто же?! – злорадно спрашивал Ксават.

Они не знали, кто, и крыть им было нечем.

– Господин цан Ревернух, мы уже вызвали водопроводчика! – заверил его гостиничный администратор, который уже минут десять топтался рядом и беззвучно, как рыба, открывал и закрывал рот, но никак не мог поймать паузу, чтобы вставить слово.

– Если людей не воспитывать, они потеряют совесть и обнаглеют, – наставительно объяснил ему Ксават, жестом показав молодоженам, что они могут убираться.

Все равно под ложечкой ныло. Когда сели в машину, это чувство усилилось.

На запад. Прочь из большого города. В соответствии с хитроумным охотничьим планом Доната Пеларчи – он профессионал, ему виднее.

Ксават понимал, что охотник прав. В рифалийской сутолоке оборотень, который неизвестно как на этот раз выглядит, запросто к нему подберется, а когда спохватишься – будет поздно. Стало быть, надо выманить тварь туда, где народа поменьше, и после дать команду начинать операцию «Невод».

Все правильно. Бесило его другое: он теперь приманка, срань собачья.

Для Доната сорегдийский оборотень – дичь, а для оборотня Ксават – дичь, и осталось только надеяться, что Донат не промахнется.

Глава 4

В Сундузе их настигло письмо.

«Здраствуйте!

Хачу придупредить чтобы вы бериглись и беригли маего заяньку, патаму что злые люди паслали каво-то вас дагонять чтобы заюшьку отнять и убить. И мой муж тоже с ними заадно.

Разачировалась в людях вабще.

Беригитись наемнава убийцу!!!

Спасите заеньку!

В. цан Э.»

На розовой лощеной бумаге, с золотым тисненым гербом Эглевартов в верхнем правом углу – сразу видно, что это послание высокопоставленной дамы.

– Что будем делать? – Ник вопросительно посмотрел на монахиню.

– Ничего. Регина преувеличивает опасность.

– Если по дороге у меня украдут кулон…

– Украдут, и что дальше? Отпирающего слова никто, кроме нас, не знает, а пока Мардарий внутри, с ним ничего невозможно сделать. Кроме того, кулон защищен храмовым проклятием. Каждый, кто украдет его или заберет силой, нарвется на неприятности.

– Да?.. – Ник нервно потрогал сквозь ткань рубашки восьмигранный кристалл. – А я как же?

– Для тебя это не опасно, ты ведь получил его от меня, законным путем. Ни один здравомыслящий человек не возьмет без спросу вещь, на которой есть храмовое клеймо.

– Его могут украсть и куда-нибудь забросить, чтобы Мардарий потерялся с концом. Наверное, если сделать это быстро, проклятие не успеет сработать?

– Может, и не успеет. Но для жрецов не проблема найти и притянуть к себе храмовую вещь, а я, как тебе известно, жрица. Я не говорю, что тебе не надо быть осторожным, но слишком волноваться из-за кулона тоже не стоит. Я не отпустила бы тебя одного, если бы это поручение было по-настоящему опасным. Эглеварт уже добился, чтобы Регина держала свое любимое животное взаперти, и ему незачем посылать вслед за нами наемного убийцу.

– Ну, тогда хорошо… – пробормотал Ник, глядя на озерцо, которое блестело в низине среди темной травы, словно кусок разбитого зеркала.

Красивое местечко.

– Из Рарга в Макишту поедешь поездом, – сменила тему Миури. – Параллельным экспрессом. Так будет удобней, а машина мне самой понадобится.

Темно-синий, местами поцарапанный внедорожник наподобие джипа стоял у обочины, возле покрытого резьбой шакрового столба.

– Параллельным?.. – удивился Ник.

– Его так называют, потому что он ходит параллельно Сорегдийскому хребту, между восточным и западным побережьями. Регине я из Рарга напишу, что мы будем бдительны, пусть успокоится.

Миури стряхнула крошки с рясы. Желтая прядь, выбившаяся из-под монашеской шапочки с кошачьими ушками, золотилась на солнце, а на безымянном пальце правой руки мерцал в серебряном перстне лунный камень с выпуклым силуэтом кошки.

– Я должна помолиться, а ты пока собери… – она кивнула на походную скатерть с кружками и термосом. – К озеру не ходи, посуду сполоснем в деревне.

Отойдя в сторону, «бродячая кошка» уселась под кустом с желто-зелеными в фиолетовых прожилках листьями.

Ник завинтил термос, убрал чашки в корзину. День погожий, солнечный, и пейзаж выглядел безмятежным, а у него в душе все равно что-то заныло. Не сразу, с некоторой задержкой, так что Миури не увидела, как изменилось выражение его лица.

…Это похоже на то, как в детстве он с родителями ездил по выходным за город. Тоже брали с собой еду, тоже закусывали на природе, потом собирали остатки…

Он оцепенел, склонившись над корзиной с наполовину свернутой скатертью в руках.

– Коля!

Услышав этот голос, Ник вздрогнул, поднял голову и ошеломленно раскрыл глаза.

Мама стояла около озера, по колено в темной траве. Живая. В своем любимом платье из голубого крепдешина. Но ведь это платье осталось в их брошенной квартире… Значит, здесь, в Иллихее, она сшила себе точно такое же?

– Коля, иди сюда!

Она умерла от сердечного приступа у него на глазах. Люди в камуфляже бросили ее тело в закрытую машину и куда-то увезли. Но бывает же, что человека выводят из клинической смерти… Там увидели, что ее можно спасти, и все-таки оказали медицинскую помощь, а потом, после больницы, она тоже наткнулась на объявление иллихейской иммиграционной службы и тоже попала в Пластилиновую страну… И они почти три года ничего не знали друг о друге…

– Иди ко мне!

Бросив скатерть, он стал спускаться в низину, запинаясь о торчащие корни травянистых растений. Под подошвами чавкало. Мама все так же стояла на берегу озера, и звала его, и улыбалась. Как хорошо, что ее тоже взяли сюда, теперь они будут вместе…

– Мя-я-я-а-а-ау!!!

Пронзительный кошачий вопль так ударил по барабанным перепонкам, что Ник споткнулся и упал на одно колено в сырую траву. А маму буквально передернуло, по ее телу прошла странная судорога: словно она не настоящая, а нарисована на куске ткани, и эта ткань всколыхнулась от сильного сквозняка.

Ник встал. До мамы и до озера каких-то пять-шесть метров. Мама протягивала к нему руки. Он похолодел, когда увидел, что ее пальцы вытягиваются и в придачу извиваются, как черви. Не может у нее быть таких пальцев… Это почти коснулось его, но тут снова раздался свирепый кошачий вопль, и нечеловеческие пальцы свело судорогой, а Ника схватили за ворот и рванули назад.

Мама была уже совсем не похожа на себя. Она как будто расползалась на клочья… и вообще на том месте, где она только что стояла, шевелилось что-то вроде коралла с бледными раскоряченными ветвями, оно вырастало из непроницаемо-зеркальной водной глади. Ник почувствовал дурноту.

– Иди сам! – потребовала Миури. – Ты тяжелый.

Он понял, что мамы здесь не было вообще. Это кораллоподобное существо (уже исчезло, только круги по воде расходятся) его загипнотизировало.

– Тут на столбе должен быть знак! – Ему редко случалось видеть Миури такой рассерженной. – Дырки от гвоздей есть… Куда он, интересно, подевался?

– Какой знак?

У Ника стучали зубы. Он оглянулся назад: озеро как озеро, в нем отражается небо и прибрежная темная осока; даже не подумаешь, что там притаилось что-то непонятное.

Миури обшаривала придорожный кустарник. Трещали ветки. Бросилось наутек несколько потревоженных прыгунцов, они скакали в траве, как рассыпанные мячики.

Ага, вспомнил: если где-то завелась нечисть, рядом вешают специальный знак – вроде черепа на трансформаторной будке, чтобы никто не совался в опасное место.

Его все еще трясло. Он опять посмотрел на озеро, испытывая нехорошее, тоскливое чувство. Если бы это было правдой, если бы она оказалась жива… Но это всего лишь одна из метаморфоз, какие в Пластилиновой стране сплошь и рядом.

– Вот он!

Миури вытащила из кустов у обочины круг величиной с крышку от бочки, с черно-красным символом, и помятую жестяную табличку.

– Еще и пожиратель душ! – пробормотала она сердито, прочитав надпись. – Способный к гипнотическому воздействию… Тому, кто сорвал это со столба, руки-ноги поотрывать мало. Найди в багажнике молоток, приколотим на место.

Началось с того, что у них лопнула шина, и пришлось менять колесо. Управившись с этим делом, решили перекусить, расслабились… И тут обнаружилось, что обрамленное темной травой зеркальное озеро, такое привлекательное издали – непростое, под водой прячется эта бледная коралловидная дрянь.

После встречи с мамой, которая оказалась наваждением, Ник чувствовал себя подавленно. Видимо, сегодня один из тех дней, когда все идет вкривь и вкось.

– Невезение тут ни при чем. Вот, посмотри, – Миури показала на ладони предмет, который подобрала на дороге – вроде бы стеклянный, почти прозрачный сросток заостренных пирамидок величиной с шарик для пинг-понга. – Вот что попало нам под колесо. Их здесь много валяется. Думаю, кто их рассыпал, тот и знак со столба сорвал. В деревне сообщим в полицию.

– Заинькины враги? – Мысль о еще одной реальной опасности отвлекла Ника от угнетающих воспоминаний. – Может, они рассчитывали, что эта тварь меня заманит, и кулон пропадет вместе со мной?

– Но я смогла бы притянуть кулон, так что это не покушение на заиньку. Сейчас даем задний ход, потом разворачиваемся и возвращаемся на тракт. Называется, срезали путь… А когда доедем до деревни, ты возьмешь брошюру «Правильное поведение при встрече с нечистью» и прочитаешь от корки до корки.

– Я уже читал. Еще в Нойоссе.

– Плохо читал. Иначе не пошел бы к озеру.

– Я увидел маму. Оно притворилось моей мамой, поэтому я решил, что она осталась жива и тоже попала сюда… – Ник говорил глухо и тихо.

– И она звала тебя?

– Да.

– Правило первое: не подходи. Если тебя зовут, предложи собеседнику самому подойти. Тогда сразу станет ясно, кто есть кто, потому что нечисть не может выйти за пределы своей территории. Не считая прогулок в урочное время, но тогда она теряет магическую силу. Все это освежишь в памяти, и потом я проверю, как ты усвоил материал.

– Да я все оттуда помню!

– Оно и видно.

Доехав до деревни, они отправились в местную полицейскую контору, которая находилась рядом с ветхим, едва ли не покосившимся трактиром с застекленной верандой и крутой двускатной крышей. За ними увязалась серая полосатая кошка, она путалась под ногами, норовя на ходу потереться о ботинок Миури, пока та не посадила ее к себе на плечо.

Наблюдая эту сценку с веранды трактира, сквозь толстые зеленоватые стекла, Ксават чувствовал себя так, словно хлебнул едкого прокисшего вина. Сранью все закончилось! Его хлопоты пропали впустую.

Сколько же усилий он затратил… Тщательно изучил атлас. Отправил Элизу с Виленом из Сундуза в Рахлап междугородным трамваем – пришлось, скрепя сердце, дать им денег, а теперь жди их в Рахлапе, потому что окаянный трамвай тащится кружным путем, через Шарлассу. Выследил и обогнал машину «бродячей кошки», сорвал со столба возле озера Нельшби предостерегающий знак и табличку, припрятал в кустах и в придачу разбросал на дороге почти невидимую при солнечном свете «пасмурную колючку» из пустыни Кам, чтобы монашка в нужном месте пропорола колесо. Если бы командированного из столицы министерского чиновника застукали с поличным на таком злостном вредительстве, в лучшем случае ославили бы психом, а в худшем – арестовали и назначили дисциплинарное расследование с дознанием перед Зерцалом Истины.

Ну и что? Вот они, Миури и Ник – живехоньки, улыбаются… А в полицейский участок неспроста завернули: небось, хотят донести на неизвестного злоумышленника. Только надо быть параноиком чокнутым, чтобы заподозрить в таких делишках высокородного Ксавата цан Ревернуха, так что не пойман – не вор.

Разочарованный, он вернулся за столик, где остывал недоеденный завтрак. Приподнятого настроения как не бывало.

Нечему удивляться: Миури – жрица Лунноглазой, еще молодая, но, видать, способная. Ксават слышал о том, что жрецы и маги владеют приемами, позволяющими отражать нападения нечисти даже на ее собственной территории.

Пока Ник рядом с монашкой, с ним не разделаешься. А разделаться нужно: иначе получится, что Ксават цан Ревернух – тупак, щенку уступил.

С кухни тянуло запахом подгоревшей яичницы. На потолочных балках висело десятка полтора длинных щетинистых щергачей, без которых ни одно деревенское заведение не обходится. Мол, вы в безопасности – вон сколько у нас оберегов, защищающих от злых наваждений! Примитивное деревенское жульничество. Ксавата бесило, когда его держат за тупака, и на этих сушеных щергачей он смотреть спокойно не мог.

А если Донат Пеларчи, который, по договоренности, едет с некоторым отставанием следом за ним, тоже напорется на «пасмурную колючку»? У него, интересно, есть запасное колесо? Охотнику полагается быть предусмотрительным…

Подумав об этом, Ксават почувствовал себя беззащитным. Вдруг Король Сорегдийских гор опередит Доната? Никакие щергачи тогда не спасут, ни поддельные, ни настоящие.

Заскрипела дверь… Это всего лишь неопрятная хозяйка с тряпкой.

– Эй! – окликнул женщину Ксават. – Скатерть-то здесь давно стирали? Приличному человеку противно есть за столом, который застлан такой сранью!

Книжка была старая, истрепанная, но аккуратно заклеенная, с иллюстрациями, смахивающими на творения сумасшедшего художника. Зарисовки с натуры и фотографии. Кошмары Пластилиновой страны. Бледный коралл, обитающий в озере Нельшби, далеко не самая страховидная из здешних тварей.

Это был уже второй пожиратель душ, с которым Нику довелось столкнуться, в то время как многие коренные иллихейцы за всю жизнь и одного-то ни разу не видели.

Первая встреча произошла два года назад неподалеку от Нойоссы, и у Ника даже остался после нее памятный подарок, от которого потом по настоянию Миури пришлось избавиться.

Началась эта история с того, что вместе с очередной партией иммигрантов из бурлящего, как паровой котел, СНГ в Нойоссу доставили шайку блатных.

Парни лет двадцати двух – двадцати пяти, их было шестеро. Скоро стало на одного меньше: самый тупой на потеху приятелям оборвал крылья трапану – и через день, оступившись на лестнице, свернул себе шею. Насмерть. Ящероголовый, как и Лунноглазая, не любит, когда причиняют вред кому-то из его народа.

Остальные оказались поумнее и священных животных не трогали. Зачем связываться со зверьем, которое находится под защитой неведомых сил, когда вокруг столько людей? Ник попал в число тех, кого эта шайка особенно невзлюбила. Трудно сказать, за что. Возможно, их раздражала его речь, сразу выдававшая чужака, «интеллигента». Возможно, они почувствовали его неприязнь. К тому же травить одиночку безопасней, чем конфликтовать с другой компанией – там еще неизвестно, чья возьмет. Ник уже полгода находился в Нойоссе, но до сих пор не отошел после пережитого на родине; молчаливый, рассеянный, постоянно грустный, он показался им подходящей жертвой.

Они понимали, что за членовредительство или побои придется отвечать, и из рамок не выходили, зато внутри этих рамок куражились вовсю. Встретив его, пихали, пинали, наступали на ноги, в столовой бросали в его тарелку всякую дрянь, орали вслед обидные слова. Однажды, подкараулив около кухонной помойки (была его очередь работать в столовой), подставили подножку и толкнули в кучу отбросов. В другой раз окружили и стали плевать в лицо и на рубашку, радостно гогоча.

Именно после этого инцидента Ник решил покончить с собой. И еще решил, что убьет их. То и другое сразу.

Пусть он не умел драться, как Брюс Ли, у него было маленькое преимущество. Они здесь недавно, по-иллихейски пока не понимают и еще не начали ходить на лекции. Ник опережал их на полгода и больше знал об окружающем мире. В частности, знал, почему категорически запрещены вылазки в горы, хотя от Нойоссы до Пятнистого отрога рукой подать.

Около часа по железной дороге до конечной станции Южные Огороды, и потом, мимо огородов, пешком на запретную территорию. Его туда возили с группой на экскурсию. Показывали рубеж (так себе изгородь), пограничные столбы с потемневшими старыми табличками.

Если заманить туда эту шайку, они наверняка потащатся в горы следом за жертвой. Что им изгородь и таблички?

Тем более что все предупреждающие надписи – на иллихейском, они этого еще не проходили. Знание тоже может быть оружием.

«Ты должен был пойти к куратору и подать на них жалобу, – сказала потом Миури. – Здесь не твоя страна, а Иллихейская Империя, и у нас есть законы. Таким, как эти, полугражданства не дают, их используют в качестве государственных невольников. Мы ведь берем иммигрантов не для того, чтобы разводить у себя импортный криминал, нам своих проблем хватает. Кураторы не могут за всем уследить, но если бы ты сообщил, что происходит, этой банде не позволили бы продолжать в том же духе. Ты поступил как малолетний школьник! Да еще приобрел аксессуар, от которого не можешь избавиться…»

Этот разговор состоялся еще до того, как удалось снять с его запястья злополучный браслет.

Выманить их из Нойоссы оказалось проще простого. В столовой, выбрав момент, когда один из шайки, Трефа, вертелся рядом, Ник рассказал Марку, добродушному флегматичному парню, что у него завтра свидание с местной девушкой. Стройная, красивая, длинные желтые волосы, похожа на голливудскую кинозвезду. Он с ней якобы на улице познакомился. У ее семьи домик с огородом на конечной станции, там они и встретятся, она сама предложила, а ее родители в это время будут в городе и ничего не узнают. Нику впервые пришлось так длинно и складно врать. Неизвестно, поверил ли Марк, слегка удивленный его неожиданной откровенностью, но Трефа на приманку попался.

Билет стоил недорого, деньги у Ника были. Нойосса – не только перевалочный пункт для иммигрантов, там живут иллихейцы, как в обычном городе, и при желании можно подработать дворником, грузчиком или что-нибудь еще в этом роде. Ник по утрам подметал улицу перед продовольственным магазином. Платили немного, но на всякие мелочи хватало.

У шайки тоже деньги водились: едва освоившись, они обложили данью других русских иммигрантов.

План сработал. Посла завтрака враги пришли на вокзал вслед за ним. Сели в другой вагон – видимо, не хотели спугнуть его раньше, чем он приведет их к своей желтоволосой девушке.

Откинувшись на спинку жесткого кресла, Ник смотрел в окно и улыбался. На север убегали заросшие зеленым, зеленовато-бурым и бордовым кустарником откосы, засеянные неведомыми злаками поля, субтропические рощицы, кишащие птицами и трапанами. Луга, на которых паслись коровы, овцы и козы, издали такие же, как на земле, а вблизи с отличиями, заметными даже для человека из города (на Земле коровы не бывают четырехрогими, а овцы – полосатыми). Изредка проплывали сельские домики: центральная часть – под высокой двускатной кровлей, справа и слева лепится пара кубических пристроек с плоскими крышами-террасами, распространенная здесь архитектура.

Все это убегало навсегда. Или наоборот: никуда оно не денется, останется на месте, это Ник сбежит туда, откуда не возвращаются. Время от времени он сглатывал горький комок. Он сам так решил и поворачивать назад не собирался, но что-то в нем протестовало против принятого решения.

Поезд состоял всего-то из четырех вагонов, и тащил их дряхлый паровозик, судя по его виду, заставший на троне еще прадедушку нынешнего императора. Вагоны были ему под стать: лак на рассохшихся фанерных панелях потрескался и облез, медная окантовка окон покрылась патиной, привинченные к полу деревянные кресла с полукруглыми спинками пошатывались и так скрипели, что порой заглушали перестук колес.

На конечной станции Ник выскочил на перрон, как только поезд остановился, и почти бегом, не оглядываясь, направился в ту сторону, где вздымались бурые, белесые и желтовато-серые горы Пятнистого отрога. Он знал, что враги увяжутся за ним, и не хотел получить напоследок еще одну порцию издевательств.

Если он первым пересечет рубеж – он, наверное, и умрет первым? Какое это имеет значение…

Местность постепенно повышалась, плохая каменистая дорога, петляющая меж огородов, шла в гору. Среди грядок стояли раскрашенные домики – попадались и совсем ветхие, и новенькие, но сразу видно, что в них не живут, только ночуют, приехав на три-четыре дня. Настоящих деревенских усадеб тут не больше десятка.

Ощущалась ли в этом местечке какая-нибудь особенная угнетающая атмосфера – на этот вопрос Ник не смог бы ответить. В первый раз он побывал там с экскурсией, одногруппники оживленно болтали, обменивались впечатлениями – не та обстановка, чтобы уловить настроение местности. А во второй раз он был слишком подавлен и чувствовал себя, как приговоренный к смерти, это опять же неподходящее состояние для того, чтобы составить верное представление об окружающей среде.

Позади, в отдалении, знакомые голоса – значит, шайка у него на хвосте.

Огороды сменились зарослями бурьяна. С размахом, в человеческий рост… Это не то место, куда приводил их экскурсовод, но разницы нет, главное – оказаться по ту сторону рубежа.

В заросли уходит тропинка. Ник пошел по ней, раздвигая высоченные шершавые стебли, и скоро наткнулся на изгородь из жердей. А вот и столб с табличкой:

ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН!

ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ!!!

К югу от изгороди такого разгула сорняков не было. Полого поднимался вверх каменистый склон, поросший робкими пучками травы да еще кустарником с красными и лиловыми ягодами, похожими на малину, а дальше виднелась на фоне яркого голубого неба неожиданно близкая гора.

Кто-то шел по тропинке. Не они, кто-то другой. Ник инстинктивно отступил.

Старик с клюкой и корзиной. Потрепанная тужурка, залатанные на коленях штаны, очки с обмотанной нитками дужкой и толстыми зелеными стеклами. Он двигался неспешно, с одышкой. Наверное, появился с боковой тропинки, поэтому Ник не заметил его раньше.

Дотащившись до изгороди, старик прислонил клюку к столбу, поставил корзину на землю, подергал одну жердь, другую… Вытащил их, с кряхтением протиснулся в лаз, прихватив с собой корзину и клюку.

По ту сторону рубежа он первым делом низко поклонился и что-то произнес – Ник разобрал обрывки фразы: «с милостивого разрешения господина этих мест» и «на варенье».

После этого коротенького ритуала дед начал обирать с ближайшего куста ягоды. Земля не разверзлась, никакие монстры не набежали.

«Здесь совсем как у нас, – подумал Ник с легким разочарованием. – Была бы дырка в заборе…»

За бурьяном послышались громкие возгласы, дурашливый гогот. Ник двинулся вбок, стараясь производить как можно больше шума, даже напевая вслух прерывающимся голосом. Пусть эти подонки его услышат и пойдут за ним. Надо увести их подальше от старика: тот вряд ли сможет дать отпор, и поблизости никого нет.

Продравшись через заросли, весь исцарапанный, он неожиданно очутился на пустыре. Кое-где торчали камни в полтора человеческих роста, белесые, словно кто-то пытался их побелить. По другую сторону рубежа было то же самое. В дебрях злобно матерились, все ближе и ближе.

Ник без труда перемахнул через пошатнувшуюся изгородь. Ничего не произошло. Он находился на территории пожирателя душ (если верить учебнику – самого могущественного в Иллихее пожирателя душ), и хоть бы что… Но ведь тот не обязан нападать сразу? В конце концов, он один, а владения у него громадные, целый горный хребет со всеми отрогами.

Вспомнив старика, Ник тоже слегка поклонился, как самурай в японском фильме, и тихонько пробормотал: «Я пришел сюда, чтобы умереть».

Фильм он видел в Москве, в видеосалоне. Холодная прокуренная комнатушка на первом этаже какого-то общежития, консоль с телевизором, три десятка стульев. Это в самом начале его скитаний, когда он еще не был таким грязным, как под конец, и один из вахтеров, афганец Гена, разрешал ему ночевать в вестибюле на продавленном диванчике. В придачу Ник бесплатно смотрел видео, устроившись в углу полутемной комнаты, прямо на полу. Он тогда всяких западных фильмов насмотрелся, но продолжалось это две-три недели, потом Гена куда-то исчез, а другие вахтеры не пускали во вверенную им обшарпанную общагу постороннего оборванца.

Из зарослей долетали шорохи и ругань. Верхушки сорных трав покачивались – колючие малиновые шары, зеленые копья, растрепанные султаны шелковистого серого пуха.

Ник начал подниматься в гору, мимо нагретых полуденным солнцем белесых обломков. Слепящее до рези в глазах голубое небо надвигалось на него, как локомотив.

Из этого странного полуоцепенелого состояния (он чувствовал, что обречен, но думать об этом было почти не больно, ведь он сам так решил) его вывели крики позади:

– Вон он!.. Ты, козел, стой!..

Ник побежал. Он добился, чего хотел, – заставил их пересечь рубеж, и теперь они не отвяжутся, а ему придется выдержать погоню. До тех пор, пока не появится монстр.

«Где он? Жрать, что ли, не хочет? На лекции говорили, здесь шагу нельзя ступить, чтобы он об этом не узнал…»

Чем дальше, тем больше попадалось каменных обломков, приходилось петлять среди них, склон то повышался, то вдруг понижался, кое-где пышно разросся колючий кустарник.

Скоро Ник заблудился, но это не имело значения, он ведь и не собирался возвращаться обратно. Шайка заблудилась вместе с ним. Если его все-таки настигнут – по крайней мере, он станет их последней жертвой, других не будет. Но ему, кажется, удалось оторваться, их голоса доносились издали, а потом и вовсе смолкли. Ник остановился и осмотрелся.

Небо все так же сияет, но птицы, еще недавно там кружившие, все до одной куда-то подевались. Со всех сторон торчат словно облитые известкой скалы – можно подумать, из земли вылезли чьи-то гигантские позвонки. Они заслоняют перспективу, поэтому здесь не сориентируешься.

Мертвая тишина. Ни птиц, ни ящериц, ни насекомых, хотя еще четверть часа назад они были. Куда вся эта живность поисчезала? Застывший, окаменевший мир.

Ник ощущал нарастающее тягостное напряжение. Как будто над ним нависло что-то громадное, опасное… Как будто его нервы все сильнее натягиваются, а потом один за другим начнут рваться.

– Ты заблудился?

Звук человеческого голоса заставил его вздрогнуть, хотя вопрос был задан без угрозы, дружелюбным тоном.

Ник повернулся.

Человек стоял в нескольких шагах от него, в тени скалы. Высокий, в рубашке и штанах с еле различимой вышивкой. Одежда неброская, серовато-коричневая, под цвет здешнего ландшафта. Лицо затенено широкими полями низко надвинутой шляпы, и что на нем за выражение – не разберешь, только глаза блестят, словно из полумрака. Губы слегка раздвинуты в усмешке.

– Ты заблудился? – он повторил вопрос по-русски.

– Нет. То есть да…

«Если говорит по-нашему – значит, из иммиграционной службы. Что он здесь делает? Ловит таких, как я, нарушителей?»

Сначала дед с корзиной, теперь этот парень в шляпе… Многовато здесь болтается народа для запретной территории!

– Ты из Нойоссы?

Ник кивнул. Присутствие человека должно было разрядить атмосферу, но этого не произошло. Он по-прежнему чувствовал себя так, словно над ним нависает что-то ужасное. Надо только оглянуться, оно позади, за спиной…

– Не оглядывайся.

Это прозвучало как приказ.

– Почему? – спросил Ник.

– Потому что я так сказал, а меня нужно слушаться. Разве вам в Нойоссе не объясняли, что ходить в горы нельзя?

– Объясняли.

– Тогда что тебе здесь понадобилось?

– Я никому не мешаю. Просто гуляю.

– Хм… Просто гуляешь… И что мне теперь с тобой делать? Не могу сказать, что ты мне несимпатичен, но гулять здесь без разрешения – наглость.

– Здесь все ходят, ягоды собирают… – пробормотал Ник, растерянно глядя на него из-под волос, брошенных на лицо порывом ветра.

– Ягоды собирают старики из деревни, потому что им это позволено. У тебя разрешения нет, верно?

– Где можно получить разрешение? – Он спросил об этом, чтобы поскорее закруглить разговор.

– Да хотя бы у меня, – усмехнулся собеседник.

Это окончательно убедило Ника в том, что он нарвался на инспектора из Нойоссы, патрулирующего запретную территорию на предмет нарушителей. Только где у него, интересно, оружие? Не видно ни кобуры, ни ножен. Может, какие-нибудь амулеты?

– Тебе здесь нравится? – поинтересовался инспектор.

– Да, – ответил Ник после заминки (он ведь собирается умереть, так какая ему разница, нравится или нет). – Я раньше никогда не был в горах. У этих скал такие странные формы, как в кино. Только слишком пусто. Нам говорили, что здесь живет чудовище, а я даже следов никаких не видел.

– Значит, считаешь, для этого пейзажа чудовищ не хватает? – протянул предполагаемый инспектор, блеснув глазами из-под шляпы.

– Они здесь были бы в тему.

– Вот такие тебя устроят? – он небрежно кивнул в сторону.

Ник тоже повернул голову и посмотрел: в каком-то десятке метров от них, на площадке среди камней-позвонков, копошилась невообразимая жуть. Даже не разберешь, одно это существо или их там три-четыре. Смахивают на раскормленных насекомых-переростков.

Издав непроизвольный возглас, Ник шарахнулся… попытался шарахнуться в противоположную сторону, однако его сцапали за ворот и удержали на месте.

– Струсил? – ухмыльнулся инспектор. – Здесь потому и запрещено гулять, что можно встретить что-нибудь опасное… Например, меня.

– Пустите! – с досадой потребовал Ник.

Твари, наверное, безобидные, если этот непонятный тип так спокоен.

– Отпустить тебя? – Он продолжал ухмыляться. – Но ведь ты, получается, моя законная добыча, раз пришел сюда без спроса.

Ник попробовал извернуться, чтобы увидеть, кто его держит, но тут его встряхнули, приподняв над землей, и после опять аккуратно поставили на ноги.

– Тебе сказали – не оглядывайся, – напомнил инспектор. – Это будет вредно для твоего самочувствия. Так что мне все-таки с тобой делать? Съесть твою душу – или на первый раз пожалеть?

– Вы и есть пожиратель душ?.. – в замешательстве произнес Ник.

– А что, не похож? – Тот подошел ближе, глядя на него из-под шляпы с насмешливым любопытством.

– Вы же человек… Нам на лекции говорили, что Король Сорегдийских гор в своем истинном облике – чудовище, и обернуться человеком у себя на территории не может.

– Я нахожусь у тебя за спиной и держу тебя за шиворот. А перед собой ты видишь горный призрак – трехмерную проекцию, как сказали бы в вашем мире. Он может разговаривать, я смотрю на тебя его глазами, управляю его мимикой, но… – собеседник сделал движение, словно хотел взять Ника за руку, однако ничего не получилось. – Видишь, телесный контакт невозможен, потому что горный призрак бесплотен.

Ник снова попытался оглянуться. На этот раз его встряхнули посильнее и на весу подержали чуть подольше.

– Это опасно для твоей психики, понял? Смотреть на меня без риска остаться заикой, преждевременно поседеть или, как минимум, наложить в штаны способны немногие. Продвинутые жрецы и монахи, искушенные маги… Неужели на лекции об этом не сказали?

– Вы же все равно меня съедите.

– Думаешь, ты вкусный? Хватит с тебя на первый раз легкого испуга. Я доставлю тебя к рубежу, и поедешь к себе в Нойоссу. Приятно было познакомиться.

– Не надо. Я же специально сюда пришел! – Ник сперва сбился, но потом сумел сказать то, что хотел. – Я искал вас, чтобы вы меня убили. Насовсем, чтобы не было никаких реинкарнаций, о которых нам тут рассказывали. Нам говорили, что окончательно убить человека может только пожиратель душ. Пожалуйста… Я больше не могу.

– Ты хоть понимаешь, о чем просишь? – помолчав, вздохнул его собеседник.

– Да. Понимаю. Вам же ничего не стоит…

– Тебе не приходило в голову, что это достаточно болезненный процесс?

– Ничего. Зато потом я ничего не буду чувствовать. Мне и так все время больно. Пожалуйста, мне только вы можете помочь.

Ник начал рассказывать, торопливо, сумбурно, перескакивая с одного на другое. О том, как в городе, где он раньше жил, начался массовый психоз, об избитом отце, о побеге в Москву, о сожженном палаточном лагере, о том, как умерла мама, о помойках, пустых бутылках и грязных серых подъездах с чуть теплыми батареями.

Пожиратель душ не перебивал. Только однажды, когда Ник расплакался, негромко предложил: «Выпей вот это», – и откуда-то сбоку протянулась вроде как членистая лапа насекомого, но толщиной с человеческую руку, она держала кружку с напитком. Конечность тут же исчезла; Ник, глядевший сквозь пелену слез, не успел ее рассмотреть, а напиток был похож на холодный апельсиновый сок, слегка газированный.

Было стыдно, что он рыдает, как маленький. До сих пор он не плакал. И до сих пор он никому все это не рассказывал. Но ведь тот, кто сидит напротив – или, вернее, тот, кто находится за спиной, вне поля зрения, – не человек, так что, наверное, можно не стыдиться…

Ник скорчился на твердой, как камень, белесой земле. Пожиратель душ выпустил ворот его куртки, но придерживал за плечи, мягко пресекая попытки оглянуться (все-таки хотелось увидеть это существо, пусть на долю секунды).

Закончив рассказывать, он почувствовал себя, как после изматывающей медицинской процедуры. Машинально допил остатки напитка.

– Иммиграционной службе следовало бы позаботиться о реабилитационной терапии, – заметил горный призрак. – Возможно, лет этак через пятьдесят они до этого додумаются… Успокоился?

Ник молча кивнул.

– Обычно мои гости плачут, потому что не хотят умирать.

– Я из-за этого плакать не буду.

– Ник, я так и не понял, почему ты должен умереть. Все это произошло в твоем родном мире, но сейчас ты находишься в Иллихейской Империи. В настоящее время жизнь здесь очень даже неплохая.

– Мне никакой не надо. Все равно я не смогу… Я трус, – это он прошептал еле слышно. – Я не смог спасти маму, когда они приехали, чтобы сжечь наши палатки.

– Насколько я уловил, ты полез в драку с более сильным и к тому же вооруженным противником, не имея никаких шансов на победу. Типичный для труса поступок, верно?

– Полез, ну и что? Она ведь уже умерла, и я не смог ее спасти. Я боюсь, что все это будет опять, если не в этой жизни, то в какой-нибудь следующей, поэтому я хочу умереть окончательно. А вы можете мне помочь.

– Одна загвоздка. Я не ем таких, как ты.

– Почему? – спросил Ник с вызовом. – Думаете, я несъедобный?

– Такой же съедобный, как любой другой, – с прохладцей бросил пожиратель душ. – Но ты не пища.

– Почему?

– Потому.

Ник прикрыл глаза. Пока они разговаривали, тени передвинулись, а слепящее южное солнце оставило позади точку зенита. Значит, все было напрасно.

«Раз так, найду другого пожирателя душ. Поголоднее и посговорчивей».

И еще где-то в окрестностях бродит банда, которую он сюда заманил… Вспомнив кое о чем, Ник открыл глаза и начал беспомощно объяснять:

– Знаете, тут может произойти что-нибудь криминальное. Около рубежа старик ягоды собирает, у которого есть ваше разрешение, а сюда пришла за мной целая шайка. Они тоже из Нойоссы, и если они его встретят, когда пойдут обратно… В общем…

– Ты думаешь, тот, кто заблудился в этих горах, сможет найти обратную дорогу без моего на то позволения? – горный призрак ласково улыбнулся. – Они блуждают неподалеку от нас, ходят кругами. Дожили, русская мафия устраивает разборки на моей территории! Пожалуй, сначала я разберусь с ними, потом с тобой.

Прикосновение к запястью, вроде слабого укола или укуса насекомого. То, что прикоснулось, ускользнуло из поля зрения раньше, чем Ник успел это рассмотреть. Он почувствовал, что вот-вот уснет. Его подхватили и подняли над скалами, и сверху – с высоты третьего-четвертого этажа – он увидел своих недругов. Те брели, растянувшись, и угрюмо переругивались («Север, бля, там!» – «Не, бля, вон он где!»), и позади, за их спинами, скалы беззвучно и медленно сдвигались, перекрывая проход… Или у Ника просто кружилась голова?

А навстречу им спускалась по склону стройная девушка в белом платье, у нее были желтые волосы до пояса, даже еще длиннее. Точь-в-точь та придуманная Ником девушка, о которой он рассказывал Марку в столовой. Идет прямо к ним, ее же вот-вот заметят!

Ник хотел крикнуть, предупредить, но сумел издать только слабый стон. Глаза слипались, он больше не мог бороться со сном.

Донат и Келхар приехали в деревню только под вечер. И то не сами приехали – пятнистую охотничью машину привел на буксире местный трактор.

Дважды Истребитель Донат Пеларчи, большой, разгневанный, с темным набрякшим лицом, сейчас был особенно похож на грозовую тучу, вдобавок перенасыщенную электрическими разрядами. Знал бы он, кто разбросал на дороге около озера Нельшби «пасмурную колючку» – окаянный пакостник не ушел бы от него живым.

– Что вы хотите – быдло! – презрительно процедил Келхар цан Севегуст, скривив в высокомерной гримасе бледное напряженное лицо с признаками аристократического вырождения. – Оно – быдло то есть – решило, что это остроумная шутка. Быдлу дали гражданские права, однако оно всегда останется быдлом и понимает только один довод – хорошую порку.

Длинные висячие усы Ксавата задрожали от ярости.

– Истинная правда, – поддакнул он мерзавцу аристократу. – Поймать, кто это сделал, и публично запороть, а потом бросить в озеро, и поделом! Тамошняя глиста чуть не оприходовала монахиню с мальчишкой – слышали, да? И это средь бела дня, в нескольких шакрах от Поперечного тракта! А местная полиция не чешется… Где мы, спрашивается, после этого живем, в Империи или в заднице?

– Не оскорбляйте державу, господин цан Ревернух, – сухо возразил Келхар. – Речь идет всего лишь о зарвавшемся быдле, которое напакостило и трусливо спряталось.

В груди у Ксавата опять шевельнулась саднящая ненависть. Если негодование Доната наполняло его тайным удовлетворением (злишься, тупак, и не знаешь, что сделал это не какой-нибудь обормот, а уважаемый человек!), то высказывания Севегуста оскорбляли, как пощечины.

Клетчаб Луджереф из Хасетана и фальшивый Ксават цан Ревернух для этого аристократишки – быдло! В свое время Клетчаб от таких натерпелся… Ему, безродному, путь в ихнее избранное общество был заказан; он мог разве что обыграть их в пирамидки, ежели удавалось раскрутить тупаков на игру. Все они одинаковые. Высокородный Келхар кичится своим происхождением, хотя его предки свое фамильное достояние просрали, а то с чего бы он подался в ученики к охотнику? Или, может, ради острых ощущений? Но сразу видно, что в карманах у парня пусто. Один гонор.

– Нельшбийская тварь давно уже не покидает свое озеро, – угрюмо сказал Донат. – Это почти неразумное животное. Те из них, кто не совершает вылазок в мир, постепенно теряют интеллектуальные способности. Чего не скажешь о нашей дичи.

Это вернуло разговор к теме, ради которой они встретились в комнатушке с низким потолком и коллекцией дешевых оберегов на серых, как оберточная бумага, стенах.

Гостиницы в деревне не было, только пара отдельных номеров в трактире, и те, кто нуждался в ночлеге, квартировали у местных жителей. Сейчас тут наплыв – из-за «пасмурной колючки», изодравшей не одну дюжину колес. Ксават подумал, что, ежели эти деревенские не совсем тупаки, они теперь будут специально время от времени что-нибудь такое на дорогу подбрасывать.

Окно с разложенными между рам засушенными букетиками смотрело на курятник. Напротив – покосившийся сарай, по огороженному забором дворику бродит белая и пестрая домашняя птица, роется в пыли, пьет воду из ржавого корытца. Старушка, у которой они остановились, ничего лучшего предложить не могла.

– Отвратительная конура! – брезгливо проворчал цан Ревернух, желая показать цан Севегусту, что он тоже получил изысканное воспитание. – Все засрано этими курами, куда ни сунься – можно испачкаться. Благородному человеку в таких условиях остается только плеваться!

– Деревня есть деревня, – со скукой в голосе, вроде как ни к кому в отдельности не обращаясь, заметил Келхар. – Истинно благородный человек не станет плеваться ни при каких условиях. Плевки – самовыражение быдла.

«Вот же ты пиявка!..» – подумал задохнувшийся от злости Ксават.

И обратился к старшему охотнику:

– Вы можете определить, как далеко от нас находится дичь?

– Только направление, а не расстояние. Он на востоке. Я ворожу каждую ночь. Если представить какую-то территорию и находящихся там людей в виде математического множества, то ворожба позволяет определить, входит он в это множество или нет. Вычислить его точное местонахождение невозможно.

Ксават сердито кивнул. Математику ему пришлось с горем пополам одолевать по книжкам (поскольку заодно с новым лицом и именем ему достался диплом Раллабского университета, будь он трижды неладен), так что Клетчаб Луджереф давно уже был образованным человеком, однако по-прежнему не любил, когда кто-нибудь тыкал ему в нос своей ученостью. Не любил, и все тут.

– Если мы кого-то заподозрим, ваша ворожба поможет определить, он – не он?

– Нет, – мрачно вздохнул Донат.

Вот тебе и множества, одна срань собачья!

– А есть какой-нибудь способ?

– Я слышал о специальных очках, сквозь которые можно увидеть истинный облик любого существа. Человек будет выглядеть как человек, а оборотень… видимо, сразу станет ясно, кто он такой. Говорят, там особые разноцветные стекла. У меня таких очков нет, это большая редкость. Оборотни заинтересованы в их уничтожении.

Возможно, когда-то в далеком прошлом такие очки прошли через руки Клетчаба, и он их продал как бесполезную безделушку?..

– Стало быть, тварь может находиться совсем рядом, в соседнем доме? – У Ксавата от такого предположения мурашки по спине поползли.

Донат сперва кивнул, но потом в раздумье произнес:

– Вряд ли. Мне сдается, он пока на изрядном расстоянии. Но вы на всякий случай держите под рукой нож.

– У меня десятизарядный автоматический пистолет.

– Засуньте подальше в чемодан. Известно, что пули его не берут. Я полагаю, он изготовил себе хороший оберег от пуль. И вряд ли это амулет, который можно украсть или отобрать. Скорее всего, оберег спрятан внутри его человеческого тела, какая-нибудь косточка или хрящ… При его знаниях и опыте это немудрено.

Речь Доната становилась все более тягучей, паузы между фразами – все более длительными, и Ревернуха это все больше раздражало. За окном бестолково копошились куры.

– Остается холодное оружие и искусство рукопашного боя, – завершил свою мысль охотник. – Следует помнить, что он сильнее и быстрее обычного человека. Лучше, чтобы рядом с вами постоянно кто-нибудь находился. Где ваши помощники?

– Я их отдельно в Рахлап отправил, – с горечью (дельце-то не выгорело) объяснил Ксават. – В ознакомительных и воспитательных целях, они иммигранты. Пусть, думаю, парень с девкой на трамвае покатаются, на мир посмотрят…

– Держите их около себя. Они хорошо владеют оружием?

– Да вообще никак. Толку от них – одна срань.

Келхар опять презрительно скривился, словно хотел показать, что Ксават цан Ревернух по сравнению с ним – плюнуть и подошвой растереть. Жаль, государственным служащим дуэли запрещены.

– А вы ученика своего давно взяли? – подчеркнуто игнорируя молодого наглеца-аристократа, осведомился Ксават.

– Месяца еще нет, но я доволен, – с одобрением отозвался Пеларчи. – Келхар – мастер рукопашного боя. Учитывая нашу задачу, это особенно важно…

Серый дворик с курами и проржавевшим корытцем, ветхий оконный переплет, вечернее небо – все это словно крутанулось перед глазами заледеневшего Ксавата. Месяца еще нет, мастер рукопашного боя… А что, если… По нему не скажешь, но ведь и по Банхету никто не сказал бы…

«Срань…» – не смея оглянуться на охотников, потрясенно подумал Ксават.

Ник закрыл брошюру, перечитанную от начала до конца, как велела Миури. Да он и так помнил правила, просто сегодня утром забыл об осторожности.

Интересно, как выглядит подводное жилище «бледного коралла»? Наверное, ничего особенного: мутная вода, улитки, на рыхлом илистом дне белеют обглоданные кости. Никакого сравнения с тем, что Ник видел два года назад в Сорегдийских горах.

…Когда он очнулся и приподнял голову, первая мысль была: «Я заснул на лестнице?..»

Он лежал на мягком, атласном, стеганом, и это ложе находилось на площадке, соединенной тонкими металлическими балками и дугами с другими площадками, расположенными на разной высоте. Вся эта ажурная конструкция помещалась в зале… нет, скорее, в пещере величиной со стадион.

Сквозь одни отверстия в каменном куполе внутрь свободно падал солнечный свет, другие были застеклены цветными витражами, и ту площадку, где пришел в себя Ник, расцвечивали нежные радужные пятна.

Все это выглядело до того странным, не похожим на любые другие помещения, которые он видел, что до него не сразу дошло: здесь есть еще что-то… или, точнее, кто-то.

Существо размерами под стать этому громадному залу стлалось вдоль стен, перехлестывалось через балки, окружало Ника со всех сторон. Почему-то он сразу понял, что это одно существо, а не колония. И почему-то нисколько не испугался и отвращения не почувствовал, хотя это была бы уместная реакция.

Казалось, оно состоит сплошь из конечностей, черных, гибких, поблескивающих, местами пестрых и мохнатых, но глаз у него тоже хватало. По крайней мере, Ник чувствовал его взгляд.

– Доброе утро.

Этот голос он уже слышал, когда разговаривал с горным призраком. Значит, сейчас он видит Короля Сорегдийских гор в его истинном облике?.. Мысли текли медленно, словно им приходилось преодолевать сопротивление какой-то вязкой среды. И никаких эмоций, все они куда-то подевались.

Одна из конечностей существа протянулась к Нику, обвилась вокруг запястья, словно хотела пощупать пульс.

– Похоже, ты в порядке. Не страшно?

– Нет.

Подумав, он добавил:

– Хотя должно быть страшно, я понимаю.

– Я впрыснул тебе снадобье, блокирующее страх, иначе ты не смог бы выдержать то, что сейчас видишь. Тебя ничего не беспокоит?

– Если я к вечеру не вернусь в Нойоссу, меня потеряют, – припомнил Ник, совершенно, впрочем, не волнуясь по этому поводу.

– Вечер уже был. Ты проспал почти сутки. Я не принимаю гостей, но для тебя сделал исключение.

Другая конечность поставила на площадку серебряную с чеканным орнаментом чашу, в воде заиграли блики солнца.

– Умывайся, потом позавтракаешь. У меня было недурное пиршество, а ты со вчерашнего дня ничего не ел.

Даже с позавчерашнего. Перед тем как отправиться к Пятнистому отрогу, Ник не завтракал.

Что-то его все-таки тревожило, но он не мог уловить, что именно.

Он умылся прохладной водой, вытер лицо полотенцем, упавшим рядом с чашей на гладко отшлифованные доски площадки.

Вспомнил.

– Что стало с девушкой? Вчера, когда вы меня схватили, я видел девушку, она шла прямо им навстречу.

– Там не было никакой девушки.

– Была, я же видел! У нее длинные желтые волосы…

В ответ раздался негромкий смех.

– Это был еще один горный призрак, созданная мной иллюзия.

– А я подумал, она настоящая.

– Не ты один так подумал, – снова послышался смех. – Почему бы не поиграть, если подвернулся случай? У меня здесь маловато развлечений. Что-нибудь еще?

– Извините, а туалет где-нибудь есть?

– Внизу.

Ник опять совершенно не испугался, когда жутковатые конечности подхватили его и поставили на пол. Камни, лишайники, островки жесткой травы в пятнах солнечного света – в пещере так и должно быть. Он запрокинул голову: пространство в несколько этажей заполнено металлической паутиной, как будто стоишь под каркасом недостроенного здания. Еще выше – оконца голубого неба и разноцветные витражи. Неожиданно для самого себя Ник улыбнулся: все это походило на интересный сон.

– А, так ты все-таки умеешь улыбаться? – заметило существо. – Что ж, отрадно узнать об этом. Сюда.

Туалет оказался самый настоящий: дощатая кабинка в соседней пещере, новенькая и чистенькая.

Потом Ник вернулся в помещение с гигантским металлическим каркасом, и его подняли на одну из верхних площадок под выпуклым витражным куполом. Там стоял накрытый столик и стул. Еда была вкусная, словно деликатесы из ресторана… Хотя он никогда не бывал в ресторанах.

– Спасибо. Это что-нибудь наколдованное или настоящий повар приготовил?

– Я и сам умею готовить. Как видишь, не хуже любого повара.

Голос звучал так, словно собеседник стоит в нескольких шагах от Ника. Это сбивало с толку.

– А вы сами не появитесь? – спросил он, когда существо, в мгновение ока убрав пустую посуду, поставило перед ним шоколадного цвета керамическую кружку с горячим кофе.

Похоже, впрыснутое снадобье заблокировало не только страх, но еще и его обычную застенчивость. Он чувствовал себя непринужденно и не смущался.

– Я перед тобой, – Король Сорегдийских гор рассмеялся. – Чего тебе не хватает?

– Я имею в виду, как человек?

– К сожалению, сейчас я не могу обернуться человеком. Очень хотелось бы, но это не в моих силах.

– Но вы можете так, как вчера, стать горным призраком.

– Не стать горным призраком, а создать горный призрак, – поправило существо. – Могу, но не буду. Я не хочу, чтобы тебе здесь слишком понравилось. Ты находишься в логове чудовища, не забывай об этом. И тебе здесь, вообще-то, не место.

– Но почему вы считаете, что не можете общаться с людьми как другая форма жизни? – вспомнив кое-что из прочитанной фантастики, поинтересовался Ник.

– Потому что я не просто другая форма жизни, я намного хуже. Ты не вопишь от ужаса только благодаря блокирующему снадобью в твоей крови. Придется регулярно делать тебе инъекции. Проведешь тут полмесяца, потом вернешься в Нойоссу. Больше нельзя, иначе начнутся необратимые изменения.

– Если я вернусь, они все равно мне житья не дадут, – сосредоточенно глядя на темную с кремовой пеной по краям жидкость, возразил Ник.

– Можешь забыть о них. Двое уже исчезли, куски их плоти перевариваются в моих желудках, а сами они разорваны на частицы энергии, которые тоже служат мне пищей. Остальные дожидаются своей очереди. Если вникнуть, это еще ужасней, чем участь тех, кого я съел сразу, – в голосе пожирателя душ не было ни намека на сострадание, он всего лишь констатировал факт.

Ник застыл над кружкой с кофе. Он им не сочувствовал, потому что и сам от них натерпелся, и слышал, как они вспоминали свою житуху до Нойоссы (кого-нибудь грабануть, запинать потехи ради, взять бухла, телок потрахать, главное – чтобы в ментовку не забрали), но все-таки его охватило тягостное чувство.

– Я ведь, кажется, предупреждал о том, что я чудовище? – мягко напомнил Король Сорегдийских гор. – Пей кофе. Поскольку я чудовище с недурными связями, я использую свое влияние для того, чтобы в Нойоссу прислали из столицы инспекцию. Пусть разберутся, кого они опять сюда понатащили… Возможно, там и для меня что-нибудь найдется.

Ник сделал глоток и спросил:

– Может, вы все-таки меня убьете? Я хотел бы исчезнуть.

– Жизнь – не самая плохая на свете вещь. Ты молод, здоров, еще и красив, наверняка девочкам нравишься. Поверь, нашлось бы немало желающих поменяться с тобой местами. Сколько тебе лет – семнадцать? И ты хочешь заранее отказаться от всего, что ждет тебя впереди?

– Вдруг там опять будет что-нибудь такое, как то, что со мной уже было? – Он стиснул пальцами теплые глазированные бока кружки. – Не хочу больше.

– Да что же у вас за страна такая?! Говорят, у вас загадочная страна… Жаль, мне не светит там побывать. Много загадок и много еды – мне бы понравилось.

Ник хотел сказать, что с продовольствием в бывшем СССР сейчас не очень-то, кризис, но осекся: его собеседник имеет в виду не ту еду, которую можно купить в продуктовом магазине.

– Знаете, в нашем мире, еще когда все было нормально, я читал в журнале о таком японском искусстве: на черную доску насыпают белый песок, и получается картина, а потом песок стряхивают, и все исчезает. Искусство на один раз. Я не помню, как оно называется. С нами произошло то же самое. Если моя жизнь – как песок на черной доске, и эту песчаную картину в любой момент могут просто смахнуть, то мне этого не надо. Здесь нам говорили, что со смертью ничего не кончается, что человек рождается снова, как у буддистов, только забывает свои прежние жизни. Я так не хочу. Это нечестно, и я имею право отказаться в этом участвовать. Говорят, что вы можете это прекратить, вот я и пришел к вам.

Замолчав, Ник уставился в темноватое пространство пещеры, пронизанное стальными балками и льющимися сверху потоками солнечного света, первозданно яркого или приглушенного, окрашенного в разные цвета стеклами витражей.

Конечность существа осторожно прикоснулась к его лицу, к шее, скользнула от плеча к кисти руки, словно изучая на ощупь, перед тем как растерзать.

– Поживи еще. Вдруг тебе все-таки понравится?

– Нет. Не понравится. Вы просто не знаете, что такое кого-то потерять.

– Как раз это я очень хорошо знаю. Я живу на свете больше десяти тысяч лет. Неужели ты думаешь, что за все это время я ни к кому не был привязан?

– Извините, – пробормотал Ник, осознав, что ляпнул глупость и, возможно, задел собеседника. – Я думал… Вы же не человек…

– Раз в три года у меня тоже бывают каникулы. Тогда я становлюсь человеком и отправляюсь во внешний мир.

Да, в лекции об этом было. Ник виновато кивнул.

– Я хочу тебе кое-что показать, – продолжил Король Сорегдийских гор. – Такого больше нигде не увидишь… Идем.

Конечности ловко и бережно подхватили Ника, и существо вместе с ним в мгновение ока перебралось… перетекло?.. телепортировалось?.. – он так и не понял, каким образом они переместились в другое помещение, такое же просторное, но ничем не загроможденное.

Здесь было светлее, все проемы в потолке застеклены, а на стенах, облицованных белым полированным камнем, сверху донизу висели картины и стояли в нишах скульптуры.

– Моя коллекция, – прояснил Король Сорегдийских гор. – Я собирал ее в течение многих веков. У меня здесь также большая библиотека, в том числе много книг из вашего мира.

– Вы бывали в нашем мире? – спросил Ник вполголоса, боясь потревожить музейную тишину этого зала.

– Нет. Открыть проход между мирами могут только Пятеро, зато к моим услугам достаточно людей, которые охотно выполнят любой мой заказ.

Он мало что запомнил в деталях – из-за снадобья, под действием которого находился. Существо сплело свои конечности в подобие кресла и держало его в воздухе, не причиняя неудобств, так что он мог спокойно рассматривать экспонаты, помещенные на разной высоте от пола.

«Как робот в кино».

– Ну, спасибо! – хмыкнул Король Сорегдийских гор.

«Так он еще и телепат?»

Одно из двух – либо насчет робота Ник подумал вслух, либо пожиратель душ читал его мысли, хотя ни разу не обмолвился о том, что он это умеет.

Ник испытывал интерес и восхищение. Мысль о смерти не то чтобы совсем пропала, но уползла в дальние закоулки сознания, свернулась там и не давала о себе знать.

– …Здесь есть и подлинники, и копии шедевров, выполненные для меня лучшими мастерами, но большинство картин написано специально по моим заказам, – рассказывал хозяин коллекции. – Разумеется, заказываю я не лично, а через посредников. Охотники – шальной народ, и почти каждый мечтает повесить мой череп у себя над камином. Ты знаешь, в чем главное отличие подлинников от копий? В них есть нечто, недоступное обычному человеческому восприятию. Энергия, которая мерцает и пульсирует в материальных предметах – в произведениях искусства она особенная, и мои органы чувств позволяют ее увидеть. Например, вот это, смотри, – он указал на белый сосуд наподобие греческой амфоры, разрисованный, словно черной тушью, цветами на длинных изогнутых стеблях. – Красиво? Если посмотреть моим зрением, эта красота пронизывает и завораживает. И оно живое, не менее живое, чем настоящие растения. А теперь посмотри на этот фарфоровый овал с морским пейзажем!

Серо-зеленые штормовые волны, у корабля сломана мачта, русалка со злым лицом.

– Странный рисунок для блюда.

– Это не блюдо, а настенное украшение, подвешивается на цепочках. Художник сумел поместить в этот кусок фарфора сгусток энергии, который содержит в себе и вкус соленой морской воды, и отчаяние еще живых моряков, и злобную радость русалки. Я видел неплохую по качеству, добросовестно выполненную копию – в ней присутствовала лишь бледная тень этой энергии. Вот почему я предпочитаю подлинники. А это… Как сказали бы в вашем мире, это не для детей до шестнадцати. Хоть тебе уже и семнадцать, а краснеешь, как двенадцатилетний. Никогда раньше такого не видел?

– Нет… – промямлил Ник.

Некоторые изображения вгоняли его в краску, но подробностей он опять же не запомнил, только общее впечатление.

Они много разговаривали. Ник рассказывал о Средней Азии, о Москве, об Оренбурге (когда ему было восемь лет, семья Берсеневых оттуда переехала ради двухкомнатной квартиры на новом месте), а Король Сорегдийских гор – об иллихейской истории и о современной Империи. Из-за снадобья, которое Ник ежедневно получал, все, что он узнал, словно куда-то провалилось, но не то чтобы совсем с концом: во время поездок с Миури по иллихейским дорогам он иногда обнаруживал, что о тех или иных вещах у него имеется смутное, но верное представление, как будто уже о них слышал.

– Скоро отправишься в Нойоссу, – сообщил однажды пожиратель душ. – С сегодняшнего дня я начинаю убавлять дозу.

– А мне нельзя еще на немного остаться?

Нику здесь нравилось. Интересные разговоры. Чувство защищенности. Потрясающее собрание произведений искусства, которые можно рассматривать до бесконечности. Горные пейзажи, как на снимках в журнале «Вокруг света». Вкусная еда. И к тому же у существа, с которым он с утра до вечера общался, было столько привлекательных качеств: блестящий интеллект, доброта, обаяние, остроумие… Ник согласился бы остаться здесь навсегда.

– Нельзя. Еще немного – и мое снадобье начнет действовать на тебя как отрава. Надо прекратить это сейчас, пока не поздно.

– Хотя бы на несколько дней?.. – попросил Ник.

– Ты даже не представляешь, как мне этого хочется, но это будет равносильно смертному приговору. Тебя прикончит или наркотик, или мое присутствие.

– А потом мне можно будет прийти еще?

– Нет. Человеку здесь не место, я и так сделал для тебя неслыханное исключение. Считай, нарушил запрет.

– Чей запрет? – угрюмо спросил Ник.

– Мой собственный. Я сам устанавливаю для себя запреты.

– Тогда вы можете отменить их.

– Могу, почему бы и нет? Надолго тебя не хватит, но я потом возьму сюда другого приглянувшегося человека, а потом еще и еще… Они будут быстро умирать, зато мне не придется страдать от одиночества. Ты не знаешь, насколько это сильное искушение… Поэтому, если перейдешь рубеж еще раз – получишь хорошую трепку, и после этого я все равно тебя вышвырну.

– Понятно, – пробормотал Ник.

– Ты можешь прийти, если тебе будет угрожать смертельная опасность и понадобится защита, – существо дотронулось до его плеча. – Не обижайся. Пожалуй, я еще кое-что покажу… Вряд ли оно тебе понравится, но ты должен это увидеть.

Испещренная солнечными пятнами полутемная каменная полость, по блестящей скале сбегает сверху вода. Ничего особенного, здесь таких пещер много… В полумраке послышалось не то мычание, не то стон. Ника мягко развернули в ту сторону, и он увидел прикованного к скальной стене человека, бледного, измученного, с безумными глазами и по-рыбьи разинутым ртом. Он дрожал, и цепи, не позволявшие ему пошевелить ни рукой, ни ногой, тоже мелко подрагивали. По мокрым щекам текли кровавые слезы.

– Отпустите меня… – прохрипел прикованный.

Комар. Один из той банды.

– Видишь, здесь моя трапезная, – услышал Ник голос пожирателя душ. – А это – пища. Он пока жив и даже находится в сознании, но скоро от него ничего не останется.

– Пустите…

– Зачем вы так? – тихо спросил Ник.

Растворенное в крови снадобье не позволяло ему испугаться или ужаснуться, но рассудком он понимал, что видит эпизод, который должен вызывать именно такую реакцию.

– Затем, что я таким способом питаюсь.

Конечности пожирателя душ привычным движением подхватили Ника – и он мгновенно очутился снаружи, на поросшем травой склоне.

– Я показал тебе это не для того, чтобы ты его пожалел. Представь себе связанного человека с раскаленным утюгом на голом животе… Пострадавший был виноват только в том, что не хотел отдавать деньги, которые справедливо считал своими, а Комар хотел любой ценой эти деньги получить. Что ж, вот он теперь и платит пресловутую любую цену… Эта картинка – еще не самое худшее из того, что я обнаружил в помойке его памяти. Если жертвы проклинали его, можно считать, что их проклятия попали в цель. Не бери в голову. Одно чудовище поедает другое, что может быть естественней? А ты – человек, твое место среди людей. Я продемонстрировал тебе это, чтобы ты не забывал, с кем имеешь дело, и не считал меня добрым.

На следующее утро Ник проснулся не на атласной перине под цветным витражом, а в палатке – или, скорее, в шатре – в спальном мешке. Рядом на складном столике ожидал его пробуждения завтрак.

Место было красивое, небольшая зеленая долина, со всех сторон окруженная скалами. Среди высокой травы попадались цветы на бледных опушенных стеблях, с чашечками, словно выточенными из хрусталя. Неподалеку находилось янтарно-желтое минеральное озеро. Вдали виднелись вершины, покрытые снегом и ледниками.

Короля Сорегдийских гор он больше не видел, только слышал знакомый голос. Палатка стояла возле скал – вероятно, там существо и пряталось, когда приходило его навестить. Из расселин доносились шорохи, порой в темноте что-то мелькало. Струящаяся черная жуть неопределенных размеров и очертаний, местами пестрая, напоминающая кошмарные живые заросли… Ник испытывал усиливающийся страх и, что еще хуже, чувство физического неприятия, отвращения. Он изо всех сил старался подавить это чувство, ему было отчаянно стыдно – ведь Король Сорегдийских гор так хорошо к нему относится, заботится о нем, и совсем недавно они общались как ни в чем не бывало… Но ничего не получалось.

– Так и должно быть. Действие снадобья ослабевает, и, сколько бы ты ни упражнялся в самовнушении, твои инстинкты бунтуют против соседства со мной, – Нику показалось, что он уловил вздох сожаления. – Если бы этого не наблюдалось, я бы решил, что с тобой что-то не в порядке.

Вода в янтарном озере оказалась чудесно теплой. Еще три-четыре дня он бездельничал, купался и загорал, не вспоминая больше о самоубийстве.

С пожирателем душ они разговаривали все реже и реже. Когда тот незримо находился рядом, Нику становилось не по себе, его снедала изматывающая тревога.

– Это нормальная реакция живого существа на мое присутствие, – констатировал Король Сорегдийских гор. – Тебе пора вернуться в Нойоссу.

– Но я ведь не хочу, чтобы у меня была на вас такая реакция! – Если раньше Нику просто хотелось остаться там, где хорошо, то теперь в нем проснулся протест, желание изменить несправедливый, как ему казалось, порядок вещей. – Биологически разные существа, если они обладают разумом, могут общаться, несмотря на различия. Этот психоз у меня пройдет.

– Да не в биологии тут дело, различия между нами на порядок серьезней. Советую получше усваивать то, чему вас учат на занятиях. Завтра утром перейдешь рубеж, сядешь на поезд и поедешь в Нойоссу. Твоего куратора предупредили, что ты в гостях, так что вопросов не будет.

– Они знают, что я здесь?

– Нет, они знают, что тебя пригласили в гости и что скоро ты вернешься. Куратору сказал об этом его начальник, узнавший от своего начальника, и так далее… Все улажено. И никому не рассказывай, где был и что видел. Это не запрет, а совет, тебе самому так будет проще. Если кто-нибудь спросит про браслет – ты купил его на улице с лотка, и у него застежка заедает, поэтому снять его трудно.

– Какой браслет?.. – переспросил сбитый с толку Ник.

– Вот этот.

Краем глаза он заметил движение на периферии – мелькнуло что-то темное, быстрое. Прикосновение прохладного металла к коже. Тихий щелчок. Посмотрев, Ник обнаружил у себя на левом запястье неширокий браслет, состоящий из прямоугольных звеньев с выгравированным узором, вроде как бронзовый.

Многие иллихейцы носят украшения, и большинство иммигрантов тоже следует здешней моде, так что вряд ли кто-нибудь удивится, увидев у него эту вещицу.

– Зачем он? Я раньше такое не носил…

– Пусть будет, – ответил Король Сорегдийских гор.

Ночью палатка вместе с Ником из затерянной в горах долины переселилась на склон Пятнистого отрога, в полукилометре от рубежа. Позавтракав, Ник отправился на станцию. Пожиратель душ не стал с ним прощаться, из-за этого он чувствовал горьковатый привкус обиды.

В кармане нашлись деньги на билет. Вообще-то, значительно больше, чем на билет, но от этого обида только усилилась, стала нестерпимо острой.

Сидя в дребезжащем вагоне, глядя на проплывающие за окном яркие пейзажи, Ник то размышлял о том, до чего одиноко это существо, то вспоминал, ощущая слабую тошноту, как оно выглядело, и как выглядел прикованный к скале Комар, то глотал слезы (выставили, сунув в карман пачку денег, даже не сказав «до свидания»). О чем он на обратном пути совсем не думал, так это о смерти.

– А, вернулся? – только и сказал куратор. – Ты занятия пропустил, посмотри материал по книжкам.

Через месяц в Нойоссу нагрянула инспекция. Среди иммигрантов ходили слухи, что столичная комиссия привезла какой-то особенный детектор лжи, называется Зерцало Истины, и обмануть эту крутую штуку невозможно. Всех по очереди вызывают и задают всякие вопросы, а некоторых после этого уводят в наручниках.

Когда дошла очередь до Ника, его колотило от напряжения – как, впрочем, и всех остальных. Мало ли какие там будут вопросы.

Вызывали по одному. Посередине комнаты стоял треножник с небольшим овальным зеркалом в золотой раме, напротив – один-единственный стул. Народу присутствовало довольно много: кураторы, столичные инспектора, полицейские офицеры в мундирах. А может, Нику только показалось, что их много, но общество было разношерстное.

Ему велели сесть на стул напротив зеркала. По обе стороны от него встали два здоровенных амбала – чуть что, сразу скрутят.

– Как тебя зовут?

– Ник Берсин, прежнее имя – Николай Берсенев.

– Ты убивал людей?

– Нет.

– Кого-нибудь ограбил?

– Нет.

– Занимался шантажом и вымогательством?

– Нет.

«Сейчас спросят, где я был, пока отсутствовал, и кто мне дал браслет…»

Он хотел на всякий случай оставить подарок в тумбочке, но не справился с застежкой. Снять его оказалось не «трудно», как говорил Король Сорегдийских гор, а попросту невозможно. Ник подозревал, что теперь до конца жизни от этого украшения не избавится.

– Ты подвергал людей пыткам?

– Нет.

– Воровал?

– Нет.

Зеркало полыхнуло голубовато-белым сиянием, словно сварочный аппарат. Ник рефлекторно зажмурился от вспышки.

– Говори правду! Что ты украл?

– Две картофелины. В Москве. Женщина рассыпала на улице картошку, я схватил две штуки и убежал. – Он ни на кого не смотрел, сгорая от унижения и стараясь не лязгать зубами.

– Что еще?

– Еще, когда мы жили лагерем в Подмосковье, таскали картошку с совхозного поля. Очень хотелось есть.

– Что ты украл кроме этой трижды несчастной картошки? – начиная выказывать признаки нетерпения, спросил дознаватель.

– Больше ничего.

На этот раз вспышки не последовало.

– Ты кого-нибудь изнасиловал?

– Нет!

– Животных мучил?

– Нет.

– Вот и молодец, – задав еще десятка полтора вопросов (Ник каждый раз отвечал «нет»), заключил инспектор. – Ладно, гуляй.

Ник находился в ступоре. Один из амбалов подхватил его под руку, поднял со стула и выпроводил в коридор – проворно и деловито, но без грубости.

– Следующий!

На другой день Ник спросил у куратора:

– Что мне будет за кражу?

– За какую кражу? – тот уставился с недоумением. – Что ты еще натворил?

– Я имею в виду, в чем я сознался перед детектором, – запинаясь, пояснил Ник. – Насчет картошки.

– Милостивые Пятеро, ерунда какая! – куратор небрежно махнул толстой рукой. – Иллихейский суд, учитывая обстоятельства, признал бы тебя виновным, но не подлежащим наказанию. А, вы же этого еще не проходили… У нас неимущие не воруют от голода, а бесплатно питаются в императорских благотворительных столовых. И не надо этих варварских словечек – «детектор»! Не засоряй язык. Зерцало Истины – это Зерцало Истины, ибо оно зрит истину.

Кое-кто из иммигрантов после дознания исчез, их забрали и увезли неизвестно куда, но все это были такие личности, без которых оставшиеся вздохнули свободней.

Ник запоздало вспомнил о том, что пожиратель душ обещал воспользоваться своими связями, чтобы в Нойоссу прислали инспекцию.

О своем знакомстве с Королем Сорегдийских гор он рассказал только Миури. Так получилось. Она сразу догадалась о том, что браслет у него не простой.

– Где ты взял эту вещь?

– Мне ее дали.

– Девушка?

– Нет.

Миури – тогда он еще не называл ее так, она была для него сестрой Миури – положила руку на его запястье, поверх браслета. Ник замер и не шевелился. Прикосновение теплой женской ладони сделало его как будто слегка пьяным.

– Это оберег редкой силы, причем персонально настроенный. Но не только оберег, еще и маяк – тот, кто его изготовил, сможет тебя найти, когда пожелает, где бы ты ни был. Сними, пожалуйста, чтобы я смогла изучить его получше. Посмотрю и верну.

– Он не снимается.

– Совсем хорошо… От кого ты получил такой подарок?

Широко расставленные желтовато-серые глаза «бродячей кошки» смотрели, не мигая, с заинтересованным и непроницаемым выражением. В них и правда было что-то кошачье.

– От одного знакомого, – уклончиво ответил Ник, он не хотел ей врать. – А что значит – персонально настроенный?

– Браслет защищает только тебя, ни для кого другого от него проку не будет. Мера предосторожности, чтобы никто не захотел его отнять или украсть. Обереги, особенно такие мощные, очень ценятся, а для персональной настройки требуется большое мастерство. В этом куске металла буквально пульсирует живая энергия. Кто тебе все-таки его дал?

В конце концов Ник сказал ей.

– С Королем Сорегдийских гор лучше не связываться, – монахиня озабоченно нахмурилась. – И от его подарка стоит избавиться, иначе он тебя найдет, когда станет человеком.

– Я не против. Он же ничего плохого мне не сделал. И вообще, у него принципы. Он не каждого станет есть.

– Ник, от него надо держаться подальше. Ты здесь недавно и многого еще не знаешь. Действительно, как пожиратель душ он благороден и принципиален, и для всей Иллихеи великое счастье, что Сорегдийский хребет принадлежит ему, а не кому-то другому. Зато когда он оборачивается человеком… Представь себе субъекта, для которого человеческая жизнь – прежде всего развлечение. Он ведь смотрит на вещи не так, как мы. Например, вполне может убить, в драке или под горячую руку. С точки зрения пожирателя душ, если он просто убивает, а душу не трогает, это не особенно большой вред. Ну, и все остальное… Когда он лет десять назад устроил гулянку в Майлинане, это курорт на берегу Рассветного моря, люди строгих правил оттуда разбежались, не вытерпев такого соседства. Зато майлинанские куртизанки остались довольны – говорят, он ни одну не обделил своим вниманием и щедрым гонораром. Рассказывают еще, что в этом участвовали придворные дамы, специально примчавшиеся в Майлинан с соседних курортов, – она усмехнулась и покачала головой. – И что он также споил охотников, которые приехали туда, чтобы его убить. Но это еще ничего, были и по-настоящему шокирующие истории. Главное, что его отношение к жизни отличается от человеческого. Многое из того, что для нас серьезно, для него всего лишь забава, понимаешь?

Ник кивнул.

– Поэтом тебе не надо с ним встречаться. Ты в курсе, из какого материала изготовлено это украшение?

– Бронза, по-моему.

– Не только. Еще и преобразованная жизненная энергия тех, кого съел пожиратель душ. Энергия не появляется ниоткуда – слышал об этом?

Ник снова кивнул и уставился на свое окольцованное запястье, ощущая и неловкость, и легкую дурноту.

– Я же не знал… Тогда я лучше не буду его носить.

– Дай-ка, попробую снять.

Миури не удалось это сделать, и тогда они пошли в храм Лунноглазой. В полутемном зале монахиня велела Нику опуститься на колени перед алтарем с нефритовым изваянием сидящей кошки, закатать рукав и вытянуть вперед левую руку, а сама, тоже преклонив колени, начала протяжно и жалобно мяукать.

«Как будто просит, чтобы ее впустили домой с лестничной площадки или угостили килькой», – подумал Ник.

Его разбирал смех, хотя Миури строго-настрого предупредила, чтобы во время ее молитвы он не вздумал веселиться.

Потом смеяться расхотелось. Атмосфера храма, таинственная, но не пугающая (словно погруженная в волшебный полумрак комната с новогодней елкой в серебряном «дожде»), подчинила себе его настроение.

И тогда Ник почувствовал легкое прикосновение – как будто обнаженную руку задела боком пушистая кошка, хотя никакой кошки он не увидел. В тот же миг на каменных плитках звякнул упавший с запястья браслет, сам собой раскрывшийся.

Миури издала еще один вопль, ликующе-благодарный, и после этого умолкла.

– Чтобы Лунноглазая услышала, надо молиться на языке ее народа, – объяснила она, когда вышли из храма.

Браслет закопали в придорожной роще неподалеку от города Маронгу, чтобы случайно не попал ни в чьи руки. Ник то испытывал легкие угрызения совести из-за того, что так обошелся с подарком Короля Сорегдийских гор, то радовался, что избежал, как утверждала Миури, ненужных проблем, но, вообще-то, вспоминал о нем все реже.

Второе письмо доставил взмыленный мотоциклист, догнавший их в Рахлапе благодаря задержке около озера Нельшби.

«Эта снова я!

Надеюсь заянька здоровый. Поцылуйте ево от меня в носик (шутка). Хачу сказать что есле с заенькой маим чево случица нехарошева, я вас за ето убью. Найду крутых парней котораи вас убьют. Биригите заиньку, а то будут вам ниприятности.

Мы скора паедим в Макишту. И если вы заеньку сберижоте и превезете, я вам денег заплочу.

В. цан Э.»

– Она со своими угрозами добьется, что я наложу на нее проклятье, – совсем по-кошачьи фыркнула Миури, прочитав послание. – Какое-нибудь мелкое и неопасное, но досадное – вроде прыща на носу перед балом в честь вступления Эглеварта в новую должность.

На Раргийском вокзале было шумно, хотя народа в зале ожидания находилось не слишком много. В большом деревянном помещении голоса резонировали, словно в полости гигантского музыкального инструмента. На толстых, как бревна, темных балках под потолком пищали и возились трапаны, перепархивали с места на место, трепеща кожистыми крылышками. С полукруглого балкончика выкрикивал в рупор объявления вокзальный глашатай – седой, благообразный, красноносый, похожий на Деда Мороза. С дебаркадера доносились звуки поездов.

Ник и Миури устроились под одним из полотняных зонтиков, в изобилии расставленных по всему залу для защиты от помета летающих ящериц. Гонять отсюда трапанов нельзя, ведь они приносят путешественникам удачу.

– …В дороге будь осторожен, ни во что не ввязывайся, на провокации не поддавайся. Сохраняй чистоту помыслов и не пей сырую воду. Не забывай мыть руки перед едой. Если какие-нибудь проблемы, обращайся в имперскую полицию или, еще лучше, к «бродячим котам», но у тебя не должно возникнуть никаких проблем. Доедешь Параллельным экспрессом до Макишту, оттуда пригородным поездом до Лаша и остановишься в гостинице при Лашском монастыре. Жди меня там. На территорию монастыря не ходи – с Мардарием нельзя, Лунноглазой Госпоже это не понравится. Снаружи, за оградой, есть гостиница, туда тебя пустят. Во дворец к Регине пойдем вместе.

– Хорошо, – выслушав наставления, сказал Ник.

– Если пойдешь гулять, перед этим внимательно изучи карту опасных мест. Чтобы не нарвался опять, как на озере Нельшби.

– В крайнем случае закричу по-кошачьи.

– Закричишь – и толку? – усмехнулась Миури. – Я ведь не просто орала благим матом, а прокричала заклинание, отгоняющее нечисть, на языке народа Лунноглазой. Так что смотри по сторонам и не лезь куда не следует.

– Хорошо, – повторил Ник.

– И не вздумай покупать пистолет. Конфискуют и оштрафуют. Разрешение на огнестрельное оружие переселенец из вашего мира может получить только через пять лет после полугражданства. Если хочешь, обзаведись охотничьим ножом, это можно. Ты хорошо владеешь ножом?

– Ну… – он чуть смущенно улыбнулся. – Нарезать колбасу или очинить карандаш – запросто.

– А драться на ножах?

– Нет. У нас ведь оружие под запретом. На ножах дерутся бандиты или десантники в армии.

– Я должна была подумать об этом раньше, – Миури посмотрела на него почти виновато. – Все повода не было… У нас этому учат в школах на уроках самообороны. Когда вокруг столько тварей, иначе нельзя. Ладно, в поезде с тобой ничего не случится.

– А ты умеешь? – спросил Ник с любопытством.

– Как большинство, на школьном уровне. Но я, как ты видел около озера Нельшби, владею другими способами самозащиты.

Он-то думал, что Миури должна драться, как каратистки в китайских фильмах.

– В озере была нечисть. А если нападут люди и их будет много?

– Тогда я трижды призову Лунноглазую и отдам свое бренное тело под ее покровительство. Кстати, с людьми тоже будь осторожен. Ни с кем не ссорься и держись в стороне от тех, кто внушает опасения. Если столкнешься, как в Мекете, с людьми шальной удачи, в драку не ввязывайся, постарайся сбежать.

– Если что, я на них заиньку Мардария натравлю. Против лома нет приема.

– И не вздумай! Во-первых, он порвет в клочья все, что движется, а не только тех, кого надо. Во-вторых, как ты его потом посадишь обратно?

– Да я пошутил…

– Не забывай, заиньку тебе дали не для самообороны, а чтобы ты отвез его в Макишту. Ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах ты не должен выпускать его из кулона. И не теряй головы, даже если столкнешься с чем-нибудь страшным.

– Я уже много с чем сталкивался и ни разу не шалел от страха настолько, чтобы совсем потерять голову. Доставлю Мардария из пункта А в пункт Б, никаких проблем не будет.

На полукруглом белом балкончике с резными балясинами появился глашатай; спугнув с перил трапана, поднял рупор и объявил о начале посадки на Параллельный экспресс.

Глава 5

После озера Нельшби все пошло кувырком. Не заладилось, как говорили в Хасетане.

Вилен с Элизой приехали в Рахлап довольные и без гроша. Все растранжирили, сукины дети! Или, еще хуже, заначили, чтобы потом растранжирить. А когда Ксават стал ругать их за то, что обманули доверие, Элиза огрызнулась: это, мол, все равно деньги из нашей зарплаты, так о чем разговор?

Он, будучи в своем праве, на нее прикрикнул – не позволяй себе, срань собачья, и тогда случившийся рядом Келхар цан Севегуст влез с аристократическим апломбом: «Вы, сударь, разговариваете с этой юной дамой в непозволительных выражениях». Да еще перед этим, срань такая, прислушивался и брезгливо кривился, словно изволил скушать какую гадость.

«Такие речи не подобают человеку благородного звания».

Сам-то кто? Сам босяк, хоть и высокородный. Хорошо, конечно, что не пожиратель душ… Донат категорически заверил, что знает его уже около года, и Келхар именно тот, за кого себя выдает.

Но если он всякий раз будет встревать… И осадить нельзя: Донат же сказал, что он мастер рукопашного боя! Пусть пока хорохорится… Когда дойдет до схватки с Сорегдийской тварью, можно будет так подгадать – или, как опять же говорили в Хасетане, подгадить, – чтобы окаянный оборотень вначале его порешил, а уже потом самого оборотня порешить.

Ксават невесело и желчно усмехнулся. Скорей бы уж дошло… Страх разъедает душу, как ржа железо, невмоготу больше так жить.

«Время игры», как выразился Банхет четверть века назад. Пора покончить с этой издевательской игрой! Клетчаб Луджереф делил окружающих на людей шальной удачи и тупаков, а для Короля Сорегдийских гор все люди – тупаки, жратва, срань собачья. Как он смеялся, когда Клетчаб просил о пощаде… Вспоминая об этом, Ксават цан Ревернух испытывал и бешенство, и унижение, и спрятанный за двумя первыми чувствами ужас, от которого кишки леденеют.

– В Улонбре мы пойдем в театр, – сообщил Донат своим низким тягучим голосом. – Вам придется позаботиться о трех билетах. Или, пожалуй, о трех абонементах.

– Это еще зачем? – сразу насторожился Ксават.

Размечтались – сходить в театр на халяву, за его счет! Думают, на тупака напали.

– Там сейчас поет Энчарэл, дива из Раллаба. Король Сорегдийских гор – ее давний поклонник, я узнал об этом из верных источников, – объяснил Донат. – Скорее всего, это он оплатил гастроли. Вот мы с вами и пойдем… на охоту.

В Иллихее вагоны раза в два шире, чем на Земле: и коридоры просторней, и купе больше. Если тебе ехать несколько суток, оценишь разницу.

Четырехместное купе (исцарапанные панели темного дерева, бархатистая вишневая обивка – словно полость футляра для какого-нибудь ценного инструмента) Ник делил с двумя мужчинами и дамой.

Мужчины были братьями, то ли родными, то ли двоюродными. Старшему за тридцать, младшему около двадцати пяти. Энергичные, белобрысые, деловитые, оба в оранжевых костюмах и красных лакированных ботинках. У младшего золотой браслет, на цепочке болтается брелок – мумифицированная мелкая амфибия вроде тритона.

Они постоянно подначивали друг друга, спорили, повышая разболтанные резковатые голоса. Речь шла о ставках, шансах, чемпионах, выигрышах; много непонятных слов – видимо, букмекерский жаргон. Старший один раз упомянул Ганжебду, младший на него шикнул.

Ник слышал о Ганжебде – затерянном среди болот городе, где проводятся подпольные гладиаторские бои без правил. Гладиаторы дерутся насмерть, а в ганжебдийских болотах кишмя кишит нечисть, но имперские власти ничего не могут с этим поделать, только рекомендуют законопослушным гражданам туда не ездить.

Судя по всему, двое в оранжевых костюмах как раз туда и собирались. На Ника и на другую попутчицу они не обращали внимания; Ника это вполне устраивало, а даму задевало.

Та ехала в Улонбру, чтобы послушать Энчарэл, знаменитую оперную певицу. Она сообщила об этом, раз за разом пытаясь вклиниться в оживленный насмешливый диалог соседей и вызвать интерес к своей персоне. Это было все равно, что пинать туго накачанное автомобильное колесо в надежде оставить вмятину.

Дама также сказала, что она «немного высокородная» и «больше всего ценит культуру», но даже этим пронять оранжевых не удалось.

Нику раньше не доводилось общаться с такими женщинами. Увядающая, церемонная, изысканно одетая – словно мотылек, до которого невозможно дотронуться, не поломав хрупкие жесткие крылышки. Он не знал, как себя с ней вести, и отвечал на ее вопросы односложно, преодолевая замешательство, поэтому на него она тоже обиделась.

В Улонбре она выпорхнула из вагона, вокзальный носильщик выволок следом громоздкий чемодан в старом ковровом чехле.

Их осталось в купе трое. Ник смотрел в окно: перрон, толпа, кусок нарядного здания, раскрашенного в белый и ультрамариновый. Жемчужно-серое пасмурное небо. Все смотрел и смотрел, а поезд все стоял и стоял.

– Задерживают отправку, – заметил один из оранжевых. – С чего бы?

– Цепняки оцепили платформу и кого-то сцапают, – отозвался второй.

Словно скороговорку произнес.

– Где цепняки? Что-то не вижу…

– Их и не признаешь, они в штатском, – торжествуя, что оказался более осведомленным, пояснил младший, обладатель брелка-тритона. – Частная полиция Аванебихов. Я вон ту морду знаю – видишь, костюм цвета маренго? Дело нешуточное, если Параллельный задержали. Аванебихи здесь всем заправляют, улонбрийский гараоб тоже из их клана. Кого они, интересно, хотят взять – надеюсь, не нас?

– Чтоб у тебя язык узлом завязался, – пробурчал с досадой старший.

Попутчики не то чтобы всерьез испугались, но немного занервничали. Они ведь едут в Ганжебду и собираются сделать деньги на запрещенных гладиаторских играх, если Ник правильно уловил смысл их разговоров.

– Ага, сейчас пойдут по вагонам.

Ник смотрел в окно. Его это не касалось.

– Э, да их наш вагон интересует! Что-то вынюхали и всем скопом валят сюда…

Братья тоже прилипли к окну и теперь уже выглядели не на шутку встревоженными.

– Сядь, – прошипел младший. – И сделай законопослушное лицо, как у мальчика-иммигранта.

– Ты когда-нибудь прекратишь распоряжаться? – огрызнулся старший. – Твоя дохлятина на цепочке отведет любую беду, кто это говорил?

– Умница, выбрал время, чтобы оскорбить мой амулет!

«Надеюсь, им не придет в голову взять меня в заложники?» – запоздало забеспокоился Ник.

Лакированная фанерная дверь со скрипом отъехала в сторону. Плечистый мужчина в костюме цвета маренго оглядывал купе. На него смотрело снизу вверх три пары настороженных глаз.

– Полугражданин Ник Берсин, иммигрант из сопредельного мира? – Голос звучный и властный, но вежливый. – Прошу вас пройти со мной в здание вокзала. Нужно выполнить небольшую формальность, это займет немного времени.

– А в чем дело? – спросил Ник.

На лицах оранжевых проступило облегчение.

– Вы должны ознакомиться под расписку с новым указом. Идемте.

– У меня билет до Макишту. Я могу отстать от поезда.

– Поезд без вас не уйдет. Здесь есть и другие полуграждане, указ касается всех переселенцев. Пожалуйста, не задерживайте отправку.

Ник встал и вышел следом за ним из купе. Когда он ступил на перрон, от свежего воздуха, насыщенного вокзальными запахами, слегка закружилась голова.

Их сразу окружило еще несколько человек, и вся группа направилась к ультрамариновому зданию с белыми карнизами и колоннами. Из жемчужных туч накрапывало.

– От первой платформы отправляется Параллельный экспресс!

Ник оглянулся. Вокруг мельтешили люди, но все-таки он увидел, что поезд начал медленно скользить вдоль перрона.

Кто-то крепко взял его за локоть.

– Там остались мои вещи, – сказал он ровным голосом, понимая, что его обманули.

– Мы захватили ваш багаж.

Один из сопровождающих показал дорожную сумку.

– Не волнуйтесь, сейчас вам все объяснят, – все так же вежливо заверил оперативник в костюме цвета маренго.

«Да можно не объяснять. Кранты заиньке. И мне, наверное, тоже».

Они поднялись по заполненной народом широкой лестнице, свернули в заляпанный побелкой пустой коридор, поднялись по еще одной лестнице, на этот раз служебной. Ник понимал, что ему от них не удрать.

В комнату с кожаной мебелью и парадными портретами на стенах (скорее всего, императорская фамилия) вместе с ним вошел главный, остальные остались за дверью.

– Ник Берсин? – приветливо улыбнулся мужчина в элегантном светлом костюме.

Лет сорок – сорок пять, гладко выбрит, темные с проседью волосы на затылке собраны в хвост – распространенная у иллихейцев прическа – и перехвачены массивной заколкой, серебряной с чернью. Черты худощавого лица не слишком правильные, но породистые и волевые. Похож на аристократа. Миури учила Ника, глядя на того или иного человека, угадывать его социальный статус.

– Если я арестован, как иллихейский полугражданин я имею право на соблюдение всех законных формальностей. Мои поручители – сестра Миури из ордена Лунноглазой и сама Лунноглазая Госпожа, поэтому прошу вас немедленно сообщить о моем аресте кому-нибудь из жрецов Лунноглазой, как требует закон.

Эту речь Ник подготовил, пока его вели по вокзальным лестницам и коридорам. Видно было, что и аристократа, и оперативника его юридическая грамотность не обрадовала.

– Шанарчи… – с упреком произнес аристократ, взглянув на человека в маренго.

Тот состроил недоуменную гримасу и слегка развел руками, словно показывая этой пантомимой, что, если его в чем обвиняют, то он не виноват.

– Сказано же было – не пугать! – вздохнул аристократ и повернулся к Нику. – Разве кто-то говорил, что вы арестованы?

Вообще-то, никто. Он сам так решил, наслушавшись разговоров оранжевых соседей по купе. Но если это не арест… Тогда еще хуже – незаконное задержание.

– Я ехал в Макишту, и меня сняли с поезда.

– Шанарчи, вы пока свободны. А вы, Ник, присядьте, – аристократ кивнул на одно из кожаных кресел. – Вы позволите называть вас по имени? Видите ли, это у вас на родине на каждом шагу криминал, произвол, социальные проблемы, а здесь, в Империи, все иначе. Вы не арестованы, и бояться вам нечего. – Поглядев на дверь, закрывшуюся за Шанарчи, он уселся напротив и доверительным тоном продолжил: – Некое влиятельное лицо хотело бы с вами встретиться и просит вас дождаться в Улонбре его прибытия. Потом сможете продолжить путешествие. Насчет билета на поезд не беспокойтесь, все убытки вам возместят. Пока вы будете моим гостем. Дерфар цан Аванебих, член улонбрийского Совета Благоденствия, рад трижды счастливому случаю с вами познакомиться.

– Я тоже трижды рад… – из-за разброда в мыслях Ник перепутал слова общепринятой формулы. – То есть рад трижды счастливому случаю, господин цан Аванебих. Кого я должен дождаться в Улонбре?

– Скоро узнаете. С ним разговаривал по телефону Арвад цан Аванебих, улонбрийский гараоб, и он сказал Арваду, что вы, наверное, сами догадаетесь, кто проявляет к вам интерес.

«Ага, еще бы не догадаться! Гараоб гараобу друг, товарищ и брат».

– Господин цан Аванебих, я не смогу его дождаться. У меня важное поручение, и я должен срочно ехать в Макишту.

– Боюсь, Ник, это пока невозможно.

– Вы сказали, что я не арестован. Тогда я имею право ехать дальше.

Дерфар цан Аванебих приподнял тонкие брови (похоже, выщипанные и слегка подрисованные):

– Ник, это весьма влиятельное лицо, один из тех, чья просьба равносильна приказу, поэтому вам все-таки придется задержаться. Кстати, он особо просил, чтобы мы вас перехватили, не напугав и ничем не оскорбив. Могу заверить, бояться вам нечего.

«Спасибо. Эглеварт не только находчив, но еще и тактичен».

Бывший рифалийский гараоб, недремлющий наместник государя в Макиштуанском княжестве цан Эглеварт наверняка знает о храмовом проклятии, защищающем кулон, и отбирать его силой не намерен. Ника постараются уломать, подкупить, обработать… Судя по размаху принятых мер (задержка Параллельного экспресса, толпа «цепняков» на вокзале), он ни перед чем не остановится, чтобы избавиться от заиньки. Видимо, грызверг всех достал так, что дальше некуда.

Ник отлично понимал, что Регинин песик опасен для окружающих. Но, во-первых, Миури согласилась на этот заказ, и пусть бы она сама решала, как быть дальше, а во-вторых, убить несчастную зверюгу – не лучший выход. Регина в одном права: грызверг не виноват в том, что он грызверг. Если какой-нибудь леопард или медведь выберется из клетки в зоопарке, он тоже дел натворит – что взять с хищника? За подвиги Мардария отвечает Регина, которая разрешала ему бегать без намордника и на всех кидаться. Наверное, сама же и науськивала на тех, кто ей не нравился. Лучше бы Эглеварт с ней разобрался. Вот кого надо за компанию с Мардарием посадить в клетку, чтобы не травила людей грызвергами и служанок не била!

– Можно, я дам телеграмму в Олагу сестре Миури? Я ее помощник, ее это дело тоже касается.

– Полагаю, что нельзя, – все так же любезно улыбнулся Дерфар. – Это дело касается только вас, при чем тут сестра Миури? Вам уже не десять лет, верно? Не трусьте! Давайте-ка лучше поедем ко мне, пообедаем. У меня сейчас гостят мои племянницы, девушки примерно ваших лет, поэтому заранее предупреждаю – не теряйтесь и не давайте себя в обиду, – он дружески подмигнул Нику, поднялся с кресла и распахнул дверь.

Ник вышел в коридор следом за ним, приготовившись при первой возможности дать деру. Кулон на шее, деньги тоже с собой, а дорожную сумку можно оставить в качестве трофея Аванебиху с Эглевартом. Там две смены белья, носки, зубная щетка, расческа, полотенце, бритва (хотя в ней он пока не нуждался), дешевый атлас Иллихеи, несколько потрепанных справочных брошюр – вот и все его имущество.

Он не хотел обрастать вещами, одна мысль об этом его угнетала. Когда-то у него было много вещей, которые ему нравились, но все это пришлось бросить – еще один болезненный рубец в памяти. Вероятно, то, что получше, растащили погромщики, остальное выкинули на помойку новые хозяева квартиры. Теперь Ник не хотел ничего иметь, даже к своей скудной личной собственности относился так, словно эти предметы на самом деле ему не принадлежат.

За дверью ждали четверо во главе с Шанарчи. Ник, готовый к отчаянному рывку, увидев их, растерялся и остался на месте: он-то надеялся, что оперативников отослали. А Дерфар цан Аванебих, искоса наблюдавший за ним, снова приподнял подрисованные брови и чуть усмехнулся, потом сделал охране знак – легкий прищур, едва заметное движение головой, – и их с Ником взяли в кольцо.

– Идемте, Ник, – все тем же приветливым тоном, как ни в чем не бывало, пригласил Дерфар. – Девочки без нас не сядут обедать, не будем морить их голодом.

Все-таки здесь лучше, чем дома. Если бы Ник попал в похожий переплет на родине, его бы уже успели приложить фейсом о ближайшую стенку – на всякий случай, чтобы знал. Там такие дела делаются по-другому.

Длинный перламутрово-белый автомобиль Аванебиха был разрисован стремительными черными птицами, похожими на ласточек. Шанарчи распахнул дверцу, и Ник покорно забрался в салон, на заднее сиденье. Сейчас нет смысла сопротивляться. Дерфар и Шанарчи сели по обе стороны от него.

От передних сидений их отделяла завеса из черных и белых бусинок, кисейные шторки на окнах были задернуты. Полупрозрачная ткань скрадывала очертания зданий и лишала улицы индивидуальности – как будто Улонбру окутывал туман.

Ник думал о бегстве, и в то же время ему хотелось увидеть девушек, о которых говорил Аванебих. Он сбежит, как только представится случай, но хорошо бы перед этим посмотреть на них…

Дворец – видимо, дворец Дерфара – прятался в глубине парка, среди раскидистых деревьев, усыпанных пышными кремовыми цветами, похожими на розы. Три этажа, далеко выступающие полукруглые балконы опираются на массивные колоннады, лестницы величаво изогнуты – и облицованы эти хоромы полированными плитами пейзажной яшмы.

За парком, на юге, прорисовывались на мокром жемчужном небе далекие горы. Кажется, Сургомский отрог Сорегдийского хребта.

Они поднялись по одной из широких боковых лестниц (Шанарчи со своими людьми приотстал, но шел следом), и за стеклянной дверью, в зале с белыми стенами, малахитовыми колоннами и сводчатым потолком, расписанным цветущими лианами по зеленому фону, их окружила толпа девчонок.

– Этого очаровательного молодого человека зовут Ник Берсин, – представил Дерфар цан Аванебих. – Ник наш гость из опасного и загадочного сопредельного мира. Прошу не обижать.

На самом-то деле их было всего четыре. Это вначале растерявшемуся Нику показалось, что целая толпа. Две племянницы Дерфара и две их подруги, все с приставками «цан».

Самую красивую звали Марина. Голубоглазая, с нежным румянцем на удлиненном овальном лице, светлые волосы медового оттенка до того густые и пышные, что берет сомнение – настоящие или нет.

Настоящие. В этом Ник убедился, когда Вимарса дернула ее за волосы – в шутку, но достаточно сильно. Эта же Вимарса ему сообщила, что Марина – метиска, ее мама тоже из сопредельного мира, метисы часто бывают очень красивыми.

Марина держалась спокойно и просто, как будто хотела смягчить впечатление от своей ослепительной красоты, чтобы у окружающих не было повода комплексовать. Зато Вимарса, худенькая, бледная, темноглазая, с живым насмешливым лицом, вилась вокруг нее, как вьюн, и шума производила за двоих. Наверное, и дернула специально, чтобы гость не подумал, что это парик.

Вимарса была среди них самая младшая – четырнадцать лет. Гладкие темные волосы подрезаны совсем коротко, даже до середины шеи не доходят, зато усыпаны сверкающими блестками.

Ник решил, что она постриглась, желая соригинальничать, – это, похоже, в ее характере, – но когда он рассказал о приключении на озере Нельшби, Вимарса призналась:

– Я недавно тоже… Сунула голову в окошко павильончика в парке. Служанки сказали, там что-то завелось, я и хотела посмотреть. Осталась без волос, а могла остаться без головы. Это был не пожиратель душ, мелкая тварь. Ничего, отрастут…

– Голова бы не отросла, – заметила Неллойг.

Она жила в Раллабе и не пропускала ни одного придворного бала. Полногрудая, с широкими бедрами и округлыми покатыми плечами, она двигалась, несмотря на свою полноту, легко и плавно. Вьющиеся рыжеватые волосы уложены, по столичной моде, в замысловатую прическу. Вначале она держалась по-взрослому, как безупречно воспитанная светская дама, что не помешало ей после обеда зажать Ника в темном углу и поинтересоваться, умеет ли он целоваться по-настоящему?

Больше всех ему понравилась Эннайп – тоненькая брюнетка с точеной фигуркой подростка, слегка раскосыми зелеными глазами и матово-белой кожей. Черты лица изящно-неправильные, и не сказать, что она красавица, зато во всем ее хрупком существе, от макушки до пят, угадывалась сильная индивидуальность – словосочетание избитое, но подходящее. Блестящие гладкие волосы собраны в хвост, который спускается ниже талии. Взгляд внимательный, испытующий, и сквозит в глубине зрачков что-то загадочное. «Ночная колдунья» – это определение пришло на ум само собой.

После ужина устроили танцы. Играл квартет музыкантов: струнные, иллихейский аналог флейты и покрытый алым лаком инструмент наподобие небольшого рояля.

Нику предложили выбрать даму, и он пригласил Эннайп. У него голова шла кругом, хотя вина он выпил немного, и оно было некрепкое. Словно ему снится сон – яркий, захватывающий, полный манящих подробностей. Наяву он не решился бы вот так запросто подать руку девушке вроде Эннайп.

Ее темно-красные губы, узкие, но красиво очерченные, дрогнули в улыбке. Она взяла его за руку, и только тут Ник спохватился: он ведь не умеет танцевать иллихейские танцы.

– Не бойтесь, это не сложно, – угадав, из-за чего он запаниковал, ободряюще прошептала Эннайп. – Это раванга, свободный танец, главное – двигайтесь в одном ритме со мной.

Под ее полуопущенными ресницами мерцала колдовская зелень.

Вимарса потащила танцевать Марину, а Неллойг осталась без пары. Это не очень ее расстроило: усевшись около вазы с конфетами (кажется, они называются «эсшафаны», что-то засахаренное – не поймешь, что именно), она с задумчивым видом брала их по одной и изящным движением отправляла в рот.

За большими арочными окнами стемнело. Незатейливая и ритмичная, с неожиданными минорными всплесками мелодия, да еще пряный, ночной аромат духов Эннайп – это совсем закружило Нику голову. Единственное, о чем он постоянно помнил: ни в коем случае не отдавать им кулон с Мардарием. Если захотят отобрать силой – сопротивляться. А хватит ли у него твердости сопротивляться, если снять кулон с его шеи попытается Эннайп?..

Насколько он понял, племянницами Дерфару приходятся Эннайп и Марина – значит, их и нужно опасаться в первую очередь.

– Я вижу, Ник уже освоился? – одобрительно заметил Дерфар (после ужина он куда-то исчез, но теперь вернулся и наблюдал за танцами, расположившись в кресле возле двери). – Ник, я сообщил заинтересованному лицу, что мы вас изловили. Вам передают привет, как принято у вас на родине. В течение ближайших двух-трех дней мы будем, как сумеем, развлекать вас… Устроим завтра экскурсию по Улонбре, у нас тут великолепный зверинец, один из лучших в Империи.

– Спасибо, – вежливо отозвался Ник. – Я бы еще хотел сходить в театр. Я слышал, здесь на гастролях знаменитая певица, ее зовут Энчарэл.

Очень кстати вспомнились претенциозные и грустные рассуждения соседки по купе. Во время экскурсии вряд ли подвернется возможность сбежать, но другое дело, если его привезут в театр… Там наверняка будет толпа народа.

Дерфар неожиданно легко согласился, но сказал, что для этого понадобится вечерний костюм, и послал кого-то звонить портному. Когда испугавшийся Ник спросил, сколько такой костюм будет стоить, Аванебих усмехнулся и небрежно махнул рукой: нисколько.

«Ага, это начало подкупа», – кисло отметил про себя Ник.

Снова заиграла музыка. Вимарса крикнула: «Дамский танец!» – и первая сцапала его за руку. Неллойг пригласила Дерфара, а Марина и Эннайп набросились на оставшиеся в вазе эсшафаны.

После «дамского танца» Вимарса утащила Ника в угол за малахитовые колонны и принялась выяснять, кто из них больше всех ему понравился. Ник отмалчивался.

– Эннайп, я же вижу. А Марина красивей!

Думает, если она сама по-детски влюблена в Марину, так и весь мир должен разделять ее чувства.

– Эннайп, вообще-то, умная, – вздохнула Вимарса. – Ее готовят в переговорщицы. Он уже одобрил ее кандидатуру, и теперь ее будут всему учить. Для этой работы надо ведь не только ему понравиться, но еще много знать – о сырье, о месторождениях, о производстве, нельзя же обсуждать вещи, в которых совсем не разбираешься. И еще нужны железные нервы, хоть им и колют перед переговорами храт. Марина сказала, что она трусиха, поэтому не смогла бы. А из меня получилась бы переговорщица, я даже голову в павильон совала! Но я не из Аванебихов, так что мне не светит, – она состроила гримаску, а потом заговорщическим шепотом добавила: – Эннайп еще обязательно должна будет хоть раз переспать с ним, это у них традиция такая. Вот интересно, что она потом расскажет! Хотя, знаете, она скрытная, захочет – расскажет, не захочет – ничего не расскажет.

Ник из этого сумбурного потока сведений уяснил одно: у Эннайп уже кто-то есть, и это связано с ее будущей карьерой.

Сейчас, когда он смотрел сверху вниз на бледное выразительное личико Вимарсы, она тоже ему нравилась. В ее темных глазах плясали блестящие звездочки. Тонкая шея и выступающие из черного бархатного корсажа голые плечи казались полупрозрачными.

– Идите сюда! – окликнула их Неллойг. – Что вы там уединились? Ник, она вас не отпускает?

Дерфар цан Аванебих собственноручно откупорил еще одну бутылку игристого вина. Это как в кино про Джеймса Бонда, на мгновение протрезвев, усмехнулся про себя Ник. Только Джеймсу Бонду не приходилось спасать от злых людей заиньку…

– Завтра вечером все вместе поедем в театр, – разливая вино по бокалам, объявил Дерфар.

– А еще скоро Эглеварты приезжают, – усмехнулась Неллойг. – Тогда у нас будет не только театр, но еще и цирк.

– Я никогда не позволяю тем, кто не хочет знать свое место, самовыражать свое мнение, – жеманным барским голосом протянула Вимарса и вдруг заверещала пронзительно, как бензопила: – Ну, кто опять мой стул передвинул, это что такое?!!

Остальные засмеялись, и Ник вместе с ними: до того получилось похоже на Регину цан Эглеварт.

Разве что Дерфар не стал хохотать, но позволил себе тонкую, сочувствующую улыбку. Интересно, кому он сочувствовал: бывшему рифалийскому гараобу, его осмеянной супруге – или, может быть, Нику?

Неллойг припомнила, как Регина, когда была в императорском дворце, и присутствующие позировали знаменитому столичному фотографу, локтями отпихивала других дам, чтобы встать поближе к государыне. Все потом вспоминали об этом с оторопью, почти с ужасом: такого при дворе еще не было! А еще… А еще…

Ник отошел от развеселившейся компании в другой конец зала, к распахнутому в парк окну, присел на отполированный каменный подоконник. С наступлением темноты парк превратился в шелестящую черную массу, только крупные цветы на деревьях белели в лунном свете.

Миури права: Регина не имеет ничего общего с настоящей иллихейской аристократией. Настоящие над ней смеются, рассказывают о ней анекдоты, она оказалась в изоляции, и «понимает» ее только Мардарий. Зато ее муж, цан Эглеварт, обладает большой властью. Как выразился Дерфар? «Один из тех, чья просьба равносильна приказу». И Нику повезло оказаться у него на дороге.

Он заметил краем глаза, как Дерфар что-то сказал Эннайп, отозвав ее в сторону. Та стремительно повернулась, мелькнув черным хвостом, пересекла зал и подошла к Нику. В ее полуулыбке было что-то настораживающее, таинственное – словно приоткрытая дверь в ночной парк вроде того, что купается в лунном свете за окном.

Следом за ней подлетела Вимарса.

– Вам надоело слушать про это недоразумение из сопредельного мира, на котором женился трижды несчастный Ширгон цан Эглеварт?

– Я тоже из сопредельного мира, – напомнил Ник, подумав, что дискриминация здесь, пожалуй, все-таки есть.

– Да что вы, я же не в этом смысле! – Вимарса умоляюще стиснула руки и состроила виноватую мордочку. – Мы к ней так относимся не потому, что она иммигрантка. У Марины мама тоже из иммигрантов, но ее везде хорошо принимают, потому что она умеет себя вести. А Регина – это каждый раз такое представление! Ширгону цан Эглеварту приходится платить прислуге двойное жалованье, иначе все разбегутся. Не обижайтесь! Хотите, я вас поцелую, чтобы вы не обижались?

Не дожидаясь ответа, она обвила шею Ника тонкими руками и прижалась губами к его губам, на мгновение просунув ему в рот быстрый влажный язычок. Тут же отстранилась, развернулась и умчалась обратно.

Ник не шевелился, покрасневший, возбужденный, смущенный, а Эннайп смотрела на него со своей непонятной полуулыбкой.

– Она еще маленькая, – сказала, наконец, Эннайп (видимо, поняла, что он теперь ни за что первый не заговорит). – Ник, мне бы очень хотелось задать вам один нескромный вопрос… Остальные не знают, почему вы здесь, но мне Дерфар сказал. Это моя привилегия – знать немного больше, чем другие, – она понизила голос. – Как получилось, что вы познакомились?

– С кем?

– Вы же понимаете, о ком я говорю, – уголки ее губ чуть приподнялись, так что полуулыбка превратилась в проницательную улыбку.

В другом конце зала раздался новый взрыв хохота.

– С Региной цан Эглеварт? – спросил сбитый с толку Ник. – В Рифале… А самого Эглеварта я вообще ни разу не видел и встречаться с ним не хочу. Редких животных надо не отстреливать, а держать в заповедниках. Я слышал, что грызвергов этих совсем мало осталось.

– Если это секрет, не говорите.

Чувствуя, что они, возможно, в чем-то друг друга недопоняли, Ник принужденно улыбнулся. Миури говорила, что у высокородных принято изъясняться уклончиво, полунамеками. А может, Эннайп хочет узнать, как он познакомился с «бродячей кошкой»? Ник рассказал ей: тут ведь никаких секретов нет, Миури его из Нойоссы забрала.

Появился пожилой слуга (держался он с аристократическим достоинством, но без той раскованности, какая была в Дерфаре цан Аванебихе) и сообщил, что прибыл портной.

Дерфар пошел вместе с Ником. В комнате, задрапированной синим переливчатым атласом, он с непринужденным видом откинулся в кресле, сцепив пальцы.

«Хочет убедиться, что кулон при мне», – понял Ник.

Лишь бы отнимать не полез… Он вряд ли сможет оказать достойное сопротивление: Аванебих наверняка обучен боевым искусствам, как принято у высокородных, и знает всякие приемы. Запросто отнимет.

До драки не дошло. Дерфар мирно наблюдал, как портной снимает мерки. Но, вообще-то, влиятельному цан Эглеварту, чьи интересы он представляет, нужен не сам кулон, а только содержимое – как в том мультфильме, где был рубин в чемодане. Вероятно, если Ник по-хорошему согласится расстаться с содержимым, его с кулоном потом отпустят на все четыре стороны.

Мардарий, конечно, та еще зверюга, но… почему они ни в какую не хотят обсудить эту тему с Миури?

Ник еще пару раз спрашивал, нельзя ли ему все-таки с ней связаться, и Дерфар неизменно отвечал «нет», мягко, но непреклонно, с тонкой снисходительной усмешкой. Значит, эти деятели заранее уверены, что с Миури им не договориться.

Когда вечерника закончилась и Ника повели в ванную, он заметил в конце ярко освещенного коридора неторопливо шествующую серую кошку. Это шанс… Пусть он не знает языка народа Лунноглазой – может быть, все же удастся растолковать этой кошке, что он попал в неприятности, и об этом обязательно должна узнать Миури?

Ничего не вышло. Дерфар, который даже в ванную отправился за компанию с ним, без труда прочитал все это у него на физиономии, что-то шепнул служанке, та подхватила кошку на руки и поскорей унесла.

Зато ванная была роскошная, и это еще мягко сказано. Нефритовый зал (облицовка поделочным камнем – для Иллихеи редкий шик), два бассейна, теплый и прохладный, зеркала от пола до потолка, душ в виде золоченого цветка, множество разноцветных ароматных флаконов. Ник решил, что это, видимо второй этап психологической обработки. Только напрасно стараются, не отдаст он Эглеварту заиньку.

Потом его проводили в спальню. По дороге навстречу не попалось ни одной кошки.

– Надеюсь, мы уже не так сильно боимся? – с покровительственной улыбкой осведомился Дерфар.

Ника немного раздражал его тон – словно разговаривает с ребенком или с девушкой – и временами хотелось в ответ нахамить, но он сдерживался. Благодаря своему московскому опыту существования вне сферы нормальных человеческих отношений он научился ценить, когда с тобой обращаются по-человечески. А раздражающие мелочи – всего лишь мелочи, у каждого свои индивидуальные недостатки.

Наконец его оставили одного. Уютную комнату освещал ночник из бронзы и радужного стекла – штуковина замысловатая, но красивая. По потолку извивались гирлянды нарисованных листьев.

Завтра он должен сбежать от гостеприимных Аванебихов. Дело Дерфара – сторона, а Эглеварт, вполне вероятно, будет разговаривать с ним по-другому. Значит, надо сбежать, не дожидаясь прибытия Эглеварта.

Если бы не реальная опасность, он бы охотно задержался здесь подольше. Девочки ему понравились, он чувствовал, что немного влюблен во всех четырех сразу. Подумав о том, что завтра он еще их увидит, Ник счастливо улыбнулся.

Одну из стен целиком скрывала искрящаяся в свете ночника складчатая штора. Отдернув ее, обнаружил стеклянную дверь. Неужели отсюда так просто выбраться?.. Не просто. Это он понял, когда вышел на балкон, и взгляд наткнулся на развалившегося в плетеном кресле парня в темной одежде, напоминающей костюмы ниндзя.

– Только не вздумайте прыгать, – приветливым тоном предупредил «ниндзя». – Внизу дежурят еще двое, а если вы сиганете и расшибетесь, нам отвечать.

Ник промолчал. Не больно-то и хотелось, все-таки третий этаж. Побег состоится завтра. Для кого в театре будет опера, а для кого – боевик с погоней.

Охота пуще неволи. Эту поговорку Ксават слышал от кого-то из иммигрантов. Кажется, от Марго – еще в ту пору, когда он жил в Хасетане и не был Ксаватом цан Ревернухом.

Ему пришлось раскошелиться на абонементы в Золотой зал, чтобы и у него, и у охотников была возможность свободно разгуливать по всем четырем зрительным залам. Сколько денег он на это угрохал – вслух лучше не говорить, а то в горле начинает клокотать, и хочется твердить, не останавливаясь: «Срань, срань, срань…» Потому что билеты в Золотой зал стоят дорого, а абонементы на все время гастролей Энчарэл – еще дороже.

Пошли втроем, Элизу с Виленом Ксават с собой не взял. Еще не хватало дармоедов по театрам водить.

Они делали вид, что не знают друг друга, но в антракте после первой части изрядно перенервничавший Ксават подошел в буфете к столику, где устроились охотники, церемонно извинился и спросил разрешения присесть – как было договорено заранее.

– Здесь он? – нетерпеливым шепотом осведомился Ревернух.

– Неизвестно, – Донат тоже говорил негромко. – Обратите внимание на тех двоих. Видите, около кадки с монстерой, один в пурпурном костюме, другой в бордовом?

– Думаете, кто-то их них? – поглядев на двух мужчин, остановившихся возле темно-зеленого растения с круглыми узорчатыми листьями (эту срань, говорят, завезли из сопредельного мира, как будто в Иллихее своей срани мало растет!), прошептал Ксават.

– Нет. Это Хевдо и Байнерих, наши, так сказать, коллеги. Как по-вашему, что они здесь делают?

И в прищуре, и в тоне Пеларчи было столько сарказма, что монстера под его взглядом должна была скукожиться и увянуть. Сразу видно, не жалует конкурентов.

– Выслеживают ту же дичь? – предположил Ксават, отхлебнув горячего кофе.

– А как вы думаете, зачем?

– Известное дело, хотят его убить и стать Истребителями. Какую бы власти ни вели двойную игру, закон есть закон, и тому, кто его прикончит, положен титул и награда.

– Не угадали, – Донат желчно ухмыльнулся. – Они хотят выпить за его счет.

Ксават поперхнулся кофе, а когда откашлялся, только и смог выдавить:

– Как – выпить?.. Почему?..

– Это уже не в первый раз. Они слоняются там, где он может появиться, и стараются вычислить его среди публики, а потом подсаживаются и намекают, что надо бы угостить их за догадливость. Это не охотники – это позорище!

– Сброд, – процедил Келхар цан Севегуст.

– Срань, – согласился Ксават, впервые он был полностью солидарен с Келхаром. – Неужели у них нет денег на выпивку?

– Смотря на какую. На обыкновенную есть, конечно, однако тот, о ком мы говорим, может позволить себе «Яльс» или «Звездное молоко».

У Ксавата вырвался благоговейный вздох: речь шла о винах, которые стоят по нескольку десятков «лодочек» за бутылку, ими угощаются самые богатые богачи раз-другой в год по большим праздникам. Сам он ни разу в жизни не пробовал ни «Звездного молока», ни «Яльса».

– Вот так эти прощелыги и охотятся! – с неодобрением заключил Донат, тяжело глядя на охотников-ренегатов. – Идемте, Келхар.

Они выбрались из-за столика, скрылись среди публики. Незнакомые люди обменялись несколькими фразами и расстались – так это должно восприниматься со стороны. Ксават, впрочем, знал, что Пеларчи и Севегуст далеко не ушли: следят за ним, а также за теми, кто рядом с ним ошивается.

Театральный буфет располагался, как заведено, на круговом балконе над фойе, столик стоял возле перил, и Ксават мог сверху наблюдать, как два засранца, Хевдо и Байнерих, бродят в толпе, высматривая «дичь». Ему вспомнился рейд охотников по хасетанским ресторанам в тот памятный последний вечер: тоже, небось, искали Короля Сорегдийских гор, чтобы нажраться за его счет, а сколько было крутизны!

Он допил последний глоток кофе, раздраженно покосился на компанию золотой молодежи, оккупировавшую один из соседних столиков. Стройный русоволосый юноша и несколько девиц в бриллиантах и жемчугах угощаются мороженым. Ксавату хотелось отчитать их, сделать замечание (мол, в театр приходят музыку слушать, срань собачья, а не мороженое дегустировать), но он вовремя признал среди них Неллойг цан Пагривуст, которую видел в Раллабе – девка состоит в родстве с государыней, обласкана при дворе, такую попробуй тронь! – и не стал связываться.

А парнишка похож на мерзавца Ника… Ревернух, уже собравшийся было подойти к буфетной стойке и тоже потребовать мороженого, так и замер, привстав, с приоткрытым ртом, когда разглядел, что это и есть Ник. Срань собачья, да что же это за дела творятся в Иллихейской Империи?..

Не иначе, этот кошкин стервец вымыл голову, чтобы продемонстрировать свою роскошную темно-русую шевелюру во всей красе! И вдобавок сменил мешковатую одежду путешественника на отлично сшитый вечерний костюм, синий с серебряным узором, подчеркивающий изящество ладной фигуры. Хорош мерзавец… Действительно, очень хорош, Клетчаб Луджереф в молодые годы и вполовину таким красавцем не был. А сколько вокруг него первосортных девах увивается… От зависти и злости Ксавата натурально скрутило, и это было ничуть не лучше, чем приступ подагры, даже еще больней.

– Прошу прощения, сударь, вам нужна помощь? – почтительно поинтересовался остановившийся рядом служитель в поношенном бархатном халате с вышитой пятицветной эмблемой улонбрийского театра.

– Нет! – с ненавистью прохрипел Ксават. – Это не мне нужна помощь, это иллихейской культуре нужна помощь, всему нашему обществу! Молодежь ходит в театр не пение слушать, а хихикать и флиртовать, как в ресторан! – он нарочно повысил голос, чтобы Ник со своими шлюшками это услышал. – Пустили сюда голодранцев из Окаянного мира, и теперь нашу культуру можно похоронить, потому что она разлагается и воняет! Вы чувствуете эту вонь?!!

Старая театральная крыса отшатнулась и юркнула в толпу бездельников, которых набежало в буфет так много, что кольцевой балкон того и гляди рухнет в фойе, на головы другим таким же расфуфыренным бездельникам. Ник и липнущие к нему бесстыжие аристократки, нимало не смутившись, продолжали кушать мороженое, словно не их сказанное касается. Где-то неподалеку, в этом же, как выражается Донат, «пространственном множестве», рыскал пожиратель душ, а охотники манкировали своим долгом, потому что на уме у них одна дармовая выпивка. И если бы кто сейчас подошел и сказал, что в подлунном мире есть справедливость, Клетчаб Луджереф в зенки бы ему наплевал!

Ник в первый раз был в иллихейском театре. Планировка не такая, как в земных театрах: сцена круглая, вроде цирковой арены, и к ней с четырех сторон примыкают, словно лепестки цветка, зрительные залы – Золотой, Красный, Голубой и Зеленый.

Ника привели в Золотой зал, самый шикарный из четырех: мягкие кресла, много позолоченной лепнины, потолок расписан сценками из жизни Девятирукого бога – здешнего покровителя театрального искусства.

Девочки от него не отходили, это и смущало, и в то же время было приятно, хотя Ник подозревал, что Неллойг, Марина и Вимарса видят в нем своего рода экзотическую игрушку. А Эннайп… Эннайп наблюдала за ним с настойчивым интересом, как будто хотела разгадать какую-то загадку. Несколько раз за сегодняшний день она пыталась уединиться с ним, однако остальные этого не допускали. Он слышал, как Вимарса возмущенным шепотом выговаривает: «Это нечестно! Думаешь, если ты переговорщица, так тебе всегда должно доставаться все самое лучшее в первую очередь?!» Что ответила Эннайп, он не разобрал. «Самое лучшее» – это, что ли, о нем? Наверняка смеются.

Дерфаровы «ниндзя», скорее всего, находились поблизости, но Ник их не замечал. Сам Дерфар сидел в компании джентльменов, изъяснявшихся на каком-то аристократическом сленге; Ник не понимал, о чем идет речь.

Красавица Марина представила его своей матери – миловидной светловолосой даме, Ольге цан Аванебих.

– Или Ольга Валерьевна, – улыбнулась та, перейдя на русский. – Я здесь уже двадцать два года. Ник, вы обязательно должны заглянуть к нам в гости и рассказать мне о перестройке, хорошо?

– А вы… – он запнулся, не зная, можно об этом спрашивать или нет.

– Я была бортпроводницей. Наш самолет летел из Иркутска во Владивосток, и начались неполадки в моторах. Нас поймали в воздухе. Там, наверное, долго искали обломки… Сначала я просилась домой, а потом вышла замуж за принца. Надеюсь, вы здесь уже освоились?

Раза два Ник улавливал, что в компании Дерфара говорят о нем, но больше ничего разобрать не мог. Во всяком случае, враждебного или пренебрежительного отношения он не ощущал.

Пока ничего плохого не происходит, но неизвестно, что будет потом, когда появится «тот, кого ждут». Сначала хранителя кулона попробуют подкупить – а после того, как это не сработает?.. Угрожают ли ему побои или пытки? Вопрос, насколько далеко готов зайти Эглеварт, чтобы избавиться от осточертевшего Регининого песика.

Акустика в улонбрийском театре была великолепная. Энчарэл, статная, рыжекудрая, в отороченной мехом белой хламиде и усыпанной драгоценными камнями маске, стояла в центре круглой сцены и поворачивалась то к одному, то к другому из четырех зрительных залов. Ее дивное сопрано было одинаково хорошо слышно повсюду. Возможно, иллихейцы использовали для этого какую-то магию.

Когда она пела, на слушателя накатывали сверкающие волны, и казалось, что сквозь тебя прорастают стебли странных цветов, и воздух пронизывали заблудившиеся звездные лучи, сплетались в узоры, которые на мгновение-другое твердели, а потом снова становились нереальными, уплывали в область сновидений. По крайней мере, так оно было для Ника. Он не смог сбежать ни с первой части, ни со второй, волшебное пение Энчарэл его завораживало – никаких «ниндзя» не надо.

Последний шанс – слинять отсюда во время второго антракта.

Девочки опять потащили его в буфет на длинном круговом балконе.

– Возьмем фруктовые коктейли! – объявила Вимарса. – Ник, вы какой хотите?

– Оранжевый.

Зрителям из Золотого зала не надо платить за угощение – это входит в цену билета. Оранжевый коктейль похож, наверное, на апельсиновый сок. Жалко, что так и не придется его попробовать.

Ник оглядел заполненное народом помещение. Ничего особенного. Это совсем как в Москве, когда ему приходилось добывать еду на вокзалах и в заведениях общепита. Алгоритм был такой: осмотреться – наметить путь к отступлению – схватить какую-нибудь недоеденную булку, оставленную на тарелке – и сразу рвать когти, пока не получил от местных оборванцев, которые считают эту точку своей. Объедками Ник давно уже не интересовался, но навыки, выработавшиеся за несколько месяцев голодной жизни, сейчас оказались кстати.

Если перепрыгнуть через перила – никаких гарантий, что он приземлится, не переломав ноги. Если вниз по лестнице и к парадному выходу – люди Дерфара его перехватят. Остается служебная дверь. Хотя бы вот эта, она уже несколько раз открывалась и закрывалась, туда уносят использованную посуду.

Ник метнулся к двери так стремительно, что вряд ли кто-нибудь успел что-то понять… Хотя, нет, «ниндзя» наверняка поняли, их не стоит недооценивать.

За дверью оказался неожиданно узкий коридор: под ногами тусклая желтоватая плитка, стены выкрашены темно-розовой масляной краской, на потолке полустершаяся роспись, напоминающая арабески. Глазеть сейчас на нее – верный путь в лапы к Эглеварту, жаждущему свернуть шею заиньке и скомпрометировать Ника и Миури перед заказчицей.

Граненые стеклянные плафоны светили неярко, словно нехотя. Из боковых проемов доносились голоса, плеск воды, звяканье посуды. Позади хлопнула дверь… Но Ник уже заметил за очередным проемом лестницу. Слетев вниз, чуть кого-то не сшиб, машинально пробормотал извинение.

Топот наверху. Коридор плавно заворачивает, возле приоткрытой двери – белое облако не то пудры, не то крохотных мотыльков. За низкой аркой слева промелькнуло знакомое фойе.

Ник свернул в другой коридор. По обе стороны темные дверцы стенных шкафов (он открыл одну, другую, третью – сплошь полки с коробками), и на всех таблички; некогда читать, что там написано. Фиолетовый потолок с потускневшими золотыми разводами, это ж надо… Позади – определенно звуки погони.

Добежав до конца, он рванул створку центральной двери. Заперто. А боковая – треснутое рифленое стекло – открылась сразу. Лестница уводит вверх, на второй этаж, туда ему не надо, зато распахнутое в темноту окно – это в самый раз. В углу, под лестницей, обнималась парочка, Ник заметил их мельком, перед тем как выпрыгнуть наружу.

Теплый лиловый вечер. Окружающее пространство залито светом вычурных фонарей. Продравшись через душистый кустарник, Ник стремглав бросился в малоосвещенный переулок. На секунду оглянулся на здание театра – монументальное, округлое, похожее на собор.

Он свободен. Теперь надо выбраться из Улонбры.

Ксават цан Ревернух не тупак, поэтому раньше всех допер, что происходит. Видать, Ник не так прост, как поначалу казалось, и задумал, втершись в доверие к аристократам, то ли что-то у них стащить, то ли какую аферу провернуть – короче, нажиться. Наглый молодой прохвост, еще не битый цепняками, не обломанный жизнью и уверенный в том, что ее величество удача будет сама за ним бегать, как все эти холеные высокородные соплячки в бриллиантах.

Зависть стала нестерпимо острой, словно Ксавата резали по живому. Он, старый матерый мошенник, вынужден притворяться законопослушным тупаком, а этому юнцу можно жить так, как душа пожелает! Эх, был бы под рукой нож, и не слонялось бы вокруг столько свидетелей…

Зато, когда Ник сломя голову кинулся к служебному входу, Ксават опять же первый сообразил, в чем дело. Сорвал у кого-то из девок или брошку, или колье – и только его видели! Ловок, ничего не скажешь.

– Держите вора! – гаркнул Ксават на все фойе. – Туда побежал!

В театре, как обычно при таком скоплении публики, дежурили цепняки, и они сразу ломанулись за Ником.

– Догоните и наподдайте! – торжествуя в душе, крикнул им вслед Ревернух.

Хорошо, когда ловят не тебя… Девчонки, которые были с Ником, взахлеб тараторили, тут же какие-то знатные господа отдавали распоряжения.

– Что он спер? – протиснувшись поближе, полюбопытствовал Ксават.

Профессиональный интерес. Простительная слабость.

– Вы о чем? – раздраженно бросил грузный пожилой мужчина, стоявший вполоборота.

Невежливо этак, словно лакею или мелкому чиновнику, забывшему свое место.

– Да я интересуюсь, что парень украл! – огрызнулся Ксават. – Это ж я первый крикнул «держите вора!» Считай, переполох поднял в вашу пользу.

– Кто вас спрашивал?! – неожиданно рассвирепел грузный.

– Вот оно, окажешь услугу скверно воспитанным людям, так после сам не рад будешь! Сранью отблагодарят… Между прочим, те, кого обокрали, всегда на восемьдесят процентов сами виноваты, это общеизвестно. Что, какую-нибудь драгоценную финтифлюшку унес?

– Я уже послал людей, господин Аванебих, – вклинился важный полицейский чин в затканном блестящим шитьем мундире. – Мы его поймаем.

– Хе-хе, если догоните, – негромко заметил Ксават.

– Да заткнитесь, вы, клоун ушибленный! – рявкнул, перекрыв гомон толпы, грубиян-аристократ.

– Сами заткнитесь, сами орете, как клоун в балагане!

Тот повернулся – и Ксават, наконец, увидел, с кем он, собственно, имеет честь разговаривать. Варсеорт цан Аванебих, стальной магнат, один из пятнадцати высочайших советников его императорского величества. Похож на обрюзгшего борца-тяжеловеса, на угрожающе крупных пальцах сверкают перстни, заплывшие водянистые глаза тоже бешено сверкают. У Ксавата слова застряли в горле. И надо же было так оплошать… Завел, срань собачья, полезное знакомство!

– Нодорчи, никто ничего не украл, – обратился к цепняку Арвад цан Аванебих, Столп Государственного и Общественного Благополучия города Улонбры и окрестных земель. – Это не криминальное дело, а приватное. Произошло недоразумение, размолвка между молодежью…

Он оглянулся на девушек. Одна из них, тоненькая черноволосая стервочка, согласно кивнула.

– Так что ничего из ряда вон выходящего не случилось, – заключил гараоб, снова повернувшись к полицейскому начальнику.

– Значит, ловить этого парня не надо? – уточнил тот.

– Надо, – буркнул Варсеорт (такой человек – не срань собачья, ему позволительно быть невоспитанным!). – Когда поймаете, сразу доставьте к нам, понятно?

Цепняк отвесил короткий уставный полупоклон.

– И чтобы на нем не было ни одного синяка, – это Дерфар цан Аванебих, опаснейшая сволочуга. – Вы, Нодорчи, лично за это отвечаете.

Нодорчи снова поклонился и ринулся вдогонку за своими подчиненными – проинструктировать. Ксават от души понадеялся, что он не успеет, и те как следует наломают мерзавцу Нику, ежели поймают.

А теперь протиснуться бочком, смешаться с толпой, исчезнуть, пока внимание Аванебихов не переключилось на Ксавата цан Ревернуха… В отличие от молодого и глупого Ника старый вор Клетчаб Луджереф умел исчезать незаметно, без шумихи. Ум, что называется, на рынке не купишь.

Уже отступив за чужие спины, он услышал, как гараоб озабоченно произнес:

– Надеюсь, наши люди опередят полицейских.

Варсеорт что-то невнятно прорычал в ответ и после спросил:

– А где этот?..

Но «этого» уже не было рядом.

Пока провонявшее бензином и дешевым одеколоном такси тащилось по вымощенным белой брусчаткой вечерним улицам, Ксават думал попеременно то о приятном, то о неприятном.

Приятное: молодой прохвост облажался. Судя по всему, родовитые и богатые цан Аванебихи собирались женить симпатичного парнишку на одной из своих девок и принять в семью, такое иногда практикуется. «Имперская программа по борьбе с вырождением аристократии», как острят на свой лад иммигранты. Этому Нику подвалила везуха, о какой великое множество иллихейских граждан даже мечтать не смеет, а он позарился на блестящую побрякушку и сам себе нагадил. Аванебихи, понятное дело, кражу отрицают, чтобы замять скандал.

Неприятное: Ксават цан Ревернух тоже облажался. Угробил свою карьеру. После того как он публично облаял высочайшего советника Варсеорта цан Аванебиха, в Раллаб можно не возвращаться, все равно со службы вышвырнут.

Однако… Если Донат Пеларчи убьет свою дичь, расклад в верхах, возможно, изменится. Аванебихи в силе, потому что владеют промышленными предприятиями, сырье для которых добывают в недрах Сорегдийского хребта. С Королем Сорегдийских гор они закадычные друзья, в благодарность за доступ к месторождениям выполняют все его прихоти. Клетчаба Луджерефа они бы ему из-под земли достали и преподнесли, перевязанного красивой ленточкой – если бы знали, хе-хе, кого доставать. Но ежели окаянную тварь истребят, ихнее незыблемое благополучие скоро обрушится, и еще много чего обрушится… Времечко наступит смутное, как в сопредельном мире – в самый раз для Клетчаба.

Но пока все по-старому, Улонбра принадлежит Аванебихам, и Ксават должен убраться отсюда, не мешкая, нынче же ночью.

Громадный серп цвета топленого молока то прятался за угловатыми черными зданиями, то опять выглядывал, наблюдая за Ником.

Он сворачивал туда, где потемнее, и в конце концов его занесло то ли на окраину, то ли в один из тех запущенных кварталов, какие попадаются в больших городах, иногда в двух шагах от оживленных улиц, как затянутые ряской стоячие пруды в ухоженных парках.

Вокруг домов беспорядочно теснился кустарник, желтый свет редких фонарей выхватывал из темноты фрагменты старых щербатых стен, оплетенных не то плющом, не то лианами – чем-то ползучим. Под ногами шныряли, тихо шурша, пылевые плавуны, похожие на сухие ветки, и Ник опасался на кого-нибудь из них наступить. Хотя они верткие, захочешь поймать – не поймаешь.

Потом заскрипела дверь – заунывный протяжный звук, словно кто-то попытался разорвать неподдающийся ночной гобелен – и на кособокое крыльцо дома по правой стороне улицы вышел молодой парень.

– Эй, ты чего здесь ходишь? – спросил он, глядя на Ника сверху вниз.

– Я заблудился.

Ник хотел выяснить, как добраться до вокзала, но передумал: там его наверняка поджидают.

– Хороший у тебя костюмчик, – ухмыльнулся парень. – Меняемся?

– На твой? Хорошо, давай, поменяемся.

Он не испугался. Наоборот, обрадовался возможности решить хотя бы одну проблему. Он уже думал о том, что стоит переодеться.

Деньги, кроме нескольких мелких купюр, лежат в специальном дорожном поясе, спрятанном под одеждой (на этом настояла Миури), кулон тоже спрятан под рубашкой. А дорогой вечерний костюм с серебряным шитьем – ориентир для преследователей, от него надо избавиться.

При других обстоятельствах Ник растерялся бы, но сейчас сразу начал расстегивать «вельджен» – так, кажется, называются парадные куртки этого покроя. Его самообладание сбило парня с толку. Тот привык, что припозднившиеся прохожие, услышав такое предложение, пугаются. Мозги с натугой заработали и нашли объяснение: раз не струсил – значит, «свой».

– Так ты спер этот костюмчик?

– Не то чтобы спер, но он не мой. Дай мне что-нибудь взамен.

Парень стащил куртку, повесил на перила с погнутыми металлическими прутьями.

– Подожди, штаны другие принесу.

Пока он ходил за штанами, Ник перебросил элегантный «вельджен» через перила, надел чужую куртку. Немного великовата. Синяя шелковая рубашка тоже могла бы понравиться аборигену, но при слабом освещении тот ее как следует не рассмотрел.

Брюки оказались коротковаты, а в поясе, наоборот, широкие, того и гляди свалятся. Тесемки, пришитые к штанинам с боков, на манер лампас, местами болтались, полуоторванные. Заметив это, Ник одну отодрал и завязал волосы в хвост (за эти два с половиной года он отрастил длинные, по иллихейской моде).

Решив, что по городу сейчас лучше не блуждать, а то или погоня настигнет, или ограбят по-настоящему, он до утра отсиделся в покосившейся деревянной беседке, полускрытой разросшимся бурьяном, которую заметил в одном из проходных дворов. Под утро продрог, хотя ночи здесь теплые – не то что в Москве в ноябре-декабре.

Когда Улонбра проснулась и на улицах появились прохожие, Ник тоже выбрался из своего убежища. Купил в первой попавшейся галантерейной лавке солнцезащитные очки. После завернул в магазин дешевой одежды, потому что куртка оказалась грязная и воняла чужим потом, а штаны съезжали на бедра.

– Переселенец? – улыбнулась продавщица, заспанная желтоволосая женщина средних лет. – Мужчины-переселенцы всегда берут темные однотонные вещи, и акцент у вас характерный.

Ник понял, что с головой себя выдал, но идти на попятную поздно. Если попросить костюм другого цвета, что-нибудь бордовое или бирюзовое, как любят иллихейцы, сразу станет ясно, что он от кого-то прячется и запутывает следы.

Улонбра – достаточно большой город, они просто не успеют проверить все магазины… Ник на это отчаянно надеялся.

В дополнение к темным очкам он сутулился, чтобы меньше быть похожим на себя. Приходилось специально за этим следить, вдобавок плечи и мышцы спины с непривычки ныли.

Переоделся Ник в общественном туалете. В иллихейских туалетах кабины просторные, размером с купе в земном поезде, и в каждой отдельный умывальник с зеркалом. «Выменянную» одежду свернул и выбросил на улице в мусорный бак. Купил в газетной лавке иллихейский атлас карманного формата, наметил кружной, с отклонением на север, маршрут до Макиштуанского княжества.

От идеи телеграфировать Миури он отказался. Пусть участвует в своих мистериях, незачем дергать ее по каждому поводу. Несмотря на бессонную ночь, он чувствовал себя бодрым и готовым ко всему. Его до сих пор не поймали, так что все о’кей.

Полдень застал его в вагоне междугородного трамвая, который на приличной для трамвая скорости тащился мимо огородов, виноградников и залитых водой плантаций с какими-то злаками на северо-запад, в Эвду, через каждые пятнадцать-двадцать минут делая остановки в деревнях.

Цветные дома с черными или темно-коричневыми балками. Группы деревьев, издали похожих на пальмы – именно что похожих, их голые стволы вместо жестких перистых листьев увенчаны зонтиками длинных ветвей с мелкими листочками. Обнесенная забором лужа, на заборе черно-красные знаки, предупреждающие об опасности, из лужи торчит осока да еще верхняя часть полузатопленного автомобиля. Нарядная часовня с позолоченной фигуркой трапана на коньке трехъярусной крыши – святилище Ящероголового.

Ник то смотрел в окно, то дремал. На нескольких остановках в вагон заходили полицейские – местные, деревенские ребята, лениво оглядывали пассажиров и уходили, не обратив внимания на худощавого сутулого парня в темных очках. Наверное, отправлялись рапортовать по телефону улонбрийскому начальству, что разыскиваемого субъекта в трамвае не обнаружено. Страшно подумать, как им влетит от Дерфара с Эглевартом, если потом все-таки выяснится, что они его видели, но упустили.

В сумерках Ник прибыл в Эвду, небольшой городок в преддверии малонаселенного заболоченного края. Следующий пункт – Слакшат. Туда можно доехать поездом, вокзал находится рядом с трамвайным кольцом.

Очки пришлось снять и убрать в карман: стекла у них оказались такие, что при плохом освещении видишь все как будто сквозь мутную воду. Сутулиться Ник тоже перестал – какой в этом смысл, если лицо не замаскировано?

В атласе было написано, что население Эвды – около 10 000 человек, но язык не повернулся бы назвать ее захолустьем. Привокзальные улицы ярко освещены, работают магазины, лавки, кафе, трактиры, вывески обрамлены разноцветными лампочками, повсюду царит оживление.

Ник поужинал в маленьком кафе, где было поменьше народа, потом побрел по улице, стараясь держаться в тени. Касса на вокзале уже закрыта, слакшатский поезд пойдет через Эвду только послезавтра. Переночевать придется где-нибудь под кустом (сунешься в гостиницу – поймают), но это его не пугало.

Он с любопытством рассматривал вычурные декадентские фонари, статую обнаженной женщины с мощными бедрами, большим животом и грудью чудовищных размеров (это не эротическая скульптура, а культовое изображение Прародительницы – одной из Пятерых), похожие на громадные лестницы-стремянки насесты для трапанов, торчащие из-за увитых плющом оград приземистых особняков с плоскими крышами.

Ему было почти весело. После удачного бегства из Улонбры он чувствовал себя авантюристом, которому все нипочем, и предвкушал, как будет рассказывать Миури о своих приключениях. Мистерии в Олаге начнутся в ночь полнолуния, а сейчас «бродячая кошка» участвует в подготовительных обрядах. Ну и нечего ей мешать. С доставкой кулона в Макишту Ник справится самостоятельно.

Регина с ее заинькой, может, и не стоят таких стараний, но само по себе путешествие получилось интересное и, в общем-то, не слишком опасное. Он уже познакомился с целой компанией красивых девушек, побывал в улонбрийском театре, услышал самую знаменитую в Иллихейской Империи певицу – и вдобавок ушел от погони, совсем как герои американских фильмов.

Кривой, словно вопросительный знак, переулок привел его к булыжной площадке с белокаменным фонтанчиком, в котором вместо воды росла трава. На площадку выходили окна двух или трех трактиров, застекленные леденцово-розовыми ромбиками. Некоторые окна была распахнуты настежь, изнутри доносились голоса, музыка, хрипловатое пение.

– Ник!

Услышав свое имя, он вздрогнул, настороженно повернулся, готовый кинуться обратно в переулок (убегать уже вошло в привычку) – и увидел Элизу.

– Привет!

– Привет. Ты в бегах?

– Откуда ты знаешь?

– Ну… – она замялась. – Я слышала о том, что было в театре.

– Ага, я сам не рассчитывал, что смоюсь от них так круто, как в кино, – Ник улыбнулся.

Элиза смотрела отчужденно, без улыбки.

– Я не думала, что ты такой.

– Какой – такой?

– Ксават рассказал, что в театре ты у какой-то девушки сорвал драгоценность и сбежал, тебя хотели задержать, но не догнали.

Ник оцепенел. Потом, после беспомощного молчания, пробормотал:

– Но это не так… Они хотели меня задержать, потому что я выполняю поручение, а им сказали меня задержать! Я не брал никакую драгоценность.

– Ксават говорит, тебя полиция ищет.

– Я ничего не срывал.

А толку оправдываться… Видимо, Аванебихи решили обвинить его в краже – грязные приемы во всех мирах одинаковы. Поверят, разумеется, им, а не Нику, и доказать он ничего не сможет.

Вероятно, ему предложат компромисс: дело закроют, если он согласится отдать Эглеварту грызверга.

Его начало подташнивать, ноги обмякли. Если бы сейчас из-за угла появились преследователи, он бы вряд ли смог убежать.

Даже при условии, что эту историю впоследствии замнут, его все равно будут считать вором.

– Я этого не делал, – повторил он, не надеясь переубедить Элизу.

Пластилиновая страна, потерявшая всю свою привлекательность, на глазах выцветала, деформировалась, темнела, так что по сторонам лучше не смотреть. Ник почувствовал, что рискует свалиться в обморок – он знал симптомы, в Москве это несколько раз случалось с ним от голода.

– Честное слово, я ничего не украл.

Эвда похожа на Хасетан. Архитектура, деревья, мостовые, запахи – все другое, однако похожа. Особой атмосферой, как сказали бы иммигранты из Окаянного мира. Здесь тоже постоянно толчется приезжий народ, и каждый пятый-шестой – из людей шальной удачи. Полно питейных и игорных заведений, веселых девиц тоже хватает. Ну и местное население предприимчивое, своего не упустит: зазеваешься – без последних штанов останешься.

Это потому, что Эвда – вроде как пограничный город. Дальше на северо-запад простираются заболоченные земли Шанбарской низменности, в стародавние времена проклятые, по слухам, и Пятерыми, и всеми прочими, у кого был мало-мальский повод проклинать этот злосчастный край. Вследствие такой концентрации проклятий расплодилась там всякая дрянь.

Несмотря на это обстоятельство, люди в Шанбаре живут. Целый город есть – Ганжебда, которая от Эвды или Хасетана отличается так же, как обжигающая глотку сигга – от приятного игристого вина. Туда бегут от правосудия преступники. Там проводятся запрещенные законом гладиаторские бои. Цепнякам там лучше не появляться. В самом сердце Иллихейской Империи находится довольно обширная территория, которая Империи, считай, не подвластна. А нечего было проклятиями швыряться!

Ксават и радовался втайне такому положению вещей, и возмущался вопиющим безобразием, причем оба чувства были искренними.

В Ганжебде он однажды побывал, она ему не понравилась. Только психу там понравится. Эвда – другое дело. Здесь его каждый раз одолевала ностальгия, а сегодня он еще и знакомого встретил.

Знакомый не знал, что они знакомы. Кальдо, шулер-гастролер из Хасетана, постаревший, отрастивший брюшко и поднабравшийся светских манер – ни дать ни взять мелкий дворянин. Видимо, таковым его и считал высокородный Шеорт цан Икавенги, богатый бездельник с холеным морщинистым лицом и фигурно выбритыми бакенбардами, который не иначе как собирался в Ганжебду за острыми ощущениями.

Этот высокородный Шеорт раздражал Ксавата до скрежета зубовного. Ему хотелось, не раскрывая инкогнито, поболтать с Кальдо о Хасетане (мол, когда-то бывал там), может, даже сыграть с ним в пирамидки на небольшую ставку – посмотреть, кто кого перехитрит. Так нет же – Шеорт думал, что изрядно осчастливил их обоих своим обществом, и взахлеб делился дорожными впечатлениями.

Они сидели в одном из типичных эвдийских трактиров, грязноватом, но с отменной кухней, здесь умели готовить острые блюда, и вино было приличное. Охотники заняли позицию в соседнем трактире, готовые вмешаться в развитие событий, ежели объявится дичь.

Ксават то задавался вопросом, не может ли Шеорт цан Икавенги оказаться вышеозначенной дичью, то измышлял способ спровадить высокородного тупака, чтобы без помех пообщаться со старым корешем. Икавенги, не замечая его внутренних мук, напыщенно рассуждал о «провинциальном очаровании Эвды» (что бы он понимал в здешнем очаровании!), а Кальдо с назойливостью шулера-профессионала пытался раскрутить обоих на игру в пирамидки.

– О, смотрите, какая красивая провинциальная парочка! – воскликнул Шеорт. – Конфетка, а не парочка!

Подозрения крепли: Банхет, пока не обнаружил свою истинную сущность, был такой же восторженный.

– Вон, за окном, – добавил Шеорт со сладострастной улыбочкой.

Ксават посмотрел в окно – и увидел там срань собачью. То есть Элизу с Ником.

Объясняются… Ник, волнуясь, что-то говорит, Элиза слушает как будто с сомнением, но постепенно смягчается. Падающий из окон розоватый свет озаряет дрянную площадку с заросшим фонтаном, словно театральные подмостки (разгильдяйство, неужели ни у кого руки не доходят траву из фонтана повыдергать?), и лица молодых людей кажутся фарфоровыми. Может, для Шеорта цан Икавенги это и «конфетка», а для Ксавата – форменная срань, которую надобно поскорее пресечь.

Элиза серьезно кивнула, и они пошли прочь со сцены, пропали из поля зрения. Уломал, мерзавец, сейчас она ему даст!

Процедив, что у него, мол, важные дела, Ксават швырнул на столик деньги за ужин (он всегда честно оплачивал все счета, срань собачья, чтобы не допускать никаких подозрений, хоть и злился при этом неимоверно) и направился к выходу. Нашли тупака. Он им покажет. Не на того напали.

Долго искать не пришлось. Ксават обнаружил их, завернув за угол соседнего дома, в котором тоже помещалась забегаловка, а на втором этаже – бордель.

– …Подойди к любому «бродячему коту» или к «бродячей кошке», скажи, что помощник сестры Миури просит его выслушать и ждет снаружи. Спасибо, что согласилась помочь.

– А если они спросят, почему ты сам не зайдешь?

– Скажи, что я все объясню.

– А если то, а если се! – прорычал Ксават, выступая из темноты. – А если девушка перед каждым юбку задирает, ее называют шлюхой и выгоняют со службы!

Элиза отшатнулась и сжалась.

– Марш в гостиницу, и чтобы выходить оттуда больше не смела! Работать не хочешь, путаешься с кем попало, дура дурой…

– А вы не смейте ее оскорблять! – ломким от напряжения голосом произнес Ник и шагнул вперед, между Элизой и Ксаватом.

– Тебя здесь не спрашивают, сопляк вонючий, голодранец, вор, срань собачья…

Удар в скулу, неожиданно сильный, помешал Ксавату высказаться до конца.

– Ты со мной драться?.. – ощерился Клетчаб Луджереф – и вернул удар, так что парень отлетел к выбеленной кирпичной стене.

Элиза вскрикнула.

– Не надо! Слышите, не надо из-за меня, перестаньте!

Дура девка. Решила, из-за нее… Да она тут – последнее дело, она кому-то нужна не больше, чем срань собачья, которая валяется вон там под кустиком. Ксават дерется из-за себя – за свое достоинство, за то, что о нем люди подумают и скажут, за превосходство над молодым и наглым конкурентом. Но женщины никогда не понимают таких вещей.

Мальчишка драться не умел. Голову прикрывал – еще куда ни шло, и то его выручала неплохая реакция, а не боевая сноровка. Ревернух мог его голыми руками убить, ежели бы это происходило не в Эвде, а в Ганжебде, куда цепнякам путь заказан.

Вот тебе, по роже – за то, что такой молодой и красивый! Рожа-то распухнет… А под дых – за то, что в театре вокруг тебя столько девок вертелось! Получай по заслугам! Получай!

Ксавата бесило, что этот паршивец не спешит унести ноги, а снова и снова кидается на рожон. Ну, сам виноват… Получай! В конце концов Ник беспомощно привалился к забрызганной кровью беленой стене, лицо и куртка тоже в кровище. Ага, посмотрим, как теперь за тобой девки побегают!

– Пошли! – бросил Ксават Элизе, распустившей нюни. – И скажи спасибо, что я успел, а то нашли бы тебя, дурищу, ограбленную, с перерезанным горлом…

Она всхлипнула, но ослушаться не посмела. Как миленькая, пошла с ним в гостиницу, где Вилен в одиночестве корпел над картотекой для отчета.

– Ничего не перепутал? – проворчал Ксават, все еще злой после драки (победа была неполной, он паршивого сопляка жестоко избил, но так и не сломал).

– Нет, нет, я все на два раза проверяю, – Вилен испуганно захлопал белесыми ресницами. – Господин цан Ревернух, осторожно, не трогайте карточки, у вас кровь капает!

Вот срань собачья: пока бил Ника, поранил себе руку. Порез на тыльной стороне кисти. Сам не заметил, а боль почувствовал только сейчас, после того как Вилен об этом сказал. Наверное, на куртке у засранца какая-нибудь декоративная металлическая финтифлюшка с острым краем, вот и оцарапался.

– Найди бинт, руку мне перевяжешь, – сердито велел Ксават Элизе. – И шевелись поживее. Из-за тебя пострадал…

После драки Ник занялся тем, что следовало сделать с самого начала – прикинул, насколько велики его шансы доказать свою невиновность.

Почти сто процентов.

В Иллихее жизнь не сахар: здесь и нечисть кишмя кишит, так что охотники не успевают ее отстреливать, и коррупция есть, и уголовщина, но здесь практически невозможно оказаться безвинно осужденным. Разве что сам захочешь.

Во-первых, существуют Зерцала Истины. Их несколько штук на всю Империю, но по закону каждый, против кого официально выдвинуто какое-либо обвинение, имеет право ходатайствовать о дознании перед Зерцалом. Во-вторых, можно потребовать Суда Пятерых, это как Божий суд у некоторых народов на Земле – тоже, говорят, безотказный способ. В-третьих, среди жрецов, в том числе среди служителей Лунноглазой, есть телепаты.

Услышав от Элизы, что его обвиняют в грабеже, он перепугался, поддался эмоциям, а напрасно. Здесь тоже случается всякое, но не до такого беспредела, как дома.

Аванебихи рассчитывают, видимо, на эмоциональную реакцию. Вспомнив, как оно бывает у него на родине, Ник струсит, растеряется и отдаст грызверга – а потом можно будет пойти на попятную, сказать, что произошло недоразумение. Его просто хотят взять на испуг! Кроме того, заявление о краже драгоценности заставит полицию проявить побольше расторопности.

Ник даже усмехнулся, хотя ситуация была та еще: один в незнакомом городе, избитый, ушибы ноют, нос расквашен, лицо, куртка и руки в липкой крови, переночевать негде. И надо прятаться от полиции.

Он неосторожно вышел на освещенный перекресток, и к нему сразу двинулись двое стражей порядка, сверкая галунами в желтом свете фонарей. Ник поскорее отступил в темноту, полицейские – за ним. Он сворачивал, куда попало, не реагируя на окрики, потом заметил дыру в заборе, протиснулся внутрь и оказался в гуще колючего кустарника. Что-то вроде шиповника, но аромат другой – пряный, кондитерский, напоминает корицу.

Полицейские остановились возле лаза.

– Он там. Оттуда нет другого выхода, никуда не денется.

– Почем ты знаешь?

– Как тебе сказать… Я там был по нужде.

– Некультурный ты, Чарста, для тебя за каждым углом сортир. Давай, лезь за ним, это парень, который нужен Аванебихам. Я не такой тощий, а ты пролезешь.

Молчание. Ник озирался, ища хоть один просвет в черной массе пахнущего корицей кустарника.

Второй полицейский повторил:

– Лезь!

– Погоди. Велели брать его без синяков, а если мы его такого притащим… На нас ведь подумают.

– Так он скажет, что это не мы его.

– А если скажет, что мы? Если он начнет сопротивляться, и мы применим силу, потом уже никакое Зерцало не разберет, где наша работа, а где не наша. Может, мы с тобой его не видели?

– Это не дело, – напарник Чарсты, на беду, оказался принципиальным. – Лучше постереги, а я схожу, позвоню ребятам Аванебихов. Пусть сами его берут.

Такой вариант устраивал всех, кроме Ника. Впрочем, капитулировать он не собирался. Дождавшись, когда второй полицейский уйдет, он в отчаянии начал продираться напролом через кусты, стискивая зубы, когда шипы царапали кисти рук или шею.

– Стой! – крикнул позади всполошившийся Чарста. – Не ходи дальше, туда нельзя!

Ник его не послушал и в конце концов выбрался к одноэтажному особняку с заколоченными окнами, облитому молочным светом большого иллихейского месяца. С другой стороны от особняка ограда была металлическая, узорчатая, за ней виднелась улица. Ник направился туда через заросший бурьяном двор, и тут в доме запели хором тоненькие голоса.

Он остановился, удивленный. Чарста за стеной кустарника что-то кричал – вроде бы слезно просил его вернуться, не губить свою молодую жизнь и не подводить хороших людей под служебное взыскание.

А в оконном проеме, за досками крест-накрест, что-то шевельнулось. Оттуда высунулась огромная пухлая пятерня – размером с автомобильное колесо, не меньше – и каждый палец увенчан кукольной головкой, они-то и пели тонкими жалобными голосами.

Ник остолбенел. Потом опомнился, бросился к ограде, забыв о боли, в два счета перемахнул на ту сторону. Заметил краем глаза предупреждающий знак на решетке. У него не было времени осматриваться и читать таблички. Он петлял, сворачивал из одной улицы в другую. Дыхание сбивалось, голова кружилась, и месяц над темными крышами дрожал, словно отражение в воде – а может, он и был отражением?

Знакомые места. Здесь Ник уже был. Сделав крюк, он снова очутился в окрестностях вокзала.

– Эй, молодой человек!

Голос Ксавата цан Ревернуха. Ник вздрогнул, но, оглянувшись, увидел седого мужчину с пышной встопорщенной бородкой. Незнакомый. Просто голос похож.

– Это не ты искал «бродячих котов»?

– Я, – настороженно признался Ник.

– Тогда пошли со мной, отведу к ним. Я служу в почтовой конторе, знаю ихний адрес.

– Спасибо.

Провожатый всю дорогу сердито ворчал, ругал местные власти, полицию, которая не может навести порядок, плохое освещение. В одном из переулков он остановился перед двухэтажным домом с полуколоннами по обе стороны от двери и темной вывеской:

– Сюда завернем. Тут аптека. Тебе надо умыться, а то нехорошо в таком виде приходить к святым людям.

Окна светились, но покупателей в маленьком помещении не было. За прилавком сидел в кресле аптекарь, толстый, лысый, с непроницаемыми умными глазами старого шахматиста. Седой что-то шепнул ему, и Ника провели в грязную туалетную комнату с умывальником.

Когда он, кое-как смыв кровь и пригладив мокрые волосы, оттуда вышел, аптекарь протянул ему кружку:

– На, выпей. Это общеукрепляющая микстура, а то тебя как пьяного шатает.

Напиток был теплый, с горьковатым полынным привкусом.

«Теперь за все поплатишься, сопляк паршивый, а я еще и деньжат огребу!»

Дождавшись, когда взгляд Ника утратит осмысленное выражение, Ксават вполголоса бросил:

– Обыскать его надо. Он кой-чего стащил у Аванебихов – то ли колье, то ли брошь. Если не заныкал, я тебе продам.

– Продашь?.. За полцены.

– За тупака меня держишь? Кто его сюда привел?

– А кто микстуркой угостил?

Приятно, что ни говори, поторговаться с хасетанцем, как в былые времена! Радухт всегда готов заграбастать все и оставить тебя без навара. Клетчаб Луджереф с давних пор его за это и ненавидел, и уважал.

Из Хасетана Радухт уехал уже после преображения Клетчаба. Поссорился с авторитетами, но не так, чтобы за это убили, а велели ему, по обычаю, собирать манатки и выметаться из города подобру-поздорову. Он и обосновался в Эвде. Промышлял все тем же: скупал краденое, давал деньги в рост тем, кому не с руки соваться в банк, приторговывал запрещенными снадобьями. Вел кое-какие темные дела с Ганжебдой – по обрывкам слухов, поставлял туда живой товар (Ксават надеялся, что это не брехня). Был все таким же скрягой и пройдохой, как в счастливую давнюю пору.

Толкнув безучастного, как живая кукла, Ника на диван, покрытый вытертым ковром с плохо различимой пасторалью, Ксават приступил к обыску, одновременно торгуясь и переругиваясь с Радухтом.

На шее у парня что-то блеснуло. Ага, вот что он спер у Аванебихов: крупный продолговатый рубин на золотой цепочке. Видно, что вещица старинная, уйму денег стоит.

Радухт, успевший надеть очки с толстыми линзами, тоже углядел кулон.

– Ну-ка, что там?

– Фамильная побрякушка господ цан Аванебихов. Этот недоносок стянул ее в театре, при огромном стечении народа, и сразу драпанул. Ежели будет суд, свидетели в зале не поместятся.

– Дюжина «лодочек».

– Сколько?

– Дюжина «лодочек», – невозмутимо повторил Радухт.

– Ты не сечешь, сколько оно стоит? – сварливо поинтересовался Ксават.

– Я-то секу. Эту безделушку в ближайшие лет десять не продать ни в одной ювелирной лавке, Аванебихи, наверное, уже разослали описание. Разве что на мелкие камешки порезать, но тогда цена упадет. Видишь, какая форма…

Ксават расстегнул и снял с Ника пояс, в котором похрустывали купюры.

– Тупака тоже надо продать, выручку напополам. Цепняков он боится, в тюрьму не хочет, поэтому поднимать бучу не станет.

– Гм… В Эвде есть три-четыре заведения, где его охотно купят.

– Не туда, – нахмурился Ксават. – В Убивальню.

– Он не похож на гладиатора. В доме госпожи Тияхонары за него дадут втрое больше. Или вдвое… Жаль, что ему физиономию так попортили, Тияхонара собьет цену.

– Я сказал, в Убивальню. Бери кулончик за дюжину.

Оно, конечно, если продать Ника в заведение госпожи Тияхонары, для парня из сопредельного мира это будет страшное унижение, шок – может, даже руки на себя наложит… А вдруг не наложит, вдруг он настолько понравится кому-нибудь из клиентов, что его оттуда выкупят, и опять получится, как с озером Нельшби, когда все пошло насмарку? Ксават хотел похоронить мерзавца наверняка.

– Ладно. Восемь «лодочек» за рубин – и отправим парня в Ганжебду.

– Мы же сошлись на дюжине! – Ксавата передернуло от негодования.

– Восемь. Продать иммигранта в бордель – это наказуемо, но не смертной казнью, а отправить в Убивальню – это приравнивается к убийству, и наказание будет как за убийство.

– А то раньше ты никого туда не пристраивал!

Ксавата подмывало вцепиться в жирную шею хапуги. Разувает, как последнего тупака.

– Я их не похищал, а вербовал, – невозмутимо уточнил Радухт, за толстыми стеклами его глаза казались огромными и мутноватыми, как у старой мудрой рыбы. – Это разные статьи. Ты уверен, что никто не пойдет его искать по кровавому следу? А то прямо сюда заявятся, только мне таких гостей не хватало.

– С этим никакой срани. Монашка, у которой он служит, сейчас далеко, а сила следа на закате завтрашнего дня пропадет. Еще девка из ихнего мира на него заглядывалась, так она ворожбе не обучена. Не, здесь нет никого, кто мог бы нагадить, никому он не нужен.

Есть такая разновидность ворожбы, позволяющая найти человека, чья кровь недавно была пролита – но с двумя ограничениями: ищущий должен испытывать чувство привязанности к объекту поисков, и успеть нужно до заката следующего дня. Чем сильнее привязанность, тем больше шансов на успех. Знай Ксават заранее, что подвернется возможность покончить с Ником, не стал бы мордовать его до крови.

Встретились-то они случайно. Поделившись с охотниками своими подозрениями относительно Шеорта цан Икавенги, Ксават забрал из номера заветную сумку с двойным дном и отправился на прогулку. Детское удовольствие того же порядка, что покупка дорогого лакомства или поход в цирк. В сумке был спрятан седой парик, накладная борода и коробочка с гримом; в придачу, ежели Ксаватову дорожную куртку вывернуть наизнанку, отстегнуть подкладку и пристегнуть другой стороной, перед вами уже не строгий чиновник, а франтоватый завсегдатай злачных мест. В таком виде можно прошвырнуться, где душа пожелает, и никто не спросит: чего это, срань собачья, командированный из столицы министерский служащий таскается по притонам? В последние годы Ксават все чаще пускался в такие авантюры, хоть и понимал, что однажды может заплатить за это непомерную цену.

Во время своей нынешней прогулки он наткнулся на Ника, заманил его в аптеку Радухта, с которым уже лет пять, как заново свел знакомство (Радухт знал его под фальшивой личиной), и теперь, торжествуя, обшаривал карманы побежденного соперника. В карманах ничего интересного не нашлось.

– Пусть будет восемь, – уступил он после ожесточенного торга. – Но в Ганжебду я сам его отвезу, вместе с твоими парнями, чтобы в Убивальню его сдали у меня на глазах.

– Твое дело хозяйское, но выручка вся моя. Ты поясок его прибрал, с тебя хватит.

Ксават только рукой махнул. Поездка в Ганжебду – это срань, дорога в один конец займет часов шесть-семь, но верить Радухту на слово нельзя. Ежели не проконтролировать, тот скажет, что Ника отдали в Убивальню, а сам потихоньку сплавит его Тияхонаре, хозяйке самого известного из эвдийских веселых домов. Хоть Ксават и попортил паршивцу физиономию, синяки и ссадины – дело преходящее, старая сука Тияхонара отвалит за такой товар недурную сумму, а он потом возьмет да и удерет оттуда… Радухт наобещает все, что угодно, и сделает по-своему. Всегда таким был и никаких понятий знать не хотел, за это его и выгнали из Хасетана.

– Давай мои восемь «лодочек» за рубин. И скажи своим, чтобы готовили машину.

– Сейчас позвоню, распоряжусь, – невозмутимо отозвался Радухт, потом покосился на Ника и заметил вполголоса: – Жалко все-таки…

Чего ему жалко, Ника или упущенной выгоды, Ксават так и не понял.

Полтора часа спустя он трясся на заднем сиденье обшарпанного, но мощного рыдвана-внедорожника. Обратно – в лучшем случае завтра к вечеру… Предупредить он никого не успел. Вилен с Элизой наверняка обрадуются и будут бездельничать, а Донат Пеларчи решит, что клиента уволок оборотень. Придется сказать им всем, что выполнял особую секретную работу, и информация эта для служебного пользования, разглашению не подлежит.

Удовольствие от поездки он получил то еще. Как говаривали в Хасетане, не мы вам должны за такую езду деньги платить, а вы нам приплачивать. Дорога дрянная, вся в кочках, рыдван передвигался вприпрыжку – ему хоть бы что, а пассажиров внутри болтало, как на море в штормовую погоду. Ладно еще, потолок салона догадались обить толстым стеганым войлоком – ежели высоко подбросит на ухабе, смягчает удар.

Лучше всех было Нику. Он находился в полубессознательном состоянии, время от времени его голова начинала доверчиво клониться Ксавату на плечо. Ревернух тогда злобно пихал его локтем в бок и отталкивал в угол. Нику было все равно.

Одурманенный мерзавец сидел слева, а в правом кармане у Ксавата лежал пистолет – это на случай, если у парней Радухта на уме какая-нибудь срань.

Два угрюмых мордоворота в прыщах и шрамах сидели впереди. Вероятно, им и раньше приходилось возить по этой дороге тупаков, завербованных Радухтом в гладиаторы.

Серп месяца плыл по чернильному небосводу справа от машины. Кусты и валуны по обочинам в его тоскливом серебряном свете еще можно было разглядеть, а остальное тонуло во тьме. Ксавата не печалило отсутствие ландшафта: не видно – и пусть, в этом окаянном краю смотреть не на что.

Побаливал свежий порез на руке. Чтобы повязка не бросалась в глаза (примета!), Ксават перед прогулкой натянул новые перчатки из тонкой черной кожи, но они оказались тесноваты.

До места добрались, когда начало светать. Тьма отхлынула, по обе стороны от дороги появились луковичные деревья с безобразно разбухшими стволами, очертаниями напоминающие луковицы. Над заболоченными далями стлался туман, и там, где он был погуще, протяжно выла какая-то неприкаянная дрянь.

На фоне зыбкого синего неба чернела крепостная стена Ганжебды. Здесь все, как в те времена, когда люди не знали ни пара, ни электричества, и Иллихея, раздираемая усобицами, еще не была единой державой. Без стены нельзя, а то из здешних болот иногда такое вылезет, что живых очевидцев потом не сыщешь – срань, одним словом.

Окутанная туманным маревом Ганжебда еще спала. Постройки в один-два этажа сляпаны кое-как – лишь бы стояло и не разваливалось. Вдобавок ужасающая вонь: канализации, как в любом цивилизованном городе, здесь нет и в помине, ее заменяют сточные канавы.

Ксават хмуро выругался. Его раздирали противоречивые чувства: Клетчаб Луджереф, беглый мошенник из Хасетана, радовался тому, что есть на свете заветный город, который безраздельно принадлежит людям шальной удачи, а министерский служащий господин цан Ревернух смотреть спокойно не мог на эту вопиющую помойку – хотелось кому-нибудь сделать выговор.

Ганжебда стояла хоть и на границе с болотом, но на твердой почве: из недр земли тут выпирала скала, каменный остров посреди топкой низины. Крепостная стена была сложена из грубо вытесанных гранитных блоков, дома – бревенчатые и каменные, вперемежку. И над этим, с позволения сказать, городом, грязным, вонючим и неприветливым, господствовала темная громада в несколько этажей, которую называли Убивальней. Там проходили гладиаторские бои с тотализатором, и еще там жили, как в крепости, ганжебдийские заправилы.

Ксават про себя ругался последними словами – у людей шальной удачи заморочки, словно у имперских бюрократов! Сначала мурыжили на городских воротах: «с какой целью прибыли» и дань за въезд. Потом пришлось маяться в ожидании, когда откроют окованные железом двустворчатые двери Убивальни. Мол, «все приличные люди в это время спят». Как будто в Ганжебде водятся «приличные люди»!

Он угрюмо рассматривал барельефы на стенах Убивальни: нехитрые узоры, пышнотелые каменные красотки, могучие бойцы с одинаковыми лицами и огромными мечами. Созерцание произведений искусства помогло совладать с раздражением. Здесь хорошее искусство, понятное, без затей и вывертов. Не то что в столичных музеях, которые ему надлежит посещать дважды в год в соответствии с императорским указом, как и всем министерским служащим.

Между тем действие зелья, которым Радухт опоил Ника, начало сходить на нет. Тот оставался вялым, апатичным и продолжал дремать с полузакрытыми глазами, но моментами на его лице появлялось такое выражение, как будто он силится что-то понять.

– Приглядывайте за ним получше! – с досадой шепнул Ксават парням Радухта.

Наконец их впустили в каменный зал без окон, освещенный газовыми рожками. На болоте полно вонючего дармового газа, вот ганжебдийцы и устроили себе иллюминацию.

Ксавата подмывало поинтересоваться въедливым тоном, когда в этом помещении, срань собачья, в последний раз подметали, но Клетчаб Луджереф цыкнул на него и напомнил о том, что люди шальной удачи этого не поймут. Форменное раздвоение личности, так недолго стать психом, и все из-за окаянной Сорегдийской твари! Если это Шеорт цан Икавенги, пусть Донат его наконец-то убьет, милостивые Пятеро, пусть добро восторжествует над злом…

Зал делила на две половины решетка с толстыми прутьями, решетчатую же дверцу в ней называли Вратами Смерти. Дверца как дверца, возле нее стоит стеклянный резервуар в металлической оплетке, высотой в половину человеческого роста. Самая главная здешняя пакость. И выглядит пакостно: стекло замызганное, внутри мутная жижа, в этой жиже колышется вроде как черная водоросль – или, ежели хорошенько приглядеться, стая сцепившихся друг с дружкой водяных паучков.

Ксават остановился на внушительном расстоянии от резервуара. Ему было не по себе. Парни Радухта тоже остановились. Хоть и приняты меры предосторожности, а не ровен час, оно оттуда выскочит… Недаром у здешних мутильщиков, как их называют, защитные костюмы – самые натуральные доспехи, и в придачу перчатки из грызверговой кожи.

Мутильщиков было четверо, двое дежурных охранников и двое рангом повыше. Ника они разглядывали, не скрывая скепсиса.

– Вы кого хотите нам всучить? – с отвращением процедил детина с золотой цепью поверх клепаной куртки.

– Это боец хоть куда, – заверил Ксават. – Вы не смотрите, что он так молод. Крутой парень! Видите, как его отделали – и куртка в крови, и морда в синяках…

– Скорее уж крутой тот, кто его отделал, – хмыкнул мутильщик.

Ксавату это польстило, в то же время его раздражало то, что они бессовестно сбивают цену. Казалось бы, его дело сторона, все равно выручка достанется Радухту – но не мог он смолчать, начал сердито торговаться. Тот, кто уступит, будет тупаком. Парни Радухта, у которых он вырвал инициативу, только глазами хлопали.

Ксават и мутильщики-покупатели орали друг на друга, как на хасетанском рынке. Эх, удовольствие, когда еще высокородному господину цан Ревернуху перепадет такой случай… Ник стоял, ко всему безучастный, слегка пошатывался. Мутильщики справедливо полагали, что как боец он гроша ломаного не стоит, а Ксават, который на самом деле тоже так считал, яростно убеждал их в обратном.

В те редкие моменты, когда все замолкали, наступала тишина, похожая на влажную вату. Ганжебда понемногу просыпалась, выползала на дневной свет из трясины болотных сновидений, но обычного для иллихейских городов шумового фона здесь не было, только где-то далеко-далеко – наверное, на загородной дороге – надсадно ревел не то автомобиль, не то мотоцикл.

– Что случилось? – пробормотал Ник по-русски. – Кто вы такие, вообще?

Приходит в себя! Еще немного – более-менее очнется, поймет, что попал в переделку, и начнет сопротивляться… И тогда сразу станет ясно, что гладиатор из него никакой. Мутильщики дадут за него смехотворную цену, и получится, что Ксават продешевил, как последний тупак.

– Ладно, договорились. Три с половиной «лодочки». Задаром отдаем. Еще увидите, на что он способен!

Теперь бы успеть убраться отсюда до того, как они это увидят…

Один из мутильщиков отсчитал засаленные купюры. Другой подтолкнул Ника к резервуару, отвинтил крышку с торчащего сбоку горлышка. И то, и другое металлическое, тронутое ржавчиной – негромкий, но омерзительный скрежет. Впрочем, его почти заглушил нарастающий рев мощного мотоцикла.

– Сунь туда руку. Живо!

– Зачем? – сонным голосом поинтересовался Ник.

Видимо, здесь привыкли иметь дело с одурманенными рекрутами, потому что препираться с ним мутильщик не стал. Ухватил его за локоть и силой затолкнул его правую руку в отверстие, так что кисть погрузилась в грязную жижу. Всего на секунду – и сразу оттащил. Ксават успел заметить прилипшую к мокрой ладони черную бусину. Через мгновение она исчезла. Готово.

Спустя две-три минуты из «бусины» вылупится хвыщер – магическая тварь, которая разорвет Ника изнутри, если он попытается выйти за пределы Убивальни. Для того чтобы от паразита избавиться, надо убить противника на арене – хвыщер тогда выскочит, накинется на свежую мертвечину, нажрется вдоволь, отложит яйца и после издохнет, а разделавшийся с проблемой победитель получит в придачу денежный приз. Иные авантюристы идут на это по собственной охоте, чтобы подзаработать, но попасть в Убивальню извне гладиатор может только через Врата Смерти, таков здешний обычай.

Мутильщик отцепил от пояса ключ, отпер скрипучую решетчатую дверцу и втолкнул Ника внутрь, на другую половину зала.

Окаянный мотоцикл наконец-то заглох – вроде бы совсем рядом, во дворе Убивальни.

«Без глушителей гоняют, цепняков на вас нет!» – сердито подумал министерский чиновник, опять одержавший верх над Клетчабом Луджерефом.

Отмахнувшись от него, Клетчаб с ухмылкой посмотрел на обреченного недруга.

Бледное лицо с подбитым глазом и ссадинами на опухших скулах. Куртка в засохших пятнах крови расстегнута, дорогая шелковая рубашка разорвана. Взгляд изумленный, растерянный: словно проснулся не там, где рассчитывал, и пытается сообразить, что произошло. Он выглядел совсем мальчишкой, нисколько не крутым.

Видимо, то же самое пришло в голову старшему из мутильщиков. Осознав, что его надули, как натурального тупака, он сплюнул на пол и угрюмо процедил:

– Слышь, ребята, а ведь мы этим уродам за него переплатили! Давайте-ка, парни, три «лодочки» назад гоните.

– Сделка состоялась! – возмутился Ксават. – Это не по правилам!

Хоть и не его навар, все равно стало обидно. Он одержал верх в торге, и деньги уже заплачены, а мутильщики хотят переиграть, за тупака его держат. «Честь» – это вам, срань собачья, не пустое слово!

– А в рыло? – ощерился мутильщик. – Вы нам кого подсунули?

– Раньше надо было смотреть, вы уже за него заплатили!

– Посмотришь тут, когда ты разливался и мельтешил! Эй, не выпускай их отсюда!

Неизвестно, чем бы все это закончилось. Скверно бы закончилось, но удача снова улыбнулась Клетчабу Луджерефу: с грохотом распахнулась дверь, что-то ударило его под дых, и он отлетел к стене. С мутильщиками и Радухтовыми парнями стряслось то же самое – словно они были тряпичными куклами, и их разметало по углам ураганным порывом ветра.

Выпрямившись, Луджереф прислонился к каменной стене, кривя губы от боли, и расчухал, что это все же дело рук человеческих.

Посреди зала стоял отъявленный головорез – именно это определение более всего подходило для характеристики новоприбывшего. Рассмотрев его как следует, Клетчаб-Ксават ощутил оторопь.

Рослый, широкоплечий, узкобедрый, прямо зависть берет. На поясе пара охотничьих ножей. Одежда забрызгана кровью, хотя не видно, чтобы он был ранен. Длинные спутанные волосы бурой масти отброшены за спину. Черты лица довольно правильные, но выражение такое, что посмотришь – и сразу хочется оказаться далеко-далеко, желательно в другом городе. Губы раздвинуты не в улыбке и даже не в ухмылке, а, скорее, в зверином оскале. Глаза болотного цвета жестко прищурены – глаза убийцы.

– Что вы хотите? – старший мутильщик разговаривал с ним на порядок вежливее, чем с Ревернухом.

– Кому-нибудь выпустить кишки, – мрачно оглядев работников Убивальни, Ксавата, ребят Радухта, Ника по ту сторону решетки, процедил визитер.

Ксавата его ответ не удивил. Чего еще может хотеть такой тип?

– Скажите, пожалуйста, что это за место? – прозвучал в тишине испуганный голос Ника.

Н-да, как бы понезаметней ретироваться… О пистолете в кармане на ближайшее время можно забыть: в этой местности порох не воспламеняется – то ли вследствие пресловутых проклятий, то ли из-за каких-то природных особенностей.

Мутильщик не потерял присутствия духа и натянуто приветливым тоном сообщил:

– Кишки выпускают на арене. Если желаете принять участие в состязаниях, стать чемпионом, получить приз – милости просим! – и сделал приглашающий жест в сторону Врат Смерти.

Головорез молча шагнул к стеклянному баку, отвинтил крышку – Ксавата вновь передернуло от мерзкого скрежета – и без колебаний сунул туда руку.

Охранник с ключом, повинуясь кивку главного, торопливо отпер решетчатую дверцу.

– Вот это по-нашему! – все тем же фальшиво бодрым тоном воскликнул главный. – Я должен записать ваше имя или прозвище, таков у нас порядок.

– Дэлги, – бросил сквозь зубы новоиспеченный гладиатор.

Когда дверца за ним захлопнулась и охранник ее запер – с таким проворством, словно ключ обжигал ему пальцы, – все, кто остался по эту сторону решетки, вздохнули с облегчением. А Ксават – с двойным облегчением: Ник, можно считать, покойник, этот Дэлги его укокошит.

Из арки, за которой виднелся полутемный коридор, вышел еще один охранник.

– Пошли, парни, – деловито окликнул он новичков. – Скоро жратва будет, кто опоздал – тот останется с голодным брюхом. Эй, ты меня слышишь? – вопрос был обращен к Нику.

– Он под кайфом, – объяснил главный. – Еще не оклемался.

Охранник взял Ника за плечо и подтолкнул вперед. Все трое исчезли в темной утробе Убивальни.

– Вы, уматывайте, – сердито потребовал мутильщик с золотой цепью. – Вам повезло, что приехал этот чокнутый, который даже аванса не спросил, а то бы я вытряс из вас неустойку за негодный товар. Живо отсюда валите! Жулья развелось…

При свете дня Ганжебда выглядела еще отвратней, чем в утреннем сумраке. Постройки темные, приземистые, без затей, единственное украшение – белесые и бирюзовые пятна плесени на стенах. В воздухе вьется гнус, в грязи под ногами шныряет всякая мелкая пакость. Кое-где настланы дощатые тротуары, местами новехонькие, местами полусгнившие. Причудливые ядовито-яркие цветы по соседству с мусорными кучами не радуют глаз, а скорее внушают опаску: словно это недобрые болотные существа, которые только притворяются растениями. Воздух влажный, теплый, липкий, вонючий, а посмотришь на небо – оно затянуто перламутровой пеленой испарений, и солнце светит как будто сквозь воду.

Народ едва начал выползать из домов – опухший и злой с похмелья, неприветливый, падкий до чужого. Такому народу лучше под руку не попадаться.

Ксават укрылся в гостинице. Ему предстояло подыскать попутчиков для обратной поездки. Он не хотел ехать с парнями Радухта – ограбят по дороге. У него за пазухой восемь «лодочек», выручка за рубиновый кулон, украденный Ником у Аванебихов. Что, если Радухт шепнул об этом своим мерзавцам? Попутчики нужны безобидные, из тех респектабельных господ, которые приезжают сюда тайком играть в тотализатор.

В гостиничном ресторане он подсел за столик к двум похожим друг на друга белобрысым ребятам в оранжевых костюмах, те показались ему подходящей компанией: свеженькие, никаких признаков перепоя, и речь выдает людей культурных. Выяснилось, однако, что они прибыли в Ганжебду только вчера и назад собираются нескоро.

Зато Ксават узнал от них последние здешние новости: оказывается, Дэлги мало того, что в Убивальне каждому, кто попался навстречу, по хорошей затрещине отвесил, так перед этим еще и охранников на городских воротах порезал. Пригнал на мотоцикле, бешеный, словно куда-то опаздывал. Невтерпеж ему было ждать – ну, и положил всех, чтобы поскорее прорваться. А спешил он, как чуть позже выяснилось, в Убивальню – как будто туда можно опоздать! Ясное дело, псих. Чокнутый ублюдок-убийца. «Маниак», как называют таких типов иммигранты из сопредельного мира.

Сотрапезники Ревернуха спорили, на кого сделать ставку – на Дэлги или на Ярта Шайчи, здешнего чемпиона. Слушая их, Ксават пожалел, что не может остаться и сыграть. Деньги-то есть, почти десять «лодочек». А на кого бы он поставил, на психа Дэлги или на Ярта Шайчи, который, говорят, тоже псих – это еще надо прикинуть…

Нельзя ему. Пока жив Сорегдийский пожиратель душ, нельзя. Иначе он себя выдаст.

Чтобы не заплакать, Клетчаб заказал бутылку портвейна. Хотя бы это, срань собачья, ему еще можно!

Опустошая бутылку, он все больше мрачнел. Кое-какие собственные поступки начали казаться ему странноватыми. Чего ради он торговался в Убивальне с мутильщиками, если вырученные за Ника деньги все равно достанутся Радухту? Ежели бы у него имелась возможность прибрать их к рукам, тогда понятно, а так – зачем? Не хотел продешевить, не хотел уступить, но ведь ему с этой сделки никакого навара, не было ведь с Радухтом уговора насчет комиссионных.

«Кураж ради куража! А вот я такой – Клетчаб Луджереф из Хасетана, обдурил тупаков на три с половиной „лодочки“, и весь мир со мной ничего не сделает!»

У него хватило ума не заорать это вслух на весь ресторан. Он был готов бросить вызов всему миру, но не Королю Сорегдийских гор.

Взяв себя под контроль, Ревернух заказал кружку рассола, после заперся в номере. Посмотрев в зеркало, обнаружил, что фальшивая борода наполовину отклеилась. Ну, этим в Ганжебде никого не удивишь: иные любители азартных игр и кровавых зрелищ приезжают сюда в гриме, чтобы не запятнать свою репутацию.

К вечеру он полностью протрезвел. Сходил в Убивальню, но играть в тотализатор не стал, и билет взял недорогой, на галерею под самым потолком.

По традиции, вначале должны были выпустить новичков, но Ника почему-то не выпустили. Небось, до сих пор не опомнился после микстуры, вот его и придержали до завтра: если боец выползет на арену полуживой, зрители будут недовольны.

А Дэлги вышел, лихо разделался с противником, избавился от своего хвыщера и вернулся в каменное нутро Убивальни – ему, психу, там самое место.

Заодно Ксават присмотрел неопасных попутчиков, вместе с которыми на следующее утро отправился в Эвду. Когда машина выехала за ворота, подумал о Нике и злорадно ухмыльнулся: «Вот она, справедливость! Ты отсюда не выберешься, с тобой кончено. И если найдется сила, которая тебя отсюда вытащит – тогда я буду не я, а тупак и старая срань!»

Глава 6

«Как я сюда попал?!!!»

Окружающая среда: каменные залы и коридоры с низкими закопченными потолками, озаренные желтым светом торчащих из стен газовых рожков. Полы устланы серыми от грязи истрепанными циновками. Люди, их тут довольно много, напоминают живописную массовку из фильма о пиратах.

Вначале Ник решил, что бредит, тем более что голова болела, как при температуре. Потом рыжий детина с кустистыми бровями, в самой настоящей кольчуге, кожаных штанах и шнурованных сапогах с заклепками, сказал, что находится он в Ганжебде, в Убивальне, и в правой руке у него, как водится, хвыщер. По мнению рыжего, этой информации было достаточно. Он уже повернулся, чтобы уйти, но Ник, совершенно сбитый с толку, заступил ему дорогу.

– Подождите! Почему я здесь?

Дурацкий вопрос. Он и сам это почувствовал.

– Потому что тебя продали. Привезли с утра пораньше и продали за деньги, понял? Ты был никакой. Небось, настойку болотных грибочков употребил?

Он смутно помнил тряску в машине и месяц, прыгающий за окном по чернильному небосводу. Значит, все это не приснилось.

«Ясно, кулон с заинькой забрали, а меня – сюда, чтобы спрятать концы».

– Что я должен здесь делать?

Он все еще соображал плохо и потому задавал вопросы в лоб.

– Ты гладиатор. Сегодня вечером выйдешь на арену.

– Я не гладиатор, – ошеломленно моргая, возразил Ник.

– Тебя продали как гладиатора. Каким оружием ты владеешь?

– А это обязательно? Я вообще не пользуюсь оружием.

– Дерешься голыми руками? – рыжий смерил его заинтересованным взглядом.

– Я не умею драться. Я же сказал, я не гладиатор.

Рыжий, оказавшийся здешним охранником, присвистнул и позвал другого охранника, а потом еще одного, с золоченой цепью на шее. Все трое выглядели очень недовольными. Обругали Ника, после поругались между собой. Второй охранник предлагал «оставить парня, раз такое дело, пусть живет в Убивальне, кому он тут помешает», а двое других говорили, что бойцов не хватает, поэтому по-любому придется выпустить его на арену. Тот, который заступался за Ника, и тот, у которого поверх кольчуги сверкала цепь, чуть не подрались, при этом охранник с цепью обозвал второго такими словами, что Ник добровольного защитника испугался больше, чем перспективы умереть на арене.

Появился четвертый, богато одетый – костюм хоть и замызганный, но с золотым и серебряным шитьем, и массивная пряжка ремня усыпана то ли стразами, то ли настоящими драгоценностями – и поставил точку в споре, сказав, что драться сегодня вечером Ник будет, потому что традицию нарушать нельзя; вдобавок бойцов в Убивальне раз-два и обчелся, Ярт Шайчи половину перебил, а без игр не будет и самой Ганжебды. Видимо, он был из высшего начальства, и все сразу утихомирились. Заступника он куда-то отослал, а рыжему велел «подобрать этому тупаку что-нибудь по руке, раз он сам ничего не смыслит».

Охранник – его звали Рют – привел Ника в кладовую, где висело и лежало всевозможное холодное оружие. Мечи, кинжалы, шпаги, топоры, трезубцы… Попадались среди них и диковинные экземпляры вроде ножа с дисковидным лезвием или алебарды, напоминающей многолепестковый цветок. Ник разглядывал все это, как в музее. То, что сегодня вечером его убьют – возможно, одной из этих штуковин, – не укладывалось в голове: словно он видел сон, и у него все еще был шанс проснуться. Наверное, сказывалось остаточное действие той дряни, которой его опоили в эвдийской аптеке.

Снабдив Ника двумя ножами и коротким мечом, Рют спросил:

– Знаешь, что с этим делать?

Ник безучастно пожал плечами.

– Поналезло вас, на нашу голову, из Окаянного мира! Чему вас там только учат? Смотри и запоминай, два раза показывать не буду.

Как бы не так – ему пришлось показать и во второй раз, и в третий. Заодно Ник узнал, что такое хвыщер.

– …Эта тварь сидит у тебя внутри, в правой руке. Чтоб от нее избавиться, тебе надо или собственную руку по самое плечо оттяпать и немедленно сжечь, или кого-нибудь убить на арене и разрубить на куски – тогда он сам выскочит. На арене, понял? Там место особенное, заклятое. Если здесь кого убьешь, хвыщер не выскочит, а то умников много.

– Как он попал ко мне?

– Когда тебя сюда привели, ты совал руку в бак с хвыщеровой маткой. Не помнишь?

Никакого бака он не запомнил. Хотя… Осталось представление о короткой острой боли, как будто в ладонь вонзили иглу. Наверное, это оно и было.

Рют еще сказал, что поединки не обязательно должны заканчиваться смертью кого-то из бойцов, однако новичок всегда заинтересован в том, чтобы убить противника, иначе ему не избавиться от хвыщера. Нынешний чемпион Ярт Шайчи очень уж лютый, много народа извел почем зря, поэтому в Убивальне сейчас недобор.

– Если б не эта хренотень, тебя бы не купили, – равнодушно заключил Рют. – Послали бы этих, которые тебя привезли. Видишь, сейчас такой расклад, что сойдет хоть кто, лишь бы игры не отменять. Повезло тебе.

Они свернули в коридор, по обе стороны которого находились комнаты без дверей – или просто каменные полости. Нигде ни одного окна, зато на стенах полно сделанных из потускневшего металла газовых рожков. Воздух затхлый, влажный, насыщен запахами пота, мочи и болотной гнили.

В боковых помещениях упражнялись гладиаторы – кто разминался, кто фехтовал с невидимым противником, кто вонзал ножи в мишень. В золотистом свете лоснились мускулистые полуголые тела, сверкало оружие.

Один из бойцов выглядел так, что Ник, увидев его, содрогнулся: гора чудовищных мускулов, поросшая вьющейся черной шерстью, руки устрашающе длинные и мощные; шеи почти нет – словно голова, обритая наголо, сидит прямо на могучих плечах. Двигалась эта громадина на удивление проворно.

– Ярт Шайчи, – уважительным шепотом пояснил Рют. – Чемпион. На арене так лютует, что его противников потом в корзину по кускам складывают. Псих потому что. Не бойся, тебя против него не выпустят, он сегодня вечером отдыхает. Идем сюда.

Свернули в свободную комнату-полость. Рют велел Нику повторять за ним несложные фехтовальные приемы.

– Ты, когда выйдешь, хотя бы изобрази, что умеешь драться. Эх, на арене тебе достанется…

Он ошибся. Досталось Нику не на арене. Раньше.

Приближался вечер (об этом кто-то сказал, иначе здесь не поймешь, какое снаружи время суток), и гладиаторов позвали на жеребьевку в ярко освещенный каменный зал. Еще пришли охранники, которых называли мутильщиками, оборванцы, выполнявшие функции прислуги, несколько женщин в шикарных, но грязных платьях. Как объяснял Рют, Нику и еще одному новичку предстоит выйти на арену по-любому, а остальных, кому сегодня драться, определит жребий.

Ник стоял в толпе, ко всему безучастный, почти оцепеневший, его немного знобило. Он понимал, что через два-три часа его убьют, но понимал также, что протестовать против этого бесполезно. Похоже на то, что происходило с ним в Москве, хотя вокруг все другое – и люди, и ситуация, и даже мир.

Его грубо толкнули. Повернувшись, он увидел высокого парня с разметавшейся по широким плечам спутанной бурой гривой.

– Почему торчишь у меня на дороге? – прорычал парень.

– Извините, – пробормотал Ник.

Не потому, что испугался, просто он мысленно прощался с жизнью и хотел, чтобы его напоследок оставили в покое. Извинился он машинально, по-русски.

– Ты что сказал?! – взревел парень. – Да я ж тебя убью!

Ника сгребли за куртку и ударили. Причем вот что странно – он почему-то ничего не почувствовал. А следующий удар почувствовал, словно током шарахнуло, но боль была короткой. Зато правая рука сразу онемела и повисла, как неживая.

– Дэлги, Ник, прекратить! – по-военному рявкнул один из мутильщиков.

Напрасно рявкнул. Ник при всем желании «прекратить» не мог, а Дэлги – тот ни на чьи приказы не реагировал. Его пытались удержать, но он всех расшвырял, не переставая избивать Ника, и при этом рычал, как взбесившийся зверь.

Боли Ник почти не ощущал. Да он вообще ничего не ощущал! Наконец Дэлги бросил его на пол, к стене.

– Убью каждого, кто при мне будет ругаться не по-нашему! – сообщил он все тем же хриплым рычащим голосом, глядя сверху вниз на свою жертву. – Насмерть убью!

Ник не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, словно парализованный. Его захлестнул ужас: он, что ли, навсегда останется беспомощным калекой?

– Парень умирает, – заметил вполголоса кто-то из гладиаторов.

Из толпы выступил мутильщик с цепью на шее (цепь – знак отличия здешних офицеров), с опаской покосившись на Дэлги, потребовал:

– Отойди вон туда!

И лишь после того как Дэлги нарочито медленно, словно дразня, отступил в сторону и скрестил на груди руки, он присел возле Ника, нащупал пульс, потрогал парализованные конечности. Бросил через плечо:

– Кажись, пока не умирает, но двигаться не в состоянии.

Стоявшие полукольцом очевидцы обменивались впечатлениями – междометия и невнятные ругательства.

Другой мутильщик-офицер повернулся к виновнику:

– Ты что с ним сделал?! Как он теперь на арену выйдет?!

– А мне плевать, – Дэлги ухмыльнулся.

– Ладно, – офицер с досадой махнул рукой. – Если помрет, с тебя штраф. Вычтем его стоимость из твоих премиальных, понял? Убивать надо на арене, а не здесь.

– Да хоть где, – процедил Дэлги сквозь зубы. – Мне без разницы!

– Если ты кого-то убьешь на арене, тебе за это деньги заплатят, а если здесь – останешься внакладе, – попытался вразумить его мутильщик.

– Когда меня разбирает, я сам готов приплатить, лишь бы кому-нибудь наломать. На арену-то скоро?

– Сейчас проведем жеребьевку – и начинаем, зрители уже собрались. Ты это, пока потерпи, никого не трогай, а как выйдешь на арену – делай, что хочешь.

О Нике все забыли. Ну и хорошо. Он лежал под каменной стеной, на грязной колючей циновке, и думал о том, что его жизнь заканчивается нелепо до полной бессмыслицы. Кто, вообще, сказал, что в жизни обязательно есть смысл? Его личный опыт свидетельствовал о другом.

Обиды не было. Его охватило тоскливое чувство, схожее с холодной серой мглой. И еще хотелось, чтобы все это поскорее закончилось, и чтобы там, за гранью жизни, ничего не оказалось.

«Главное, чтобы все не началось заново».

Гладиаторы, которым предстояло драться, ушли, за ними, возбужденно переговариваясь, потянулись остальные. Говорили, что новый этот, Дэлги, такой же псих, как Ярт Шайчи, и когда его против Ярта выпустят – кто из них, интересно, окажется круче?

Зал опустел. Издали доносилось отраженное от низких сводов эхо множества голосов. Ник заметил, что газовые рожки, в изобилии усеявшие стены, растут из грубой каменной кладки без всякой системы – то по одному, то по нескольку штук, и расстояние между ними не одинаковое. Зато все залито золотистым светом, более желтым, чем от электрических лампочек.

Он не хотел ничего вспоминать напоследок, чтобы не заплакать. Лучше всего заснуть и умереть во сне.

Заснуть не получилось. Ему под кожу как будто вонзились миллионы иголочек; боль, вначале слабая, постепенно усиливалась. Так бывает, если отлежишь руку или ногу, или закоченеешь, а потом начинаешь отогреваться.

Вскоре он обнаружил, что опять способен двигаться. Придерживаясь за стенку, встал. Кажется, ничего не сломано. Его мучило недоумение напополам с облегчением: полчаса назад его вроде бы зверски избили – и никаких последствий… Разве так бывает?

Пошатываясь, Ник побрел по коридору в ту сторону, откуда доносился шум. Поднялся по широкой выщербленной лестнице. Еще коридоры, такие же, как внизу, и всюду полно газовых рожков. Он ориентировался по звукам.

За очередным поворотом открылась широченная арка, под ней толпились люди, а дальше виднелось огромное помещение с балконами и ложами в несколько ярусов – что-то вроде стадиона. Наверное, это и есть арена.

Все вопили, свистели, улюлюкали. Внизу лязгал металл. Из-за толпы в проходе Ник не мог увидеть, что там творится.

А из бокового проема доносились стоны, почти заглушаемые общим гвалтом – жутковатые, утробные, на одной ноте. Ник заглянул туда: на полу, на темных заскорузлых циновках, лежал раненый человек; что у него за раны, не разберешь – и одежда, и доспехи в крови, и она продолжает обильно течь, так что вокруг образовалась темно-красная лужа. Резкий, страшный запах. Побелевшее лицо с порезами на щеке и на лбу покрыто капельками пота, полуопущенные веки дрожат.

Ник сперва замер, потом отступил в коридор. Оглядевшись, тронул за локоть ближайшего мутильщика с цепью на шее:

– Можно вас на минутку? Там лежит раненый, ему срочно нужна медицинская помощь. У вас тут есть врачеватели?

– А, это Кергеж. Ему не поможешь, он свое отыграл. Рана-то смертельная. А ты, выходит, еще живой? Ну, значит, завтра будет твоя очередь. Считай, этот чокнутый, Дэлги, подарил тебе лишний день жизни.

Выкрики зрителей перешли в рев.

– Ему нужна хоть какая-нибудь помощь! Тому гладиатору, Кергежу.

– С ним уже кончено, – нетерпеливо отмахнулся мутильщик. – Слушай, не путайся под ногами, а то раз уже схлопотал и еще схлопочешь.

Он отвернулся и снова втиснулся в толпу, бесцеремонно распихивая соседей, чтобы поскорее увидеть, что происходит за аркой.

Ник опять заглянул в комнату, где лежал Кергеж. Умирающий человек, на которого никто не обращает внимания – похоже, здесь это в порядке вещей.

Сам он тоже не мог ничего сделать, он ведь не врачеватель, и лекарств у него нет. Вот бы здесь была Миури… Она говорила, что не всякую рану сможет исцелить, но зато она умеет избавлять от боли.

«Если отсюда выберусь, научусь у нее. Попрошу, чтобы научила».

Он повернул обратно. Стоны и хрипы Кергежа терялись в какофонии голосов – словно его там не было вовсе, но Ник знал, что он есть, и это знание было невыносимо болезненным.

«Хоть бы поскорее умер… Хоть бы кто-нибудь его добил – неужели они даже это не могут для него сделать? Он же их товарищ… Или здесь никто никому не товарищ?»

Он изо всех сил хватил кулаком по стене – рассадил кулак, и ничего от этого не изменилось. Ну, может, тошнить стало чуть меньше.

Потом он опять спустился вниз и долго сидел на полу в темном закоулке, обхватив колени, ощущая спиной неровности холодной стены.

Рядом с ним присела женщина с нездоровой бледной кожей, ярко накрашенными губами и кукольными локонами. Платье из блестящей бледно-зеленой ткани, на бретельках, с пеной грязноватых оборок, походило на дорогую комбинацию, на потном обнаженном плече расплылся изжелта-лиловый кровоподтек. Жанна, здешняя проститутка, в прошлом – московская путана.

Ника это поразило: неужели Иллихея не смогла предложить ей других вариантов?

– Да мне предлагали, – она сипло засмеялась и махнула рукой. – Всякое разное предлагали, но меня, понимаешь, понесло, понесло – и в конце концов занесло сюда.

О хвыщерах она сказала то же самое, что говорил Рют. Есть только один способ выманить эту пакость наружу: убить противника – обязательно на арене! – и для верности тело расчленить, тогда хвыщер вылезет, потому что жрать захочет. Тутошнее колдовство. А пока он сидит в тебе, из Убивальни живым не уйдешь.

Еще Ник узнал от нее, что под Убивальней находятся катакомбы, подземные этажи, никто не знает, сколько их точно, и туда лучше не соваться. Даже такой крутой псих, как Ярт Шайчи, туда не полезет. Бывает, туда всякая дрянь с болота забирается, с ней шутки плохи.

Жанна посоветовала Нику попросить мутильщиков, чтобы ему дали время потренироваться. Может, тогда его не убьют, а он сам кого-нибудь убьет. Надо сказать им: раз в первый вечер случай не позволил ему выйти на арену – это знак судьбы, к таким вещам тут относятся серьезно.

Следовать ее совету Ник не собирался. Когда Жанна ушла, он принял другое решение: спуститься в катакомбы, найти выход наружу и попробовать сбежать. Он не будет делать то, что от него хотят, не будет играть по их правилам. Лучше пусть его разорвет хвыщер – при условии, что этот хвыщер существует.

– Если бы мой помощник в разгар охоты укатил неизвестно куда на двое суток, не предупредив меня, я бы выгнал его взашей!

Донат Пеларчи до того был выведен из себя внезапным исчезновением Ксавата, что заговорил быстро и резко, без обычной своей тягомотины. Его голос напоминал сейчас маслянистую темную воду, которая сердито плещет о волнолом, как в хасетанском порту в штормовую погоду.

Пришлось объяснять, что Ксават улаживал проблему государственного значения. Мол, служба в министерстве – это вам не срань собачья, накладывает обязательства.

Зато шальная удача от Клетчаба не отвернулась. Приехав в Эвду, он узнал, что единственный свидетель, который мог бы его подставить, – уже покойник. Во всех эвдийских трактирах судачили о зверском убийстве: старого аптекаря Радухта с улицы Гипсовых Ваз нашли с перерезанной глоткой, и случилось это в ту самую ночь, когда Ксават приводил к нему Ника. Видимо, убийца забрался в аптеку через несколько часов после того, как дрянной внедорожник с двумя громилами, Ксаватом и одурманенным Ником взял курс на Ганжебду. Ни кассу, ни сейф не тронули – значит, это был не грабеж, а кто-то сводил с Радухтом счеты. Возможно, кто-то из хасетанских.

Теперь все концы спрятаны. Радухт был хитер и догадлив, и Ксават нет-нет да и начинал опасаться: а вдруг он раскумекает, что энергичный пожилой господин без определенных занятий, который любит поговорить о Хасетане, и высокородный Ксават цан Ревернух – одно и то же лицо? Такое разоблачение чревато большой-пребольшой сранью, особенно после того, как они стали соучастниками в тяжком преступлении – продали в Убивальню иллихейского полугражданина. Радухт наверняка начал бы подельника шантажировать, уж не отказался бы от такого подарка шальной удачи! Его больше нет – и проблемы нет. Двое громил не в счет, с ними Ксават едва парой слов перекинулся.

На радостях, что все так хорошо утряслось, он даже с Донатом не стал ругаться, хотя тот его отчитал как бестолкового тупака. Ник сгинул, и опасный свидетель сгинул. Теперь в самый раз вспомнить о важном и продолжить охоту.

На нижних этажах под Убивальней газовых рожков не было – кому они нужны в необитаемых катакомбах? Лезть без фонаря в эту кромешную тьму, теплую, влажную, вонючую, вздыхающую, Ник не осмелился. Он прятался на пограничном этаже, между верхним освещенным и нижним неосвещенным пространствами.

Тут царил тусклый полумрак, и оно даже к лучшему, потому что этаж был отвратительно грязный – его использовали как помойку. Ник нашел укромный закоулок с относительно сухим полом и устроился в углу, подальше от зловонной кучи тряпья. Ушибы ныли, болело в левом боку – ниже сердца, где ребра, и вдобавок его лихорадило. Похоже, найти лазейку наружу не так просто, как он поначалу думал.

Попросить помощи у Лунноглазой? Если в этом мире боги – реальная сила, способная вмешиваться в дела людей, почему бы и нет? Но Миури говорила, что Лунноглазой надо молиться на языке ее народа, иначе она не услышит. Что кошке человеческая речь?

Неожиданно куча тряпья зашевелилась и обернулась человеческим существом – изможденным, с жидкими седыми космами и испитым лицом.

– Э, пошел отсюда! – каркнуло существо. – Тут мое… Тут я живу!

Ник не стал связываться и отправился искать другое жизненное пространство, но все закутки, где было более-менее сухо и не слишком противно, уже кому-то принадлежали. Кто это, интересно, такие? Здешние нищие, которые кормятся от щедрот гладиаторов? Вышедший на пенсию обслуживающий персонал Убивальни? Или – самый страшный вариант – это те, кто попал сюда не по своей воле, как Ник, и не смог избавиться от пресловутых хвыщеров? И ему предстоит стать таким же?..

Так или иначе, пограничный этаж оказался густозаселенной экологической нишей. Ника отовсюду прогоняли, а он, до предела измученный, готов был уснуть или потерять сознание (принципиальной разницы никакой) где угодно, лишь бы только была уверенность, что об него не запнутся мутильщики, которые пойдут его искать. И еще хоть несколько глотков чистой воды! Он мог думать только об этих двух вещах, на другое его не хватало. Наверное, это не так уж плохо, а то здесь впору сойти с ума от безысходности.

Освещенная парой рожков проходная комната с мохнатыми от плесени стенами как будто была ничья. Ник решил отключиться здесь, и не важно, проснется он потом или нет. Ему было все равно – однако, услышав рядом, за проемом, громкие властные голоса, он встрепенулся и поднялся на ноги.

– …Где-то здесь его видели. Давай, ты там посмотри, а я тут…

Ник непроизвольно сжал кулаки. Он не пойдет на арену. Он ничего им не должен. Он не соглашался в этом участвовать.

В проеме появился рослый мутильщик. Его глаза удовлетворенно вспыхнули.

– Ага…

Тупой звук удара, хруст. Не успев высказаться до конца, мутильщик начал оседать на замусоренный пол. Булыжник, размозживший ему голову, тяжело упал рядом.

Ник смотрел на это с оторопью, но без удивления, у него не осталось сил, чтобы чему-то удивляться. Камень взялся непонятно откуда, а он хочет спать, но вместо этого надо блуждать и прятаться…

Чуть слышный шорох, словно что-то хрупнуло под подошвой. Ник понял, что за спиной кто-то есть, но оглянуться не успел – ему зажали рот, а в следующее мгновение его подхватили и вытащили из комнаты с плесенью на стенах через другой проем.

Темное колено коридора. Отсыревшее помещение с маслянистой лужей посередине, в луже валяется трехногий стул. Все это промелькнуло за две-три секунды.

Следующая комната была погружена в полумрак, из нескольких рожков светился только один. Здесь Ника уложили на пол и сразу же сунули в рот кляп, связали руки, а в довершение натянули на него мешок. Все это быстро и ловко, он не успел рассмотреть, кто на него напал.

Издали доносилась ругань мутильщика, обнаружившего своего коллегу с проломленным черепом.

«Удивился, наверное», – сонно подумал Ник.

Он понимал, что влип в переделку похуже, чем до сих пор (хотя совсем недавно казалось, что дальше некуда), но ему по-прежнему больше всего хотелось спать. Он ведь мотался по катакомбам часов десять-двенадцать, не меньше.

Такое впечатление, что теперь его взвалили на плечо и куда-то несут. Голова свесилась вниз, это неудобно, и дышать в мешке трудно. Ткань была плотная, Ник сквозь нее ничего не видел.

– Эй, дай покушать! – попросил чей-то дребезжащий голос. – Дай лепешечку…

– На, – бросил другой голос, негромкий и хрипловатый.

– Ты добрый человек, удачи тебе на арене! А что это у тебя в мешке такое большое?

– Это мои одеяла.

– Поделись одеялком, добрый человек, а то по ночам холодно, косточки мерзнут…

– Лишнего нету.

«Добрый человек» потащил свою добычу дальше. Ник закрыл слипающиеся глаза и сам не заметил, как отключился.

Высокородный Шеорт цан Икавенги рассказывал о своих любовных победах.

Флирты-поединки с искушенными в удовольствиях великосветскими хищницами. Тайные связи с деловыми дамами, состоящими на государственной службе. Романтические приключения со случайными попутчицами. Сентиментальные романы с замужними провинциалками. Незабываемая ночь с оторвой Марго, имевшая место около двадцати лет назад. Пикантные эпизоды с актрисами и ресторанными певичками. Интрижки с хозяйками кафе, продавщицами и гостиничными служанками.

Все эти истории Шеорт излагал на один и тот же манер: вскользь сообщал о месте действия и сопутствующей ситуации, экспрессивно обрисовывал препятствия, которые пришлось преодолеть, с нудноватой обстоятельностью живописал анатомические подробности очередного женского тела, щедро перемежал основную линию самовосхваленческими пассажами, а заканчивал каждый раз одной и той же фразой: «И тогда я как ей вставил…»

Ксавату хотелось его убить. Во-первых, лютая зависть разбирала, а во-вторых – ну, сколько можно?!!

Сбежать от собеседника он не мог, поскольку задушевный разговор с Икавенги за бутылкой вина был частью хитроумного плана: Ксават проверял, не является ли этот самовлюбленный пожилой повеса Королем Сорегдийских гор.

Покамест неясно, является или нет. Может, тварь опять наслаждается игрой и потешается над Ксаватом, а может, это самый настоящий высокородный Шеорт цан Икавенги, старый брехун. Наверняка больше половины привирает, потому как слишком обидно, если все его истории – правда. Ксават был уверен, что собеседник бессовестно брешет, но покуда не разобрался, какова природа этой брехни.

Охотникам хорошо, они сидят в засаде в одном из соседних номеров, им не надо выслушивать напыщенные эротические откровения Шеорта. Их черед настанет, если Шеорт окажется оборотнем. Донат рассудил, что клиент не слишком рискует: тварь ведь не убить его хочет, а живьем уволочь к себе в горы, чтобы съесть душу.

Когда пошел третий час игривой застольной беседы, нервы Ксавата начали рваться, один за другим. Он вот-вот что-нибудь сделает. Например, схватит бутылку и огреет Шеорта по благоухающей дорогим одеколоном седовласой голове, и тогда его заметут цепняки.

Невнятно пробормотав, что ему надобно отлучиться, он выскочил из номера, нетвердым быстрым шагом пересек коридор, ввалился к охотникам. Те сидели, трезвые и собранные, с оружием наготове, между ними стояла шахматная доска с начатой партией. Когда появился Ксават, взмокший, злой, красный, с отблеском безумия во взгляде, оба вскочили, и Донат схватился за рукоятку ножа, больше похожего на короткий меч, а Келхар молниеносным движением натянул шипастую перчатку, лежавшую на столе рядом с парой лакированных белых пешек.

– Он себя выдал? – негромко осведомился Донат.

– Пока нет, но я больше не могу! – Ксават оскалил зубы. – Выдал не выдал – какая, срань собачья, разница?! Убейте его! Тогда сразу станет ясно, кто он на самом деле, поэтому убивайте, и поглядим!

– А если он человек? – убрав руку с ножа, нахмурился Пеларчи.

– Он достал своими историями, я больше не могу его слушать! – Ксават перешел на торопливый горячечный шепот. – Донат, убейте, вы же охотник, потом скажем, что вы ошиблись… Бывает же… Я вам заплачу, сколько за это возьмете?

– Господин Ревернух, вы не в себе, – угрюмо возразил Донат. – Я людей не убиваю, я охочусь на тварей.

– Ежели бы вы послушали его два часа кряду, как я, вы бы запели иначе! А потом она раздвинула ножки, и я как ей вставил… Не могу больше!

Келхар стянул свою страшную колючую перчатку, шагнул вперед и хлестнул Ксавата по щеке – раз, другой. Его узкое костистое лицо с плотно сжатыми губами оставалось надменно-невозмутимым, но в глубине близко посаженных глаз зажглись удовлетворенные огоньки.

– Не сочтите за оскорбление, господин Ревернух, – произнес он церемонно вежливым тоном. – Это единственно для того, чтобы вашу истерику прекратить. – Ксават, выпейте холодной воды, – посоветовал Донат, кивком указав на коричневый с желтым деревенским орнаментом керамический кувшин. – Нехорошо, что вас так разбирает во время охоты.

– А вы сходите, послушайте его сами, тогда вас тоже разберет! – огрызнулся Ревернух, но совету последовал, налил воды в желто-коричневую глазированную кружку, залпом осушил.

– Нам бы сейчас очень помогли очки, позволяющие видеть истинный облик существ и предметов, – проворчал Донат. – Досадно, если мы попусту тратим время на этого Икавенги.

«А может, и к лучшему, что у нас их нет, – подумал Ксават, возвращая кружку на место. – Вдруг тот, кто смотрит сквозь такие очки, увидел бы вместо высокородного цан Ревернуха – Клетчаба Луджерефа? Вот получилась бы срань…»

– Кстати, как они выглядят? – поинтересовался Келхар.

Поинтересовался этак настороженно, словно сделал стойку на невидимую дичь.

– Я слышал, что они похожи на детские игрушечные очки с разноцветными стеклами. Только детские сверху покрыты прозрачной краской, а у этих сами линзы цветные, словно радуга – фиолетовый, голубой, желтый, розовый, зеленый… Но это не переливы, у каждого участка свой постоянный цвет. Такую вещь ни с чем не спутаешь.

– Могу поручиться, я такие видел. Когда-то очень давно.

– В прошлой жизни? – предположил старший охотник.

– Скорее, в этой, но в раннем детстве. То ли на рынке, то ли на ярмарке… Воспоминание смутное, как сон.

– Возможно, вы видели игрушечные очки?

– Мне запомнилось, что стекла были именно такие, как вы описали. Если бы мне удалось вспомнить, где это было…

Некрасивое бледное лицо Келхара свело гримасой – на сей раз не презрительной, а напряженно-задумчивой.

«Погоди, я тебе еще припомню, как ты, срань собачья, по мордасам меня сегодня отлупцевал!» – мысленно пригрозил Ксават.

Дела обстояли неважно. Охота не заладилась, Элиза дерзила и огрызалась, где-то в отдалении высочайший советник Варсеорт цан Аванебих вынашивал планы мести за стычку в театре, да еще этот пошляк Шеорт доконал своими скабрезными байками, и радовало Ксавата только одно: то, что Ника он все-таки похоронил.

Нику было тепло и уютно. Он лежал на мягком, укрытый, и под головой как будто подушка. Что вокруг – не видно, потому что на лице мокрая тряпка, но сквозь щелки проникает неяркий свет.

Он помнил, как на него напали в катакомбах, связали, запихнули в мешок – дальше воспоминания обрывались. Главное, что сейчас кляпа нет, руки свободны. Все каким-то образом уладилось само собой.

Вокруг было тихо, только что-то негромко звякало – мирный звук, как будто размешивают варево в кастрюле. Пахло травами и мясным бульоном, от этого аромата у него свело желудок. В последний раз он ел… Давно. Перекусил в кафе тем вечером, когда приехал в Эвду, да еще в трапезной Убивальни сжевал, почти не чувствуя вкуса, половинку плотной, как лаваш, лепешки и выпил полкружки темного пива (когда ему объяснили, что его ждет, аппетит отшибло). После этого прошло не меньше суток. Теперь он находился вроде бы в безопасности, и его начал мучить голод.

Приподняв с лица тряпку, Ник осмотрелся.

Просторная комната… или нет, пещера с неровными каменными сводами, в дальнем углу устроен очаг, над огнем подвешен котелок. На полу лежат вещи – посуда, оружие, несколько свертков, веник. К стенам прикреплены три пары канделябров, в каждом по восемь свечей.

Возле очага сидел человек. Широкоплечий. Видно, что высокий. Волосы длинные и прямые, как у индейца. Он помешивал то, что кипело в котелке, но, услышав позади шорох, оглянулся.

Дэлги. Тот чокнутый гладиатор, который избил его в первый вечер.

Ник рывком сел. Влажная тряпка шлепнулась на тюфяк. От резкого движения голова закружилась, и заполненная дрожащим золотистым полумраком пещера поплыла, словно пол вращался.

– Компресс-то зачем сбросил? Думаешь, такое большое удовольствие созерцать расквашенную рожу?

– Что вам нужно? – Ник не мог отвести глаз от разложенных у стены поблескивающих клинков. – Зачем вы меня сюда притащили?

– Чтобы на арене с тобой не встретиться.

Он ожидал какого угодно ответа, но не такого.

– Вы меня, что ли, боитесь?..

Гладиатор секунду смотрел на него, потом расхохотался. Ник ничего не понимал.

– Ага, так боюсь, что все поджилки трясутся! – сквозь смех процедил Дэлги. – Тебя все равно поймали бы рано или поздно, а кто против кого выходит, решает жеребьевка. Если бы мне достался ты, я бы тебя убил до истечения первой минуты. И что, по-твоему, дальше? Мутильщикам без разницы, они свой навар по-любому получат, зато я бы заработал дюжину тухлых яиц. Не люблю тухлятину. Публика-то сюда разная приезжает, есть разборчивые, с принципами. Одно дело победить Ярта Шайчи, и совсем другое – тебя. Если начнутся разговоры, что я зарезал мальчишку-иммигранта, который не знает, с какой стороны берутся за меч, это будет не та слава, которая мне нужна.

– Я знаю, с какой стороны берутся за меч, – возразил Ник, слегка задетый.

– Приятно удивлен, – буркнул Дэлги и снова отвернулся к своему вареву.

Ник оглядывал пещеру. Пол застлан циновками, ветхими, но не настолько грязными, как в Убивальне. Справа висит на стене большая серая штора, слева – еще одна такая же. Наверное, за ними проемы.

– Давай-ка ложись, и компресс на лицо положи, пока он не высох, – велел Дэлги, колдуя над котелком. – Чтобы хорошее лекарство зазря не переводить… Я не скряга, но в Ганжебде не все можно достать, а мои запасы невелики. Ты уже меньше похож на перезревшую побитую грушу. Кто тебя так знатно отделал?

– Один высокородный, – подчинившись, ответил Ник, компресс приглушал его голос. – Мы из-за девушки подрались.

– Ты за это время так и не научился драться?

– За какое – за это?..

Фраза Дэлги сбила его с толку.

– За то время, что ты в Иллихее. Ты ведь не вчера сюда попал?

– Два с половиной года.

– А на кой выпил ту дрянь?

– Какую дрянь?

– Которой тебя угостили перед тем, как сплавить в Ганжебду.

– А… В аптеке мне сказали, что это укрепляющая микстура.

– Нельзя же верить всему, что тебе говорят, – наставительным тоном заметил Дэлги. – Видишь, как ты влип? Теперь будешь сидеть тут до полнолуния, и есть тебе придется мою стряпню. Хотя немного потерял, в трапезной Убивальни жратва дрянная.

При упоминании о жратве голодный желудок беззвучно взвыл. Несмотря на это, другая реплика гладиатора заинтересовала Ника больше.

– Почему до полнолуния?

– Потому что раньше тебе отсюда никак не выйти.

– Мне вообще отсюда не выйти, – возразил Ник упавшим голосом. – У меня хвыщер.

Он об этом почти забыл.

– Ну и что? – хмыкнул Дэлги.

– От него же не избавиться. Только на арене или если руку отрубить.

– Кто тебе сказал такую ерунду?

Ника бросило в жар. Неужели он может выбраться на свободу?.. Он опять приподнялся на тюфяке, но сразу почувствовал мягкий нажим на грудную клетку.

– Лежи, кому сказали. – Дэлги, из-за компресса невидимый, уселся рядом.

– Здесь так считают все, кто говорил мне о хвыщерах, – отчаянно желая, чтобы его разубедили, объяснил Ник. – И мутильщик, который рассказал мне все про Убивальню, и еще одна девушка… ну, здешняя проститутка…

– Мутильщик – заинтересованное лицо, а здешняя проститутка – это да, это, конечно, крупный авторитет в таких вопросах! Избавиться от хвыщера проще простого, но сделать это можно только в ночь полнолуния. Достаточно небольшого надреза в середине правой ладони, тогда увидишь его головку – она черная, блестящая, величиной с горошину. Ее надо сразу подцепить щипцами, пока хвыщер не успел спрятаться, и выдернуть, как молочный зуб. Никакого членовредительства, разве что шрамик на ладони останется. Красоты не испортит. Естественно, мутильщикам не нужно, чтобы все об этом узнали – это же их бизнес, как говорят в вашем мире. Фокус с хвыщерами добавляет играм остроты и драматизма.

– Все так просто? – недоверчиво пробормотал Ник.

– Не то, чтобы совсем просто. Есть тут пара заморочек, но я знаю, как их обойти. Подожди, сниму суп.

Дэлги отошел к очагу, потом вернулся.

– Я не чувствую этого хвыщера, – сказал Ник. – Если он у меня в руке – значит, должны быть какие-то ощущения, или боль, или давление… А я вообще ничего такого не чувствую. Может, его на самом деле нет?

– Еще как есть. Хвыщер – магическое существо. Два обыкновенных предмета не могут занимать одно и то же пространство, а обыкновенный и магический – могут запросто.

Ага, Миури говорила то же самое.

– Мы сейчас в катакомбах?

– Где же еще? Только мы намного ниже того уровня, где я тебя нашел. Сюда просто так не попадешь, и ты отсюда самостоятельно не выберешься, имей в виду. Это мои персональные апартаменты. Я не первый раз в Убивальне, у меня тут был тайник со всяким полезным барахлом – на случай, если снова сюда занесет.

Пауза. Звяканье посуды.

– Мутильщики подозревают, что я тебя убил, – судя по тону, Дэлги усмехнулся. – Когда я в первый день тебя обездвижил, они решили, что это у меня заскок такой – ни с того ни с сего всех лупить. Надеюсь, ты не в обиде?

– Нет. Спасибо, что выручили. Я, правда, не понял, почему я не чувствовал, когда вы били.

– Потому что бил я только по нервным узлам, остальные удары были как в театре, одна видимость. То, что ты перепугался, было хорошо, со стороны казалось, что ты агонизируешь, и все на это купились. Зато после ты сделал глупость – встал и как ни в чем не бывало пошел гулять по Убивальне. Я-то надеялся, что ты догадаешься немного мне подыграть… Учти на будущее.

Он не сразу осваивался в незнакомой обстановке и не очень-то умел угадывать с первого взгляда, чего ждать от человека. Другое дело, если бы он знал Дэлги раньше.

– Ничего, каким дураком я сам был в девятнадцать лет – вспоминать страшно, волосы дыбом, – флегматично заметил гладиатор. – Сейчас будем ужинать.

Ник сел на тюфяке, отложил в сторону почти высохший компресс. Увидел рядом, на циновке, свои ботинки. Голова опять закружилась.

– Не делай резких движений, – посоветовал Дэлги.

Суп был янтарно-желтый, густой, с кусочками мяса и незнакомыми приправами. Невероятно вкусный. После еды Ник почувствовал себя лучше.

– Что-нибудь болит?

Ныло все тело, но боль была выносимая. Он еще в Москве притерпелся не обращать внимания на такие вещи.

– Ничего особенного. Не очень.

– Раздевайся, – приказал Дэлги.

– Зачем? – испугался Ник.

– Затем, что я умею не только убивать и калечить, но еще и врачевать. Нужно, чтобы к полнолунию ты был в полном порядке. Сам разденешься или как?

Сняв одежду, он мгновенно покрылся гусиной кожей. Дэлги приступил к осмотру. Когда его пальцы осторожно нажали на ребра в левом боку, Ник дернулся и стиснул зубы.

– Трещина… – процедил гладиатор. – Если больно, ты не молча гримасничай, а говори вслух. Умру, но не скажу – это не то, что от тебя сейчас требуется.

Потом он включил электрический фонарь, так что в пещере стало вдвое светлее, и в течение некоторого времени смотрел Нику в глаза. На гипноз не похоже, ничего необычного Ник не чувствовал.

– Я изучал твою радужку, – объяснил Дэлги, погасив фонарь. – Она может многое рассказать о состоянии человека.

Он вытащил из лежавшего на полу свертка большую банку темного стекла, отвинтил крышку. Внутри была пахучая темно-зеленая мазь.

– Смазывай все места, где хоть немного болит. Втирай, пока кожа не станет сухая. Это мивчалга. За несколько дней все заживет, как раз к полнолунию успеем.

Мивчалга – лучшее средство при ушибах и переломах. Редкое и баснословно дорогое.

– У меня нет денег, – признался он нерешительно.

– Не бойся, я внакладе не останусь. Делай, что сказали.

Ник осторожно зачерпнул кончиками пальцев немного мази и начал втирать в ноющий бок. Спорить с Дэлги он опасался. Мивчалга впитывалась без остатка, и кожу слегка пощипывало, зато боль сразу ослабла.

– Можешь одеваться, – разрешил Дэлги, когда он закончил. – И украшение свое забери.

– Какое украшение?

– Вот это.

Ник, потянувшийся за одеждой, повернулся – да так и замер, не веря собственным глазам: в пальцах у гладиатора покачивался на золотой цепочке продолговатый темно-красный рубин.

– Откуда это у вас?!

– Ты потерял, я нашел.

– Спасибо, – Ник надел кулон на шею. – Он принадлежит ордену Лунноглазой, и на нем храмовое проклятие. Хорошо, что не успело сработать…

– Аптекарь, который его прикарманил, уже попал под удар проклятия. А я, когда взял эту вещицу в руки и увидел клеймо, вслух поклялся, что отдам кулон по назначению – тогда не опасно. Аптекарь был вроде не дурак, но его подвела жадность и слабое зрение. Кто там внутри?

– Где – внутри? – Ник попытался сделать вид, что не понял вопроса.

– В кулоне. По некоторым признакам можно определить, с начинкой кристалл или нет.

Решив, что хуже, чем было, не станет, Ник признался:

– Собака редкой породы. Я должен отвезти ее в Макишту.

– Вот оно что… Понятно тогда, почему поручили это тебе. Ты ведь даже не послушник?

Он помотал головой.

– Нам по дороге, – сообщил Дэлги, завинчивая банку с мивчалгой. – Мне после Ганжебды тоже в ту сторону, на запад, так что вместе доберемся до Макишту.

Слишком много совпадений, это настораживало. Трудно поверить, что Дэлги случайно нашел кулон, а теперь им еще и ехать в одну сторону… Эглеварту нужен не рубин, а спрятанный в нем грызверг. Отпирающее слово знают только трое: Миури, Регина и Ник. Если бывший рифалийский Столп хочет прикончить заиньку втайне от Регины, она отпадает. Связываться с сестрой Миури, жрицей Лунноглазой Госпожи, небезопасно. Остается Ник.

– Извините, но что я буду вам должен за помощь?

– Да как тебе сказать… – Дэлги ухмыльнулся. – Собираюсь приставать с домогательствами.

Услышав ответ, Ник вначале обмер, потом вскочил, озираясь в поисках выхода.

– Нет, вы знаете, спасибо, что помогли, но лучше я сам отсюда выберусь…

Хорошо хоть, одеться успел… Он отступил к одному из серых занавесов, отдернул его. Занавес был тяжелый, с изнанки колючий, из материала, на ощупь напоминающего грубую кожу, а за ним находилась ржавая металлическая решетка, и дальше – сырая темнота, ничего не разглядишь. Оттуда тянуло сквозняком.

– Да я же пошутил! – с досадой процедил Дэлги. – Почему вы, иммигранты, из-за этого так шалеете?

– Выпустите меня, – прикидывая, удастся ли проскочить мимо него ко второму занавесу, за которым наверняка будет выход в катакомбы, попросил Ник.

Голос немного дрожал, да и чувствовал он себя неважно.

– Успокойся, понял? – Гладиатор, в мгновение ока очутившийся рядом – Ник даже движения не уловил, – задернул штору, схватил его за руки и силой усадил обратно на тюфяк. – Ник, все в порядке! Это была неумная плоская шутка, понял? Кто же знал, что ты шуток не понимаешь…

Ник молча пытался вырваться.

– Всегда так – стоит пошутить, и окружающие или хотят меня побить, или разбегаются… Чаще второе, потому что побить меня сложно. Пока не успокоишься, не отпущу. У тебя трещина в ребре, тебе нельзя метаться.

– Тогда что вы хотите?

– Хорошо, скажу правду. Если честно, я имел в виду совсем другие домогательства, корыстные. У меня к тебе шкурный интерес. Видишь ли, меня год назад с работы выперли, а я хочу вернуться обратно, только без протекции это безнадега, вот мне и нужна твоя помощь. Услуга за услугу, согласен?

– Каким образом я могу вам помочь?

– Я был храмовым гвардейцем ордена Лунноглазой. Выгнали за безобразное поведение, порочащее честь и звание. Как ты думаешь, если я тебя выручу, преподобная сестра Миури замолвит за меня словечко?

– Не знаю, – Ник не мог что-то обещать за Миури. – Это надо у нее спросить.

– Думаю, что замолвит. Заступничество сестры Миури – это серьезно, она пользуется среди жрецов достаточно большим влиянием.

Дэлги говорил мягко, однако в его взгляде по-прежнему сквозила досада. Нику стало неловко.

– Я же совсем вас не знаю, поэтому не понял, что вы шутите. Извините.

Он расслабился. Гладиатор отпустил его руки.

– У меня тут припрятана с прошлого раза фляжка хорошего старого вина. Сейчас достану – и тогда расскажу, за что меня уволили.

Он встал, направился в дальний угол пещеры. По дороге пнул ни в чем не виноватое ведро. Наверное, все еще злился, что Ник принял его слова всерьез.

Пустое ведро загремело. Должно быть, мы находимся далеко от обитаемых этажей Убивальни, отметил Ник, раз Дэлги не боится производить столько шума.

Темное бордовое вино гладиатор аккуратно разлил в керамические бокальчики, покрытые бледно-розовой глазурью – в Иллихее они вместо рюмок. Встряхнув плоскую фляжку с затейливыми золотыми надписями, пояснил:

– Спер, не удержался. Кто угодно бы не удержался. Знаешь, что это такое? «Яльс» двухсотлетней выдержки. Пей. Не бойся, я не у жрецов его спер, в другом месте.

От «Яльса» по всему телу разлилось сладкое тепло, и погруженная в полумрак пещера показалась Нику уютнейшим на свете местом. Остатки напряжения испарились, он устроился на тюфяке поудобнее.

– Я четыре года был храмовым гвардейцем и носил кошачью форму. Думал, когда-нибудь стану капитаном гвардии… В том, что касается стрельбы, фехтования и рукоприкладства, круче меня там не было никого. Ну и в смысле безобразий по пьянке тоже. Когда меня сажали на гауптвахту, я занимался самообразованием, книжки читал, и наши, и ваши, переводные, а потом выпускали – опять начинал куролесить. К этому все притерпелись, так и говорили: «что с него возьмешь». Если б я не зарвался, меня бы не выгнали. Наш отряд послали следить за порядком на сельском храмовом празднике. Село большое, там два раза в год ярмарки устраивают, и на праздник тоже много народа съехалось. Был там возле ярмарочной площади общественный сортир… Фахверковая постройка – знаешь, что это такое? Каркас из деревянных балок, промежутки заполнены глинобитом. Я его на спор разнес за полчаса, руками и ногами, без всякого инструмента. Был домик – и нет домика, осталась куча мусора. Бочонок пива у ребят отспорил, но получилось, что я храмовую гвардию в глазах общественности скомпрометировал, да еще сельский староста петицию накатал. В общем, уничтожения сортира мне не простили, вроде как на святое замахнулся. Если кто-нибудь из жрецов за меня поручится, возьмут обратно с испытательным сроком, но дураков нет со мной связываться. Мол, пропойца, безответственный дебошир, последнюю совесть пропил… – тяжело вздохнув, Дэлги разлил по бокальчикам остатки драгоценного «Яльса». – Понимаешь, я созрел для того, чтобы исправиться, и если меня примут обратно, оправдаю доверие, а иначе сопьюсь или на каторгу попаду. Это для меня вопрос жизни и смерти. Я ведь в Ганжебду за тобой приехал.

– Как – за мной?

– Да так, я услышал, что сестра Миури сейчас в наших краях, и подумал: упаду ей в ноги, попрошу о милости. Потом мне сказали, что сама она отправилась в Олагу, а ее помощник, парень из иммигрантов, едет с поручением в Макишту. Из Олаги меня бы прогнали взашей, так что я решил сперва подкатиться к помощнику, напроситься в попутчики, но когда приехал в Улонбру, ты оттуда уже смылся.

– В Улонбре меня обвинили в грабеже, как будто я сбежал из театра из-за этого, – с трудом выжимая из себя каждое слово, сообщил Ник. – Это неправда.

– Ни в чем тебя не обвиняют, – Дэлги усмехнулся, блеснув ровными белыми зубами. – Паникер несчастный. Когда ты удрал из театрального буфета, какой-то подвыпивший идиот заорал «держите вора!», но его быстро заткнули. Ты ни за что обидел хороших девочек и поставил в неловкое положение Аванебихов, но криминала на тебя никто не вешает. Перед девочками при следующей встрече советую извиниться.

– Откуда вы все это знаете? – пробормотал Ник со смесью изумления и облегчения.

– У меня есть приятели среди вассалов Аванебихов. От них я заодно узнал, что тебя видели полицейские в Эвде, и поехал туда. На мотоцикле я опередил их, вломился в эту окаянную аптеку на улице Гипсовых Ваз. Аптекарь сказал, что тебя увезли в Ганжебду, люди обычно охотно отвечают на мои вопросы. Когда я добрался до Убивальни, ты уже получил своего хвыщера, всего-то нескольких минут не хватило. Мне только и оставалось, что пройти через Врата Смерти следом за тобой, а то зря я, что ли, такой путь проделал?

Он никак не мог уловить, что именно в рассказе Дэлги вызывает у него недоверие. Что-то очевидное и в то же время ускользающее.

– Конечно, я малость приврал, – собеседник обезоруживающе ухмыльнулся. – Без вранья хорошей истории не расскажешь. Разнести добротно построенный сортир без подручного инструмента за полчаса даже я не смогу, для этого требуется чуть побольше времени.

Ник вроде бы понял, что его настораживает.

– Когда вы приехали в Эвду, как вы узнали, где меня искать?

– За это скажи спасибо тому, кто тебе нос расквасил. На решетке заколоченного особняка, где ты прятался от полицейских, остались пятна крови. Немного, но достаточно, чтобы тебя найти. Кровавый след привел в аптеку на улице Гипсовых Ваз. Еще вопросы?

– Так я же не истекал кровью. Немного капало, потом перестало, какой там след?

– Я говорю о невидимом кровавом следе. Ясно, об этих вещах ты понятия не имеешь. Тогда вопрос у меня… Я теперь твой телохранитель, и мне полагается знать, от кого тебя придется защищать. Ты ведь не просто так рванул из Улонбры, для этого была какая-то причина?

Ник колебался – сказать или нет.

– Что за человек тебя преследует? Или это кто-нибудь похуже человека?

Гладиатор смотрел ему в глаза тяжело, с непонятным выражением, от которого по спине забегали мурашки.

– Это очень влиятельный человек. Муж собакиной хозяйки. У них из-за собаки конфликт, и он хочет ее убить. В смысле, собаку, а не жену. Поэтому она обратилась к нам, и я должен отвезти кулон в Макишту, а этот тип хочет до него добраться и договорился с Аванебихами, чтобы они задержали меня в Улонбре. Я сбежал до того, как он приехал.

– Дур-р-рацкая история! – с чувством процедил Дэлги.

– Наверное, дурацкая, – Ник пожал плечами. – Но сестра Миури согласилась на эту работу, и я должен доставить кулон в пункт назначения.

– Я не об этом. Ты уверен, что Аванебихи ждали именно собакиного мужа? Или возможны варианты?

– А кому еще я мог понадобиться?

– Ну, мало ли кому еще… – Дэлги неопределенно хмыкнул. – Как его зовут?

– Цан Эглеварт. Он был гараобом Рифала, а теперь получил назначение в Макишту. Дерфар цан Аванебих сказал, что его просьба равносильна приказу.

– К твоему сведению, в иллихейской аристократической иерархии Аванебихи стоят на несколько ступеней выше Эглевартов. Как я понимаю, Дерфар имен не называл, ты сам додумался до правильного ответа?

– Ну да, – подтвердил Ник.

– Высокородные привыкли изъясняться намеками. Говорить напрямую и называть вещи своими именами у них считается невежливым – так разговаривают с прислугой, а не с человеком из хорошего общества. Дерфар, конечно, умница, но мог бы учесть, что имеет дело с иммигрантом!

– Так я же понял его намеки и вовремя сбежал.

Дэлги скорчил гримасу и выцедил к себе в бокальчик последние капли из фляжки.

– А что за врагов ты успел нажить?

– Каких врагов?

– К тому, что ты угодил сюда, Аванебихи и Эглеварты непричастны. В аптеку тебя привел пожилой господин с фальшивой седой бородкой, это он настоял на Ганжебде. Мерзавец аптекарь хотел продать тебя… гм, в другое заведение. Что это был за тип?

– Я его на улице встретил. Он предложил проводить меня к «бродячим котам», сказал, что он местный, почтовый служащий.

– Вот как? По словам аптекаря, это прощелыга без определенных занятий, причем не из Эвды, приезжий. Что еще о нем знаешь?

– Ничего.

– А он почему-то очень хотел тебя прикончить, и кулон с пресловутым домашним животным его не интересовал – уступил аптекарю по дешевке.

– Не знаю, в чем дело, я его раньше не встречал. Может быть, он меня с кем-то перепутал?

– Занятная история… Но сейчас для нас с тобой главное – унести отсюда ноги, желательно сразу после полнолуния. Предлагаю сделку: я не буду напиваться, как свинья, а ты за это будешь беспрекословно меня слушаться во всем, что касается нашей безопасности, идет?

– Хорошо, – Ник кивнул, глядя на него с легким испугом: вдруг он действительно сорвется в запой, с алкоголиками такое бывает. Да еще буянить начнет…

– Во-первых, без меня не засыпать. А то может случиться так, что я вернусь – и обнаружу твой обглоданный труп. У меня есть мешочек с высушенными соцветиями глирксы, их аромат прогоняет сон. Спать будешь, пока я здесь, я-то при необходимости проснусь от малейшего движения воздуха. Во-вторых, если сюда что-нибудь полезет – сразу хватай и зажигай факел, вот они лежат, у стены. Подземные обитатели боятся света и огня. В-третьих… Супчик тебе понравился?

– Да, очень вкусный, – Ник в первый момент растерялся от неожиданного вопроса.

– Не только вкусный, еще и полезный. Усиливает иммунитет, ускоряет заживление ран и сращивание костей, и все такое. Это потому, что одна из приправ – семена плодов тамраги, священного дерева Прародительницы. Чистить их зверски трудно, и этим ты будешь заниматься в мое отсутствие, чтобы я, когда вернусь, смог без лишней возни приготовить поесть. Все понял?

– Да.

– Тогда пошли на экскурсию.

Дэлги встал, взял факел, снова повернулся к Нику, протянул руку – движения вроде бы неспешные, но в то же время стремительные и текучие, как всплеск волны. Если он так же двигается на арене, публика должна реветь от восторга.

Ник поднялся на ноги нетвердо. Если бы не посторонняя помощь, тут же и уселся бы обратно, потому что голова опять закружилась.

– Идем. Все посмотришь, а потом будет несколько часов для сна.

За вторым из занавесов зиял туннель. Извилистый, ощеренный выпирающими где попало каменными клыками, он то сужался, то расширялся, и не производил впечатления рукотворной коммуникации. Дэлги предусмотрительно придерживал Ника за локоть.

Боковое ответвление привело в пещеру с небольшим озерцом в обрамлении все тех же острых камней, торчащих из пола под разными углами наклона. Мокрая темная стена искрилась в свете факела, тишину разбивал стеклянный звук падающих капель.

– Здесь я беру воду. Ты за водой не ходи, сам натаскаю. А то, если навернешься тут с ведром, радости будет мало.

Они вернулись в туннель и скоро очутились в другой пещере – такой большой, что Ник в первый момент решил, будто они вышли под открытое небо, только снаружи безлунная ночь и обстановка странная.

Все вокруг в белесых гофрированных наплывах. Своды теряются во тьме. Ощущается сквозняк, но воздух затхлый. Издали доносятся еле слышные невнятные шорохи.

Ник только сейчас почувствовал – именно почувствовал, каждой клеточкой тела, – что над головой находятся тонны и тонны камня.

– Что, проняло? – усмехнулся Дэлги, наблюдавший за его реакцией. – Здесь у нас, между прочим, сортир. Понимаю, это шокирует, но больше негде, нельзя же справлять нужду около источника питьевой воды. Негигиенично. Вот крепление для факела, видишь? Один сюда не ходи, лучше воспользуйся ведром, которое с крышкой. Идем дальше, я тебе самое главное покажу.

Белесые фестоны и складки, обволакивающие скальную основу, с виду напоминали изнанку грибной шляпки, только окаменевшую, кристально твердую. Они и состояли из мельчайших кристалликов. Кое-где отливали розовым, фиолетовым или зеленым, сверкали алмазными блестками.

Это застывшее великолепие внезапно оборвалось, впереди разверзлась пропасть. Слабые шорохи и бульканье доносились оттуда. Из бездны торчали вразброс каменные островки, одни с округлыми, другие с плоскими верхушками, их основания терялись во мраке. До ближайшего около двух метров от края обрыва.

– Единственный прямой путь отсюда в Убивальню, – подняв повыше факел, объяснил Дэлги. – Перепрыгивая с одной опоры на другую, можно добраться до нижнего этажа известного тебе подвала. В последний раз я проделал этот путь еще и с грузом на плече! Так что тебя злодейски запихнули в мешок главным образом для того, чтобы поберечь твои нервы. Ну, все, идем обратно.

Когда вернулись в жилую пещеру, Дэлги подошел к серому занавесу, за которым скрывалась решетка.

– Вот здесь – запасной выход, можно выбраться на болото. Этим путем мы с тобой уйдем после полнолуния. Шторку не отдергивай – мало ли кто ошивается с той стороны… Если там будут скрестись, пищать, скулить, даже разговаривать человеческими голосами – зажги пару факелов, чтобы побольше света, и держи наготове меч или кинжал, а к решетке близко не подходи. Вообще-то, сюда никто не должен пролезть. Обе шторы сделаны из шкуры криворылого ешнарга, особым образом обработанной и заговоренной, они не пропускают незваных гостей. За все это время даже на полу никто не нагадил. Решетка прочная и заперта на два замка, но если у тебя хватит ума отдернуть занавес, оно просунет между прутьев конечность и сцапает то, что окажется в пределах досягаемости.

– Что – оно? – негромко спросил Ник.

По коже ползали холодные мурашки.

– Что угодно. То, что придет с болот. Помни о том, что ни кошек, ни трапанов в Ганжебде нет и быть не может, и не всякое двуногое без перьев является человеком. У нас в Иллихее водятся оборотни, – Дэлги ухмыльнулся и подмигнул. – Почем ты, например, знаешь, что я человек?

– Вы ведете себя и разговариваете, как человек, – ответил Ник, подумав: это, наверное, еще одна из тех шуток, из-за которых окружающие или хотят его побить, или разбегаются.

– Оборотни, которые живут на свете достаточно долго, умеют и вести себя, и разговаривать, как люди. А уж заморочить голову иммигранту вроде тебя – это для них детская забава, имей в виду. В общем, отсюда ни ногой, и никаких контактов с любыми гостями – тогда я, вернувшись, найду тебя живым и невредимым. Вопросы?

– Что такое криворылый ешнарг?

Не то, чтобы это был самый насущный вопрос, но Нику, ошеломленному ураганом новых впечатлений, он показался самым простым.

– Животное такое реликтовое, вроде ваших бронтозавров. Последние ешнарги вымерли около восьми тысяч лет назад, еще до того, как этот край был проклят богами.

– А почему криворылый?

– На морду они были несимпатичные. Ладно, ложимся спать, а то мне завтра с Яртом драться.

– С Яртом Шайчи?

Ник вспомнил наводящую оторопь мохнатую гору мускулов – и все то, что мутильщик Рют об означенной горе рассказывал.

– Ага, – Дэлги поглядел на его испуганное лицо и беззаботно усмехнулся. – Так что Ярт, считай, покойник, хотя сам он этого пока не понял. Устраивайся, я лягу с краю. Вероятность того, что сюда что-нибудь проберется, ничтожна мала, но скидывать ее со счета нельзя. В случае ночной тревоги моя задача – это самое что-нибудь поскорее прикончить, а твоя – сохранять самообладание и не мешать мне.

Ник смотрел в замешательстве.

– Вероятность вторжения – одна сотая процента, не больше, – постарался успокоить его гладиатор.

– Да нет… Это ничего… Но… Мы, что ли, должны спать вместе?

Дэлги выразительно вздохнул и закатил глаза к черному каменному потолку.

– Да, вместе! Потому что тюфяк один, и одеяло одно на двоих, а здесь, если ты до сих пор не заметил, не жарко. Еще простудишься… Я же сказал, это была неудачная шутка! У меня в Рифале невеста есть. Метиска, ее зовут Елена. Ну, не есть, а была… Она меня бросила, потому что не хочет замуж за парня, который напивается до скотского состояния и по дороге домой дерется с прохожими. Если меня обратно в гвардию возьмут, она вернется. Или другую найду. Не валяй дурака, ложись.

Ник улегся на тюфяк. Дэлги укрыл его стеганым одеялом и устроился рядом; звякнул клинок, который он положил возле постели.

Кажется, сомкнул глаза минуту назад – и уже трясут за плечо, осторожно, но настойчиво.

– Подъем!

В первый момент – полная дезориентация; потом Ник вспомнил, где находится и что произошло.

Позавтракали вчерашними лепешками, холодной копченой курицей и травяным чаем.

– Я какой-нибудь вкусной жратвы сверху принесу, – пообещал Дэлги. – Электрический фонарь забираю с собой, остальное в твоем распоряжении. До вечера.

Ник добросовестно следовал инструкциям. Раздевшись, смазал ушибы мивчалгой. Левый бок болел уже не так сильно, как во время его блужданий по Убивальне.

Потом взял жестянку с плодами тамраги. Дэлги насыпал туда всего-то горсть, и Ник рассчитывал управиться с работой за полчаса, но не тут-то было. Сушеные плоды с виду походили на чернослив, а по консистенции мякоть была вязкая и клейкая, как смола – пока отскоблишь, намучаешься. И это еще не все: после того как семечко очищено от «смолы», нужно снять скорлупу, намертво прилипшую к ядру. Отколупывать и отдирать ее приходилось кусочек за кусочком, обламывая ногти. Ник то и дело вытирал руки мокрой тряпкой, и все равно пальцы покрылись липким несмываемым налетом.

Этого занятия хватило почти на весь день. Коротенький перерыв, чтобы съесть оставшуюся куриную ножку – и снова сражение с деликатесной приправой. Ник страдал и злился, зато сна не было ни в одном глазу, матерчатый мешочек с соцветиями глирксы – их запах напоминал гвоздику – лежал на тюфяке невостребованный.

Когда он разделался с иллихейским «черносливом», стало хуже. В голове начали крутиться тревожные мысли: что, если Ярт Шайчи убил Дэлги? Или Дэлги победил и на радостях напился? Или Шайчи его ранил, и он не в состоянии пересечь пропасть с вырастающими из темноты каменными столбами? Если он по какой-то причине не сможет добраться до подземной пещеры, что ждет Ника?

Тяжелый хлопок отброшенного кожаного занавеса.

– Значит, спим?!

– Нет, – Ник рывком сел, поморщился от короткой боли в боку. – Я просто лежал. Я приготовил семена.

Он ведь прислушивался к шорохам – и все равно не услышал шагов Дэлги.

– Вы победили?

– А ты как думал? Ярта собрали и унесли в корзине. По-моему, зрителям это понравилось. Утром я выходил в город кое-что купить, и на обратном пути подцепил хвыщера, тут иначе никак. Не проблема, я уже от него избавился. А Шайчи оправдал свою репутацию и оказался сильным противником – достал меня, шесть порезов. Поверхностные, ерунда.

Дэлги принес топорно сработанный деревянный стул и туго набитую матерчатую сумку (засаленная ткань в крупную клетку, в уголке вышит похожий на китайский иероглиф символ, отводящий от путешественников беду). Стул он голыми руками разломал на куски – небрежно, словно не замечая оторопелого взгляда Ника, – сложил в очаг и подвесил над огнем котелок с водой. Потом вытащил из сумки несколько свертков, а также новенькие кожаные сапоги, высокие, со шнуровкой.

– Примерь, это тебе. Твоя обувь для болота не годится. Потом еще кое-что принесу. Все сразу нельзя, нужно соблюдать конспирацию. Здесь обычное дело, если чемпион или кандидат в чемпионы устраивает себе потайную берлогу в катакомбах, чтобы спящего не убили. Я теперь чемпион, и то, что прячусь – считается, так и надо. Но если кто-нибудь узнает, что я прячу тебя, будут неприятности. Во-первых, о нас плохо подумают, – он широко ухмыльнулся (очевидно, в отместку за вчерашнее), – а во-вторых, с ножом к горлу пристанут, чтобы я выдал тебя мутильщикам. Раз ты прошел через Врата Смерти, ты должен выйти на арену – такова здешняя традиция, незыблемая и дурацкая, как большинство незыблемых традиций. Извлечь твоего хвыщера – операция несложная, намного сложнее будет после этого отсюда свалить.

Говоря, он сбросил одежду, содрал окровавленные полоски пластыря и начал втирать в порезы мивчалгу. Самый длинный порез рассекал левую лопатку. Ник хотел предложить помощь, но его руки покрывала черная пленка, из-за этого кончики пальцев стали шероховатыми и нечувствительными.

– Это Ярт сбил меня с ног и от души рубанул, но я откатился, и он успел только полоснуть.

У Дэлги хватило гибкости, чтобы дотянуться до лопатки самостоятельно.

– Жалко, мотоцикл пропал, – сообщил он, снова одеваясь. – Я, когда приехал, оставил его около Убивальни. Естественно, сперли. Это был «Исебер», самая мощная и быстрая модель. Не завидую тому, кто его увел, – завязывая в хвост свои длинные волосы, похожие на жесткую бурую траву, Дэлги мстительно усмехнулся. – Я-то взял его в гараже у Дерфара цан Аванебиха. На нем установлена такая специальная противоугонная штуковина, которая начинает верещать при полицейской проверке. Она величиной с горошину и спрятана – нипочем не найдешь.

– Электроника? – спросил Ник.

– Бытовая магия. Это у вас электроника. Если счастливчик, который разжился мотоциклом, отправится на нем из Ганжебды в цивилизованной мир, он огребет неприятностей… В чем дело?

– Видите, что у меня с руками? Оно, вообще, отмывается?

Дэлги взял помятую жестяную миску, плеснул туда холодной воды из ведра, добавил подогретой из котелка, потом вытряхнул несколько бирюзовых крупинок из флакона мутноватого стекла.

– Сполосни руки.

Клейкая пленка мгновенно отстала, осела на дно растрепанными лохмотьями, напоминающими ошметки тонкой резины. Ник, уже свыкшийся с мыслью, что это приобретение если не на всю жизнь, то, по крайней мере, на два-три ближайших месяца, с облегчением пошевелил пальцами.

– Теперь смажь руки мивчалгой, – велел Дэлги. – Завтра будешь заниматься тем же самым.

Он скрупулезно отмерял и засыпал в котелок приправы для супа из дюжины баночек и мешочков. Ник, выполнив его распоряжение, устроился напротив.

– Тебе не хватает агрессивности, – не прерывая своего кулинарного колдовства, заметил Дэлги. – Это иногда хорошо, иногда плохо. Когда подойдет время рвать отсюда когти, это будет скверно. Разыскивая тебя в катакомбах, я рассчитывал на более серьезное сопротивление. Ты даже не пытался защищаться, еще и заснул в мешке. Взрослый ведь парень…

– Я перед этим долго не ел и не спал.

– Это тебя не извиняет. Ты не знал, что я не враг, поэтому должен был бороться. Попробовал бы кто-нибудь меня вот так умыкнуть!

Ник хмуро и отчужденно смотрел на него, не зная, что сказать на эти неожиданные обвинения.

– Ты слишком легко сдаешься, – заключил Дэлги. – Пусть твоя жизнь похожа на картину из белого песка на черной доске и может быть сметена порывом ветра – это не причина, чтобы заранее признавать свое поражение.

Теперь Ник уставился на него в полной растерянности, даже в шоке. Японские картины из песка – этот образ давно запал ему в душу, еще до Иллихеи, до всего. Позже ему пришло в голову, что его жизнь – такая же, как эти недолговечные песчаные изображения; количество деталей и причинно-следственных связей не имеет значения, если все это может быть уничтожено одним махом, как уже случилось три года назад.

Он говорил об этом Миури и Королю Сорегдийских гор. Определенно говорил в Нойоссе кому-то из тех ребят, с кем у него под конец сложились отношения, близкие к приятельским. Кажется, Элизе тоже… Но Дэлги он об этом не рассказывал, совершенно точно не рассказывал! Откуда Дэлги об этом знает?

– От тебя же и знаю, – загадочно усмехнулся гладиатор, когда он задал вопрос вслух. – С твоих собственных слов. Красиво, но неправильно, материя человеческой жизни на песок не похожа.

– Я вам о картинах из песка не говорил, я бы это запомнил… Или я что-то такое сказал во сне?

– Вроде того.

Дождь моросил вторые сутки, превращая Эвду в размытую жемчужную акварель, усиливая сходство неказистого континентального городка с Хасетаном в пасмурную погоду.

Вообще-то, если посмотреть непредвзято, никакого сходства не было, но Ксавата все равно одолевали приступы обострившейся ностальгии.

В гостиницу на северной окраине Эвды вся компания перебралась еще вчера. Задрипанное заведение, на клумбах под окнами вымахали сорняки выше первого этажа – экая красота, а сами окна не мыты с прошлогоднего праздника летнего солнцеворота, и вокруг кишмя кишат пятнистые прыгунцы, крупные и наглые.

Позавчера Донат Пеларчи ворожил и сумел определить, что дичь находится на севере. Происходило это в привокзальной гостинице на южной окраине. Стало быть, оборотень либо в Эвде, либо севернее Эвды.

Теперь охотник готовился к ворожбе на новом месте, которая должна показать, где искать окаянную тварь: к югу от гостиницы – то есть в городе или в противоположном направлении, в проклятом заболоченном краю. Может быть, Король Сорегдийских гор подался в Ганжебду, чтобы выиграть деньжат в тотализатор?

Заведение стояло аккурат при выезде из Эвды на Шанбарский тракт, по которому Ксавату несколько дней тому назад пришлось прокатиться туда-сюда. Он понимал целесообразность Донатова решения, но его возмущало, какую срань развел здешний персонал вместо надлежащей заботы о постояльцах. Он уже объяснил разгильдяям, что такое порядок и что такое срань, и в ответ ему нагрубили, но последнее слово осталось за ним. Не родился еще тот тупак-провинциал, который переорет и перебрешет истинного хасетанца!

Из окна на втором этаже открывался вид на подернутую моросью булыжную улочку. Вровень с карнизом покачивались мокрые верхушки сорняков с клумбы перед фасадом. Каждый раз, как они попадались на глаза, Ксават испытывал прилив желчного азарта – хотелось поймать кого-нибудь из гостиничной прислуги и еще раз обругать за нерадивость.

На другой стороне улицы прятались за высокими заборами одноэтажные домики, напротив торчал старый-престарый особнячок с внушительным парадным крыльцом. По бокам от широченной лестницы мокла под дождем пара щербатых каменных грызвергов.

– Это что за звери такие? Похожи на злых собак и на безгривых львов.

– Грызверги.

– Что-то я о них читала… Они считаются особо опасными животными, правда?

Элиза, дрянь девка, заигрывала с Келхаром, а тот, против своего сволочного обыкновения, разговаривал с ней обходительно, без презрительных интонаций.

Прочитал ей целую лекцию – о том, как в давние времена, когда правили императоры династии Оншчегото, грызвергов специально тренировали и натаскивали для преследования неугодных.

– …Это у них в крови. Они лучшие преследователи, чем собаки. Если грызверга натравить на врага, его ничто не остановит. Погоня может продолжаться несколько суток, месяц, полгода – грызверг будет идти по следу, как разогнавшаяся смертоносная машина, делая короткие остановки для сна, добывая пищу, где придется, не отвлекаясь на посторонние объекты. В конце концов он настигнет и растерзает свою жертву. Я бы сказал, что грызверг – это неотвратимая погибель, пример всем охотникам.

«Хе, только не тем, которые пьют с Сорегдийской тварью!» – ехидно ухмыльнулся в сторону Ксават.

– Но, наверное, такого грызверга можно было застрелить из арбалета или из пистолета? – нежным голоском заметила Элиза.

– Это было невозможно, потому что на императорских грызвергов надевали ошейники с оберегами, отводящими пули, стрелы, арбалетные болты, пушечные ядра и любое метательное оружие, – Келхар скупо улыбнулся, глядя сверху вниз с сумрачно-умильным выражением на хорошенькое личико девушки.

– Я слышал, супруга рифалийского гараоба держит такого зверя, – вступил в разговор Донат – он сидел, как идол со сложенными на животе руками, в самом вместительном кресле, какое нашлось в этом дрянном заведении. – Говорят, невеликого ума женщина, однако же грызверга приручить сумела. Я также слышал, что она раздобыла для него один из тех знаменитых ошейников старинной работы.

Пустая тема увлекла всех, кроме Ксавата; даже Вилен, скромненько сидевший в углу, с интересом прислушивался. А Ксават мог сейчас думать только о двух вещах: об охоте и о Хасетане, о Хасетане и об охоте.

Этот темный и жутковатый закоулок Пластилиновой страны на проверку оказался интересным местом. Хотя, если бы не Дэлги, чье присутствие гарантировало Нику безопасность, он бы ничего интересного тут не увидел. Это, наверное, как на море: одно дело, если ты захлебываешься и тонешь – и совсем другое, когда сидишь в лодке, спокойно разглядываешь переливчатую водную поверхность, медуз и водоросли в ее толще, небо с чайками, горизонт… Ник чуть не утонул, но его в последний момент выдернули за шиворот.

Теперь он мог оценить экзотику пещерной жизни. Вот только очищать семена тамраги ему уже осточертело. Он продолжал работу через силу – из признательности к Дэлги и ради вкусного супа вечером.

На подозрительные шорохи за шторой, где находилась решетка, он обратил внимание не сразу. Уж очень они были тихие, а Ник с мрачным упорством раздевал очередную «черносливину». Когда до него дошло, что привычный звуковой фон изменился, он поднял голову – и замер: штора колыхалась.

Там кто-то есть. Ник покрылся холодным потом.

Не паниковать. Действовать, как велел Дэлги.

Вскочив, он схватил факел, поджег от свечи, сунул в крепление из темного окислившегося металла. Повторил эту процедуру. Он торопился, руки дрожали.

Пещеру залил яркий трепещущий свет, запахло гарью. Штора продолжала шевелиться.

Сердце колотилось где-то в пятках. Ник подошел к сложенному у стены оружию, вытащил из ножен длинный кинжал. Потрогал пальцем лезвие: острое, как бритва.

– Эй, кто там? – хрипловатый голос, то ли женский, то ли детский.

Ник молчал.

– Ну, я же тебя слышу! – в голосе звучала обида. – Открывай, а то мне холодно!

Он неуверенно шагнул к шторе.

– Что ты там делаешь?

Дэлги вроде бы не запрещал задавать визитерам вопросы.

– Ищу выход, а тут темно, – жалобно затараторила девушка. – Они меня поймали и привезли сюда, я от них убежала, заблудилась. Открой скорее, мне страшно!

Ник сделал еще один шаг, но снова остановился. Дэлги ведь предупреждал… С другой стороны, вдруг это настоящая девушка, попавшая в неприятности? Всякое ведь бывает…

За шторой начали шмыгать носом и всхлипывать, негромко и беспомощно. Это его доконало. Слишком часто он слышал, как плачут – и в палаточном лагере беженцев, и до, и после. С кинжалом наготове подошел ближе, отдернул тяжелый занавес и сразу отступил назад.

Ничего опасного там не было. Возле решетки стояла, держась за прутья, самая обыкновенная девчонка. Абсолютно голая, исцарапанная, грязная.

Ник, от этой картинки лишившийся дара речи (он в первый раз видел девушку без ничего, кино не в счет), ошеломленно смотрел на нее.

Небольшие округлые груди, широкие бедра, полные коротковатые ноги. На шее сверкает колье. Ногти грязные, обломанные, зато на пальцах перстни с драгоценными камнями. Мраморно-белое скуластое личико, немного вздернутый нос. Мокрые слипшиеся волосы непонятного цвета свисают сосульками, падают на лоб. Глаза большие, блестящие, с темной до черноты радужкой.

– Ты кто? – выдавил Ник.

– Люссойг. Это меня так зовут, – она хихикнула, словно и не плакала минуту назад. – Какой ты хорошенький! А я там лазила-лазила, еле вылезла.

– Тебя, что ли, тоже продали в Убивальню?

Комплимент его смутил, и вообще мысли путались. Поскорее получить логически непротиворечивое объяснение – это казалось ему сейчас делом первостепенной важности, а то окружающий мир слишком пластичен и зыбок.

– Ага, продали, – подтвердила Люссойг. – Видишь, какая я мерзлая? Без одежки-то плохо… – она зябко поежилась. – Открывай скорей!

– Подожди, – изучив решетку, Ник обнаружил небольшую дверцу с двумя замками. – Я должен найти ключи. Надень пока вот это.

Сбросив куртку, он стянул трикотажный джемпер, который принес вчера Дэлги, отдал Люссойг, а сам принялся обшаривать пещеру в поисках ключей. Они должны быть где-то здесь – но где? Вряд ли Дэлги таскает их с собой.

Люссойг сперва наблюдала за поисками, потом попыталась разогнуть толстые прутья – и те неожиданно начали поддаваться.

– Давай, помогу, – предложил Ник. – Тогда сможешь пролезть сюда.

Девушка была невысокая, джемпер сидел на ней, как короткое платье. Теперь Ник мог смотреть на нее без той смеси замешательства, желания и смущения, от которой в мозговых цепях вылетают предохранители.

– У меня еще есть новые теплые носки. Вот, держи.

Протянув ей шерстяной комок, он взялся за холодные прутья и, напрягая все силы, тоже попытался их раздвинуть. Прутья не шелохнулись.

Люссойг вцепилась в них с другой стороны. Опять пошло – отвоеван какой-то сантиметр, но все-таки… Неужели маленькая девушка сильнее Ника? Хотя, он читал, что человек в состоянии аффекта много чего может, а Люссойг, после всего, что ей пришлось пережить, наверняка находится в состоянии аффекта.

Хлопок занавеса. Ник не успел оглянуться – его грубо схватили за ворот и рванули назад. Он не устоял бы на ногах, если бы Дэлги не удержал его.

– Как это понимать, а?!

– Там девушка, ей нужна помощь… У нее нет одежды, и она заблудилась. Где ключи?

– Не двигаться!

Нику потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что окрик адресован Люссойг. Решив, что Дэлги в этот раз вернулся пьяный, потому и угрожает, не разобравшись, он дернулся и попытался выбить у гладиатора оружие. Ничем хорошим это не кончилось – его без церемоний швырнули на тюфяк. Трещина в ребре уже заросла, и ушибы прошли (иллихейские лекарства делают свое дело быстро), так что Ник, в первый момент оглушенный, сразу вскочил.

– Тоже, нашел девушку! – смерив взглядом гостью, фыркнул Дэлги.

Выглядел он совершенно трезвым и держал наготове метательный нож.

– Если она попала в такую ситуацию, это не значит, что ее можно оскорблять, – заступился Ник. – И уберите оружие!

– Пустите меня к вам! – заныла Люссойг. – Трахаться будем! Я много-много всякого умею… Вам со мной понравится!

Ник опешил. Потом покраснел. Потом подумал, что девчонка не в себе – свихнулась, пока блуждала в одиночку по этому подземелью, ее бы в больницу сдать.

– Разве девушки так себя ведут? – хмыкнул Дэлги.

Спрятав нож, он подошел к решетке, взялся за погнутые прутья и без видимых усилий вернул их в исходное положение.

– Если заблудилась, могу подсказать, как выбраться наверх. Иди развлекаться в город, а здесь чтоб я тебя больше не видел.

– Не хочу в город, хочу к вам! – жалобно протянула Люссойг. – Он красивый, дал мне одежку, и ты мне тоже нравишься, хоть и сердитый. Если по-честному, я служанка в одной гостинице, новенькая, из деревни. Хозяева меня били, и я оттуда ушла. Ну, пустите меня!

– Да из тебя служанка такая же, как из него гладиатор, – Дэлги кивнул на Ника.

– Это чего значит? – она прищурилась.

– Это значит, я тебе не поверил.

– Ну, тогда я проститутка из города. Похожа ведь, правда?

– Скажи спасибо, что я не охотник. Ты сначала складно врать научись, а уж потом к людям приставай. Найдешь дорогу наружу?

– А к себе вы меня не пустите? – грустно спросила девушка, прильнув к решетке.

– Только тебя нам тут не хватает. Иди лучше в город.

Дэлги задернул штору.

– Там же темно! – сказал Ник.

– Там полно светящейся плесени, для нее света достаточно. Как бы она иначе сюда пробралась?

– Почему ей нельзя к нам?

Ему и жалко было странную девушку, и в то же время возникло мучительное чувство, будто показали что-то яркое, привлекательное, манящее – и сразу отобрали. Он подавленно смотрел на тяжелый серый занавес.

– Послушай, у меня к тебе вопрос, каверзный и бестактный… У тебя хотя бы с одной что-нибудь было?

Ник быстро взглянул на Дэлги – не смеется ли тот. Нет, непохоже.

– Ну… Вам-то какая разница?

– Ясно. Думаю, все-таки можно пригласить так называемую девушку к нам в гости.

Подмигнув ему, Дэлги снова отдернул штору.

– Эй, ты еще здесь? Иди сюда, сейчас открою.

Люссойг вынырнула из темноты и обрадованно затараторила:

– Вот и хорошо, и я буду с вами ужинать! Хочу поесть человеческой еды! Вы мне дадите попробовать все, что у вас есть, а потом будем трахаться!

Ник в замешательстве глядел на нее, поэтому не заметил, откуда гладиатор извлек кольцо с двумя ключами. Автоматические замки, покрытые темным слоем смазки, открылись со скрежетом. Впустив Люссойг в пещеру, Дэлги захлопнул дверцу и вернул занавес на место.

– Дайте ей мивчалгу, – попросил Ник.

– Не беспокойся, на ней и так болячки заживают втрое быстрее, чем на тебе, – заметил Дэлги, но банку с мазью все-таки достал.

Люссойг, нисколько не смущаясь, сбросила джемпер. Нику и хотелось на нее смотреть, и в то же время он не знал, куда деваться от неловкости. Дэлги, как ни в чем не бывало, занялся ужином. С гостьей он разговаривал грубовато; прикрикнул, чтобы она не переводила понапрасну слишком много мази и не хватала копченое мясо, предназначенное для супа, но та не обижалась.

– Я заблудилась, – сообщила она, с вожделением поглядывая то на Ника, то на котелок с аппетитным варевом. – Раньше я жила в одном городе, в доме с мебелью и цветными ковриками, а потом меня украли и привезли в Ганжебду, я хочу вернуться домой.

Дэлги скептически приподнял бровь.

– Твой дом – это какая-нибудь лужа или кустарник на болоте? Откуда же там возьмутся коврики?

– Нечего об этом… Сам-то ты кто? – Люссойг прищурилась и склонила голову набок. – У меня глаз наметанный!

– Кто бы я ни был, а я не бегаю нагишом и похож на приличного человека.

– То-то и оно, что похож! Ну, скажу… Я искала короткий путь в город, чтоб туда и обратно через подземелье, а то у меня времени мало. Меньше, чем один месяц, зато каждые два года. Или не два, а год и еще вот столько… Я умею считать до десяти, а когда какой-нибудь кусочек числа, это же никак не назовешь. Ну, в общем, ты понял? А у тебя сколько времени?

– Скоро будет готово – и поужинаем, – флегматично произнес Дэлги, добавляя в котелок щепотку сушеной травы из фиолетовой склянки.

– Наверное, много, – с завистью вздохнула Люссойг. – Ты не из наших, а то бы я о тебе знала. А про платье свое расскажу, чего случилось. У меня тут есть своя секретная пещерка, я там одежку храню. Добегу туда и оденусь, а как мое время закончится – оставляю все там. Ну и вот, в прошлый раз я трахалась с одним человеком, и он меня всяко угощал, и в последний день купил пирог с повидлом. Такое повидло вкусное! Полпирога я унесла с собой, чтобы в пещерке на дорогу съесть. Повидло оттуда как полезло, и я вся перемазалась, и мыться некогда. Пока меня не было, туда наползли цетач… цехтя… как их… Ну, цевтяки, и съели платье, потому что оно было в повидле, одни пуговки остались. Красивые пуговки, я их припрятала. Туфли с атласными бантиками тоже съели. Я рассердилась, я этих цевтяков ногами топтала. Потом пошла ход в Убивальню искать, чтобы новой одежкой разжиться, а то в городе меня без платья люди засмеют или изнасилуют. Цевтяки противные, не люблю их!

– Цев-та-ча-хи, – по слогам произнес Дэлги. – Запомни слово.

– Цев-та-ча-хи, – повторила за ним Люссойг.

– Если хочешь, чтобы тебя принимали за человека, учись говорить правильно. Сможешь поймать для меня цевтачаха? Я тебе за это новое платье куплю.

– Зачем тебе цевтяк?

– Нужен. Посадишь его в банку и принесешь сюда. А платье будет с кружевами и оборками, с блестящими пуговицами… И красивые туфли того же цвета.

– Розовое хочу!

– Договорились, розовое.

– Я тебе за это хоть десять цевтяков наловлю, хоть два раза по десять!

– Одного хватит, только выбирай покрупнее. И банку закроешь крышкой, чтобы он не вылез и не пошел гулять по пещере.

– Ваши припасы съест, – хихикнула девушка.

– То-то и оно, и тогда нечем будет тебя угощать.

После ужина отправились втроем в пещеру с озером. Дэлги сложил в ведро миски, ложки, котелок, мыльницу, захватил полотенце для Люссойг. Ник с оторопью думал о том, каково ей будет отмываться от грязи в ледяной воде, но она перенесла экстремальное купание на удивление стойко, и среди торчащих камней-клыков пробиралась с обезьяньей ловкостью, ни разу не споткнулась и не ушиблась.

– Хорошее какое озеро, – вздохнула она, кутаясь в полотенце. – Мне бы такое!

Зубы у нее слегка стучали от холода, но она относилась к этому, как к веселому приключению.

– А чем тебе твое озеро не нравится? – спросил Дэлги.

Он сидел возле кромки воды и намыливал котелок из-под супа, закатав рукава.

– Там везде ил, грязно, шныряет кто попало – жуки, челюстники, цевтяки, улитки и еще всякие, они мне надоели. А здесь вон как… Красиво! И дно каменное, чистенькое. А там, если захочу на дне полежать, прямо с головой в эту грязь.

Ник наконец-то догадался, почему она такая странная.

– Люссойг, ты, что ли, настоящий оборотень?

– Он думает, что бывают ненастоящие оборотни, – Дэлги заговорщически подмигнул девушке.

Та звонко расхохоталась, запрокинув голову, пещерное эхо умножало ее смех.

Глядя на них, Ник почувствовал себя посторонним. Озаренная светом факела нагая девушка-оборотень и ухмыляющийся гладиатор, хотя и принадлежали к разным расам, были коренными иллихейцами, а он еще не прижился здесь по-настоящему. Зато они относились к нему дружелюбно. Если разобраться, в своем родном мире, бездумно избавлявшемся от «ненужного» населения, он оказался чужаком в большей степени, чем в Иллихее.

Эта острая смесь одиночества – и ощущения, что ты все-таки связан с теми, кто находится рядом, пусть они во многом на тебя не похожи, была горьковатой, но приятной, как аромат сжигаемой осенней листвы.

Когда вернулись в пещеру, Дэлги сказал, что будет первым. Ник и не собирался в чем бы то ни было с ним соперничать, вдобавок его едва ли не колотила лихорадка: получится или нет, и как он опозорится, если не получится… Ну и то, что их здесь трое, тоже напрягало.

– Да тебя трясет! – заметил Дэлги, взяв его за плечо. – Вот что, сядь и успокойся. Оборотни на порядок сильнее людей, и я боюсь, что Люссойг от избытка страсти переломает тебе остатки ребер, поэтому пусть она сначала израсходует энергию на меня – мои-то кости покрепче твоих. И не волнуйся. Ты, конечно, пока ничего не умеешь, зато Люссойг умеет все, что ты можешь себе представить, и еще сверх того. Это с виду она твоя ровесница, а на самом деле ей лет двести-триста, раз она успела освоить связную человеческую речь. Так что все в порядке.

– Я лучше выйду, пока вы здесь будете, – промямлил Ник. – Нельзя же при посторонних…

– Никаких «я выйду». Еще споткнешься и расшибешься, в расстроенных-то чувствах… Можешь отвернуться, если такой застенчивый.

Ник уселся подальше от тюфяка, уткнулся лбом в колени. Теперь его колотило меньше, но все равно было не по себе. Он их не видел, зато слышал – даже этого достаточно… Потом по каменному полу прошлепали босые ноги, и его схватила за руку теплая ладошка.

– Ник, пойдем трахаться! А чего ты закрыл глаза?

Он был как пьяный. Люссойг начала снимать с него рубашку и восторженно ахнула.

– Красивый камень! Красный – значит, рубин! Подаришь мне?

– Не подарит, – ответил за Ника Дэлги. Он неторопливо одевался, мускулистый торс лоснился в полумраке. Ник, покосившись на него, отметил, что порезов, которые остались после поединка с Яртом Шайчи, уже не видно. – И стащить не пробуй, этот рубин принадлежит богине-кошке. Если возьмешь, она рассердится.

Люссойг, потянувшаяся к кулону, отдернула руку.

От нее пахло водорослями. Слабый, но будоражащий болотный запах. Ника больше не лихорадило. Как будто его с головой накрыла горячая сладкая волна, и напряжение исчезло. Они с Люссойг опрокинулись на тюфяк. Знание о том, что она оборотень из озера, превращало происходящее в сон наяву. Она была сильная и гладкая, а темные глаза блестели, словно оконца воды на болоте.

Потом Ник лежал, обессилевший, умиротворенный, опустошенный, и благодарно поглаживал руку растянувшейся рядом Люссойг – все медленнее и медленнее, потому что его постепенно затягивало в сон. Дэлги встряхнул его за плечо и потребовал, чтобы он оделся: «иначе простудишься, иммунитет у тебя не такой, как у оборотней».

Ник с горем пополам натянул одежду, в то время как Люссойг, наблюдая за ним, хихикала. После этого ему позволили заснуть, даже одеялом укрыли, и что творилось в пещере дальше – он не видел.

Утром (если это было утро, а не другое время суток) его, как обычно, разбудил Дэлги. Люссойг рядом не было.

– Она отправилась за цевтачахом, – объяснил Дэлги вполголоса. – Пошли со мной.

И мотнул головой в сторону занавеса, за которым находился туннель.

– Зачем нам цевтачах? – спросил Ник, когда вышел следом за ним из пещеры.

– Для хвыщера. Эту дрянь просто так не уничтожить, можно только пересадить в другого носителя. Не обязательно, чтобы жертва была разумной, сойдет любое живое существо. Насчет Люссойг, – гладиатор остановился, повернулся к Нику. – Без меня тебе лучше с ней не общаться, но ведь не выдержишь… Поэтому ключи я спрятал, болтайте через решетку. Остальные удовольствия – в моем присутствии.

– Почему?

Его разбирала и обида, и протест против такого диктата. Началась, можно считать, взрослая жизнь, а с тобой обращаются, как с третьеклассником…

– Потому что она может убить или покалечить тебя просто так, из интереса. Или для того, чтобы подшутить надо мной. Мало ли что взбредет ей в голову… Она ведь не человек, не забывай об этом. Девушка, с которой ты вчера занимался любовью, – всего-навсего видимая телесная оболочка. Люссойг ее когда-то убила – съела мясо, поглотила жизненную энергию и после этого обрела способность принимать ее облик. Чем больше жертв съедено, тем больше в запасе у оборотня вариантов человеческой наружности, – Дэлги снисходительно усмехнулся, словно сочувствуя оторопевшему Нику. – В своем истинном облике Люссойг выглядит иначе – клешни, жвалы, скользкая холодная кожа, покрытая слизью… или, может, пластинчатый панцирь. Я хорошо знаю таких, как она, и знаю, чего от них ждать. Я ведь одно время, еще до гвардии, был учеником охотника, тогда и пристрастился к выпивке, и заодно много узнал о повадках нечисти. Только не говори об этом Люссойг. Если она услышит, что я бывший охотник, отношения осложнятся.

Ник кивнул.

– Я наплел ей о себе всяких небылиц, – еще больше понизив голос, добавил Дэлги. – Будто сам я тоже оборотень, да такой, что круче некуда, – это чтобы она меня уважала и хорошо себя вела. Кругозор у нее небольшой, так что поверила. Не удивляйся, если она что-нибудь на эту тему выдаст, и не разубеждай ее, хорошо?

Ник снова кивнул и без всякой задней мысли спросил:

– А где лежат ключи? Чтобы я знал, на всякий случай…

– Ага, сейчас сказал! – Дэлги смерил его насмешливым взглядом.

В этот раз Ник прислушивался к звукам за шторой, и когда там начали скрестись, отодвинул тяжелую колючую кожу.

Люссойг, в замызганном джемпере, поверх которого переливалось колье, держала в руках большую жестяную банку из-под компота.

– Поймала вам цевтяка! – гордо сообщила она, встряхнув банку. – Открывай скорей, хочу к тебе.

– Я не знаю, где он спрятал ключи, – виновато ответил Ник. – Придется подождать. Давай сюда банку.

– Э, так и дала! – Люссойг хитровато усмехнулась и крепче прижала к себе грязную жестянку. – А вдруг он про мое платье забыл? Сменяю цевтяка на розовое платье, чтобы все по-честному!

Ник угостил ее сыром, лепешками и цыпленком, потом они целовались через решетку. Люссойг начала ныть, чтобы он нашел ключи, но Ник не собирался рыться в вещах Дэлги – в конце концов, это его пещера.

– Ага, если мы стащим ключи, вдруг он за это нас прибьет или не даст больше того вкусного супа? – согласилась девушка. – Он очень старый и сильный, лучше делать, как он велел.

– Разве Дэлги старый? Ему лет тридцать. Может, около сорока, но не больше.

– Обернулся молодым, дело нехитрое, – она небрежно махнула грязной миниатюрной ручкой. – Старый, потому что долго живет – много-много-много раз по десять. Вот интересно, что в тебе особенного, если такой, как он, о тебе заботится? Ты симпатичный, это да, но симпатичных много… Он сказал, есть такое, чего я пока не умею видеть, но потом научусь, если буду смотреть и учиться. Я все хочу скорее! И чтобы моего места было побольше, а то надоело озеро, оно маленькое, и народ там один и тот же – улитки, водомерки, наглые жуки. Зато теперь я знаю: если съем соседа, стану сильней, и его территория станет моя. Только Дэлги сказал, соседа надо съесть, когда он в своем истинном облике, иначе это не получится. Дэлги так делал много-много-много раз по десять, вот я и говорю, что старый – это же сколько времени нужно! Подумать страшно, словно заглядываешь туда, где дна нету.

Видимо, Дэлги ей качественно голову заморочил. Для таких прозаических подробностей, как алкогольная зависимость, разгром сортира на сельском празднике и увольнение с работы, в этой жутковатой фантастической картине не было места.

– У меня есть один подходящий сосед, – присев на корточки и подперев кулачком подбородок, увлеченно рассуждала Люссойг. – Злюка, мы с ним ругаемся, кидаем друг в друга грязью. Озеро мое, а рядом его зыбучка, и дальше гать, где люди ходят. Кто близко подойдет, он сразу хвать – и тащит к себе, хорошо ему, правда? Вот бы его съесть, как Дэлги научил, тогда зыбучка станет моя, как интересно-то будет!

С виду обыкновенная девчонка: миловидное скуластое личико, полные губы, вздернутый нос, немытые и нечесаные волосы – то ли русые, то ли пепельные, при таком освещении оттенки неразличимы. Ник возился с плодами тамраги и между делом слушал ее болтовню, от которой временами пробегал по спине холодок. Если бы их с Люссойг не разделяла прочная решетка, ему было бы очень даже неуютно, так что к лучшему, что Дэлги припрятал ключи – Ник оценил эту разумную меру только теперь, задним числом.

Дэлги, вернувшись, вытащил из сумки хрустящий пакет с розовым атласным платьем. И кружева, и оборки, и пуговицы с крупными блестящими стразами – все на месте, как обещал. Люссойг завизжала от восторга. Он достал еще один сверток: пара изящных остроносых туфелек с атласными розочками. Девушка стянула джемпер и бросилась примерять обновки.

– Честно расплатился за цевтяка – и заодно сделал верный тактический ход, – шепнул гладиатор Нику, пока она кружилась по пещере, счастливо напевая что-то бессвязное. – В Убивальне начали подозревать, что я живу не один, а теперь будут думать, что я держу здесь женщину. Ты вот что, если я начну ей лапшу на уши вешать – ну, насчет того, что я оборотень – не вмешивайся в разговор, так оно будет лучше.

– Хорошо. А откуда вы знаете про лапшу? Это ведь наше выражение.

– Лингвистическая диффузия, понял?

Люссойг извозилась в грязи, пока ловила «цевтяка», и Дэлги опять потащил ее купаться. Ник с завистью смотрел, как она плещется в ледяной воде. Хорошо этим оборотням, они закаленные… И гладиаторам тоже хорошо – наверху, в Убивальне, есть баня.

– Что опять скис?

– Вспоминаю ванную, которая во дворце у Дерфара цан Аванебиха.

– Зашибенное местечко, – согласился Дэлги, как будто он эту ванную видел.

После ужина и секса, уже почти засыпая, Ник услышал, что за байки тот рассказывает Люссойг.

– …Я был тогда молодой и глупый, вроде тебя. И вот забрел однажды на мою территорию заблудившийся путешественник… Естественно, я обрадовался: жратва пришла!

Люссойг, снова натянувшая блестящее атласное платье, заулыбалась и энергично закивала: очевидно, с ее точки зрения это была самая естественная реакция на одинокого прохожего. А Ник лежал на боку и смотрел на них сквозь ресницы, у него слипались глаза. Дэлги, заметив его взгляд, украдкой подмигнул: никуда не денешься, приходится напрягать извилины и сочинять сказки.

– Это был ученый книжник из Накувана, города в Ретонском княжестве. Накуван превратился в руины три с половиной тысячи лет назад, но в ту пору, когда я был безмозглым молодым живоглотом, он процветал. Книжника звали Рехас. Когда я его сцапал, он, на свое и на мое счастье, не перетрусил до потери рассудка, а начал заговаривать мне зубы. Рассказывал о вещах, которых я не видел, о дальних краях, о незнакомых мне коллизиях человеческой жизни. Потом спросил, умею ли я читать. Я не умел, и он предложил научить. Рехас сыграл на моем любопытстве – и остался жив, и я, надо сказать, тоже не остался внакладе. Позже он упросил меня отпустить его домой, к старикам родителям, пообещав, что вернется с книгами.

– Вернулся или обманул? – поинтересовалась Люссойг.

– Вернулся. Он, конечно, боялся, но у меня нашлось, чем его соблазнить. Не прелестями своими – мой истинный облик таков, что большинство людей или в панике убегает, не разбирая дороги, или падает в обморок. Зато у меня было то, в чем Рехас нуждался, – золото и драгоценные камни, да еще кошельки тех странников, которые оказались не такими находчивыми, как он. Рехас был беден, еле сводил концы с концами. Вдобавок его, как истинного просветителя, увлекла идея цивилизовать чудовище, наводящее ужас на всю округу. Так что он пришел снова, никуда не делся. Получилось, что я вроде как нанял себе учителя. Мы с Рехасом общались до самой его смерти. С годами он состарился и ослаб и больше не мог приезжать ко мне в гости, но я, когда оборачивался, навещал его в Накуване. Умер он известным человеком – Рехас Накуванский, автор нескольких философских трактатов и занимательных повестей. Если бы Ник родился в нашем мире и учился в иллихейской школе, он бы знал, о ком я говорю.

– А я знаю, – сонно возразил Ник. – Миури давала читать… То есть сестра Миури.

Ему хотелось дослушать историю до конца, и он прикладывал отчаянные усилия, чтобы удержаться на краю бодрствования.

– Известность Рехасу принесли его литературные опыты, а богатство он получил от меня. И я же расправился с деятелями, которые пытались науськивать на него народные массы Накувана. Первого утащил к себе и с немалым удовольствием пообедал, второго похитить не удалось, убил счастливчика в городе. Рехас не просил меня об этом, и ему это не понравилось – мол, негоже так с оппонентами, хоть они и мракобесы – но тут уж я не считался с его мнением. К чему я все это рассказываю? Не к тому, чтобы Ник не выспался, а чтобы ты поняла: если тебе попался умный человек, интересней будет не слопать его, а поговорить с ним. Слопать-то можно кого угодно, у вас тут еды навалом.

– Ага, хорошо так рассуждать, пока мы люди, – протянула Люссойг, теребя оборки платья. – А когда в истинном облике – сам ведь знаешь!

– Научись контролировать себя, когда находишься в истинном облике. Уподобляться животному, которое способно думать только о кормежке, – это неправильно и не обязательно. Я знаю, о чем говорю. Запомни, власть над собой – первый шаг к могуществу.

«Он хочет привить ей человеческий взгляд на вещи, – подумал Ник, засыпая. – Наверняка тут есть что-нибудь такое, чего он не учитывает, мы же с оборотнями разные биологические виды…»

Окончание мысли смазалось, он уснул раньше, чем додумал ее до конца.

Во сне он бродил по пустому, без людей, азиатскому городу с типовыми белыми многоэтажками и небрежно вылепленными глинобитными кварталами, искал свою прежнюю квартиру среди бесчисленного множества других разгромленных квартир. Иногда в мешанине обломков, битого стекла и растерзанных предметов попадалось что-нибудь знакомое – например, цветной абажур из комнаты родителей или сделанные отцом полки для книг. Потом все это начало содрогаться, как при землетрясении, и превратилось в тускло освещенную пещеру.

Дэлги тряс его за плечи.

– Ты плакал во сне.

– Мне приснился мой мир, – глухо пробормотал Ник.

– Ты здесь, а не там. Все в порядке.

– Не надо… Пустите!

Как только он в панике рванулся, гладиатор разомкнул объятия и нейтральным тоном пояснил:

– Я только хотел тебя успокоить. Мнительный ты…

Ник готов был от стыда провалиться сквозь землю – но ведь он и так находится не где-нибудь, а под землей. Придвинулся к холодной каменной стене, уткнулся в нее лбом. Глупо. Видел же сегодня, что Дэлги с Люссойг вытворяли на этом самом тюфяке – так какие после этого могут быть подозрения?

Кстати, где Люссойг? Выждав, чтобы Дэлги уснул, он осторожно приподнялся и оглядел помещение. Девушки не было.

– Что еще тебя беспокоит?

Гладиатор, оказывается, не спал.

– Где она?

– Я ее выставил. У нее своя пещера, пусть там ночует. Если она поймет, что я наврал, может с досады нас убить.

Последнюю фразу он произнес чуть слышным шепотом, словно опасался, что девушка-оборотень притаилась по ту сторону занавеса и подслушивает их разговор.

– У вас очень складно получилось.

– Я такую новеллу однажды прочитал в журнале «Ваш приятный досуг», когда сидел на гауптвахте. Давай-ка лучше спи. До полнолуния осталось всего ничего, силы тебе понадобятся.

Утром он покормил обитателя консервной банки кусочками разломанной черствой лепешки. Цевтачах походил на белесый гриб, тряский, как студень, с вырастающими из кромки шляпки пучками щупалец. Замотав банку тряпкой, Дэлги поставил ее в угол и велел Нику не трогать.

Люссойг заглянула на пять минут. Теперь у нее было нарядное розовое платье, и ей не терпелось отправиться в город, к людям, которые оценят этакую красоту. Целоваться через решетку ей было неинтересно, а рассказывать истории, как Дэлги, Ник не умел.

Он в грустном одиночестве очищал семена тамраги и в этот раз не прозевал появление гладиатора. Тот принес большую бутыль в ременчатой оплетке, литра на три, доверху заполненную прозрачной жидкостью.

– Это называется табра, – сообщил Дэлги, бережно опустив свою ношу на пол. – Вроде вашего самогона. Дрянь редкостная, но народ пьет. Дотащил все-таки, в целости и сохранности! Боялся, что грохну по дороге, вот была бы жалость…

Ник смотрел на бутыль с замирающим сердцем. Итак, Дэлги не выдержал, сломался… На пару вечеров этого пойла ему точно хватит, и хорошо еще, если обойдется без белой горячки. Уговаривать его и взывать к здравому смыслу, наверное, бесполезно.

Отодвинув жестянку с семенами, Ник встал. Лишь бы Дэлги не размазал его по стенке после того, что он сделает… Он уже приготовился дать пинка вместилищу самогона, когда гладиатор, словно просчитав в уме его дальнейшие действия, сгреб его и оттащил на безопасное расстояние от бутыли.

– Это, что ли, вместо спасибо?! – Он ухмылялся и выглядел донельзя довольным.

– Пустите! – вырываясь, потребовал Ник. – Если вы это выпьете, как тогда ваше решение вернуться в гвардию?

– Так я не собираюсь это пить. Для тебя, паршивца неблагодарного, старался.

– А я табру не пью.

– Вот и умница. Это для гигиенических целей, раздевайся и обтирайся. Притаранить сюда такую же ванну, как у Дерфара, даже мне слабо.

Ага, вот теперь спасибо… Можно было сразу так и сказать, без розыгрышей. Или Дэлги не собирался его разыгрывать, случайно вышло? Не глядя на него, Ник поблагодарил.

Если раньше в пещере пахло потом и едой, то теперь к этому букету прибавился еще и крепкий запах спирта, зато Ник наконец-то почувствовал себя относительно чистым. Только волосы остались грязными и слипшимися, как у Люссойг, он завязывал их в хвост на затылке.

Пару дней спустя Дэлги, вернувшись, углубился в изучение истрепанной, порванной на сгибах карты, расстелив ее на полу под канделябром со свечами. Казалось, его что-то не на шутку раздосадовало, но Ник с расспросами не приставал. Надо будет – сам скажет.

Когда появилась Люссойг, гладиатор спросил:

– В городе была?

– А то где! Сначала с одним трахалась, потом еще с одним, потом пошла в трактир на улице, где большая канава с поломанным мостиком, и там тоже…

– Не ходи туда больше, тебя могут убить. Побудь лучше с нами, а когда мы уйдем, трахайся в Убивальне. Здесь каждая третья из девчонок – гостья с болота, гладиаторы не возражают. Главное, в город не бегай, понятно?

– Непонятно, – Люссойг недовольно свела брови. – Кто ж меня убьет?

– Охотники. Донат Пеларчи с помощником, если это имя тебе о чем-нибудь говорит. Выслеживают таких, как ты, – и дальше разговор короткий. Четверых уже убили. Вы же, дурачье болотное, на каждом шагу себя выдаете! А в Убивальню их мутильщики не пустят, здесь ты в безопасности.

– Почему они такие злые? – расстроенно протянула девушка.

– Не злее, чем мы с тобой, – философски заметил Дэлги. – Ник, через сутки – полнолуние, поэтому ужинать не будешь, и завтра чтобы ни крошки в рот не брал, можешь только пить.

– Хорошо.

– А почему Нику нельзя есть?

– Его ждет операция. Я у него из руки хвыщера достану.

– Это же больно! – Люссойг с сомнением поглядела на Ника. – Так больно, что никто не стерпит!

– Я сделаю так, что он ничего не почувствует, – Дэлги тоже посмотрел на Ника. – Не хотел пугать тебя раньше времени, живописуя подробности. Операция очень болезненная, причем использовать наркоз нельзя, ни общий, ни местный, потому что хвыщер тогда спрячется в грудной клетке или в животе, и его не достанешь. Это и есть та заморочка, о которой я говорил.

– Как-нибудь выдержу. Это ведь быстро?

– Обойдемся без подвигов. Вместо того чтобы чувствовать боль, ты ее увидишь. У меня есть снадобье, перепутывающее каналы восприятия, так что мы хвыщера обманем.

Назавтра он не пошел в Убивальню («взял выходной, там думают, что я со своей подружкой табру глушу») и Нику дал выспаться. Потом начал перебирать и раскладывать по сумкам свое имущество. Ник сидел на тюфяке и наблюдал за его действиями, испытывая нарастающее беспокойство, похожее на беспорядочные удары дождевых капель по стеклу. Рядом, на свернутом одеяле, заменявшем подушку, громко тикал облезлый посеребренный хронометр. Если бы не болтовня Люссойг, следившей за развитием ситуации с жадным любопытством, напряжение стало бы невыносимым.

– Пора! – объявил Дэлги. – Ник, молись Лунноглазой. Про себя, этого хватит. Попроси у нее помощи в нашей затее.

– Я не умею.

– Чего не умеешь?

– Молиться. Дома я был атеистом. И потом, сестра Миури говорила, что Лунноглазой надо молиться по-кошачьи.

– Атеист на службе у богини?.. Хм… Тут не надо уметь ничего особенного, просто мысленно обратись к ней и попроси помощи. Сестра Миури когда-нибудь призывала ее в твоем присутствии?

– Один раз, в храме, мы не могли расстегнуть браслет, а его надо было снять, и тогда она призвала Лунноглазую, – Ник рассказывал сумбурно и торопливо. – Я ее не видел, только почувствовал – это было как прикосновение пушистой шерсти к руке.

– Так я и думал. Мысленно воспроизведи момент, когда ты почувствовал прикосновение, и попроси, чтобы она помогла тебе благополучно отсюда выбраться. Она поймет, кошки ценят свободу.

Ник попытался выполнить эту инструкцию. Он волновался, как в детстве в очереди на прививку перед процедурным кабинетом.

– А ты – марш отсюда, – отдернув штору, Дэлги отпер замки, распахнул дверцу и повернулся к Люссойг. – Здесь ты будешь мешать.

– Я же хочу посмотреть! – захныкала девушка. – Интересное пропущу…

– Ты и оттуда все увидишь.

Люссойг насупилась, но подчинилась. Дэлги вытер руки чистой тряпкой, смоченной в табре, и взял из эмалированной миски заранее приготовленный шприц с зельем.

– Заверни рукав. Сколько ужаса в глазах… Было бы из-за чего! Уколы я ставлю почти безболезненно, а дальше тебе все станет до фонаря.

Ник выдавил слабую улыбку.

– Эй, повернитесь сюда, а то мне не видно! – окликнула их из-за решетки Люссойг.

Игла вонзилась под кожу. Ага, почти не больно.

– Поздравляю, самое страшное позади, – Дэлги ободряюще подмигнул. – Тебе придется согласиться на кляп. Твое тело в отличие от сознания все почувствует в полной мере, и кричать ты будешь так, что нам с Люссойг мало не покажется.

После этого он подвел Ника к решетке и привязал сначала правую руку, развернув ладонью к пространству пещеры, потом левую. Повесил на поперечную перекладину электрический фонарь. Консервную банку с цевтачахом освободил от тряпки и поставил на таком расстоянии, чтобы Ник не мог случайно толкнуть ее ногой.

Нику все это напоминало сцены из триллеров, которых он насмотрелся в видеосалоне: с завязанным ртом, распятый на решетке… Да еще Дэлги стоит напротив с закатанными по локоть рукавами, с кинжалом и щипцами наготове.

– Ник, я-то здесь! – Люссойг дернула его сзади за собранные в хвост волосы.

– Отойди, – приказал Дэлги. – И когда я сделаю надрез, не лезь, а то инфекцию занесешь.

Она отступила в сторону и нетерпеливо спросила:

– Скоро? Чего ты ждешь?

– Жду, когда снадобье подействует.

Прутья решетки упираются в спину, и веревки на запястьях затянуты слишком туго – бежевые полосы крест-накрест. Дэлги и Люссойг продолжают о чем-то разговаривать; ни слова не понять, зато видно, что у девушки голос фиолетовый с желтыми просверками, а у Дэлги – древесно-коричневый, с массой переливов и оттенков; голоса переплетаются, словно две скользящие мимо ленты.

Справа от Ника ударил черный гейзер. Голоса исчезли, все исчезло, осталась только страшная, сверкающая, сокрушительная чернота, пронизанная багровыми молниями. Потом она стала бледнеть, распалась на постепенно уменьшающиеся кляксы. Он опять увидел голоса, фиолетовый с визгливыми желтыми вкраплениями и богатый оттенками благородный коричневый. На него накатывали ласковые цветные волны, он то ли уплывал, то ли медленно падал в радужную даль…

Очнувшись, Ник обнаружил себя на тюфяке, уже без кляпа. Правая ладонь побаливает, рука забинтована.

Дэлги сидел рядом, возле изголовья стояла знакомая консервная банка, сверху замотанная тряпкой.

– Получилось? – прошептал Ник.

Гладиатор удовлетворенно ухмыльнулся.

– Хочешь посмотреть на хвыщера?

– А где он?

– Здесь.

Сняв тряпку, Дэлги осветил содержимое банки лучом фонарика.

Влажный беловатый студень пронизан черными жилами с пульсирующими узелками. Выглядит зловеще.

– Черное – это и есть хвыщер. Нравится?

– И оно было во мне?..

Ник откинулся на тюфяк. Ему стало нехорошо.

– Если тошнит, вот тазик. Завтра утром отправляемся в путь.

– А где Люссойг?

– Рвалась сюда, потом убежала. Надеюсь, вернется живая. Донат Пеларчи охотится не на нее, но убить еще одного оборотня не откажется – это же его кусок хлеба с маслом.

– Мы можем ей помочь? – глядя, как Дэлги снова тщательно укутывает банку с цевтачахом и хвыщером, спросил Ник.

– Да не переживай за нее, нашего брата оборотня просто так не обидишь. Мы сами кого хочешь обидим.

– Я говорю серьезно.

У Ника не было настроения поддерживать эту игру и слушать байки. Он не влюбился в Люссойг, но… Все-таки она его первая женщина, их связывает больше, чем просто знакомство. Он не хотел, чтобы какой-то Донат Пеларчи ее убил.

– А я тоже серьезно, – с ухмылкой возразил гладиатор. – По-твоему, я не оборотень?

Ник заподозрил, что остатки иллихейского самогона были использованы не только для дезинфекции.

– По-моему, нет.

– Ладно, как скажешь… – Дэлги вздохнул с наигранным огорчением.

– Мы можем спасти ее, взять с собой? Забрать отсюда, чтобы она смогла жить нормальной человеческой жизнью?

– Ник, нормальной человеческой жизнью живут люди. А Люссойг – другое существо, она только притворяется человеком, – Дэлги говорил нарочито терпеливо, еще чуть-чуть – и это сошло бы за издевку. – От чего ты собрался ее спасать? У вас есть сказка о Золушке: часы пробили двенадцать, и карета превращается в тыкву, кучер – в крысу, и так далее. Здесь происходит то же самое. Когда время Люссойг закончится, она больше не сможет сохранять человеческий облик, и лучше бы ей находиться в этот момент на своей территории, иначе ее ждет незавидная участь. Такие уж у нас законы природы.

– Понятно… – он подавленно кивнул.

– Зато Люссойг умеет получать от жизни удовольствие, несмотря ни на какие неприятности и удары. То, чему должен научиться ты.

Ник так и не нашелся, что на это сказать. Только смотрел на Дэлги, угрюмо и немного растерянно.

Примчавшаяся к ужину, Люссойг потребовала, чтобы ей показали хвыщера. Когда Дэлги открыл банку, она заглянула внутрь и злорадно спросила:

– Попался, цевтяк? Так тебе и надо, будешь знать, как мое красивое платье есть, хоть оно и в повидле! Попался, бе-бе-бе!

Новое платье она уже успела помять и испачкать.

– Теперь я знаю настоящую тайну… – Ее влажные темные глаза сияли из-под нечесаных волос, как два болотных светляка, а голос звучал задумчиво. – Дэлги, ее надо хранить или можно кому-нибудь рассказать?

– Хочешь – храни, хочешь – рассказывай, мне не жалко. Только при мутильщиках не проболтайся, им не понравится, что кто-то посторонний об этом знает.

– Ну, я же не глупая! Ты не думай, я помню все-все, что ты говорил. А тайну буду хранить. Может, скажу по секрету кому-нибудь, кто мне очень-очень понравится. У меня еще никогда не было своей тайны, только драгоценности и монетки, и еще ржавый старинный нож с красивой рукояткой.

После ужина Дэлги развернул карту и начал расспрашивать Люссойг об окрестностях. Ник лежал на тюфяке, ладонь уже не болела – мивчалга ускоряет регенерацию тканей в несколько раз. Были бы на Земле такие лекарства… Здешняя техника отстает от земной, и развивать ее никто особенно не старается – на протяжении нескольких столетий одно и то же, иллихейцам этого хватает – зато медицина, если сравнивать, на заоблачном уровне.

– …Вот где лугурды ходят, – показывала Люссойг. – Потом смотри, в этих и этих местах никто не живет, но можно встретить людей из города, которые собирают всякое – то, что растет на болоте. А в топях есть народ. Мимо вот этой зыбучки не ходите, там сидит злющий грубиян, и щупальца у него длинные-предлинные, до гати достанут, если он близко подберется. Вот здесь, по краю этого озера, запросто пройдете, и никто не нападет – знаете, почему?

Она склонила голову набок и лукаво усмехнулась.

– Почему? – спросил Дэлги.

– А потому, что хозяйки нет дома! Я же здесь. Вы, когда мимо пойдете, киньте туда что-нибудь красивое, я потом вернусь и найду. Только не говори, что это будет. Хочу сюрприз.

– Хорошо, – серьезно пообещал Дэлги. – Когда вернешься домой, ищи на дне наш подарок.

– Дальше Луковичный лес, люди туда гать настелили, а чего после него, я не знаю. Говорят, человеческого жилья там нет.

Он что-то пометил на карте.

– Трахаться будем? – нетерпеливо спросила Люссойг.

– Подожди, сначала я у Ника шов сниму.

Разрез уже успел зарасти. В центре ладони остался двухсантиметровый шрам, пока еще розоватый, припухший.

– Жалко, что уходите. Ник симпатичный и ласковый, я таких люблю, а ты трахаешься лучше всех и много рассказываешь. Приходите когда-нибудь еще! Если что, я вам еще одного цевтяка поймаю, делов-то немного его изловить…

Ник промолчал, ему не терпелось отсюда вырваться. А Дэлги, как ни в чем не бывало, отозвался:

– Может, когда-нибудь и увидимся. Надеюсь, ты к тому времени станешь чуть поумнее.

– Да уж стану! – заверила Люссойг.

– У тебя еще не вылетело из головы, что в город приехал Донат Пеларчи, один из самых опасных в подлунном мире охотников? Его ученик тоже, говорят, отчаянный парень, особенно по части рукопашных драк. Если встретишь их, беги без оглядки. Они с тобой трахаться не будут, сразу убьют.

– У меня время скоро кончится.

– Тогда, может, пойдем отсюда вместе? Ты – к себе в озеро, а мы с Ником – дальше через болота.

– Не-е-ет! – она возмущенно замотала головой. – У меня же еще целых три дня времени! Чего захотел, чтобы я мало погуляла…

Ник смотрел на нее со смутным щемящим чувством. Ясно, что в город она все-таки пойдет. Если повезет, ее там не убьют, если не повезет – убьют. От него ничего не зависит.

Проводить их на следующий день Люссойг не пришла. Видно, у нее нашлись дела поинтересней в другом месте.

Погасив свечи, Дэлги отдернул штору, отпер дверцу в решетке. Спрятал ключи под циновками в углу пещеры. На запястье у него болтался на ременчатой петле электрический фонарь, к поясу были пристегнуты два внушительных ножа и меч.

Ник стоял с факелом возле решетки, тоже с мечом и ножом на поясе. Непривычно. Меч, хотя и не такой длинный, как у Дэлги, оказался более тяжелой штуковиной, чем он себе представлял. Пока что этот аксессуар только мешал. Хотя, конечно, лезть в здешнее густонаселенное болото с оружием не так страшно, как без оного.

В одной из трех дорожных сумок находилась банка с цевтачахом и хвыщером. После операции Ник с ней не расставался; даже когда выходили из пещеры по нужде, брал с собой. Так велел Дэлги. Иначе хвыщер почувствует, что потерял прежнего носителя, и попытается вернуться обратно.

– Идем!

Дэлги захлопнул дверцу. Лязгнули автоматические замки. Просунув руку меж прутьев, он задернул штору, потом подхватил сразу две сумки и забрал у Ника факел. Ник забросил на плечо ту сумку, где лежала банка с паразитом.

Сырые каменные туннели вели то вверх, то вниз, то снова вверх. В темноте таинственно и привлекательно мерцали зеленоватые разводы, но когда их озарял свет факела, они превращались в неряшливые лохмы буйной плесени. Гладиатор, видимо, знал дорогу и уверенно ориентировался по незаметным для Ника признакам.

Продолжалось это странствие часа полтора, не меньше. Дэлги дважды менял факелы. На последнем участке сначала ему, а потом и Нику пришлось пригнуться. Потолок стал ниже, сквозняк сильнее. Впереди забрезжил тусклый серый свет.

– Осторожно, – предупредил Дэлги. – Не запнись.

Дверной проем с нависающей притолокой и высоким каменным порогом, зато без двери.

Они выбрались в помещение с дырявым потолком, заваленное битым камнем и гнилыми балками. В окошках и потолочных прорехах виднелось пасмурное небо. Сверху капало.

Дэлги опустил свою ношу на пол, отобрал у Ника сумку и протянул ему факел:

– Держи.

Достал обмотанную тряпками жестянку с хвыщером, потом большую металлическую бутыль, отвинтил пробку и начал поливать жестянку темной маслянистой жидкостью.

Консервная банка шевельнулась. Проколов ткань, наружу высунулась как будто черная проволока. Живая проволока – она медленно вытягивалась по направлению к Нику, заставляя жестянку подрагивать.

Бросив бутыль (масло продолжало вытекать, окружая банку вязкой лужицей), Дэлги выхватил факел, ткнул в сосуд с проснувшейся черной пакостью и сразу отскочил, заодно оттолкнув подальше Ника.

Вспыхнуло пламя, в нем извивалось и корчилось проволочное существо.

На секунду Ник почувствовал пронизывающую боль в правой ладони. Потом закашлялся от едкого дыма.

Валявшиеся вокруг отсыревшие балки так и не вспыхнули, и огонь сам собой угас. От промасленного тряпья и от хвыщера ничего не осталось, уцелела только почерневшая деформированная жестянка.

– Теперь ты свободен, – улыбнулся Дэлги.

Ник наконец-то разглядел, какого цвета у него глаза. Болотно-зеленые.

Снаружи моросил дождь. Серый слякотный день после пещерного полумрака показался Нику ошеломляюще ярким.

Развалина, из которой они вылезли – что-то вроде заброшенной усадьбы, так обвитой лианами, что не поймешь, то ли они душат несчастную постройку, то ли удерживают от окончательного обрушения – находилась недалеко от Ганжебды. За травяным лугом с раскисшей дорогой и лиловыми клубками кустарника виднелась сквозь сетку дождя длинная стена с неказистыми сторожевыми башенками. Из-за стены выглядывали крыши невысоких построек, над ними, в отдалении, одиноко торчала большая мрачная многоэтажка.

Ничего общего с тем миром, где Ник родился, кроме, пожалуй, дороги: совсем как в российской глубинке, не хватает только увязшего грузовика или трактора с прицепом.

Грязная полоса терялась в пестрых сквозистых зарослях: светлая и темная зелень, желтоватое, лиловое, бурое. Перспектива тонула в тумане. Было мокро, но тепло – наверное, плюс двадцать пять по Цельсию, не меньше.

– Вон та достопримечательность – Убивальня, – Дэлги показал на горделивую многоэтажку. – Украшена барельефами. Отсюда их не видно, но потерял ты немного – кич несусветный. Был бы я заказчиком, башку бы свернул тому скульптору. Пошли, нам в противоположную сторону.

Ник словно опьянел от дневного света, открытого пространства, насыщенного травяными запахами свежего воздуха. Он шел за Дэлги, не задавая вопросов. Главное, что они уходят все дальше и дальше от Ганжебды, а куда – какая разница?

Держась в стороне от дороги, они добрались до редколесья. Группы корявых, перевитых лианами низкорослых деревьев. Хвощи и плауны, как на картинках. Оглушительный стрекот насекомых. В траве что-то шныряет. Мелкое создание, покрытое зеленоватой щетиной, подскочило к Нику, вцепилось беззубыми челюстями-плоскогубцами в носок сапога, но прокусить не смогло и, разочарованное результатом, юркнуло обратно.

Дэлги остановился.

– Впереди топи. Говорят, непроходимые.

– И мы туда пойдем?

– Не пойдем, а поедем. На местном общественном транспорте.

– А где этот транспорт?

– Рано или поздно появится. Сейчас мы с тобой вроде как стоим на остановке и ждем трамвая.

Похоже, Дэлги бессовестно развлекался. Ник больше не стал задавать вопросов, только оглядывал дождливую панораму: откуда на болоте возьмется трамвай, если здесь даже рельсов нет?

Глава 7

Как подставить Келхара цан Севегуста – этот вопрос преследовал Ксавата, словно прилипчивая песенка или нервный тик. Еще немного, и Келхар с Элизой начнут крутить любовь у него на глазах! Люди тогда скажут, что Ксават тупак, что молодой соперник у него из-под носа девку увел… Надо, как говорится, принять превентивные меры.

Пока он оставил Вилена и Элизу в Эвде, выдав им задание: грамотно подготовить перечень всех частных и казенных сооружений, в настоящее время заброшенных, с подробным описанием каждого объекта. Оно никому не нужно, эта информация есть в эвдийском муниципальном архиве, и ежели в министерстве узнают, чем Ксават цан Ревернух загружает своих помощников, точно будет какая-нибудь срань, но деваться некуда. Требуется, чтобы те были при деле и не спрашивали, почему да как.

Вместо того чтобы выполнять свои непосредственные служебные обязанности, Ксават отправился на охоту. В Ганжебду. Ворожба показала, что Король Сорегдийских гор находится там.

Ксават дал команду начинать операцию «Невод», и теперь Шанбарский тракт наглухо перекрыт: несколько застав, никого не выпускают, и в объезд не проедешь – места вокруг топкие да гиблые. Муха не пролетит, прыгунец не прошмыгнет. Все думают, что имперские власти, хвала Пятерым, наконец-то взялись за этот гадючник, а на самом деле старый хасетанский мошенник Клетчаб Луджереф обдурил тупаков и готовится нанести ответный удар заклятому врагу. Знай наших!

Охотники в Ганжебде уже шестерых уродов завалили, отрезанные головы законсервировали в банках, чтобы после властям предъявить. Черепа оборотней отличаются от человеческих, и ежели их выварить – доказательство налицо. Денежную премию дадут, а трофей можно продать или дома на стенку повесить.

Короля Сорегдийских гор среди убитых тварей не оказалось – все местные, болотные жители. Донат сказал, это можно определить с помощью ворожбы. Наблюдая за охотниками, Ксават пытался выведать их профессиональные секреты – никогда не знаешь, чего и где тебе пригодится – но Донат с Келхаром тоже не были тупаками, лишнего при нем не болтали.

Он окольными путями наводил справки о Нике, из чистого любопытства, но так ничего и не выяснил. На арену Ник ни разу не выходил. Пропал во чреве Убивальни – или, может, не совсем пропал, а чистит газовые рожки да таскает ведра с кухонными помоями, получая пинки от гладиаторов и мутильщиков. Не имеет значения. Если бы он вдруг выполз на белый свет, присмиревший, жалкий, сломленный, Ксават не стал бы на него время тратить. Ник уже получил по заслугам, теперь на очереди Келхар цан Севегуст.

Хмурого и надменного высокородного дегенерата спасало от смерти только то, что без него покамест не обойтись. Он охотник, мастер рукопашного боя, он должен убить Сорегдийскую тварь. Иначе Клетчаб давно бы уже кому-нибудь заплатил, чтобы его пырнули ножом. В Ганжебде это плевое дело. Полиции здесь нет, следствия не будет, а мутильщики вмешиваются в разборки только если затронуты ихние интересы.

Несколько суток кряду моросили дожди. И на улицах, и в домах пахло болотом. Промокший город под низким зеленовато-серым небом словно поместили в давно не чищеный аквариум: грязь, вонь и сырость, гниющая тина, мутные стекла скрывают перспективу, кишит расплодившаяся вредоносная дрянь… И все бы ничего, но где-то среди этой грязи и тины притаилась смертельная опасность – одно знание о том, что она есть, действовало на Ксавата, как ложка отравы.

Сначала зашуршала влажная трава, потом за пеленой дождя, среди низкорослых деревьев, что-то зашевелилось.

– Трамвай идет, – сообщил Дэлги будничным тоном. – И часа не прошло… Надеюсь, без пассажира.

К ним что-то приближалось. Не то ажурная беседка, сама собой скользящая среди мокрых зарослей, не то паук величиной со слона… Когда Ник разглядел, что это определенно здоровенный паучище, он стиснул зубы, но все-таки издал негромкий отчаянный стон.

– Эй, только без крика, – оглянувшись на него, дружелюбно посоветовал Дэлги. – Во-первых, он травоядный. Во-вторых, мы на нем поедем. Это называется лугурд, по топям ходит, как по асфальту.

Говоря, он вытащил из сумки свернутое лассо.

Ник рассматривал лугурда, стараясь подавить дрожь. Никакой это не паук, только туловище похожее, зато маленькая голова на длинной гибкой шее – как у диплодока. Сейчас бы в самый раз проснуться в холодном поту…

Когда Дэлги метнул лассо, и на шее захлестнулась петля, паукообразное вроде бы не удивилось и сбежать не попыталось – приняло свое пленение, как должное.

– Этот уже объезженный, смирный. Повезло! – Дэлги привязал конец веревки к корявому стволу. – Здешнее верховое животное, твари болотные на них катаются. Наша подружка Люссойг тоже не пешком в Ганжебду пришла.

Ник попытался сосчитать шипастые ноги-столбы, но сбился. Кажется, восемь или десять.

Внезапно лугурд встрепенулся и попятился – словно только сейчас понял, что его поймали.

Дэлги одним прыжком очутился у него на спине – и надо же так суметь! Животное суетилось на месте, издавая протяжные плачущие крики, но постепенно успокоилось. Ник заметил, что каждая из его ног словно обута в пухлый кожистый мешок, и они, когда ступают, почти не приминают травы.

Ноги синхронно сложились, брюхо лугурда коснулось земли. Дэлги слез. Покрытая серым пухом шея изогнулась, и голова размером с лошадиную, слишком маленькая для такой туши, требовательно толкнула его в плечо. Он достал из кармана кусок желтоватого сахара, протянул на ладони лугурду. Тот схрупал угощение.

– Иди сюда! – Дэлги оглянулся на Ника. – Ты тоже должен его покормить. Лучше, если он будет считать тебя еще одним наездником, а не багажом.

Когда Ник подошел, он вручил ему второй кусок. Ник протянул лакомство болотному кошмару. Теплые влажные губы ткнулись в дрожащую ладонь, и сахар исчез.

– Как его назовем?

– А его надо как-то назвать?

– Так будет удобней. Дай ему имя.

– Спиридон, – Ник произнес первое, что пришло на ум.

– Идет, Спиридон. Забирайся на него, у тебя полчаса, чтобы освоиться. Сейчас я сумки навьючу, и поедем.

После того как помесь исполинского паука и диплодока стала Спиридоном, страх пошел на убыль. Все-таки Дэлги хорошо придумал насчет имени.

Ник уселся верхом. Непонятно, за что держаться – за эти космы жесткой зеленовато-серой шерсти, растущие пучками из шершавой кожи?.. Пока он привыкал, Дэлги надел лугурду на основание шеи массивный ошейник с поводьями. Потом, выбрав пучки шерсти подлиннее и потолще, заплел их в петли и привязал поклажу. После согнал Ника и сплел еще одну длинную петлю поперек спины, перевив ремешками. Спиридон все эти издевательства безропотно стерпел, за что получил третий кусок сахара.

– За это будешь держаться, – проинструктировал Дэлги, – как пассажир на заднем сиденье мотоцикла. Для страховки продерни вот этот ремень через свой пояс и пристегнись. Если что, не с концом свалишься, а повиснешь. Теперь о здешних аттракционах… Ты знаешь о том, что некоторые из тварей способны создавать наваждения?

– Я такую тварь видел.

– Серьезно? И остался жив?

Ник рассказал о происшествии на озере Нельшби.

– Эк тебе повезло… На всякий случай запомни: ни твоим родителям, ни сестре Миури, ни кому угодно из твоих знакомых посреди этих топей неоткуда взяться. Многие твари также могут, не показываясь жертве на глаза, внушать беспричинный страх, раздражение, тоску. Если что-нибудь такое почувствуешь, сразу скажи мне, понял?

– Так вы, наверное, сами почувствуете.

– Я толстокожий, на меня их чары не действуют. Возможно, я и не замечу, что нас обрабатывают. Ты не думай, я не всегда был бродягой и алкашом… Кое-чему учился, у меня была перспектива стать жрецом! Пропил я свои перспективы… – Дэлги покаянно вздохнул. – Жрец-забулдыга – где ж это видано? Пагубные привычки до добра не доводят. Одна надежда, что меня возьмут обратно, если доставлю тебя в Макишту в целости и сохранности. Тогда я точно скажу пьянству «нет» и исправлюсь.

Ник смотрел на него с сочувствием: сильный человек – и так влип из-за алкогольной зависимости.

– Ну, поехали, – Дэлги подмигнул ему и неожиданно весело рассмеялся. – Ты меня не жалей, лучше постарайся остаться в живых. Если я привезу в Макишту твой остывший труп, сестра Миури вряд ли согласится взять меня на поруки.

Смотав лассо, подвесил справа от ошейника. Спиридон и это покорно стерпел.

– Ему не больно?

– Нет. Он такой же толстокожий, как я. Садись!

Проследив, чтобы Ник застегнул страховочный ремень, он уселся впереди и взялся за поводья. Туша лугурда содрогнулась, мощные паучьи ноги выпрямились, земля ушла на три метра вниз. Ник обеими руками вцепился в поперечную петлю.

Как в первый раз на двухколесном велосипеде! Лугурд двигался неспешно, сбросить седоков не пытался, иногда останавливался, чтобы пощипать листву с деревьев или желтые, серебристые, лиловые метелки колосящейся травы. Пока ничего, но неизвестно, что будет, вздумай он перейти на рысь…

Постепенно Ник освоился настолько, что начал озираться по сторонам.

Если судорожно хвататься за петлю и смотреть прямо перед собой, взгляд упирается в спину Дэлги, обтянутую вылинявшей курткой из грубой светло-коричневой ткани с заклепками. Ничего себе спина – треугольная, в плечах косая сажень; пристегнутый сбоку меч и длинные волосы делают Дэлги похожим на воина из сказочного фильма. Волосы на зависть чистые в отличие от засаленных прядей Ника: видимо, напоследок сходил в Ганжебде в баню, как белый человек.

А если чуть-чуть расслабиться и повернуть голову направо или налево, картины открываются такие, что можно смотреть и смотреть, как в кино. Покачиваются высоченные побеги плаунов, покрытые листиками-чешуйками. Из зарослей выпархивают потревоженные птицы, ругаются вслед лугурду с двумя всадниками. Пронзительно-зеленые островки осоки с острыми, как ножи, верхушками смахивают на яркие декорации. В отдалении грациозно скользит другой лугурд, покрупнее Спиридона. До чего красиво эти существа двигаются, если наблюдать за ними с приличного расстояния и не вздрагивать… В тусклых водяных зеркалах отражаются облака. Из одного такого зеркала высунулась корявая темная рука, тощая, как у мумии, погрозила кулаком – и снова исчезла, только круги по воде пошли.

– Вы видели?! – выдавил чуть не свалившийся от неожиданности Ник.

– Ага, – беззаботно отозвался Дэлги. – Мы едем наглым образом вдоль границы его территории, как же тут не возмутиться? Он принял нас за себе подобных, вот и не стал нападать, а если бы понял, что мы люди, нам бы худо пришлось.

Кое-где на поверхности затянутых ряской водоемов виднелись белые и бледно-розовые цветы, похожие на кувшинки. Попадались и болотные грибы метровой высоты – сплющенные и сморщенные серые шары, украшенные оборками гигантские подобия земных поганок, отливающие синевой купола, блестящие, будто смазанные маслом.

Промелькнула стайка прыгунцов – словно масса синхронно брошенных резиновых мячиков; шума они создавали намного больше, чем громадный Спиридон.

Озера, обрамленные высокой тихой травой. Косматые перелески. Омуты. Ник подумал, что здесь была бы в самый раз избушка на курьих ножках.

Немного позже, когда он более-менее приспособился к верховой езде и налюбовался природой, у него появились вопросы.

– Куда мы едем?

– Проснулся! – с удовольствием констатировал Дэлги. – Едем, куда тебе надо, в Макиштуанское княжество. Сейчас завернем к озеру Люссойг, подарок ей оставим, а потом – прямиком на юго-запад.

– У нас есть компас?

– А кому он нужен? Без него верней дорогу найдем, в этих краях компасы врут.

– Как мы найдем дорогу?!

Теперь Ник озирался уже не с любопытством, а с тревогой.

– Я знаю, где юг. Там, – Дэлги небрежно махнул рукой налево. – Просто чутье, надежней любых приборов.

– Вы уверены? – спросил Ник упавшим голосом.

– Хочешь жить? Это радует… Не бойся, сгинуть в болоте в компании неисправимого пессимиста – это последнее, о чем я мечтаю.

Ник постарался воспроизвести в памяти карту Иллихеи.

– Может, нам лучше повернуть в Эвду? Это намного ближе, чем по диагонали через болото на юго-запад.

– Лугурды в ту сторону не ходят. Почему – этого даже я не знаю, хотя я, надо тебе сказать, знаю довольно много. Поэтому едем в Слакшат, других вариантов нет.

– А если нам вернуться в Ганжебду и найти какую-нибудь машину? – Ник смотрел на мокрый болотный ландшафт почти с отчаянием. – Можно ведь?

– Нежелательно, – Дэлги отвечал спокойно, словно речь шла об отвлеченной проблеме, не имеющей отношения к текущей ситуации. – Видишь ли, я-то думал, что неприятности только у тебя, но оказалось, у меня тоже. Меня хотят убить. Ничего особенного, обычная история. Дурная голова ногам покоя не дает, и заинтересованные лица специально за этим прикатили в Ганжебду. При других обстоятельствах я бы их проучил, но сейчас неохота связываться. Один ты отсюда не выберешься, почти наверняка снова угодишь в Убивальню. А если будешь вместе со мной, можешь случайно пострадать – и как же тогда мое благое намерение завязать с пьянством и зажить правильной жизнью? Поэтому я решил, что мы потихоньку смоемся и уедем болотами. Пусть парни потерпят со своими разборками до следующего раза.

– Мы можем заблудиться.

– Не можем. Я ведь тебе сказал – я знаю, где юг. Я его найду хоть с завязанными глазами, хоть наполовину в отключке. У меня вроде как внутренний компас.

Ника это утверждение не успокоило.

– В нашем мире был один деятель вроде вас. Иван Сусанин его звали.

– Ваш Сусанин против меня щенок.

– Это я уже понял, – пробормотал Ник, беспомощно оглядывая болотную ширь.

– Поговори мне еще, – беззлобно бросил Дэлги.

Потом достал из висевшей на поясе кожаной сумки с бахромой истрепанную карту, с минуту ее рассматривал и заставил лугурда повернуть направо.

Скоро Ник увидел гать. По уходившему в заросли настилу тащилась группа всадников то ли на ишаках, то ли на пони, с большими корзинами, притороченными к седлам. Заметив лугурда с двумя наездниками, они забеспокоились, повытаскивали из ножен оружие.

– Они хотят на нас напасть?

– Они боятся, что мы нападем, готовятся к обороне. Надеюсь, бинокля у них нет… – Дэлги взлохматил свои отброшенные назад волосы так, чтобы они упали на лицо. – Я ведь чемпион, примелькавшаяся в Ганжебде личность!

Он пустил лугурда параллельно гати, не приближаясь к ней.

Впереди показалось озерцо, почти сплошь затянутое ряской, с редкими черными просветами. Когда поравнялись с ним, Дэлги остановил Спиридона, извлек из-за пазухи переливающееся алмазное ожерелье с топазовыми и рубиновыми подвесками. Молча показал Нику, потом, размахнувшись, швырнул драгоценность в черную воду.

– Надеюсь, ей понравится.

– Это озеро Люссойг? – догадался Ник.

Надо запомнить эту картинку. Водоем совсем маленький, окружен травяными космами. К берегу прилепился одинокий раскоряченный куст, его свисающие ветви касаются ряски, листья мокнут в темной воде. Тихое, печальное местечко. И как она тут живет?..

Его размышления прервал громкий чавкающий звук. Справа что-то взметнулось. Одновременно с этим в воздухе сверкнуло смазанное полукружие. Извивающийся черный канат отлетел в сторону. Спиридон шарахнулся, издав плачущий выкрик. Ник чуть не свалился, однако успел ухватиться за страховочную петлю.

Лугурд вдруг встал как вкопанный. Теперь Ник увидел, что Дэлги держит меч, а внизу вяло корчится отрубленное щупальце, длинное и толстое, как слоновий хобот.

Из трясины, отделяющей маленькое озеро от гати, выглядывала черная лысая голова с двумя парами красновато горящих глаз. Ниже – как будто воротник из шевелящихся пиявок, нос и рот отсутствуют. Еще одно щупальце выпросталось из зыбучки, но дотянуться до людей не смогло.

Влажный шлепок, лугурда ударил в бок ком грязи. Животное попятилось. Следующая порция влепилась в морду. В нескольких сантиметрах от лица Ника свистнул клинок – это Дэлги разрубил в воздухе какую-то дрянь вроде дохлой рыбины. Щупальца мелькали, продолжая забрасывать пришельцев грязью, а черная голова с враждебно тлеющими глазами оставалась неподвижной, словно ее хозяин был случайным зрителем и в происходящем не участвовал.

– Действительно, грубиян! – осуждающе заметил Дэлги.

Ник готов был расплакаться, руки и ноги казались тяжелыми, ватными.

– Знаете, мне плохо… – пробормотал он, цепляясь за Дэлги.

Тот пришпорил лугурда, трясина с ее обитателем осталась позади.

Отпустило.

– Он нас гипнотизировал?

– Вроде того.

– А вы ему щупальце отрубили!

– Это для него ерунда. Он на своей территории, в истинном облике – регенерация мгновенная. Другое дело, удар по самолюбию.

– Я вот не понимаю, если эта земля считается проклятой из-за нечисти – так ведь она в Иллихее повсюду есть, даже в городах. Озеро Нельшби не называют проклятым, хотя там живет пожиратель душ. В чем разница?

Дэлги засмеялся.

– В чем суть здешнего проклятия – это не афишируется, и об этом мало кто помнит. Тебе тоже советую держать язык за зубами. Проклятие заключается в том, что этот край не принадлежит и никогда не будет принадлежать Империи, государственная власть тут невозможна. Сладкая мечта анархиста.

– А как же мутильщики, Ганжебда?

– В Ганжебде нет городской власти. Мутильщики – это всего-навсего банда, они сидят в Убивальне, заправляют гладиаторскими играми и больше никуда не лезут. Стража на воротах – другая банда, которая охраняет город и берет за это дань. Есть еще банда усмирителей, которая за плату наводит порядок и посредничает в разборках. Но если кто претендует на большее, у него начнутся фатальные неприятности. Почему так вышло – история долгая и темная. Сам понимаешь, для государства такое положение вещей, как чирей на заднице, поэтому официальная версия – над этим злосчастным краем тяготеет проклятие неопределенное, но очень-очень страшное.

Спиридон взял влево от гати. Плауны вокруг были такие высокие, что колосящиеся верхушки покачивались почти вровень с его спиной. Стебли хлестали Ника по сапогам.

– Эта каша заварилась около семи тысяч лет назад, единой Империи тогда не было, – снова начал рассказывать Дэлги. – Здесь жили племена шан-баягов, как они себя называли. Народец малочисленный, но воинственный и зловредный, и покорить их никому не удавалось. Притом вели они себя так, что достали не только соседние княжества и королевства – это бы еще куда ни шло, но даже Пятерых, и те их прокляли, после чего соседи ценой большой крови все-таки завоевали окаянное болото и шан-баягов поголовно вырезали. Однако их колдуны тоже напоследок прокляли свои бывшие владения: мол, раз нам тут не жить, пусть эти земли не достанутся никому. Колдуны были сильные, проклятие сбылось. А тварей развелось, потому что истреблять их некому.

Когда-то Ник уже слышал о шан-баягах. Кажется, ему рассказывал о них Король Сорегдийских гор, даже показывал не то ковер, не то гобелен в терракотовых тонах, с орнаментом редкой красоты – ветвящиеся, сплетенные в узоры травяные стебли… Впечатление вроде смазанной фотографии, как и все остальное, относящееся к тому куску его жизни. Возможно, лет через двадцать он начнет сомневаться: было это или приснилось (при условии, что он проживет эти двадцать лет, а не утонет в болоте вместе с Дэлги).

– У шан-баягов были коричнево-красные ковры с узорами, похожими на траву?

– Были. Они бешеных денег стоят, музейная редкость. А ты откуда знаешь?

– Я изучал в Нойоссе историю и культуру Иллихеи, – сперва замявшись, выкрутился Ник.

Привал сделали засветло, на опушке небольшой рощи. Привязав Спиридона к дереву, Дэлги достал из сумки топорик и срубил жерди для очага, набрал воды. Нику он велел сидеть около снятой с лугурда поклажи и никуда не соваться.

– Приправы я захватил с собой, и копченое мясо еще осталось, поужинаем моим фирменным супом.

– Мы же замучаемся их чистить, – глядя, как он пересыпает из мешочка в миску горсть сморщенных «черносливин», возразил Ник. – До ночи не успеем.

– Их незачем чистить. Оно делается просто.

Залив «черносливины» водой, Дэлги добавил несколько бирюзовых крупинок из склянки. Немного подождал, потом начал вылавливать мокрые овальные зерна цвета слоновой кости и бросать в кружку с побитой эмалью.

– Вот и все. – Он невозмутимо улыбнулся Нику.

Тот смотрел на это, и пораженный, и задетый, а Дэлги, как ни в чем не бывало, продолжал отмерять ингредиенты для супа.

– Зачем? – вымолвил, наконец, Ник.

– Мы, оборотни, народ жестокий и коварный.

– Я не Люссойг, – произнес Ник угрюмо.

– Уже заметил.

– Зачем вы морочили мне голову с этими семенами? Развлекались?

– Затем, чтобы не оставалось времени на клаустрофобию, – Дэлги согнал с лица ухмылку и заговорил серьезным тоном. – В этих катакомбах нервы сдают и у слабых, и у крепких, имелось бы в наличии богатое воображение. У тебя с воображением полный порядок, вот я и придумал, чем тебя занять в мое отсутствие.

– Понятно…

Нику стало неловко за свою мальчишескую обиду. Хорошо еще, что не успел высказаться… Это верно, если бы там, в пещере, его внимание не было поглощено возней с плодами тамраги, ему бы много чего разного в голову полезло. В то же время обида не исчезла бесследно, остался осадок, словно после схлынувшей мутной воды.

– Ты вот что, пока супчик варится – разминайся, – выдержав паузу, посоветовал Дэлги. – Пообедаем, отдохнем, а после будет первый урок.

– Какой еще урок? – насторожился Ник.

– С сегодняшнего дня начну учить тебя приемам самообороны, как договаривались.

– Я не помню… По-моему, ничего такого не было.

– Было, только ты внимания не обратил.

– Не было.

– Раз я говорю – значит, было.

– Не было! – Ник уже понял, что Дэлги опять морочит ему голову, как с «черносливом».

– Да не пугайся раньше времени, муштровать тебя, как в непобедимой императорской армии, никто не собирается. Научишься кое-чему полезному. Услуги хорошего учителя рукопашного боя стоят дорого, а мои услуги, если на то пошло, стоят еще дороже, но тебя я буду учить бесплатно. Надеюсь, это доброе дело мне зачтется, и сестра Миури уговорит жреческую коллегию взять меня обратно с испытательным сроком.

– Хорошо, – согласился Ник.

Все это немного… нереально, что ли? Гвардеец-дебошир, уволенный за пьянство и «несовместимые со званием» выходки, то удивляет университетской эрудицией, то проявляет почти сверхъестественную деликатность, то ведет себя грубовато, как от него и ожидается, – но его грубоватость кажется не натуральной, а блестяще сыгранной, с легким налетом иронии. Эта широта диапазона обескураживала, ставила в тупик. Разве такой человек может быть на самом деле?

И вдобавок – это болото вокруг, бескрайнее, туманно-зеленое, населенное странными существами.

Все вместе больше похоже на сон, чем на явь. У Ника даже мелькнула мысль: может, он просто отключился в одной из грязных комнатушек на пограничном подземном этаже Убивальни, и все, что произошло дальше, ему приснилось? Отключился и до сих пор не может очнуться…

Он украдкой ущипнул себя за руку. Больно.

– Вставай! – словно угадав, о чем он думает, приказал Дэлги. – Пока совсем не развезло… Если ты любишь заступаться за девушек, ты должен уметь драться. А то полезешь заступаться, тебя поколотят – и самому никакого удовольствия, и девушке одно расстройство.

– Келхар, вы опять?

– Не беспокойтесь, учитель, я знаю меру.

– Мне не нравится, что вы балуетесь клюнсом.

– Учитель, вам, я думаю, известно, что клюнс не вызывает привыкания. Если употреблять его не чаще двух раз в месяц, вреда не будет. Я должен вспомнить, где я видел те цветные очки.

– Не нравится мне это, – повторил Донат.

В его тягучем голосе звучал сдержанный угрюмый упрек, а Севегуст отвечал отрывисто и суховато, но вежливо.

Ксават слушал ихний разговор, стоя возле щелястой стенки в темном гостиничном коридоре. Высокородный Келхар, стало быть, употребляет клюнс… Эта штука пробуждает запертые за семью печатями воспоминания – хоть из прошлых жизней, хоть из раннего детства, и воспоминания эти далеко не всегда приятные. В общем, ничего хорошего, срань собачья. Ксават отродясь не интересовался клюнсом.

В кладовке просторного номера, который снимали охотники, стояло уже с десяток банок с законсервированными головами, но головы Сорегдийского оборотня среди них не было. Где-то гуляет… Может, совсем рядом гуляет и вот-вот заявится в гости!

Во рту мерзкий привкус страха. Отсыревшая дощатая стенка испещрена гадкими надписями и клейкими следами улиток, да еще висит на гвоздике не внушающий доверия оберег из растрепанных птичьих перьев и цветных ниток. Дождь барабанит по оконным стеклам с упорством судебного исполнителя. Тоска, одним словом.

– Нападай.

– Он же острый, я могу вас ранить…

– Не надейся, не можешь. Даже если очень захочешь.

Ник и сам понял, что сморозил глупость. Неумело сделал выпад. Дэлги отбил – короткое, почти ленивое движение.

– Еще!

– Вы сначала покажите, как надо.

– Сначала ты покажи, как умеешь двигаться и на что способен. Нападай!

Показывать приемы Дэлги начал на втором занятии. У него все получалось просто, изящно и доходчиво.

Он мог объявить: «Сейчас я буду драться, как ученик твоего уровня» или «Представь, что я тупой уличный задира и владею обычной для них несложной техникой кулачного боя», – и после этого двигался, соразмеряя свою силу, скорость и мастерство с возможностями заявленного персонажа, словно и не был чемпионом гладиаторских игр. Эта его способность настолько виртуозно управлять своими боевыми рефлексами поражала Ника даже больше, чем все остальное.

– Я хорошо умею перевоплощаться, – засмеялся Дэлги, когда Ник об этом сказал. – Мог бы выступать в театре! Один раз даже попробовал, да все закончилось, как обычно – нажрался перед спектаклем, декорацию свалил… Меня обругали и выгнали и денег не заплатили.

Как он дерется в полную силу – это Ник однажды увидел. Случайная встреча, из тех нехороших встреч, которых лучше бы не было.

Они приближались к размытому розовому закату. Осока цвета ржавчины в последних лучах солнца отливала золотом, топи таращились в небо неподвижными темными зрачками. Спиридон резво бежал, на ходу обрывая молодые побеги. Ник уже привык к быстрой езде, хотя, по настоянию Дэлги, по-прежнему пристегивался.

Суматоха справа, где щетка бледно-зеленой поросли тянется и тянется, закрывая северо-западный горизонт. Сначала послышался хруст стеблей, и в небо с гвалтом поднялась стая пестрых длиннохвостых птиц, потом из травяной чащи на простор выскочил другой лугурд и помчался наперерез. На спине у него тоже сидел всадник – голый по пояс чернобородый мужик, косматый, с мощным мускулистым торсом.

Ник думал, они столкнутся, но Дэлги и этот тип, похожий на беглеца из психушки, в последний момент придержали своих лугурдов.

– Ждраштвуй, друг! – крикнул чернобородый. – Откудова едешь?

– Из Ганжебды.

– И я тоже в Ганжебде побывал, охотники жубы выбили! Ух, лютуют… Беж них было шпокойно и хорошо, а теперь наштал бешпредел, как говорят пришлые люди иж Окаянного мира. Шлыхал я про этого Доната, да не думал, что он к нам пожалует!

– Это Донат тебя без зубов оставил? – поинтересовался Дэлги.

– Не, его ученик, молодой ижверг! Как подпрыгнет, да как дашт мне каблуком в жубы – и вшо тут, а то бы я его жашиб… Хвала ночи, уполж я и шпряталшша, он не нашел. Чего шмеёшша, человечье отродье? Иш тебя такой удар в рыло шражу бы вышиб и можги, и душу, а я ишшо убежал!

Ник, спохватившись, согнал бестактную улыбку.

– Вот и езжай к себе домой, – посоветовал Дэлги. – Как доберешься до места, тебе не нужны будут зубы. А мы своей дорогой поедем.

– Туда и еду, время-то иштекает, – подтвердил собеседник. – Шлышь, друг, прожьба к тебе… Поделишшь пропитанием! Иж-жа этих окаянных охотников ничего иж Ганжебды не жахватил, было не до того, а дома хорошо бы шражу брюхо набить, воштановить шилы, шам жнаешь… Вот и прошу тебя добром, выручай, поделишшь провиантом!

– У меня нет провианта для дележки, – ответил Дэлги холодно.

– Я же вижу, что ешть! – мужик с выбитыми зубами негодующе затряс головой, и его лугурд начал беспокойно приплясывать на месте. – Я вшо не прошу, ты немножко отдай. Поделишшь по-хорошему!

Странно, что он клянчит еду, хотя вокруг ее полно. Дэлги по дороге постоянно охотится, бьет дротиком дичь, которую умеет превосходно готовить, и съедобных плодов здесь тоже хватает. По словам Дэлги, вся Ганжебда кормится тем, что болото пошлет, разве что лепешки пекут из муки такери – злаков, которые выращивают на залитых водой плантациях наподобие рисовых. Этот тип похож на местного жителя, так почему он сам не найдет что-нибудь съедобное?

– Проезжай, – голос Дэлги стал еще жестче. – Здесь для тебя ничего нет.

– Так нельжя, друг! Ешли так, не друг ты, а хуже охотника! По-хорошему прошу, поделишшь человеком! Отдай руку или ногу, а оштальное шебе оштавь. Мне бы швежего мяшка пожевать, когду вернушшь домой и шнова штану шамим шобой… Жнаешь ведь, человечье мясо ничем не жаменишь!

Так это оборотень! А Дэлги он, как и Люссойг, принимает за другого такого же оборотня…

– Это мой человек, целиком, со всеми потрохами, – теперь Дэлги говорил с угрозой. – Если хочешь жить, проваливай!

– Не нужны мне его потроха, кушай шам на ждоровье, а мне руки-ноги хватит. Я же шправедливой дележки прошу!

– Ты меня уже разозлил.

– Не друг ты, а шкряга! Предлагал я тебе по-хорошему поладить, ты шам не жахотел… Давай тогда по-плохому! Кто кого убьет, тому и человек доштанетша, и мяшо побежденного!

Чернобородый оскалил обломанные зубы и вытянул из ножен, подвешенных у лугурда на боку, меч с длинным широким лезвием. Дэлги вытащил свой меч. Ника начал пробирать озноб: несмотря на комичность диалога, ситуация серьезная. Смертельно серьезная.

– Ник, все в порядке, – оглянувшись на него, шепнул Дэлги. – Сейчас убью урода, и поедем дальше.

– Он же оборотень!

Дэлги хмыкнул, насмешливо сощурив свои болотно-зеленые глаза.

– А я, по-твоему, кто?

Лугурд оборотня опустился на брюхо, Спиридон проделал то же самое. Хозяева привязали их к корягам.

– Следи за этой скотиной, – велел Дэлги. – У них начинается брачный сезон, эти оба самцы, могут подраться. Если начнут – сразу отбегай в сторону, чтобы тебя не затоптали.

Бородатый оборотень издал рев, потрясая мечом. Одет он был простенько и со вкусом: драные шорты с такими прорехами, что женщинам его лучше не показывать, грязные кожаные сапоги с некогда позолоченными шпорами. Когда он с воинственным воплем ринулся в атаку, Дэлги отступил в сторону, и тот пролетел мимо. Впрочем, тут же затормозил, развернулся и снова атаковал. На этот раз Дэлги парировал удар.

Ник завороженно наблюдал за схваткой. Такого он еще не видел!

Оба двигались в бешеном темпе. Клинки стали размазанными, полупризрачными – словно лопасти стальных вентиляторов. Сшибаясь, они на мгновение-другое материализовывались – большие, тяжелые, отражающие солнечные блики предметы, а потом снова превращались в свистящие и звенящие вихри. Болотный оборотень рычал и устрашающе гримасничал, длинные волосы Дэлги разметались, как у дикаря.

Ник сознавал, что сейчас решается его судьба, и от исхода поединка зависит, жить ему дальше или нет, но все равно смотрел на это представление почти с восторгом. Оно того стоило!

Досмотреть до конца ему не дали. Лугурды, поглядев на сражение двуногих, тоже затеяли выяснять отношения. Привязь не позволяла им подраться по-настоящему; они ревели друг на друга и вытягивали шеи, при этом каждый норовил кусануть противника.

Лугурд, на котором ездил оборотень, был крупнее и злее. Он ухватил плоскими коричневыми зубами Спиридона за холку, тот плаксиво кричал и мотал головой, пытаясь вырваться. Тяжелые капли крови шлепались на траву.

Когда головы сцепившихся лугурдов пригнулись к земле, Ник решил заступиться за своего. Он уже привык к Спиридону, тот был для него не кошмарным чудищем на паучьих ногах, а домашним животным вроде лошади. Подскочив к ним, он ударил чужого кулаком по носу.

– Ты, пусти его! Кому сказали, пусти!

Лугурд разжал окровавленные зубы, выпустил Спиридона, который сразу отпрянул, и заревел на Ника. Тот попятился. Разъяренное животное потянулось к нему с намерением укусить, но получило плашмя мечом по голове и тоже подалось назад.

– Да ты совсем сумасшедший! – Дэлги схватил Ника за плечо. – Зачем полез к ним?

– Я разнять хотел… – до него дошло, что дуэль, видимо, закончилась, раз Дэлги с ним разговаривает. – А где этот?

– Оглянись.

Ник оглянулся.

Сперва он не понял, что это лежит среди травы в кровавой луже: похоже на кусок человеческого туловища с курчавой головой (лицом в землю) и длинной волосатой рукой. А немного подальше – еще кусок, со второй скрюченной рукой и ногами в сапогах.

Господи, Дэлги разрубил его наискось, от плеча до бедра…

В стороне валялся меч с широким лезвием.

Такие картинки и отталкивают, и притягивают взгляд, даже если не хочешь смотреть. Подробности смерти. Почувствовав слабость в коленях и тошноту (все же не настолько сильную, чтобы с ней не справиться), Ник отвернулся.

Что надо сказать человеку, который только что дрался за тебя и спас твою жизнь?

– Спасибо… – пробормотал Ник, стыдясь своей косноязычности и заторможенности.

– Я всего лишь хорошо выполнил свою работу, – скромно ухмыльнулся Дэлги. – Я же твой телохранитель, не забыл еще? Обязательно расскажешь об этом сестре Миури. И перед жреческой коллегией засвидетельствуешь, если нас туда вызовут – пусть знают, кого уволили!

– Хорошо, конечно! – согласился Ник, обрадованный тем, что сможет хоть как-то отблагодарить его.

Лугурды беспокойно топтались и не прочь были сбежать, их тревожил запах крови. Дэлги перерубил привязь чужой скотины, и обидчик Спиридона бросился наутек, подальше от страшного места. Спиридон тоже рванулся, но веревка его не пустила.

– Одной тварью меньше… – взглянув на разрубленное тело, задумчиво изрек Дэлги. – А не разевал бы рот на чужое, остался бы жив.

– Я слышал, победить оборотня мало кому удается.

– Так не зря же я почти год маялся в учениках у охотника! Старик Гаверчи меня многому научил – и тварей бить, и пить, не закусывая. С перевязкой поможешь? То, что этот урод меня достал – наплевать. Жалко, что куртку испортил, где я посреди болота новую возьму? Придется заплаты ставить.

– Вы ранены?

– Порезы, ерунда. На мне заживает быстро… как на истинном оборотне. Да еще мивчалга ускорит процесс.

– Я и куртку вашу могу починить, – из лучших побуждений предложил Ник.

– Гм… А ты когда-нибудь держал в руках иголку с ниткой?

– В школе на уроке труда.

– Тогда преогромное спасибо, но свою куртку я лучше сам приведу в порядок. На себе экспериментируй.

Пока они возились с перевязкой, да потом еще Дэлги смазывал мивчалгой рану на шее у Спиридона, слетелись неопрятно-серые птицы, не крупнее курицы, но с мощными загнутыми клювами. Из травяных зарослей опасливо вылезли существа, похожие на обломанные сухие ветки, вроде обитающих в городах пылевых плавунов. Вся эта заинтересованная живность потихоньку подбиралась к трупу, но побаивалась людей.

Когда Дэлги с Ником забрались на лугурда и поехали дальше, началось пиршество.

Деформированное влажным маревом солнце походило на растекшийся яичный желток, который вот-вот утечет за горизонт. Закат розовел над болотом во все небо. Словно и не было никакой стычки.

А в другой раз они увидели на опушке низкорослого лесочка четырех обнаженных девушек – те кружились, держась за руки, их длинные волосы стлались по воздуху, развевались, хотя погода стояла безветренная. У одной волосы черные, у другой зеленые, у третьей желтые, у четвертой сиреневые.

– Подъедем поближе? – с надеждой спросил Ник.

– Жить надоело? Это приманка. Иллюзия, созданная голодной тварью. Ты их даже и потрогать-то не сможешь.

– Я понимаю, что иллюзия, я же только посмотреть… – пробормотал он смущенно.

– На что оно и рассчитывает. Ты подойдешь, чтобы рассмотреть их получше, а оно протянет хватательную конечность и тебя сцапает. Или, возможно, там силки. Твари, которые поумнее, тоже умеют мастерить ловушки. Выползти из своих владений они не могут – представь себе несокрушимую стеклянную стенку, для стороннего наблюдателя ее нет, а для твари она есть. Но щупальце или лапу сквозь это невещественное стекло просунуть можно. Тварь при этом чувствует боль – словно ты сунул руку в кипяток или в ледяную воду, примерно то же самое. Когда конечность втянута обратно, неприятные ощущения быстро проходят, а если еще и какого-нибудь ротозея схватить удалось – вообще праздник! Ну а бросить наружу петлю – тем более не проблема. Так что не обессудь, не поедем мы к этим девушкам. Хотя картинка ничего себе, наверняка там есть, на что поглядеть.

– Может чуть-чуть поближе проедем? Так, чтобы петлю до нас не добросили…

– Еще чего, – Дэлги заставил лугурда повернуть в сторону, увеличивая дистанцию. – Чем ближе мы окажемся, тем сильнее тебя к ним потянет. Здешний житель наверняка использует суггестию, то-то у тебя слезы в голосе.

Нику и правда хотелось заплакать. Если он сейчас проедет мимо, он никогда больше этих танцующих девушек не увидит! Он совершает страшную, непоправимую ошибку, отказывается от чудесной возможности, какая выпадает раз в двадцать лет, и то не каждому…

Он еле удержался, чтобы не ударить равнодушного к его мучениям Дэлги кулаком по спине. Пейзаж с танцующими девушками уплывал назад; Спиридон бежал, распугивая птиц, через россыпь пойманных в травяные сети озер. Ник чуть не вывихнул шею, оглядываясь на зачарованный лесочек.

Невидимая хватка, сдавившая ему сердце, разжалась. Наконец-то… Хорошо, что он здесь не один, и ему не дали совершить глупость.

– Я уже в порядке, – сообщил он виновато.

– Думаешь, мне не хотелось на них поглядеть? – засмеялся Дэлги. – Девочки были просто прелесть, особенно черненькая и сиреневая. Сколько мы уже по этому болоту без женщин мотаемся? Самоудовлетворяться я как-то не привык, не то удовольствие. Тебя снимать нельзя – ты сразу в панику. Встречных тут негусто, и ладно бы попалась болотная сирена вроде Люссойг, а то какой-то хмырь без зубов – повезло, называется! Так что меня тоже проняло, но я вовремя вспомнил, как мы с учителем моим, стариком Гаверчи, на охоте пили сиггу, почти не закусывая, – и сразу стало не до девиц этих ненастоящих. Другое дело, если бы мне бутылку издали показали… Вот тут бы я побежал, как Спиридон за куском сахара! Знаешь, что такое сигга? Спирт с водой – половина на половину, и настояна эта убойная штука на всяких жгучих специях, куда там вашей водке!

– Вы же решили бросить пить и вернуться в гвардию, – напомнил слегка испугавшийся Ник.

Вдруг какая-нибудь притаившаяся тварь подслушает слова Дэлги и создаст наваждение, перед которым тот не сможет устоять?

– Да сколько раз уже бросал… Впрочем, если ты сдержишь свое обещание, я свое тоже сдержу. Когда снова надену форму гвардейца, такую крутую попойку на радостях закачу! Можешь считать, ты приглашен. А теперь посмотри направо – это руины города шан-баягов.

Справа – большой холм, и на нем, словно зеленый гребень на спине задремавшего динозавра, щетинится еще один лесок. Выглядит он причудливо: меж деревьев виднеется что-то угловатое, густо опутанное лианами, а вон там торчат над кронами как будто двускатные крыши, сплошь заросшие травой и облепленные птичьими гнездами.

– Вот почему здешняя тварь демонстрирует эротические картинки, – объяснил Дэлги. – Люди здесь бывают. Шан-баяги хоронили своих покойников с большим пафосом и с кучей сокровищ, а сорвиголов всегда хватало.

Ник рассматривал развалины с любопытством, но спрятанные клады его интересовали: толку от них, как от прошлогоднего снега.

– Мы туда не пойдем, ладно? Мы же в Слакшат едем.

– Конечно, не пойдем, зачем оно нам? – согласился Дэлги. – Там полно ядовитых гадов и тварей, а ценности давным-давно растащили. Я тебе не голодранец, чтоб из-за пары золотых монет в ловушку соваться! У меня, между прочим, есть земельный участок и счет в банке. Просто чудо, что я и то, и другое до сих пор не пропил… Мы с тобой люди благоразумные и приличные, так что поехали мимо.

Ближе к вечеру сделали привал. Дэлги, как обычно, долго и придирчиво выбирал место для стоянки, а после началась очередная тренировка, и он, тоже как обычно, был недоволен успехами Ника, хотя тот старался.

Потом, когда сидели у костра и пили травяной чай, в который Дэлги бросил разрезанный на дольки твердый кисло-сладкий плод, похожий на желтое яблоко, зашла речь о девушках и об оборотнях.

– …Строго говоря, у оборотней нет пола, – рассказывал Дэлги. – Одно и то же существо может обернуться как мужчиной, так и женщиной – такова их природа. Многие вообще не способны принимать человеческий облик и превращаются в животных, за исключением кошек и трапанов. А те, кто оборачивается людьми, – так сказать, «сливки», и пол у них зависит от личных предпочтений. Например, Король Сорегдийских гор предпочитает мужскую роль – просто потому, что ему это больше нравится, а Хозяйка пустыни Кам – женскую, опять же потому, что у нее такие наклонности. Как я слышал, нрав у нее тяжелый, законченная стерва. В истинном облике она похожа на черную гигантскую сороконожку покрупнее нашего Спиридона, с прекрасным человеческим лицом и гривой иссиня-черных волос. Носится по своей пустыне, иногда с головой зарывается в песок и подстерегает путешественников, которых угораздило заплутать в ее владениях. Пустыня Кам граничит с другой пустыней, Солиянго, и караваны иногда сбиваются с пути – естественно, только их и видели. А когда Хозяйка превращается в женщину, ее можно встретить в меньяхских кафе и театрах. У нее целая армия телохранителей-людей, поэтому охотникам к ней не подобраться. Говорят, она редко выбирается за пределы Меньяхского княжества.

– А Король Сорегдийских гор? – спросил Ник.

– А этот живет у себя в Сорегдийских горах.

Нику больше хотелось послушать о Короле, чем о Хозяйке, но он не рискнул приставать с расспросами: вдруг случайно сорвется с языка лишнее, и Дэлги догадается, что он знаком с этим существом?

Сам Дэлги тему не поддержал. Возможно, о Короле Сорегдийских гор он просто не знал ничего интересного. Ловко подхватив горячий котелок, разлил по кружкам остатки яблочно-травяного чая.

– Я хочу рассказать об одной твоей соотечественнице. Имени называть не буду. Сейчас она открыла школу самообороны в небольшом городке на берегу Рассветного моря и считается хорошей учительницей, а раньше была охотником на оборотней. Женщин-охотниц немного, и они обычно держатся в тылу, на подхвате – боевые подруги-любовницы, санитарки, поварихи и все тому подобное, но эта стала настоящим охотником, не хуже мужчин. В одиночку ходила на тварей. А начинала она ученицей у старого алкаша Гаверчи, как и твой покорный слуга. Несмотря на дурное влияние учителя-выпивохи, у нее обошлось без алкогольной зависимости – вот что значит сила воли! То, чего мне всегда недоставало… – Дэлги сокрушенно вздохнул, хотя в глубине его глаз мерцали иронические искорки. – Она еще в вашем мире кое-чему научилась – биатлон, самбо, дзюдо… Ты ведь знаешь, что это такое?

Ник кивнул.

– Ну вот, и в придачу уроки у Гаверчи. Под конец они поссорились, и она от него ушла, перед этим поколотив учителя. Правильно сделала, Гаверчи того заслуживал. Но рассказать-то я хочу о другом. Красавицей ее никто не назвал бы, и она отчаянно комплексовала из-за своей внешности. Несмотря на это, у нее завелся поклонник. Началось со случайного знакомства и постели, а потом взаимный интерес, увлечение друг другом, встречи, разговоры… Отношения сложились до того доверительные, что она рассказала ему о своих тайных страданиях. Он, как мог, утешал ее. Сам он тоже, мягко говоря, не красавец, но женщин, самых разных, у него было на несколько порядков больше, чем ты способен вообразить. Надо сказать, он не пресытился, зато научился ценить индивидуальность и привлекательные душевные качества не меньше, чем миловидную наружность. То и другое не стоит противопоставлять, но своя прелесть есть и в том, и в другом, с годами поймешь. Мой знакомый из кожи лез, чтобы ее в этом убедить, но от нее все отскакивало. И тогда у него созрело остроумное, как ему показалось, решение проблемы… Знаешь, что такое зеркало-перевертыш?

– Что-то запрещенное… Связанное с изменением внешности, да?

– Оно позволяет обменяться внешним обликом с другим человеком, после чего разлетается на куски. Этот субъект до безобразия богат, и у него такое зеркало было – валялось за ненадобностью в самом дальнем углу. Он его откопал и преподнес ей в подарок. Хотел как лучше! И что, ты думаешь, случилось дальше? Дело было на природе, в горной местности, и она как хватит этим зеркалом о скалу – только осколки брызнули. Сказала, что не сможет так поступить, ведь ей, чтобы стать красивой, пришлось бы поменяться лицом с какой-нибудь другой девушкой, а потом ее убить. И расплакалась… Дурак этот, мой знакомый, возьми и предложи: у меня еще одно есть – если передумала, забирай. Нет, говорит, я и второе разобью, потому что нельзя так. А у самой слезы катятся… Хотя, пока не затронуты комплексы, нервы у нее, как стальные канаты. В общем, облажался он. Сделал, называется, приятный подарочек даме сердца!

Дэлги грустно улыбнулся и допил последние глотки остывшего чая. Пока он рассказывал, сгустились сиреневые с прозеленью сумерки; подернутое туманом болото свиристело и стрекотало.

– И что было дальше? – спросил Ник.

– Да ничего особенного. Болван-ухажер, чтобы загладить свою оплошность, заказал побольше мороженого и устроил ей персональную трассу для биатлона, она давно об этом мечтала. Не знаю, сколько еще раз она потихоньку плакала… Был шанс исправить ошибку природы, стать красивой, но из-за этических принципов пришлось отказаться – вряд ли мороженое и биатлон смогли залечить такую рану. С возрастом она стала относиться к своей внешности спокойней, но размах у нее по-прежнему как у горного водопада… Если не смотреть на лицо – потрясающая женщина!

История, рассказанная Дэлги, произвела на Ника впечатление, но все-таки его больше интересовали просто хорошенькие девушки, путь даже иллюзорные. На следующий день он всматривался в болотный ландшафт до рези в глазах: вдруг повезет увидеть еще такую же картинку?

Увидел он совсем другое. Впереди замаячили невысокие скалы – наверное, это и есть Кермефские горы, затерянные в глубине заболоченной Шанбарской низменности – а левее, на некотором расстоянии от них, громоздилось и колыхалось непонятно что.

– Вот те раз… – пробормотал Дэлги, осаживая Спиридона.

– Что это?

Зрелище вселяло тревогу, так как не поддавалось ни объяснению, ни определению.

– Еще одна тварь, всего-навсего. И надо же так разжиреть…

Ник прищурился, всматриваясь. Вот это, похожее издали не то на шевелящуюся мусорную свалку, не то на кучу агонизирующих коровьих туш – живое существо? Одно-единственное живое существо?

– Мы там не проедем?

– Это зависит от Спиридона. На гору он не полезет, лугурды бегают по заболоченной почве. Если там можно пройти – он пройдет, если нет – его туда и сахаром не заманишь.

Лугурд ни за что не вторгнется во владения твари, не заступит за незримую черту, которая эту территорию ограничивает. У них особое чутье, поэтому здесь только на лугурдах и можно без опаски путешествовать. Об этом Дэлги говорил еще вначале, в первый день.

– Тогда в чем дело?

– В том, что придется вколоть тебе храт.

Заставив Спиридона опуститься на брюхо, Дэлги спешился и начал рыться в сумке. Ник пытался рассмотреть пятнистую живую массу, и хорошее настроение меркло, как дневной свет перед грозой. Может, из-за того, что с северо-востока наползали низкие пухлые облака? Но он ничего не имел против облачного неба, оно ему даже нравилось.

А слово «храт» он точно уже слышал. Кажется, от девчонок во дворце у Дерфара. Ну да, Вимарса тогда сказала, что Эннайп должна стать переговорщицей, и что перед переговорами колют храт.

– Что такое храт?

– Если по-вашему, психотропный препарат. Только не паниковать! Храт блокирует те эмоции, которые возникают у человека при виде тварей в истинном облике, а также делает тебя неуязвимым для суггестивного воздействия вышеупомянутых тварей. Одна доза не опасней, чем стакан фруктовой газировки.

– Не в вену? – с неприязнью глядя на извлеченный из металлического футляра шприц, спросил Ник.

– Под кожу. Давай руку.

Они проехали по травяной полосе между невзрачными серыми скалами и этим… этой… Как назвать эту разбухшую плоть в бурых, белесых, розоватых пятнах, с торчащими над необъятной трясущейся тушей коровьими головами? Находилось оно слева, и Дэлги держал в левой руке меч (он одинаково хорошо дрался обеими руками), но тварь не нападала. Возможно, у нее просто не было шанса достать лугурда с его пассажирами. Коровьи головы мычали хором, пронзительно и тоскливо, и Ник подумал, что это было бы страшно – если бы он мог сейчас чего бы то ни было испугаться.

Видимо, храт похож на снадобье, которое ему впрыскивал Король Сорегдийских гор.

В этот день Дэлги отменил обычную тренировку.

– Пока действие храта не закончилось, толку все равно не будет. Отдыхай.

– Себе вы укол не ставили, – заметил Ник.

– Меня фокусы тварей не берут, а что до их истинного облика, так я в белой горячке и не на такое насмотрелся.

Огромный монстр остался далеко позади, даже мычания не слышно. Справа громоздятся темной массой Кермефские горы – мелковатые, не выше типовых советских девятиэтажек, слева – трава, туман, водянистые глаза болота.

Над костром жарится насаженная на вертел тушка птицы. Вокруг колышутся облака беспощадной мошкары; хорошо, что у Дэлги до сих пор не закончилась мазь, снимающая зуд от укусов.

– Оно не пыталось нас поймать.

– Ага. Ты бы сам, как миленький, бросился к нему в объятия, если бы храт не сделал тебя невосприимчивым. Храт – это вроде вакцины. Вытяжка из жизненных соков твари в истинном облике, поэтому одна его капля стоит, как средних размеров алмаз. Только не спрашивай, где я его взял, договорились? Если я что-то где-то спер, это никого не касается.

– А о другом спросить можно? – после нескольких минут размышлений осторожно поинтересовался Ник.

– Валяй.

– Как удается добывать эти жизненные соки для храта?

– Никак. Но кое с кем из тварей люди ведут дела, к обоюдной выгоде, и бывает, что заинтересованное существо снабжает своих партнеров снадобьем, которое позволяет переговорщикам общаться с ним без негативных переживаний. Этот самый храт доверенные лица получают от Короля Сорегдийских гор, потому и прошу тебя помалкивать. С меня же голову снимут…

Так вот чем будет заниматься Эннайп цан Аванебих!

Это неожиданное напоминание о той истории двухлетней давности, настигшее Ника посреди погруженного в теплые липкие сумерки Шанбарского болота, ошеломило его даже больше, чем многоглавая корова-переросток.

На другое утро он обнаружил, что подробности вчерашнего зрелища смазались, а то и вовсе стерлись. И кошмаров никаких не приснилось. Наверное, благодаря храту.

Катавасия началась вскоре после полуночи. Крики. Грохот. Звон бьющегося стекла – судя по его продолжительности, в этой сраной гостинице не осталось ни одного целого зеркала, ни одного окна, ни одного стакана.

Вначале Ксават думал отсидеться в номере за запертой дверью, но когда эту самую дверь ему вынесли – не с целью до него добраться, как решил в первый момент, а просто так, – он схватил припрятанный под подушкой кинжал и тоже выскочил в коридор. Четверть века назад, в Хасетане, Клетчаб Луджереф был не последним парнем в поножовщине!

Света нет. Всеобщая неразбериха. Ошалевший народ мечется, и вроде как все против всех. Клетчаб тоже кого-то полоснул впотьмах, потому что сам виноват, не подворачивайся под руку.

В обеденном зале на первом этаже столы вверх тормашками, зато половина газовых рожков все еще горит. Келхар цан Севегуст, бледный, как привидение (вряд ли от страха, у него всегда покойничий колер), дерется с оравой каких-то остервеневших индивидов обоего пола. В углу Донат Пеларчи, не такой верткий, как его молодой помощник, отбивается от насевших врагов, словно матерый медведь от своры собак.

Ревернух просек, в чем дело: оборотни с болота, которые ошиваются в Ганжебде, объединились и напали на охотников. А те, кто посмышленей, в общую свалку не полезли, пошли по номерам грабить под шумок остальных постояльцев. Может, грабежом занимаются не только твари, а еще и с улицы кто попало набежал – народ в Ганжебде ушлый, лакомого куска не упустит. Главное, что Ксаватовы деньги и ценности при нем, в нательном дорожном поясе, так что никакой катастрофы.

Возможно, это нападение подстроил Король Сорегдийских гор. Возможно, сам он тоже где-то здесь!

Отмахиваясь ножом от всякого, кто случался рядом, Ксават выбрался на задний двор. Там шел торг: хозяин гостиницы и предводитель отряда усмирителей (они здесь вроде цепняков, но не цепняки, работают по найму) спорили о цене. Хозяин давал слишком мало.

– Срань собачья, да наведите же вы порядок! – рявкнул на них министерский служащий господин цан Ревернух. – Человек спокойно выспаться по ночам не может!

– Десятка, – лениво процедил командир усмирителей. – И бесплатное угощение с выпивкой на всех ребят. Мы задарма своими задницами не рискуем.

Его молодчики посмеивались, поигрывали дубинками, грызли жареные семечки и плевались шелухой. Покуда деньги не заплачены, их дело сторона. Не тупаки ведь – профессионалы!

– Соглашайся, срань собачья! – прикрикнул Ксават на хозяина, словно тот был его подчиненным. – Или ты, дармоед безответственный, хочешь улицу подметать? Ты у меня будешь улицу подметать, если не умеешь добросовестно делать свою работу!

Хозяин от этих речей потерялся, струхнул и обреченно промолвил:

– Ладно, парни, десятка и всем вам угощение.

Из оконного проема на втором этаже выбросили полуголого мужчину в приличных шелковых кальсонах. Тот ударился головой о каменную скамью, вкопанную в землю, да так и остался лежать на месте, разбрызгав мозги. Впрочем, это была последняя жертва ночного безобразия, потому что усмирители ринулись в дом, и силы порядка наконец-то восторжествовали над хаосом.

Охотники отделались поверхностными ранениями.

– Благодарение Пятерым, что вы, Келхар, не принимали сегодня вечером клюнс! – проворчал Донат. – Эта дрянь замедляет реакцию.

– Я уже вспомнил то, что хотел вспомнить, и в ближайшее время не буду принимать клюнс, – сухо, но учтиво ответил Келхар.

На левой скуле и на лбу у него чернели смазанные бальзамом порезы.

– Их натравил на нас тот, кого мы ищем, – высказал догадку Ревернух.

– Сомнительно, – не согласился Пеларчи. – Не его стиль. Я собрал о нем достаточно любопытных сведений. Он считает себя самым крутым в подлунном мире хищником и нападает в одиночку. Из-за этого даже бывали конфликты между ним и высокородными предателями, которые с ним сотрудничают. Они недовольны тем, что во время своих прогулок он рискует, и пытаются навязывать ему охрану.

– Так, может, это ихний гостинец? Взяли и навели на нас болотную срань!

– Возможно, – задумчиво протянул Донат. – Лучше нам отсюда съехать, снять частный дом… И с завтрашнего дня соблюдаем крайнюю осторожность.

– С сегодняшнего, – буркнул Ксават, поглядев на мокрое светлеющее небо за разбитым окном.

Этому болоту никогда не будет конца. Здесь не поймешь, существует ли до сих пор остальной мир, и сколько прошло времени, и было ли раньше что-то еще кроме плаунов и птиц, ковров из ряски, клубящейся, как дым, мошкары, непроницаемых водяных окошек, то черных, то, на закате, розоватых.

Ник смирился с тем, что они безнадежно заблудились. Ни в какой «внутренний компас» Дэлги он не верил. Ничего, можно жить и здесь.

Шанбар издавна считался краем нездоровым, где можно подцепить любую хворь, от лихорадки до наружных или внутренних паразитов, но Дэлги и Ник пока ни на что не жаловались.

– Обрадовался! – усмехнулся Дэлги, когда Ник заметил, что слухи преувеличены. – Я каждый раз добавляю в чай каплю целебного бальзама, поэтому зараза нас не берет. А вот когда он закончится, будет худо… Но мы доберемся до Слакшата быстрее, чем он закончится.

Им никогда не добраться ни до какого Слакшата. Значит, жизнь будет продолжаться, пока у Дэлги есть бальзам… Ник решил, что сойдет и такой вариант.

Этот финальный, видимо, отрезок его жизни оказался неожиданно приятным. Тепло, еды вдоволь. Дружелюбный и остроумный спутник, который вдобавок великолепно готовит и способен прогнать или прикончить любого агрессора. Немного печальная, но живописная природа. Даже девушка была… Как будто жизнь, спохватившись, решила напоследок отдать Нику все долги. И на том спасибо.

Дэлги напоминал ему персонажей американских приключенческих фильмов: обаятельный авантюрист-одиночка, бесстрашный, находчивый, немного легкомысленный. Неизменно жизнерадостный – один из тех благополучных, несмотря на все передряги, людей, для которых свое персональное солнце светит в любую погоду. Наверное, у него не случалось никаких серьезных потерь и катастроф, он их видел только со стороны, так что хорошо ему упрекать других в пессимизме!

Впрочем, иногда у Ника появлялось ощущение, что с Дэлги что-то не так. Трудно сказать, что именно, и в чем заключается это самое «не так». Как будто бродишь по большому дому с веселыми, просторными, залитыми солнцем комнатами, и вдруг начинаешь чувствовать, что есть тут искусно замаскированные пространственные нарушения, как на картинах Эсхера. Пытаясь понять, в чем дело, Ник всякий раз оказывался в тупике.

Возможно, Дэлги не хватало наглядно проявляющихся недостатков или хотя бы редких приступов плохого настроения? Он был настолько идеальным спутником, что казался придуманным.

Никаких следов современной цивилизации им не попадалось, кроме одного раза, когда наткнулись на чью-то покинутую стоянку.

Грязная отсыревшая палатка. Разбросанная посуда. Клочья изодранных сумок. Черное пятно кострища. Людей нет, только валяется в траве стоптанный сапог, и по нему ползают рыжие и красные паучки величиной с булавочную головку.

Дэлги обнажил меч и Нику велел достать оружие («ты эту острую штуку не для красоты на поясе носишь!»), но вокруг было тихо, и Спиридон вел себя спокойно.

– Их было трое или четверо, – осмотрев стоянку, заключил Дэлги. – Далеко забрались… Возможно, один из компании оказался оборотнем и заманил остальных в западню. Позвал их клад искать, обычная уловка… Разминулись мы с ними всего-то на несколько дней. Обследовать окрестности не пойдем, мы не охотники и не полицейские, нам бы поскорей до Слакшата доехать. Лучше займемся мародерством.

Порывшись среди остатков растерзанных неведомым зверьем сумок, он обнаружил целых три завинченных фляги, в которых что-то плескалось. Открыл первую, понюхал, скептически сморщил нос.

– Сигга! Настоянная на галлюциногенных болотных грибочках, вот ублюдки… После такой штуки долго будешь вспоминать, как тебя зовут, что ты делал вчера и где твои штаны, поэтому ну ее…

Он отшвырнул фляжку, и крепко пахнущая прозрачная жидкость выплеснулась на траву. Потом открыл следующую, повторил процедуру дегустации.

– А это пифлакко, дешевое сухое вино. Делают в Пифле, в Макиштуанском княжестве. Уже начало скисать.

Вторая фляжка отправилась следом за первой, на этот раз выплеснулась рубиновая жидкость.

– Цвет красивый, – заметил Ник, пытаясь совладать с напряжением.

– Вот-вот, его только для красоты наливать. Пифлакко вообще дрянное вино. Употреблять не рекомендую, изжога обеспечена.

Содержимое последней фляжки Дэлги одобрил.

– Полусладкая амахра! Это мы с тобой выпьем… С жареной дичью будет недурно, особенно если мясо тоже полить амахрой.

Аккуратно завинтив пробку, он подобрал лежавший рядом меч и выпрямился.

– Поедем? – спросил Ник с облегчением.

По-прежнему тихо, только где-то далеко-далеко лениво перекликаются птицы, а у него все нервы натянуты, как покрытые наледью провода.

Разоренная стоянка, хозяева которой непонятным образом исчезли – это так же страшно, как если бы они с Дэлги нашли трупы.

– Не стискивай так рукоятку, – поглядев на его руку, спокойно посоветовал Дэлги. – Аж костяшки побелели, куда это годится? Меч надо держать крепко, но не до судорог в кисти. Кто-то их слопал, это факт. А перед этим пойла своего крышеломного нажрались, чего нельзя было делать. Там еще пустых фляжек четыре штуки… Идем.

Заледеневшие нервы начали оттаивать, лишь когда Спиридон отбежал на порядочное расстояние от лесной опушки с выморочной стоянкой. Хотя, если подумать, разницы никакой, здесь повсюду опасно.

После этой находки у Ника вошло в привычку обращать побольше внимания на окружающие звуки. Во время очередной остановки на обед, услышав за кустарником с розовыми цветами-стрелками хриплые стоны, он вскочил первый… Нет, все-таки не первый. Когда он встрепенулся, Дэлги еще рылся в сумке с приправами, а когда оказался на ногах, тот уже стоял и держал меч. Дэлги опередил его, как всегда, и при этом даже свои мешочки и склянки не рассыпал.

Ник тоже достал из ножен меч. Не стискивать рукоятку, все делать правильно, как учили…

Обогнув кусты, Дэлги остановился, рассматривая что-то, не видное Нику за высокой травой.

– Переносим барахло! – бросил он, оглянувшись. – Шагов на двадцать, этого хватит. Оно ползет по прямой и сворачивать не собирается. Расслабься, ничего страшного.

– Что – оно? – спросил Ник.

– Оборотень, который не успел вернуться домой.

Дэлги затоптал только что разожженный костер, в десятке метров от него развел новый. Как ни в чем не бывало приладил вертел с тушкой добытого утром грызуна.

В кустах негромко, с завываниями, стонали, потом оттуда начало что-то выдвигаться. Странной формы голова (вытянутый череп, не прикрытая кожей кость), и за ней тянется, вихляясь, длинное туловище. С обеих сторон торчит множество хилых ручек, похожих на человеческие или, скорее, на кукольные; одни волочатся, словно перебитые, другие конвульсивно хватаются за землю, за торчащие из нее пучки травы.

Существо двигалось отчаянными рывками, но медленно, как будто у него почти не осталось сил. На белесой коже багровели нарывы и гноились раны. Некоторые из «ручек» заканчивались не пятипалыми кистями, а клешнями с тонкими, как иглы, шипами, но выглядели эти клешни болезненно хрупкими, и половина из них была раздавлена.

Ник снова вцепился в рукоятку меча.

– Если я сказал – расслабься, можешь расслабиться, – поглядев на него, произнес Дэлги. – Когда надо будет бояться, предупрежу. Или ты хочешь его убить?

– Н-нет, – выдавил Ник испуганно.

– Тогда оставь меч в покое и сядь. Твари этой несчастной не до тебя, она и рада бы с нами не встречаться… Проползет мимо, и будем обедать.

Существо уже полностью выбралось из кустарника. Хилое израненное тело, в длину около четырех метров, заканчивалось окровавленным обрубком – словно раньше был еще и хвост, но его оторвали или отгрызли.

Костяная голова с карикатурным человеческим личиком и бледными слезящимися глазами навыкате. Под полупрозрачной кожей на спине проступают набухшие узловатые сосуды. Из перекошенного безгубого рта вырываются хрипы и стоны.

Ник отвернулся.

– Что с ним случилось?

– Не успел вернуться домой до истечения урочного времени. Такая метаморфоза происходит с каждым оборотнем, который опоздает.

– И… – похолодевший Ник не смог выговорить имя.

– И с ней тоже, если она однажды не успеет. С кем угодно. Поэтому возвращаться в свои владения оборотни должны вовремя.

– Что с ним будет дальше?

Судя по звукам, истерзанное жутковатое существо ползло через поляну, но Ник не смел повернуть голову. Сидел, глядя прямо перед собой.

– Скорее всего, или свалится замертво, или его съедят. Но если ему очень-очень повезет, он доберется домой и тогда сможет принять свой истинный облик. Мизерная вероятность… но все-таки она есть, иначе я бы его прикончил из соображений милосердия, – Дэлги говорил задумчиво и невесело, таким Ник его еще не видел. – Представляешь, я, такой добрый, убью его, чтобы понапрасну не мучился, а его территория – вон за тем лесочком, и ему всего-то полшакра оставалось проползти! Он ведь на что-то надеется, раз ползет… Так что лучше его не трогать.

Ни отвращения, ни неприязни. Дэлги, похоже, искренне сочувствовал попавшему в переделку монстру. Немного странная для иллихейца реакция… Если бы такое случилось с Люссойг, Нику тоже стало бы ее жалко, но это ведь не Люссойг.

– Может, он вообще не в ту сторону направляется?

– Двигается он, куда надо, – сострадание к стенающей твари, которая медленно, пядь за пядью, тащилась вперед, не мешало Дэлги следить за мясом на вертеле. – Видишь ли, оборотень всегда знает, в какой стороне его дом. Базовый инстинкт. Он это чувствует и ошибиться не может. В старину, когда еще не изобрели навигационные приборы, их использовали мореплаватели.

– Каким образом?

– Охотники ловили оборотня живьем и после истечения срока продавали морякам. В этом состоянии оборотни беспомощны и физически очень слабы, хотя выглядят так, что впечатлительных зрителей вроде тебя бросает в дрожь. Кстати, хватит дрожать. Ты лучше представь, ему-то каково ползти мимо людей! Ну и вот, моряки брали такого бедолагу на корабль, и он был у них вместо компаса, пока не издыхал. Он чувствовал, где находится родной берег, и его постоянно тянуло смотреть и двигаться в ту сторону. По этой же причине болотные твари, которые отправляются гулять в Ганжебду, не рискуют на обратном пути заблудиться: они идут на свет своих собственных маяков, для всех остальных незримый. У оборотней никаких проблем с ориентацией в пространстве, даже в таком плачевном состоянии.

Существо, наконец, уползло, с трудом волоча по земле свое тяжелое вялое тело, скрылось среди высокой травы, но стоны еще долго были слышны.

Ник не мог есть, аппетит отшибло. Через силу разжевал и проглотил несколько небольших кусочков, и то лишь потому, что Дэлги пригрозил покормить его с ложки.

Когда они прятались под деревьями от ливня, заставившего болото бурлить и всхлипывать, снова зашла речь о тварях.

– Иллихейцам, да и всем людям нашего мира, несказанно повезло, что существуют твари. Иначе здесь было бы, как у вас.

– Но у нас тварей нет, и поэтому жизнь более безопасная, – растерялся Ник. – А здесь они могут кого угодно съесть, хоть на природе, хоть в городе.

– Ну, разве что… – Дэлги пренебрежительно прищурился, отбросив назад намокшие пряди. – Сожрать человека и у вас могут, не в прямом, так в переносном смысле. Не буду ссылаться на факты из твоей биографии… Зато, что такое геноцид, здесь никто не знает. Раньше, до Империи, когда шли войны между королевствами и княжествами, сражались армии, а мирное население не истребляли, как оно практикуется на вашей Земле. Грабили и насиловали – это само собой, но не убивали. У нас не бывает погромов из-за национальной розни, и вообще взаимоотношения между представителями разных этносов более терпимые. Можешь судить об этом хотя бы по своему личному опыту. Тебе часто приходилось сталкиваться с грубой дискриминацией? Ты иммигрант, у тебя чужой акцент и странноватые предрассудки, но для иллихейцев главное то, что ты – человек. В учебниках написано, это потому, что мы культурней, но там нет объяснений, с чего мы стали такими культурными. Все дело в тварях.

Ливень все сильнее лупил по листве над головами.

– Почему?

– Твари – враждебная человеку сила. Иногда неразумная, иногда разумная, но вполне реальная и при близком контакте смертельно опасная, не брать ее в расчет никак нельзя. Внешний враг, перед лицом которого различия между образованным северянином из Раллаба и, к примеру, полудиким туземцем из Макиштуанского княжества теряют значение. Благодаря присутствию тварей человеческое общество сохраняет сплоченность и стабильность, вот так-то.

– А как же Ганжебда? – поежившись (за шиворот скользнула холодная струйка) спросил Ник. – И истребление шан-баягов, о котором вы говорили – это разве не геноцид?

– Ганжебда – исключение, своего рода помойка цивилизации. Ты попал туда случайно, и мы еще выясним, кому ты должен сказать за это спасибо – не знаю, как тебя, а меня эта детективная история заинтриговала. Обычно в Ганжебду едут те, кто жаждет окунуться в такую жизнь. А что касается шан-баягов, так когда это было! Около семи тысячелетий тому назад… Шан-баяги сами широко практиковали геноцид по отношению к соседям, и всех этим достали, вот все и решили, что лучше без них. Хотя ковры у них были зашибенно красивые…

Когда ливень перешел в медленную морось, и путешествие в никуда продолжилось, лугурду пришлось бежать по сплошному водяному зеркалу, над которым поднимались кроны деревьев и травяные султаны. Тревожный запах болота пропитал и тяжелобрюхие облака, и свалявшиеся космы Спиридоновой шерсти, и волосы, и одежду; Ник чувствовал, что они с Дэлги понемногу превращаются в составную часть этого промозглого мира. Может, через некоторое время у них появятся жабры. Или они станут здешними оборотнями. Так или иначе, а болото их не выпустит. Не сказать, чтобы его это сильно расстраивало.

Он надеялся, что Миури потом найдет способ вернуть свой кулон.

Правда, некоторые вещи его все-таки продолжали удивлять. Например, то, что Спиридон скользит по водной глади, как по ледяному катку.

– У него ноги по-особенному устроены, – объяснил Дэлги. – Обратил внимание, какие они пухлые внизу? Там у него полости с воздухом, поэтому лугурды не проваливаются.

– Вроде воздушной подушки?

– Не вроде, посложнее. О воздушной подушке я читал в вашем журнале, у лугурдов не совсем то.

Затопленную территорию сменил лес луковичных деревьев. Как будто тебя уменьшили, и ты бродишь среди громадных, в три обхвата, рыжевато-коричневых луковиц, увенчанных пучками головокружительно длинных ярко-зеленых побегов – те покачиваются, перечеркивая низко нависающее пасмурное небо.

При близком знакомстве заметны отличия: эти луковицы покрыты не кожицей, а корой, и какие-то существа, которые предпочитают людям на глаза не показываться, прогрызли в них множество норок и прячутся внутри.

Привал сделали на опушке. Дэлги взял дротик и отправился «за обедом», но вскоре вернулся с пустыми руками.

– Ник, пошли со мной. Ты должен это увидеть.

– А что там?

– Идем.

В овраге, окруженном потемневшими и разбухшими старыми «луковицами», лежал то ли свернутый ковер, который за ненадобностью отвезли черт-те куда и выкинули, то ли уснувшая толстая змея. Ник почему-то не мог как следует рассмотреть эту штуку. Что касается остального – каждый травяной стебель, каждого копошащегося на поверхности мокрой земли червяка он видел отчетливо, а это по сравнению с окружающими предметами выглядело размытым. Словно сфотографировали не в фокусе, только ведь это не фотография…

– Это хадда, – дав ему возможность поломать голову над загадкой, сказал Дэлги. – Вероятностная личинка. Смотри!

Он подобрал черный, в муаровых разводах, плод величиной со сливу (их тут много валялось, они высыпались из белесых коробочек, созревающих на верхушках зеленых побегов луковичных деревьев) и бросил в овраг. Плод пролетел сквозь хадду, словно та была сгустком тумана.

– Это вроде миража?

– Какой там мираж… Бери выше. Хадда нереальна. Появиться-то она может где угодно, однако, если место занято другими высокоорганизованными существами, вроде людей, она скоро исчезнет, словно ее и не было. А вот если место ничье – птицы, рыбы и улитки не в счет, тогда из нее может что-нибудь вылупиться.

– А что вылупится?

– Тварь. Именно таким образом появляются на свет твари. Местечко тут подходящее, так что разродиться она может в любой момент и сразу кушать захочет, поэтому посмотрели – и пойдем-ка отсюда.

Дэлги взял Ника за плечо, мягко развернул и подтолкнул вперед.

Значит, и Люссойг родилась таким образом? И у нее никогда не было ни семьи, ни подружек… Король Сорегдийских гор тоже, видимо, появился из хадды, зато у него территория огромная… и к тому же красивая – залитые солнцем горы с ледниками, водопадами, альпийскими лугами и минеральными озерами. Если Сорегдийские горы Ник вспоминал как приятный сон, то мысль о затянутом ряской черном озерце, куда Дэлги бросил ожерелье, вызывала у него болезненное чувство потери и протеста. Люссойг ведь не виновата, что родилась оборотнем… Ник надеялся, что она вернулась к себе в озеро вовремя, не опоздала.

На тренировках Дэлги все чаще бывал недоволен, хотя у Ника вроде бы все получалось правильно.

– Пластика у тебя стала получше. И раньше была неплохая, а теперь просто загляденье – двигаешься раскованно, красиво, плавно… И это единственное, чем я могу гордиться. Я же не танцевать тебя учу, а драться!

– Я стараюсь, – хмуро произнес Ник.

– Ты не стараться должен, а выкладываться полностью! Имей в виду, я недолго смогу давать уроки. Месяца через полтора мы расстанемся, так что пользуйся, пока можно. У тебя есть хоть капля спортивной злости?

– Не знаю, – он пожал плечами.

Дэлги мученически закатил глаза к облачному своду.

– Ты не первый, кого я учу. У меня бывали разные ученики, и одними я горжусь, другими не очень, но такого подарка судьбы еще не было! Послушай, представь себе, что я грабитель и убийца, и дерись так, словно от этого зависит твоя жизнь.

– Но я же знаю, что вы не грабитель и убийца, – возразил Ник беспомощно.

Свою жизнь он ценил недорого. Если бы она имела какую-то ценность, с ним не случилось бы все то, что случилось.

– Ты меня достанешь, – процедил Дэлги сквозь зубы.

Кто-то еще удивляется, с чего он охрип! Попробуй-ка, поругайся с утра до вечера – понятное дело, сорвешь голос, никакой луженой глотки не хватит. А как не ругаться, ежели народ вокруг подлый и бестолковый?

Расплачиваться за ночной кавардак пришлось Ксавату. Хозяин гостиницы, рассчитавшись с усмирителями, затребовал компенсацию с охотников. Мол, это они виноваты, потому что приехали в Ганжебду – и давай направо и налево насилие чинить, вот местный народ и возмутился. Мало ли что твари… Для него это не твари, а платежеспособные клиенты, которые номера снимают, еду и выпивку заказывают; сколько он держит свое заведение, с ними никогда неприятностей не было. Они же не на халяву жрут, а деньги платят, не хуже людей!

Донат угрюмо поинтересовался: как он думает, откуда у оборотней деньги?

А хозяин на это: не мое дело, откуда; я не обязан у каждого клиента декларацию о доходах спрашивать, в Ганжебде отродясь не бывало таких порядков. Нечего дразнить местный народ, да еще и банки с отрезанными головами в гостиничной кладовке держать, поэтому возмещайте убытки, господа хорошие, и после уматывайте. А не заплатите, так я потолкую с людьми и всю Ганжебду против вас подниму, не уйдете отсюда живыми!

Ксават вмешался и тоже поругался с хозяином. Перекричал его, но пристыдить не смог. А потом Донат заявил, что господин Ревернух должен взять расходы на себя – ежели, конечно, хочет, чтобы они с Келхаром и дальше охраняли его от Короля Сорегдийских гор.

Деваться некуда, срань собачья, пришлось раскошелиться. Хорошо, что так и не собрался отдать помощникам ихнее жалование за последние месяцы – словно чувствовал, что эти деньги самому понадобятся.

Да только зря он уступил. Позже, когда переселились из гостиницы в тесную дощатую хибару в донельзя загаженном переулке, выяснилось, что Короля Сорегдийских гор давно уже след простыл из Ганжебды, и Клетчаб Луджереф, стало быть, получил отсрочку, можно передохнуть. По результатам ворожбы, Сорегдийская тварь находится далеко, аж на юго-западе Шанбарской низменности.

– Выходит, он прошел окаянное болото из конца в конец? – недоверчиво переспросил Ксават. – И до сих пор жив? Разве это возможно, если он не из местных?

– Не имеет значения, – мрачно возразил Донат. – Чары тварей на тварь не действуют.

– Срань собачья! Почему вы только сейчас об этом узнали?! Охотники, называется!

Тут уж Ревернух отвел душу, обругал Доната и Келхара, а те в ответ сдержанно огрызались. Перепалка не прекращалась, пока собирались в путь, пока грузили в машину уцелевшие после ночного налета банки с головами, пока меняли колеса (кто-то изрезал шины охотничьего внедорожника, наверняка проделки тварей!), пока петляли по грязным и вонючим, как сточные канавы, ганжебдийским улицам, постепенно погружавшимся в зеленовато-сиреневое сумеречное марево.

Когда прибыли в Эвду, Ксават несколько часов кряду распекал Вилена с Элизой – они без него бездельничали, порученную работу не выполнили.

И по дороге в западные края, где, по расчетам Пеларчи, должен вскорости объявиться Сорегдийский оборотень, он не переставал ругать и тех, и других, потому и сорвал голос. Пострадал, как говорят иммигранты, за свою активную жизненную позицию.

Глава 8

Столб торчал посреди болота, будто экзотическое растение в черно-красную полоску. Ник не сразу понял, что это, но потом заметил еще и гать, полускрытую высокой травой.

– Приехали, – объявил Дэлги.

Ага, если только через полчаса не окажется, что они сделали круг и вернулись обратно к Ганжебде!

Ник высказал эту догадку вслух, когда Дэлги начал расплетать петли на боках у Спиридона: может, не отпускать транспорт, пока не выяснится, куда именно приехали?

– Если нас увидят с лугурдом, примут за оборотней, – не прекращая своего занятия, флегматично произнес Дэлги. – Народ здесь подозрительный, все боятся болотных тварей. Видишь знак на столбе? И не вздумай проболтаться, откуда мы, все равно не поверят. Мы из Слакшата, охотились на суюров, понял? Когда кого-нибудь встретим, ты помалкивай, заговаривать им зубы буду я.

Он извлек со дна сумки дробовик в брезентовом чехле и по дороге настрелял полдюжины суюров – птиц, похожих на уток, с плоскими желтыми клювами и пестрыми хохолками. Ни разу не промазал.

Ружье стреляет – значит, они все-таки выбрались из Шанбара!

Гать привела к изгороди, опутанной колючей проволокой, с крепкими воротами, возле которых дежурили двое вооруженных мужчин. Пожилые, кряжистые, хмурые. Дэлги поделился с ними суюрами и рассказал, что они с Ником охотились на болоте, сошли с гати и заблудились; два дня плутали, уже не чаяли выбраться, и вдруг удача – набрели на столб!

Ник про себя отметил, как изменилась его речь: он говорил так же, как сторожа – хрипловато и сурово, не слишком грамотно, рублеными фразами. Зато общий язык с ними нашел быстро, мужчины не усомнились в его правдивости, даже угостили обоих горячим сладким чаем. Главное, что сладким… Во время путешествия Дэлги и Ник не позволяли себе такой роскоши, экономили сахар для Спиридона.

– А тварей не встретили? – спросил один из сторожей.

– Не, – ухмыльнулся Дэлги. – Мечи вон взяли. Думали, встретим кого, так порубим. Ниче, никто не попался…

– Ага, тут недавно такие же умные, как вы, ходили с мечами, – проворчал второй, заботливо подливая чаю молчавшему Нику. – Еще в том месяце. Встретили одного из Паштары, а он был с придурью мужик, грязный весь. Решили – оборотень, и зарубили его. Теперь идет разбирательство, судить их будут.

– Мы бы первые не полезли. Не дураки.

– А парнишка что такой пришибленный? – сторож кивнул на Ника.

– Не отошел еще. Мы же думали, хана, совсем заблудились. Он непривычный к нашей жизни, из иммигрантов. До деревни далеко? Нам бы где помыться, я заплачу.

– Три с половиной шакра, засветло дойдете. Гостиницы там нету, идите к моей сестре. У нее баня, а то воняет от вас. Зовут ее Биллойг Тякарчи, двухэтажный дом в Южном переулке, крыша с новой розовой черепицей. Вас там хорошо примут и денег не возьмут, – сторож доверительно понизил голос. – Сестра недавно дочку замуж выдала. И парень, и девка иллихейцы без примесей. Теперь вот дите завести хотят, а жрецы сказали – нельзя. Они уж и в город собирались ехать за иммигрантом… Такое вот дело. Мальчишка-то, говоришь, иммигрант?

– Ну, – подтвердил Дэлги. – Из Окаянного мира, два с половиной года у нас.

– Вот и идите к моей сестре, уж там вам обрадуются!

За время болотной эпопеи Ник отвык от пеших прогулок. Быстрая ходьба по грунтовой дороге его и взбодрила, и опьянила. Вокруг – субтропическая лесостепь, цветы, деревья с пышными желтовато-зелеными и лилово-зелеными кронами. С неба, ярко-голубого, не затянутого больше пеленой болотных испарений, льется солнечный свет.

Дэлги выбросил свою залатанную куртку, грязную трикотажную фуфайку тоже стянул и отшвырнул в кусты.

– Чего ждешь, раздевайся, – посоветовал он Нику. – И то будет приличней, чем в этом тряпье.

– У меня же кулон.

– У тебя еще и телохранитель.

Это резонно… По пояс обнаженный, Дэлги казался еще более опасным, чем одетый. Атлетический торс, внушающие трепет мускулы, в придачу пара ножей, меч, дробовик.

Ник тоже разделся до пояса, но не стал делать широких жестов и разбрасываться одеждой. Свернул, запихнул в сумку. Лучше постирать. Денег у него не было ни гроша.

Мерцающий темно-красный рубин покачивался на цепочке в такт шагам. Заинькины недоброжелатели вряд ли догадываются, где сейчас курьер с кулоном.

– Как вы все-таки нашли дорогу через болото?

– Мог бы и сам додуматься, – покосившись на него, насмешливо хмыкнул Дэлги. – Подсказок было выше крыши.

– Вы определяли, где север, а где юг, по всяким природным приметам?

– Как мы будем расплачиваться в деревне за баню и за ночлег, до тебя тоже не дошло? Вернее, как будешь расплачиваться ты?

– А как? – Он немного испугался. – У меня же нет денег.

– Нужны не деньги, а твой генетический материал. Переспишь с хозяйской дочкой. Слышал, что говорил сторож?

– Он сказал, что она вышла замуж, – припомнил Ник.

– Брак двух чистокровных иллихейцев; с большой вероятностью, что ребенок родится с неизлечимыми дефектами. В таких случаях применяют контрацепцию, а после приглашают погостить какого-нибудь симпатичного иммигранта. Отцом будет считаться законный муж. Так что готовься…

У Биллойг Тякарчи они задержались на несколько дней. Дэлги ежедневно устраивал по две тренировки («если думаешь, что отделался, рано обрадовался»): фехтование на мечах или на ножах и бой без оружия. Смотреть сбегались все деревенские подростки и даже кое-то из взрослых – липли к забору, забирались на деревья и на крыши соседних построек. Вначале это Ника напрягало, но потом он заметил, что всеобщее внимание приковано не к нему, а к Дэлги. Экс-чемпион Убивальни был выдающимся мастером, и те, кто в этом разбирался, готовы были забросить все дела, лишь бы увидеть побольше.

Ника он прилюдно не ругал, зато, когда оставались наедине, не скупился на критику.

– …Здоровый девятнадцатилетний парень, гармонично сложенный, стройный – с тебя скульптуру лепить можно, а дерешься, как вареная рыба! И ведь не трус… Или тебе все равно, отделают тебя или нет?

– Может, нам тогда не продолжать эти занятия? – глядя на него исподлобья, предложил Ник. – Раз у меня все равно не получается…

– Нет уж, если я за что-то взялся, я на середине не брошу! И не крои такую физиономию, как будто я счет с пятью нулями за учебу выставил. Уроки бесплатные, это вроде как твой приз за то, что прошел вместе со мной через болото и по дороге не хныкал.

– А без приза можно?

– Нельзя.

Ночи Ник проводил с Айлиши – смуглой миловидной толстушкой с серьезным, словно застывшим лицом. Общались они молча, здешний обычай запрещал им между собой разговаривать.

Потом была поездка на попутной машине в соседнюю деревню, откуда ходил трамвай до Слакшата. Дэлги сторговал у кого-то ботинки для обоих и старую хлопчатобумажную куртку, но она оказалась маловата ему в плечах, и швы местами расползлись. Меч, ножи и дробовик он убрал в сумку, однако даже без оружия выглядел так, что севшая в трамвай компания развязных подвыпивших парней сперва оценивающе косилась в их сторону, а на следующей остановке перебралась в другой вагон.

Ник, привычно напрягшийся, расслабился. Все-таки здорово путешествовать с телохранителем.

– Вот потому я тебя и учу, – заметив его реакцию, шепнул ухмыляющийся Дэлги. – А ты своего счастья не понимаешь.

Ник упустил тот момент, когда на них надвинулся город, многолюдный, светлый, неряшливый. Простор вдруг исчез, трамвай начал петлять по извилистым улицам, в глазах зарябило от круговерти пестрых вывесок.

Дома из нагретого южным солнцем белесого песчаника, с деревянными и металлическими балкончиками антикварного вида. То там, то здесь выползает далеко на тротуар какое-нибудь вычурное крыльцо или прилепленная к фасаду облезлая пристройка. Булыжные мостовые, чудесно твердые и надежные после зыбкой почвы болота. Кишмя кишат пешеходы и нарядные иллихейские автомобили; с тарахтением снуют мотоциклы – верткие насекомые в разноцветных хитиновых панцирях.

Ник вначале ходил за Дэлги, как зомби, потом освоился и понял, что Слакшат ему нравится: не похож на знакомые земные города, не будит никаких ассоциаций и не вызывает отголосков боли, а к столпотворению можно привыкнуть.

Дэлги привел его в гостиницу с пугающе роскошным вестибюлем: благородное темное дерево, полукруглые зеркала, в углу нагромождение камней и декоративных растений с лапчатыми листьями в крапинку, потолок в золотых узорах.

– Зачем мы сюда? – спросил Ник шепотом.

– Надо же где-то остановиться.

– Мы прошли мимо другой гостиницы, там еще была вывеска: «Двухъярусные кровати, ночлег за полцены». Может, лучше туда?

– Ага, я всю дорогу мечтал о двухъярусной кровати за полцены, – процедил Дэлги. – Я, конечно, оборванец, но я не нищий оборванец! А главное, тут можно снять номер с комнатой для тренировок.

– У меня ничего нет. Меня же в аптеке ограбили.

– Не дергайся, сам заплачу. Считай, это подкуп, чтобы ты хорошо попросил за меня сестру Миури.

Люкс, определил Ник с тихим ужасом, когда их проводили в номер. Ну, ладно, подкуп так подкуп.

– Я сейчас в банк, есть шанс туда успеть, а потом обновлю гардероб, – лопнувшая по швам куртка болталась на Дэлги живописными лохмотьями, и если бы он не выложил круглую сумму наличными, его бы вряд ли пустили дальше порога. – Погуляй пока, если хочешь. Ты мастер исчезать, поэтому давай-ка примем меры предосторожности.

Ник не был готов к тому, что Дэлги полоснет его ножом по тыльной стороне запястья. Он отшатнулся, но тот схватил его за руку и приложил к надрезу чистый платок.

– Спокойно, мне нужна капля твоей крови. Вот так, теперь я тебя найду, куда бы ни делся.

Надрез был крохотный. Царапина, как от кошачьего когтя. Но когда тебе без лишних предисловий полосуют кинжалом руку, испуг – естественная реакция.

– Это какая-то магия?

– Иногда бываешь догадливым. Возьми вот, пригодится.

Дэлги положил на сердцевидную столешницу несколько истрепанных синевато-радужных купюр. Ник колебался, и он добавил:

– Бери, не бойся. Это взятка.

Из гостиницы они вышли вместе, но, дойдя до конца мощенного белым булыжником переулка, повернули в разные стороны. Над Слакшатом розовел карамельный закат. Трамвайные рельсы, провода и визгливые сигналы автомобилей сплетались в блестящую сеть, в которой запутался вечер, над толпой шуршали кожистыми крыльями трапаны, перелетая с одного балкончика на другой.

Оглушенный и очарованный, Ник пошел куда глаза глядят: раз Дэлги его потом найдет, ничего страшного, если он потеряется в этой сутолоке.

Элиза и Келхар совсем спелись. Умотали вдвоем гулять по Слакшату: высокородный босяк якобы жил здесь до пятилетнего возраста и все ей покажет. Ага, так покажет, срань собачья, что она ему даст, оставив Ксавата в дураках!

В сердцах Ксават обругал Вилена, а после пошел в храм Безмолвного – покровителя тайн и загадок, стража всего сокрытого от глаз людских. Долго стоял в полутемном зале, среди толстых каменных колонн, и чинно молился, в то же время прикидывая, сколько положить в чашу для пожертвований, чтобы и бога уважить, и внакладе не остаться.

Бросил туда пятьдесят рикелей одной бумажкой. Сразу пожалел: трех десятирикелевых за глаза бы хватило, но не лезть же теперь в чашу за своей купюрой, от жреца по рукам получишь. Да и не пристало солидному господину так себя вести.

Возле фрески, изображающей Безмолвного в Подводном царстве, остановилась парочка туристов из Раллаба – незагорелые, желтоволосые, в просторных шелковых плащах с рюшами, какие недавно вошли в моду в столице. Чтобы отвести душу, Ксават обругал их: здесь тебе храм, а не общественный туалет, так что нечего миловаться и за руки держаться, надо иметь почтение к божеству!

Туристы испугались и расцепили руки. Настроение у Ксавата поднялось, и перед тем как уйти он купил гадальное перо из хвоста птицы парудгви. Поглядим-ка, чего ждать от судьбы и улыбнется ли ему шальная удача.

Наползающая с запада лиловая хмарь оттеснила закат к самому горизонту, за крыши. В толпе сновали фонарщики. На одного из них, молодого недотепу, Ксават прикрикнул: видишь ведь, что приличный человек идет, так посторонись, срань собачья, а то прешь с лестницей своей наперевес, как одуревший трактор!

Тупак выпустил бы гадальное перышко где попало, а он схитрил: завернул в уютный переулок, благоухающий на всю округу кондитерскими ароматами. Тишь да гладь, ничего нехорошего, ничего подозрительного. Старый хасетанец Клетчаб Луджереф знает, как обвести вокруг пальца дуру судьбу.

Порыв теплого ветерка подхватил черное с изумрудным отливом перо – и прямо в открытую дверь кофейни. Уже недурственно… Ксават вошел следом.

Чистенько. Накрахмаленные скатерки с оборками, хорошие стулья, у стены большой аквариум с золотыми рыбками и декоративными медузами. В застекленной витрине возле стойки выставлены пирожные разных видов, всевозможные десерты. Заведеньице для тех, у кого в карманах что-то есть.

Стало быть, предсказание сулит Ксавату сладкую жизнь. Сытую, без никаких треволнений.

Он оглядел посетителей. Тупаки. Пожилая супружеская пара – обрюзгшие, похожие друг на друга, еще и пирожные в себя запихивают! Видно, других забот нету… Одинокая белобрысая дамочка стервозного вида, свяжись с такой – долго будет мучить, а даст или нет, еще неизвестно. Зато на шее колье, в ушах и на пальцах бриллианты. Небось, из высокородных. Худощавый русоволосый парень отвернулся к аквариуму и пялится, как дурак, на медуз и рыбок, пока его кофе остывает.

Поглядев на них, Ксават ощутил прилив раздражения. Хотелось кого-нибудь обругать, но он не за этим сюда пришел.

Где освященное в храме перышко из хвоста птицы парудгви?

Отмахнувшись от официанта, он принялся обшаривать взглядом помещение, пядь за пядью, а то зря, что ли, деньги Безмолвному заплачены?

Вот оно! Прильнуло к ботинку парня. Недвусмысленный знак: надо хорошенько этого деревенского ротозея рассмотреть да постараться уразуметь, что к чему.

То, что ротозей из деревни, понятно сразу, по ботинкам: массивные, тупоносые, на толстенной подошве, такие называют «фермерскими». В самый раз месить навоз на скотном дворе.

Означает ли это, что Ксавата выгонят из министерства, и ему останется одно – купить ферму да заняться потихоньку сельским хозяйством? Или, наоборот, все утрясется, и ему пожалуют богатое поместье с угодьями в награду за примерную службы? Тут возможно двоякое толкование.

Одет парень скромно: костюм простого покроя из серо-синей ткани, какую иммигранты называют «джинса» (одно из ихних словечек, засоряющих благословенный иллихейский язык). Это не радует. Зато на тарелке – остатки дорогого пирожного, рядом фарфоровая вазочка из-под десерта. Может, сие указывает на то, что Ксават будет внешне соблюдать умеренность, зато баловать себя деликатесами? Не так уж скверно.

Вылупился на медуз, на бессмысленную ерунду. Что с него взять – деревенщина, в ихней глуши медуз нету, вот и любуется. Другой вопрос, как это истолковать.

Зато волосы – позавидуешь: густые, темно-русые, до середины лопаток, и поблескивают, как шелк. Указание на то, что Ревернух никогда не облысеет?..

Еще видна изящно вылепленная кисть с неухоженными, обломанными ногтями. На запястье небольшая царапина.

У Ксавата сжалось сердце. Он почему-то не мог отвести глаз от царапины. Плохо, очень плохо, просто хуже некуда… Это ощущение возникло само собой, а потом ушло, оставив тоскливый осадок в душе.

Сглупил. Не надо было соваться в переулок с кофейнями… Вот тебе и гадание, срань собачья.

Для Клетчаба Луджерефа эта крохотная царапинка на запястье у незнакомого парня означает смерть.

Почему-то он знал об этом, знал наверняка. Впрочем, перышко ведь не простое, в храмах Безмолвного негодным товаром не торгуют.

Его сердце кое-как выбралось из невидимого капкана. Нет, он не согласен! Не на того напали!

Царапина пустяковая. Тонкая черточка на гладкой молодой коже, Ксават и заметил-то ее не сразу. Ни покраснения, ни припухлости. Ничего зловещего.

Что теперь надо сделать? Надо к парню подойти и выведать, где руку оцарапал. Ответ на этот вопрос – ключевая информация: то, чего Ксавату надлежит остерегаться.

Получив конкретное предупреждение, старый хасетанский мошенник сумеет увильнуть от неприятностей, не впервой.

– Э, молодой человек!

Ксават обратился к нему властно, с оттенком пренебрежения – высокородному господину в солидном возрасте позволительно разговаривать так с молодым деревенским простаком.

Парень повернулся.

– Срань собачья!.. – вырвался у Ксавата изумленный возглас.

– Это вас так зовут? – огрызнулся Ник.

Трудно сказать, что поразило Ксавата больше: то, что молокосос ему дерзит – или то, что вот он, живой и здоровый, ест пирожные в слакшатской кофейне вместо того чтобы страдать в Убивальне. Как он, скажите на милость, оттуда выбрался?!

Это невозможно. Этого просто не может быть… У Ксавата мелькнула даже дикая мысль, что Король Сорегдийских гор на сей раз прикинулся иммигрантом из Окаянного мира – но нет, хватил через край. По времени не сходится. Ник ведь служит у сестры Миури, и та взяла его из Нойоссы задолго до того, как Сорегдийская тварь отправилась на очередную прогулку.

Но каким образом он избавился от хвыщера и сбежал из Убивальни?

– Ты со мной так не разговаривай, срань сопливая, – потрясенно прошептал Ксават. Фраза вырвалась почти машинально, в то время как в голове у него что-то мельтешило, словно трепетали на ветру изодранные документы.

– Сами вы срань, – снова огрызнулся мальчишка.

Он напрашивался, и Ксават замахнулся дать ему оплеуху, но Ник с неожиданной ловкостью парировал удар, вскочил и отступил в сторону, на середину маленького зала – верно, для того, чтобы не было риска разбить аквариум.

Тем лучше, мимоходом отметил Ксават. Ежели чего, за эту стеклянную срань придется деньги платить.

Вдруг обнаружилось, что дерется Ник довольно-таки неплохо, блоки ставит грамотно, и ловкости ему не занимать. А ведь в Эвде он показал себя беспомощным размазней!

Одно из двух: либо в тот раз он был обдолбанный, либо в Убивальне его малость поднатаскали перед тем, как выпустить на арену. Видимо, его дебют состоялся вскоре после того, как Ксават с охотниками отбыл из Ганжебды. Повезло паршивцу – противник ему достался такой же слабый, как он сам, не из профессионалов; Ник худо-бедно победил и получил свободу. Так, что ли, все было?

Эти предположения мелькали обрывками, в то время как охваченный праведным негодованием Ксават пытался побить наглеца. Раза три-четыре достал, но расквасить ему физиономию, как в прошлый раз, нипочем не удавалось. Эх, жаль, нельзя пустить в ход нож – вокруг свидетели.

Те реагировали бурно. Официант и какой-то недотепа с веником метались вокруг и тараторили, стращая полицией. Тонко и пронзительно визжала женщина. Ксават сперва подумал на белобрысую стерву, но та смотрела на дерущихся мужчин молча, с развратным холодноватым интересом, чуть сощурив свои длинные накрашенные глаза. А в отчаянном визге заходилась рыхлая дама за столиком возле входа, ее супруг беспомощно поглядывал то на нее, то на Ксавата с Ником.

Все эти моменты Ревернух отмечал боковым зрением, вскользь. Сейчас он наломает обнаглевшему сопляку! Удалось прижать того к стойке, в опасной близости от витрины с десертами, однако тут Ксавата скрутили и оттащили.

Цепняки пришли!

Он не стал вырываться, но внутренне ощетинился, приготовившись качать гарантированные законом права – старые, еще хасетанские рефлексы.

Бестолковый малый в форменной куртке с вышитой чашкой подскочил и огрел его веником.

– Ср-р-рань! – зарычал Ксават, раздувая ноздри.

Вот это уж точно незаконно…

– Ты, остынь, – осадил коллегу более рассудительный официант.

– А чего он на клиента напал! – ответил раскрасневшийся парень, довольный тем, что внес-таки свою лепту в скандальное происшествие. – Пришел тут с улицы…

Ревернух желчно скривился. Ага, он для них никто, а невзрачно одетый Ник в «фермерских» ботинках – его высочество Клиент, потому что пил в ихней паршивой забегаловке кофе и слопал пирожных на энную сумму денег.

– Я вашу сраную кофейню прикрою!

– Выбирай выражения, здесь приличное общество, – холодно посоветовал тот, кто его держал.

Хватка разжалась, Ксавата грубо пихнули к стене. Вот номер: это не цепняки, а Дэлги, псих-гладиатор из Ганжебды! Ксават узнал его, хотя на этот раз чокнутый головорез был одет, как аристократ. Костюм из переливчатой ткани бронзовых оттенков, с вышитыми драконами, дорогие ботинки, еще и браслет с изумрудами где-то стибрил. Но свирепая физиономия та же, и длинные жесткие волосы невнятно-бурого цвета те же, ни с кем не перепутаешь.

– Кто вы, собственно, такой? – Ревернух скрепя сердце заставил себя задать вопрос вежливым тоном. Псих ведь, мало ли что.

– Я телохранитель этого молодого господина, – Дэлги кивнул на Ника. – Что вам от него нужно?

На тебе, вон какой расклад…

– Нужно, чтобы он знал свое место! – сварливо ответил Ревернух. – А то совесть молокосос потерял, насрал на все, нагрубил, оскорбил уважаемого человека…

– Он первый подошел и оскорбил меня, – возразил Ник, так и стоявший возле стойки.

– Смотри-ка, на лице никаких следов побоев! – смерив его взглядом, с веселым удивлением отметил Дэлги. – Куплю тебе за это пирожное.

– Я уже их наелся.

– Тогда пошли.

Ага, сразу ясно, кто здесь главный – «молодой господин» или головорез-телохранитель!

Дэлги выложил на стойку крупную купюру, дал щедрые чаевые официанту и засранцу с веником.

Чуть выждав, чтобы не оказаться вместе с ним в темном переулке, Ксават тоже шагнул к двери, но к нему прицепился официант: платите, сударь, за битую посуду. Уже ведь заплачено! Так то другая сторона заплатила, невозмутимо возразил официант, а драку устроили вы. Цепняками пригрозил, протоколом… Пришлось заплатить, чтобы не было бучи. Можно подумать, паршивенькие чашки и блюдца у них на вес золота!

Убравшись подальше от дрянной забегаловки, Ксават не спеша побрел по бульвару с оранжевыми и розовыми фонариками, размышляя о приключившейся срани.

Ежели на службе узнают, что он подрался в кофейне, стыда не оберешься… Хотя, какая там служба, после того как он наговорил чего ни попадя высочайшему советнику Варсеорту цан Аванебиху и, пренебрегая министерским заданием, укатил сначала в Ганжебду, а потом в Слакшат? Уволят его со службы. Ну и насрать. Самое время вспомнить о том, что хасетанскому вору западло работать на государство.

А Ника он убьет. Или стравит с Келхаром (пускай друг дружке перервут глотки из-за Элизы), или кому-нибудь закажет, или еще как подставит. Клетчабу из-за него досталось веником. Такого не прощают.

Когда он думал о Нике, его разбирала злость напополам с любопытством: что за корысть связывает юного проходимца из Окаянного мира и полусумасшедшего гладиатора? Небось, какое-то дельце на миллион… Или, может, Ник, спасая свою жизнь, посулил психу Дэлги хороший навар и теперь вынужден голову ему дурить? Но по-любому выходит, что Ник – пройдоха тот еще, хотя у него молоко на губах не обсохло. Ничего, Клетчаб Луджереф еще хитрее. Нику не жить.

«Отплачу я тебе за веник, срань собачья! Сдохнешь, как у вас в Окаянном мире подыхают!»

За всем этим безобразием Ксават позабыл о том, зачем завернул в кофейню. А когда вспомнил, в душе заныло. Ничего доброго гадание не сулит.

Царапина! Так ведь и не вызнал, откуда она взялась. А это важно, очень важно… С чего бы, когда Ксават ее увидел, сердце похолодело и чуть не ухнуло в пятки? Он и подошел-то к Нику только затем, чтобы спросить о происхождении страшной царапины, а гаденыш сразу давай дерзить.

Ксават остановился, со свистом вздохнул сквозь сжатые зубы. Ночной Слакшат морочил прохожих, мерцая разноцветными огоньками; в приглушенном городском шуме блуждали обрывки музыки. Совсем как в Хасетане после захода солнца… Но ему сейчас не до того, чтобы оценить это сходство.

– Этого Ксавата цан Ревернуха я видел в Ганжебде. Он там болтался в компании крутых парней, о которых я много чего слышал. Что ты о нем знаешь?

Ник рассказал об Элизе, о нападении в Мекете, о драке с Ревернухом в Эвде.

– Интересная история… – задумчиво заметил Дэлги. – И особенно интересно то, что она переплетается с моей историей. Эти парни, с которыми Ревернух водит дружбу, имеют претензии ко мне. Попросту говоря, хотят убить.

– Что-нибудь криминальное?

– Да не сказать. Одна из тех ситуаций, где все правы, виноватых нет и компромисс невозможен.

– Разве так бывает?

– Бывает все, что угодно. В Ганжебде Ревернух делал вид, что он сам по себе, хотя был вместе с ними. Я тоже не совсем дурак, слежку организовал. В этой дыре нанять шпиона проще, чем раздобыть кусок хорошего мыла. Ксават цан Ревернух меня боится, хотя я его знать не знаю. Люблю головоломки – они спасают от тоски, когда приходится маяться в одиночестве. Завтра пойдем покупать тебе одежду и обувь.

От новой обуви Ник не в силах был отказаться: деревенские ботинки, тяжелые, из задубевшей кожи, стерли ноги до ссадин. А костюм ему нравился: похож на джинсовый, как раз то, что надо. Ценой двух героических стирок удалось привести его в порядок, только на куртке остались почти незаметные следы кровавых пятен. Ткань местами вытерлась добела, как у фирменных джинсов. Дэлги, правда, не усматривал в этом никакого шика и предлагал выбрать что-нибудь поэлегантнее, с модной вышивкой.

После завтрака отправились на знаменитый Слакшатский рынок. Целый городок на западной окраине: по рыжим глинистым косогорам, обожженным солнцем почти до состояния керамики, расползлись павильоны и торговые палатки; одни новенькие, яркие, другие совсем ветхие, и все это, если наблюдать издали, бурлит, снует, колышется, словно мозаика, непрерывно меняющая рисунок. Присмотревшись, понимаешь, что невысокие постройки неподвижны, зато вокруг них плещется толпа, охваченная броуновским движением.

Дэлги привез сюда Ника на ознакомительную экскурсию (Слакшатский рынок надо хоть раз увидеть, сравниться с ним может только Хасетанский или Меньяхский), и перед этим опять взял каплю крови (вдруг потеряешься, с тебя станется). По дороге завернули в магазин и купили ботинки – удобные, из мягкой кожи, с узорчатой прострочкой. Ник не хотел брать их из-за цены, однако Дэлги отмахнулся от возражений:

– Послушай, у меня денег куры не клюют! Я ведь уже говорил, что владею земельным участком? Пустил туда арендаторов, они всякого понастроили – короче, промышленное производство, и мне причитаются проценты от прибыли. Так что не обеднею, не беспокойся. Лучше на эти деньги обувь тебе купим, чем я их пропью.

Последний аргумент Ника убедил, и он перестал спорить.

Пестрая подвижная панорама сверкала множеством блесток, словно необъятное скопище хлама, посыпанное алмазной крошкой, или сугробы в ясный зимний день. Мысль о сугробах, едва мелькнув, испарилась: слишком жарко для таких сравнений, огромное слепящее солнце печет вовсю, как будто задалось целью раскалить добела пыльную мостовую Слакшатского пригорода. Мелькнула мысль, что не помешали бы темные очки.

Когда прошли через большие ворота и окунулись в рыночную круговерть, Ник увидел, откуда берется блеск. Фасады многих павильонов (главным образом тех, что вконец обветшали и дожидаются даже не бульдозера, а хорошего порыва ветра, чтобы развалиться) украшены кусочками битого зеркального стекла: незатейливые цветы, рыбы, геометрические узоры. Основа – слой засохшего желтоватого клея, и при ближайшем рассмотрении выглядят художества неряшливо, зато, если находишься на некотором расстоянии, лачуги окутаны волшебным сиянием и вуалями солнечных зайчиков, так что облезлые оконные переплеты, искрошившиеся карнизы и кое-как замазанные трещины в глаза не бросаются.

Ник постоянно щурился. За последнее время он привык к приглушенному дневному свету, процеженному сквозь мутноватый фильтр болотных испарений, и адаптироваться обратно еще не успел.

Дэлги был здесь не в первый раз и в мешанине торговых рядов более-менее ориентировался. Сначала он привел Ника в Звериный ряд. Это местечко походило на заштатный зоопарк, к павильонам примыкали кое-как сколоченные вольеры, тесные и грязные, зато с диковинными животными.

Здесь были покрытые разноцветной чешуей муслявчики, напоминающие морских коньков, которые решили выбраться на сушу и для этого отрастили миниатюрные крысиные лапки. Торговля шла бойко, потому что они истребляют насекомых-вредителей.

Были и стургубуды, завсегдатаи пригородных помоек – кожистые, верткие, всеядные создания, похожие на деревянные табуреты. «Они и свежего мяса урвать не дураки, – сказал Дэлги. – Прикинется такая тварь стулом, ты присядешь отдохнуть, а она и выкусит кусок у тебя из ягодицы. Поэтому, если гуляешь где-нибудь в парке и увидел под деревом забытый стул, не спеши радоваться, а сперва для проверки дай ему пинка. Если не убежит – смело можешь садиться».

В вонючем полутемном сарае продавали грызверга. Тот лежал, свернувшись, в клетке с двумя рядами частых стальных прутьев и следил за покупателями горящими глазами. «Опасная зверюга, – заметил Дэлги уважительно. – С такой даже я не факт, что справлюсь». В его устах это значило очень много.

А гвоздем программы была «дивная птица из Окаянного мира». Ник остался разочарован: когда пробились к вольере, он увидел там обыкновенного павлина.

После Звериного ряда зашли в лавку, где стояли на полках жутковатого вида черепа: вроде бы человеческие, но странным образом деформированные, словно в результате мутации, да еще с какими-то гребнями, рожками, костяными отростками.

– Черепа убитых оборотней, – пояснил Дэлги. – Пока оборотень жив, он выглядит нормальным человеком, все равно как я или ты, но когда умирает, в последний момент происходит трансформация – так, чуть-чуть, не до истинного облика, однако мертвого оборотня с мертвым человеком уже не спутаешь.

На Ника уродливые лакированные черепа произвели тягостное впечатление. Во-первых, если смотреть на них, зная, что это не плод чьей-то нездоровой фантазии, а останки реальных существ, становится не по себе. Во-вторых, у него среди оборотней были друзья – Король Сорегдийских гор и Люссойг, и он не хотел, чтобы их черепа так же где-нибудь выставили на продажу. Твари – враги людей, здешнее зло, об этом он помнил, но так уж вышло, что с двумя тварями его связывали отношения, далекие от вражды.

– Что, не понравилось? – разглядывая его с подозрением, спросил продавец, небритый молодой парень с жидким хвостиком на затылке, украшенным массивной заколкой в виде раскинувшего крылья трапана.

– Нет, – безучастно отозвался Ник.

– А чего так? – в голосе парня появился намек на угрозу.

– Он иммигрант, – лениво бросил Дэлги. – А я его телохранитель.

– А-а… – продавец поскучнел и отступил.

– Будешь неадекватно реагировать – за оборотня примут, – усмехнулся Дэлги на улице. – Уже, считай, приняли, с чем и поздравляю. Что так жмуришься? Глаза режет?

– Ага, – Ник кивнул.

– Сказал бы сразу. Пошли, поищем что-нибудь.

Спустя несколько поворотов они увидели то, что надо. Крохотный двухэтажный павильончик, на первом этаже окна заколочены, на втором – цветные витражи. Дверь распахнута, и над ней потускневшая (когда-то в прошлом изысканно нарядная) вывеска:

«БИЖУТЕРИЯ. ОЧКИ. ОБЕРЕГИ. ПРЕДСКАЗАНИЯ».

Наискось, в кособокой оштукатуренной халупе, сплошь усеянной зеркальными осколками – не лавка, а слепящая фата-моргана, – продавали газированную воду. Торговую точку осаждала толпа: давка и гвалт, никакой дисциплинированной очереди.

Ник почувствовал, что тоже хочет пить.

– Может, возьмем воды? Если получится…

– У меня-то получится. Или ты сомневаешься? Лучше поднимайся пока туда, – Дэлги кивнул на древний павильончик с витражами. – А я куплю газировки и тоже подойду. Надеюсь, она у них холодная.

Первый этаж необитаем. Запах старой древесины и лака. Много пыли. Куча поломанной мебели. Наверх ведет скрипучая лестница.

За проемом открылось небольшое помещение. Леденцовые окна, загроможденные полки, прилавок темного дерева. С потолка свисает люстра – многогранник матового стекла с детально прорисованными изображениями парусных кораблей. Занавес из деревянных бусинок. На стене реклама – черная тушь, изысканный каллиграфический почерк с завитками:

«Только здесь – уникальные предсказания настоящего! При любой покупке – предсказание в подарок!»

Похоже на лавку из детской сказки. По книжной логике, хозяин павильончика должен оказаться волшебником.

Занавес с тихим перестуком всколыхнулся, и появился, видимо, продавец – невысокий, сухощавый пожилой мужчина с седыми усами щеточкой и круглым морщинистым лицом.

– Что желаете?

– Солнцезащитные очки. Вот такие.

Ник показал на понравившуюся модель – черные прямоугольники в оправе из темного металла с синими ромбиками-стразами.

Неловко было транжирить чужие деньги, но Дэлги сам сказал:

– Лучше потрать их на что-нибудь полезное. Покупай все, что хочешь, а то ведь пропью… Не сегодня, так завтра, от себя не убежишь.

– Хотите услышать предсказание? – спросил продавец. – Это бесплатно, раз вы сделали покупку.

– Я свое настоящее и так знаю.

– У вас имеется представление о настоящем, но вы еще не знаете, что такое предсказание настоящего! Это уникальная возможность узнать то, что есть на самом деле, не отказывайтесь.

– И что для этого нужно?

Ему все равно дожидаться здесь Дэлги. Почему не выслушать бесплатное предсказание?

– От вас – ничего.

Продавец, похожий на пожилого школьного учителя, достал из внутреннего кармана просторной плюшевой куртки футляр, извлек оттуда еще одни очки и со значительным видом водрузил на переносицу. Вот это линзы! Ник еще никогда ничего подобного не видел.

Они были окрашены во все цвета радуги, словно мозаика в калейдоскопе. Наверное, какое-то особенное напыление… Ник не сразу спохватился: он таращится на незнакомого человека в упор, как маленький, так его заворожило это изделие из радужного стекла. Неужели сквозь такие линзы, напоминающие миниатюрные цветные витражи, можно что-то рассмотреть?

– Что ж… Вы именно такой, каким выглядите, если смотреть невооруженным глазом, расхождений нет, – медленно и как будто с раздумьем заговорил продавец. – В вашем случае это хорошо. Вы родились не здесь. Переселенец из сопредельного мира, который называют Землей.

«Нетрудно понять. И говорю я с русским акцентом».

– Вы нередко вызываете симпатию у других людей, хотя не придаете этому значения.

«Ага, это, конечно, приятно. Очевидные факты плюс комплименты, покупатели довольны, всем хорошо».

На одной из полок Ник заметил пирамидку высотой с литровую бутылку, сверху донизу покрытую розовыми перьями – те медленно шевелились, словно пытаясь что-то нашарить в окружающем пространстве. Экзотическое животное или механическая игрушка? Эта непонятная штуковина заинтриговала его больше, чем «предсказание настоящего».

– Служите Лунноглазой, но посвящения пока не приняли.

«А об этом он как догадался?»

– Некоторое время назад… и, вероятно, не в Иллихее… вы пережили какое-то несчастье, большую потерю. Боль так и осталась с вами, это плохо. Вы скованы старой болью, как кандалами, и не можете освободиться от своего прошлого.

«Наверное, по мне заметно. Кто-нибудь наблюдательный и проницательный, вроде Шерлока Холмса, много чего определит, просто посмотрев на человека».

– Вы настроены скептически, но прислушайтесь к тому, что я говорю: из своих мучительных воспоминаний вы самостоятельно создали демона, который выпивает вашу жизненную силу. Вам остается едва ли одна пятая часть той энергии, которая принадлежит вам по праву. Уничтожить демона можете только вы сами. Похороните, наконец, свое прошлое и живите настоящим!

Ник слегка пожал плечами. Разговор ему не нравился.

– А можно купить такие очки, как у вас? – спросил он, чтобы перевести беседу в другое русло.

– Прошу прощения, нет. Это древнее изделие, раритет. В таких очках, знаете ли, очень любопытно наблюдать из окна за прохожими внизу… У меня есть похожие игрушечные очки с линзами из раскрашенного стекла, но сквозь них почти ничего не видно, это обыкновенная безделушка. Может быть, вас интересует что-нибудь еще?

– Что это такое? – Ник показал на пирамидку в розовых перьях.

– Плод тропического дерева чавайглу. Оперение и запах, как у птицы. Хищники, введенные в заблуждение, поедают их, травятся, издыхают и становятся питательной средой для молодого растения. Кстати, плоды очень вкусные.

– Любимое блюдо самоубийц? – пробормотал Ник.

– Если варить чавайглу в течение часа, яд разрушается.

– А почему оно шевелится?

– Для пущей имитации. У них есть примитивное подобие нервной системы.

Сбоку, за красно-сине-оранжевым витражом, виднелась заполненная суетящимся народом улочка, латаные-перелатаные крыши одноэтажных павильонов на той стороне. Когда появится Дэлги? Вдруг ему попадется на глаза что-нибудь покрепче газировки, и он не выдержит, сорвется? Сам ведь жаловался, что с силой воли у него обстоит не очень-то… Правда, за все время знакомства Ник ни разу не видел его пьяным, даже в деревне он пил в меру. Если бы не его же собственное признание, ни за что бы не заподозрил, что он хронический алкоголик… Но при запойном алкоголизме вроде так и бывает: все в порядке, а потом раз – и запой.

– Тут недалеко ресторанчик, где чавайглу превосходно готовят.

– Спасибо. Не хочется.

– У меня есть и другие любопытные вещицы, – продавец снял с полки блюдо из потемневшего серебра, на котором лежал большой студенистый блин. – Как вы думаете, что это такое?

– Тоже какой-нибудь ядовитый деликатес? – предположил Ник, с подозрением разглядывая неаппетитный кусок.

– Глафидр. У магов и скульпторов он на вес золота, но этот подпорченный, продаю со значительной скидкой. Усилием мысли и воли из него можно изваять все, что угодно. Вот, посмотрите…

«Все что угодно» выглядело как четвероногое неопределенной породы, слепленное из пластилина пятилетним ребенком. Зверушка эта сама собой превратилась в домик, а домик – в гриб, который снова расплылся в блин. Неожиданное напоминание о том, что находишься не где-нибудь, а в Пластилиновой стране.

– Вижу, вас это не впечатлило, – вздохнул продавец. – Товар третьесортный, да и я не художник. Скульпторы используют глафидр для моделей, чтобы получить наглядное представление о своем будущем творении. А этот кусок годится только для забавы. Попробуйте сами.

– Что для этого нужно? Чтобы из него что-то получилось?

– Смотрите на него и мысленно представляйте желаемый образ во всех подробностях.

У Ника получилась фигурка, в общих чертах напоминающая кошку, но стоило на секунду отвлечься – и она опять превратилась в плоскую полупрозрачную лепешку на серебряном блюде.

– Что нужно сделать, чтобы оно сохраняло форму?

– Удерживать мысленный контроль над моделью. Как только вы его ослабите, изваяние исчезнет. Ученики магов таким образом тренируются, а художники просматривают варианты своих замыслов.

Продавец добился-таки того, что Нику захотелось этот студень купить.

– Сколько оно стоит?

– Пятьсот рикелей. Отдаю за бесценок, дешевле нигде не найдете.

Скрип рассохшихся ступенек.

– Наверное, это идет мой друг. Я должен с ним посоветоваться.

Шаги легкие, уверенные. Не похоже, что поднимается пьяный. Значит, пока все в порядке.

– Если ваш друг – иллихеец, он согласится с тем, что пятьсот рикелей – невысокая цена за кусок глафидра, потому что добывать его…

Продавец осекся на полуслове и обеими руками вцепился в край прилавка. Морщинистое лицо побледнело, зачесанные назад жидковатые волосы мышиного цвета слегка приподнялись над лоснящимся от пота черепом. До сих пор Ник считал, что выражение «волосы встали дыбом» – это просто литературный оборот, преувеличение, но оказалось, оно и в жизни бывает.

Попятившись, продавец врезался в полку, расставленные там предметы со стуком посыпались на пол. Поросшая роскошными розовыми перьями пирамидка тоже свалилась и закатилась под прилавок.

«Его испугало то, что у меня за спиной…»

Заразившийся чужим страхом Ник напрягся до мелкой дрожи в мышцах, скованно повернулся, готовый к любому кошмару – и увидел Дэлги с двумя бутылками фруктовой воды.

У продавца вырвался отчаянный нечленораздельный крик – не слишком громкий, но полный паники.

– Что с ним? – растерянно спросил Ник у Дэлги.

Не ответив, тот поставил сумку с бутылками на прилавок, одним махом очутился перед продавцом и сорвал с него цветные очки.

Лицо покрыто испариной, подбородок трясется. В широко раскрытых глазах – почти безумный страх и безнадежное обреченное выражение, словно ему только что сообщили скверную новость.

– Несчастный дурак… – процедил Дэлги с досадой. – Сожалею, но вы не оставили мне выбора.

– Да-да… – продавец выдавил беспомощную улыбку. – Вы позволите мне помолиться Девятирукому?

– Молитесь.

Ник не понимал, что происходит, и неприкаянно стоял посреди маленького помещения, разбитого процеженным сквозь пыльные витражи солнцем на косые цветные многоугольники. Снаружи доносился рыночный гомон. Сникший и на глазах постаревший продавец негромко бормотал молитву.

Дэлги молчал. Когда бормотание стихло, он мягко шагнул к подавшемуся назад продавцу.

– Пожалуйста, не трогайте кассу, – произнес тот дрожащим голосом. – У меня есть наследники, а вы и так богаты.

– Я ничего отсюда не заберу, кроме очков.

После этого заверения Дэлги приблизился к нему вплотную, заслонил его от Ника – и через секунду, поддерживая, опустил на дощатый пол, словно продавец внезапно потерял сознание.

– У него что, обморок? – спросил, подойдя к ним, Ник.

Ага, такой обморок, после которого не очнешься… Из груди продавца, слева, торчала рукоятка ножа.

Ник перевел взгляд на Дэлги.

– Зачем?

Тот молча вырвал нож из раны, вытер лезвие о плюшевую куртку мертвого хозяина лавки. Выпрямился, взял брошенные на прилавок очки, выдавил из оправы разноцветные линзы. Оглядев полки, снял бронзовую, с широким основанием, статуэтку, изображавшую хоровод танцующих поселянок, и превратил линзы в стеклянную крошку – сначала одну, потом другую. Как будто по прилавку рассыпали разноцветный сахар.

Все это он проделал быстро, без суеты и раздумий. Ник еще не успел опомниться от шока, а он уже нашел под прилавком тряпку и тщательно протер бронзовый пресс.

Уничтожает отпечатки пальцев. Оба рехнулись – сначала продавец, потом Дэлги.

Особенно Ника поразила взаимная вежливость убийцы и жертвы. Все совершилось так тихо, культурно… не страшно, и в этом было что-то ужасающе неправильное, извращенное.

Отсюда лучше поскорее убраться, не дожидаясь продолжения. Он шагнул к дверному проему. Теплый застоявшийся воздух казался ему плотным, как вода, а собственные движения – замедленными, словно во сне.

Дэлги моментально очутился рядом и схватил его за плечо.

– Смыться лучше не пробуй. И не вздумай звать на помощь – сразу шею сверну.

Спрятав нож, он взял сумку с бутылками, окинул взглядом помещение.

Тело продавца лежит за прилавком, с порога не видно. Полки перекосились, диковинные предметы валяются на полу. На темной столешнице поблескивает пустая оправа, рядом горит всеми цветами радуги стеклянное крошево.

– Вы убили его из-за этих очков? – прошептал Ник.

– Пошли, – Дэлги подтолкнул его к лестнице, больно сдавив руку выше локтя. – Если по дороге что-нибудь выкинешь – гарантирую продолжительную агонию, понял?

Еще одна метаморфоза Пластилиновой страны. Ника начало подташнивать.

Выйдя на улицу, они окунулись в солнечный пыльный полдень, полный толкотни, криков, мельтешения лиц. Как будто ничего не случилось.

Пока пробирались по кривым рыночным улочкам к воротам, он опять щурился. Купленные в лавке темные очки так и лежали в кармане куртки. Не надо было заходить в эту лавку.

Посеревшая от пыли вывеска с намалеванными шляпами. На торцовой стене шляпного павильончика – довольно крупный зеркальный четырехугольник, и в нем проплыли, среди спешащего мимо народа, Дэлги и Ник. Дэлги внешне спокоен, в его болотно-зеленых глазах ни тревоги, ни настороженности. Держит сумку из просвечивающей ткани с двумя запотевшими бутылками газировки, которая теперь вряд ли кому-то понадобится. Хотя не мог же он оставить ее на месте преступления – улика!

Возле ворот с решетчатыми створками двое полицейских болтали с продавщицей жареных улиток.

– Ник, молчать, – шепнул Дэлги, на мгновение сжав его локоть, словно клещами.

Ник прошел мимо блюстителей порядка, даже не повернув головы в их сторону. Дело не в страхе. Человек, который столько времени о нем заботился и еще сегодня утром был его другом, готов его убить, чтобы замести следы жутковатого и нелепого преступления. Эта перемена угнетала Ника сильнее, чем очевидный вывод, что до вечера ему не дожить.

Он свидетель. Если бы его труп нашли рядом с трупом продавца, сразу стало бы ясно, кого подозревать, поэтому Дэлги сначала увезет его куда-нибудь подальше.

Ник покорно сел в купленный утром автомобиль (сегодня утром – как это было давно!). Бросив на заднее сиденье сумку с бутылками, Дэлги задернул шторки, молча положил ему на горло сильную жесткую ладонь, нащупал сонную артерию.

«Ага, сейчас придушит…»

Ник не сопротивлялся, но придушили его не насмерть. Через некоторое время он выплыл из ватного забытья, захлебываясь теплым шипучим напитком.

– Очнулся? – спросил Дэлги, убирая горлышко бутылки от его губ. – Идем. И без подвигов, понял?

Машина стояла перед зданием, окруженным увитой желтоватым плющом колоннадой. Гостиница, где сняли номер.

«Зачем мы сюда приехали? Наверное, чтобы не было вопросов, куда я делся. Ему ведь нужно избавиться от меня так, чтобы на него не подумали».

Когда поднялись в номер, Дэлги разрешил ему сходить в туалет и умыться холодной водой, потом велел сесть в кресло, которое стояло достаточно далеко и от окна, и от двери. Привязал руки к подлокотникам, заткнул рот – все это ловко, но без лишней жестокости, не причиняя боли. Впрочем, Ник сейчас и не обратил бы особого внимания на физическую боль, до того болезненным было разочарование: они столько вместе пережили, пока добирались из Ганжебды в Слакшат, – и все закончилось каким-то дурацким криминалом!

После Дэлги ушел, в замке щелкнул ключ. Ник был почти спокоен. Даже глаза оставались сухими. Спокойствие человека, замерзающего в двадцатиградусный мороз. Он надеялся, что Дэлги, по крайней мере, убьет его быстро, не мучая. Все-таки они почти друзья.

Дэлги отсутствовал не слишком долго. Вернувшись, освободил его от кляпа, развязал.

– Ну как, не скучал? – чуть прищуренные болотные глаза смотрят на Ника с непонятным выражением, выжидающе. – Ты что-нибудь хочешь?

«Это он спрашивает о моем последнем желании? Значит, все…»

Сопротивляться бесполезно. Правда, у него есть оружие, да не простое, а абсолютное: заинька Мардарий. Если заиньку выпустить, он всех порвет, как пресловутую грелку… Ну и ладно, пусть и дальше сидит в кулоне.

– Вообще, я хотел бы увидеть море. Ни разу его не видел. Но это, наверное, нереально. Тогда просто крепкий кофе с сахаром. А кулон перешлите сестре Миури.

Дэлги хмыкнул, снял трубку с золоченого телефонного аппарата и заказал две чашки кофе в номер.

Свою порцию Ник выпил медленно, маленькими глотками. Рука с чашкой дрожала, и ему было стыдно, но он ничего не мог с этим поделать. Глаза сами собой стали слипаться.

«Он меня, что ли, отравил? Я сейчас просто усну – и больше ничего не почувствую? Совсем не страшно…»

Вилен, срань собачья, оказался предателем! Против своего благодетеля пошел, против начальника, против авторитета! Настрочил втихаря донос непогрешимому советнику цан Маберлаку – и о том, что министерское задание на самом деле не выполняется, и об ихней с Элизой зарплате, систематически присваиваемой Ксаватом, и о поездке в Ганжебду, и еще какую-то несусветную чушь приплел насчет «безыдейности» и «идеологической неграмотности» господина цан Ревернуха.

Последнее, положим, заумь в духе Окаянного мира, но все остальное – очень даже серьезно. Ксавату предложили официально объясниться, курьер с казенным письмом аж в Слакшате его разыскал. И вручил потихоньку еще одно письмецо, от верного человека из министерства, который Виленов донос для Ревернуха тайком скопировал.

Будь у него такая возможность, Ксават убил бы предателя-молокососа, но Вилен после появления курьера благоразумно исчез. Улизнул. Наверное, в столицу, срань такая, подался, под крыло к цан Маберлаку, а то бы Ксават расквитался с ним за подлянку по воровским законам.

А Элиза осталась, чтобы со своим Келхаром миловаться. И ругать ее не моги – будешь иметь дело с высокородным цан Севегустом!

Сам Келхар нынче куда-то запропастился, уже второй день ни слуху ни духу. А перед этим многозначительно обмолвился, что вспомнил, благодаря эксперименту с клюнсом, что-то «исключительно важное».

Может, просто сбежал с охоты, бросив и учителя, и клиента, и девку на произвол судьбы. Высокородный, с него станется. Для него те, кто без приставки «цан», вроде как и не люди.

…Ощеренные осколками оконные рамы, и за ними колышется что-то темное, зыбкое, взбаламученное, не похожее на обычную ночь. Мама, пока еще живая, собирает чемоданы. Яростные смуглые лица с блестящими белками глаз. Кровь повсюду, целыми лужами.

Чей-то знакомый голос:

– Эй, это просто сон, галлюцинации, понял? Потерпи, скоро все будет хорошо.

Переполненный плацкартный вагон, длинный-предлинный, словно переход в московском метрополитене. Людей с пожитками столько, что даже сесть некуда. Надо найти среди них маму, тогда она останется жива, но как ее найдешь, если воздух в этом бесконечном вагоне сероватый, мутный – даже не воздух, какая-то иная субстанция, размывающая лица и очертания фигур. А времени на поиски всего ничего, пока температура не упала ниже минус двадцати.

Дверь в тамбур. Открывать ее нельзя, потому что за ней на самом деле не тамбур, а магазин с черепами, где лежит на одной из полок покрытый коричневым лаком череп Люссойг. Ей надо было превратиться в человека насовсем, тогда бы ее не убили.

По широкой зимней улице мчатся потоки машин, а подземные переходы доверху завалены снегом – и один, и второй, и третий… Надо разыскать свободный от снега, иначе негде будет переночевать. Хотя можно лечь и прямо в сугроб. Все равно небо низкое, как потолок…

Это и есть потолок, расписанный лиловыми и золотыми цветами, каких не бывает в природе, – вся эта роскошь местами облупилась, но видно, что работа настоящего художника. Еще и белый лепной карниз с модерновыми завитками.

Вокруг никакого снега. Незнакомая комната, у изголовья кровати, на столике, стоит стеклянный кувшин с розовато-оранжевой жидкостью, рядом керамический бокал. На стуле аккуратно сложена одежда. За арочным окном, забранным решеткой, сплошная масса зеленой листвы – то ли крона дерева, то ли кустарник.

Ник откинулся на влажную подушку. После тяжелого сна он чувствовал себя измотанным.

На нем были только плавки плюс кулон на шее. Он не мог вспомнить, как разделся и как вообще сюда попал. Последнее воспоминание: люкс в слакшатской гостинице, разговор с Дэлги, чашка отравленного кофе. Отравленного?.. Наверное, все-таки нет, раз он жив.

Он выбрался из постели, шлепая босиком по теплым деревянным половицам, подошел к окну. Подоконник утоплен в толстой стене, кремовая краска местами облупилась. В листве ни одного просвета, поэтому комната затенена, снаружи переливчато щебечут птицы. Похоже, тихий пригород или загородная вилла.

Внезапно он почувствовал нестерпимую жажду. Налил из кувшина в бокал: так и есть, фруктовый сок.

После второго бокала натянул брюки – вовремя успел, потому что дверь открылась, вошли мужчина и женщина. Их половую принадлежность можно было определить по одежде и по сложению, лица скрывали глухие маски с прорезями.

Такие же маски были у спецназовцев, разгромивших палаточный лагерь. Это напоминание, да еще сразу после сна, проистекавшего оттуда же, из прошлого, заставило Ника похолодеть.

Вошедшие истолковали его реакцию по-своему – как обыкновенный испуг.

– Велено сказать, чтобы вы не беспокоились, – голос у женщины был грудной, певучий. – Вам ничего не угрожает. Если хотите в уборную или принять душ, он проводит, – кивок на мужчину. – Потом принесу обед, а то проголодались, наверное.

Мужчина молчал. Должно быть, охранник.

Уборная и душевая находились рядом, соседние двери. Коридорчик с истертым мозаичным полом. Высоко расположенные зарешеченные окошки, полукруглые, не застекленные, прикрыты плющом, лишь кое-где проникают солнечные лучи (еще не стемнело – значит, с того момента, как он выпил «последнюю» чашку кофе, времени прошло не так уж много). На всем легкий налет запущенности, словно патина на старой бронзе, но в то же время чисто, даже уютно.

Ник долго плескался в душе, смывая липкий пот и невидимые обрывки приснившегося кошмара, никто его не торопил. Потом его отвели обратно в комнату, где ожидал обед из нескольких блюд.

Женщина в маске наблюдала за ним, устроившись в оконном проеме. Полногрудая, широкобедрая, с крепкими округлыми плечами и маняще-золотистой кожей. На ней была белая облегающая майка и шелковые шаровары с блестящей вышивкой бисером. Охранника она отослала в коридор.

Ника смущало ее внимание, и он старался есть культурно, несмотря на сильный голод. Он сам удивлялся своему аппетиту, утром ведь в гостинице позавтракал.

Потом она ушла, забрав поднос с посудой. Ник растянулся на кровати, закинул руки за голову. Он в Иллихее. Здесь нет ни «горячих точек», ни переполненных плацкартных вагонов, ни заметенных снегом подземных переходов. То, что он оказался, по-видимому, в роли похищенного свидетеля, не очень его пугало. Если не считать масок, в окружающей обстановке не было ничего бандитского.

Женщина вернулась и на этот раз присела не на подоконник, а на край кровати. Он выпрямился, решив, что невежливо будет валяться в ее присутствии.

– Ты красивый.

– Вы тоже, – окончательно смутившись, пробормотал Ник.

Лицо и волосы спрятаны под маской, однако то, что оставлено на виду, ему нравилось. Полное, но крепкое тело напоминает большую изящную вазу, вылепленную мастером. Гладкая кожа покрыта тем загаром, какой называют «золотым» и «тропическим».

– Правда? – судя по звучанию голоса, она усмехнулась – и вдруг начала, без дальнейших разговоров, стаскивать с себя майку.

Ник, совсем растерявшись, отодвинулся к спинке кровати.

– Чего боишься?

– А вам можно? – выдавил он, чувствуя нарастающее возбуждение. Еще немного, и он тоже начнет срывать с себя одежду. – Вы же на работе…

– Почему нельзя? – она засмеялась грудным смехом, заставившим Ника вспомнить пение Энчарэл. – Я здешняя домоправительница, состою на службе у господина, а с кем я ложусь в постель – это мое личное дело. Наш господин предупредил, что у тебя не должно остаться неприятных воспоминаний о том, как ты побывал у нас в гостях, а насчет приятных ничего не было сказано!

Спустя час или два в дверь постучали.

– Лемира, господин приехал, – сообщил сипловатый мужской голос.

– Иду! – соскочив с кровати и проворно натягивая шаровары, крикнула Лемира.

Скорее всего, на самом деле ее зовут иначе. Раз у них такие меры предосторожности, вряд ли они станут в присутствии пленника называть друг друга настоящими именами.

Когда Лемира ушла, Ник, спохватившись, тоже оделся. И правильно сделал, потому что вскоре дверь опять открылась и появился Дэлги.

– Как себя чувствуешь?

Вопрос был задан таким тоном, словно ничего из ряда вон выходящего не случилось, и расстались они в последний раз самым будничным образом.

– Нормально, – настороженно отозвался Ник. – И что теперь?

– Жить будешь.

Он угрюмо молчал. Бессмысленная смерть продавца в радужных очках, странноватого, но приветливого и безобидного, представлялась ему чем-то вроде черной трещины, разодравшей полную привлекательных деталей солнечную картину.

Дэлги тоже молчал. Его глаза болотного цвета казались сейчас неуместно мудрыми: глаза существа, которое живет на свете бесконечно долго, все понимает, к сидящему напротив человеку относится с симпатией и сочувствием и, несмотря на это, способно на жестокий поступок – например, на немотивированное убийство.

– Зачем вы его убили? – отчужденно спросил Ник.

– Как ты сам догадался, из-за очков. Если держать у себя такую вещь, это может кончиться плохо. Нужно быть последним дураком, чтобы этого не понимать. И тем более глупо демонстрировать их кому попало да еще терять самообладание, когда увидел то, чего не ожидал. Он выжил из ума, и я был вынужден поставить точку в конце его жизни. Честное слово, мне не хотелось, но своя шкура дороже.

– Я думал, меня вы тоже убьете.

– И хорошо, что ты так думал, – собеседник усмехнулся, снова став прежним Дэлги. – Начни ты звать на помощь, я бы влип, и пришлось бы позорно сбежать, а оно не входило в мои планы.

– Вы сказали, что гарантируете мне продолжительную агонию.

Разговор шел как будто под наркозом – довольно болезненный, но вместо боли ощущается только новокаиновый холодок.

– Ага, если б я это не сказал, так бы ты и пошел со мной! Ник, ты находился в полной безопасности, но, на мое счастье, ты об этом не знал. Дело в том, что я не могу убить человека, к которому успел привязаться. Ни при каких обстоятельствах, у меня это буквально до патологии. Однажды познакомился с девчонкой… На год младше тебя, восемнадцать лет, а выглядела на все тринадцать – угловатый подросток с огромными глазищами и несгибаемым упрямством. Я сразу влюбился по уши, а она вбила себе в голову, что меня надо уничтожить. Прабабка у нее была малость чокнутая и оставила ей в наследство очки вроде тех, какие ты видел в лавке. Я из кожи лез, стараясь наладить отношения, и так, и эдак, а девочка вынашивала планы убийства. Однажды выстрелила в меня из пистолета почти в упор. Несмотря на серию дилетантских покушений, я ничего ей не сделал, даже не оттрахал. Мне-то хотелось, но она совсем этого не хотела, даже подсознательно, а то бы я, пожалуй, не удержался… Если бы мы подружились, я бы заваливал ее подарками, ничего не требуя взамен, но с ее стороны была только ненависть и неприятие. Я оказался перед ней безоружен. Возможно, у меня просто очень сильно развит инстинкт самосохранения…Не делай такие круглые глаза, я не оговорился. Думаю, если б не способность любить, я бы давно уже свихнулся и превратился в законченного урода, вроде того придурка с коровьими головами – помнишь, видели на болоте? Ну и на рынке мне оставалось только припугнуть тебя продолжительной агонией, мне же деваться было некуда! Принимаешь извинения?

Ник пожал плечами.

– Со снотворным я дал маху, – виновато продолжил Дэлги. – Оно не должно было так подействовать. Я имею в виду твои кошмары. Обычно это снадобье вызывает приятные сновидения, пациенты не жалуются. Когда ты начал бредить и плакать, я понял, что гуманней было бы связать тебя по рукам и ногам и вынести из гостиницы в чемодане, но человека, принявшего эту штуку, разбудить раньше времени невозможно. Оставалось только ждать, когда сам проснешься.

Пауза. В окне шелестела листва, по комнате гулял теплый летний сквозняк.

– Что вы собираетесь со мной сделать? – заговорил, наконец, Ник. – Раз я видел, как вы убили…

– Уже все позади, это дело улажено и закрыто. У меня есть кое-какие нехилые связи… Если начнешь направо и налево болтать о том, что видел, проблемы появятся у тебя, а не у меня. Это не угроза, просто дружеское предупреждение. Прими к сведению, ты ведь мальчик неглупый.

– Коррупция, как у нас, – грустно усмехнулся Ник. – Быстро вы все уладили, за пару часов…

– Какая там пара часов, ты же целые сутки проспал! А теперь скажи, ты считал, что я собираюсь тебя убить?

– Да.

– Тогда почему сдался без боя?

– Разве у меня были против вас шансы?

– Вообще-то, нет, но ты должен был попытаться. Я решил воспользоваться ситуацией, чтобы устроить вроде как экзамен, посмотреть, на что ты теперь способен… Полный провал! Получается, я тебя ничему не научил.

– Вам же было меньше забот, – хмуро напомнил Ник.

– Нельзя отдавать свою жизнь за просто так. И ведь не сказать, что ты был парализован страхом… Ты выглядел несчастным, но вовсе не перепуганным до потери пульса, и спокойно дожидался, когда тебя убьют. Уму непостижимо! Ты ведь думал, что кофе отравлен? Когда я подал чашку, надо было швырнуть ее мне в лицо и применить один из тех ударов, какие мы отрабатывали. А еще до этого я несколько раз поворачивался к тебе спиной – специально, в надежде, что нападешь. Возможности у нас заведомо неравные, и я бы в любом случае с тобой справился, но меня бы обрадовало то, что ты готов за себя постоять. И почему не попробовал освободиться, когда я привязал тебя к креслу и ушел?

– Откуда вы знаете, что не пробовал? – Ника эти упреки начали злить.

– Да потому что результат был бы налицо! Правую руку я привязал на совесть, зато левую – еле-еле. Несколько рывков, и веревка бы развязалась. Меня интересовало, сделаешь ты это или нет. Не сделал. И это после того, как я столько времени на тебя угробил!

– Напрасно угробили, – огрызнулся Ник.

– Мне виднее, напрасно или нет, – процедил сквозь зубы Дэлги. – И вообще, шансы есть всегда, хотя бы крохотные. Вот еще одна история. Много лет назад, в одном приморском городе, где ты никогда не был, у меня вышла ссора с местным аферистом. Если коротко, меня кинули на крупную сумму денег. Он как будто выскочил из пошловатой воровской песенки с дешевым надрывом, на редкость отвратный субъект, до смешного подлый и ограниченный, зато самомнение – до небес. Но как он боролся за свою жизнь! Знаешь, это было что-то! И ухитрился-таки от меня сбежать… Если я его когда-нибудь поймаю, он не жилец, однако его жизнестойкость вызывает уважение, несмотря на прочие отталкивающие качества. А ты, порядочный и симпатичный, готов умереть, не сопротивляясь. Это неправильно. Это, если хочешь, просто обидно. Если такие, как ты, будут умирать, а такие, как этот Клетчаб, оставаться в живых, наш мир понемногу превратится в помойку. Я часть этого мира – к слову сказать, немаловажная часть, и я этого не допущу. Хочешь или нет, а я еще приведу тебя в чувство!

Предпоследнее заявление, насчет «части этого мира», заставило Ника подумать, что Дэлги от заниженной самооценки не страдает – с избытком хватит на целый полк уволенных с работы гвардейцев-алкоголиков.

А последнее прозвучало как угроза.

Перед ужином Дэлги затеял тренировку – для этого в доме был специальный зал, выложенный старыми матами, с окнами, занавешенными шелестящим плющом, и высоким сводчатым потолком. Ник получил на этом занятии несколько довольно болезненных ударов.

– Если не нравится – защищайся, как я учил, – с ухмылкой посоветовал Дэлги. – Дальше будет хуже. За вчерашнее ты еще не то заработал.

Ник решил, что сбежит от него при первой возможности.

Уехали оттуда утром, после завтрака. У Ника на глазах была повязка, и он так и не узнал, что это за место.

Когда Дэлги, затормозив у обочины, повязку сдернул, он увидел пыльные белые горы, игрушечно невысокие, в трещинах, задрапированные буйным плющом и кустарником с глянцевой темной листвой. Округлые верхушки усеяны шаровидными птичьими гнездами. На дальних склонах – зеленые прямоугольники плантаций и скопления домиков.

Глухая провинция, иного словечка не подберешь.

Слакшатский рынок – это безобразие, а не рынок. Где ему соперничать с Хасетанским! Ни размаха, ни красок… На муравейник похож. Ксават сходил туда с утра пораньше, ничего не купил, зато наругался всласть, душу отвел.

А когда вернулся в гостиницу, Доната застал мрачнее тучи: тому передали письмо от Келхара. Высокородный мерзавец сообщал, что напал на след дичи, начинает преследование и будет, мол, держать учителя в курсе.

Вот так-то, не только у Ксавата помощники подлянки отмачивают! Ежели Келхар окаянного оборотня самостоятельно прикончит, он и станет Истребителем пожирателя душ, а Дважды Истребителю Донату Пеларчи никакой чести – получится, что обошли его, как тупака.

Ну и пусть. Ксавату без разницы, кто добудет голову Короля Сорегдийских гор. Он усмехался, но не в открытую, а когда старый охотник на него не смотрел – ссориться-то не с руки, мало ли, как все повернется. Сейчас надо поизворотливей, подипломатичней… В самый раз применить на деле «имперское мышление», за которое его однажды похвалил непогрешимый советник цан Маберлак.

Огромная иллихейская луна серебрила все, до чего могла дотянуться: и обжитые птицами вершины приплюснутых белесых гор, и дебри кустарника, и вымощенную осколками мраморной плитки дорожку, по которой спускался Ник. Совсем не та луна, какая была над болотом: не размытый зеленоватый шар, окутанный пеленой испарений, а отлитый из серебра сверкающий диск с четкими границами, как в храме над алтарем.

Ник то и дело замирал и прислушивался. Он не просто так отправился на полуночную прогулку, ему предстояло сымитировать несчастный случай с летальным исходом. Дэлги его достал.

Сегодня они проехали через село с храмом Лунноглазой. Из-за кулона с грызвергом Нику запрещено заходить внутрь, но можно ведь дождаться у ворот кого-нибудь из жрецов и попросить помощи… Очевидно, Дэлги тоже об этом подумал, потому что не стал в том селе останавливаться. Что ж, придется отправиться туда пешком, по грунтовой дороге с вырезанными из бревен шакровыми столбами, петляющей среди плантаций и округлых сонных холмов. Около двухсот километров. Возможно, кто-нибудь согласится его подвезти. Но это если удастся сбежать от «телохранителя», заморочив ему голову несчастным случаем.

Нельзя сказать, чтобы Дэлги после Слакшата стал обращаться с ним хуже. Все по-прежнему. Разве только на тренировках чаще, чем раньше, бывало больно, однако это не шло ни в какое сравнение с тем, что Нику пришлось вытерпеть перед переселением в Иллихею, так что можно не придавать этому значения.

– Вас, выходцев из Окаянного мира, ничем не проймешь! – не скрывая досады, цедил Дэлги. – Вы там, у себя, к чему угодно притерпелись…

Мучило Ника другое: сцена, разыгравшаяся в слакшатском магазинчике, то и дело всплывала в памяти, словно не желающий тонуть кусок ярко раскрашенного пенопласта.

Ясно, очки были непростые, и старый продавец увидел сквозь странные разноцветные линзы что-то такое, что Дэлги предпочитает скрывать, но неужели нельзя было договориться? Если уж он подкупил слакшатские власти, почему было не заплатить за молчание продавцу? Ник не мог простить Дэлги это убийство и не хотел ничему у него учиться.

А кроме того, после такого преступления в храмовую гвардию Лунноглазой Госпожи Дэлги путь заказан. Спрашивается, зачем ему тогда нужен Ник?

Фактически он был пленником Дэлги. С непонятными перспективами.

Сперва он надеялся, что рано или поздно тот напьется. Ага, так можно надеяться до скончания времен! В деревушках, где они останавливались, Дэлги пил в меру, а его способности сохранять после этого вменяемое состояние мог позавидовать любой из фермеров-собутыльников.

Однажды он притворился вдрызг пьяным, а когда Ник, предвкушая близкую свободу, направился к крайнему дому, хозяин которого собирался на ночь глядя ехать по каким-то неотложным делам в здешний городок, перехватил беглеца возле забора.

– Далеко собрался?

Глаза трезвые, насмешливые.

Ник приготовился к побоям, но Дэлги ограничился тем, что взял его за руку повыше локтя – аккуратная демонстрация стальной хватки, еще чуть-чуть, и мышцы будут раздавлены – и отвел обратно в дом, где их угощали.

В этот раз не было никаких пьяных спектаклей: внимание Дэлги оттянула на себя одна из девушек, сидевших вместе с ними за столом.

Как обычно, на ужин, оплаченный щедрым путешественником, собралась еще и половина соседей – вроде как незапланированный праздник для всей деревни.

Гибкая блондинка с треугольным лисьим личиком и выгоревшими почти добела волосами, длинными и распущенными, как у русалки, вьюном вилась вокруг Дэлги, и видно было, что влечение у них взаимное. Ситуация сложилась в самый раз для побега.

«Если он хотя бы на час обо мне забудет, я успею исчезнуть. Вот бы ему вообще стало не до меня…»

Похожая на лисичку блондинка сидела на коленях у Дэлги, они взасос целовались. Ник выбрался из-за стола, оставив «джинсовую» куртку с почти отстиравшимися пятнами крови висеть на спинке стула: как будто отлучился на пять минут. Для того чтобы найти пропавшего человека, нужна свежая кровь, это Дэлги ему уже объяснял, так что старые пятна никакой роли не сыграют.

Накрытые столы стояли под шпалерой, оплетенной виноградными лозами. На заднем плане белела стена дома. Пирующий народ захмелел и разгулялся, одни пытались спеть хором слезную балладу о красавице, похищенной оборотнем и зачахшей в неволе, другие смеялись и болтали, перебивая друг друга. Бородатый мужик в праздничной рубахе с красной вышивкой истово молился кошке, уплетавшей сардельку на границе освещенного пространства, и просил ее походатайствовать перед Лунноглазой Госпожой о выгодной продаже двух мешков изюма на ярмарке в Мулше. Несколько парочек целовалось, взяв пример с Дэлги и его длинноволосой подружки. Подвешенные на цепочках пузатые медные лампы озаряли все это неярким светом, как на потемневших золотистых картинах, которые Ник в своей предыдущей жизни видел на слайдах, привезенных отцом из Эрмитажа.

Уборная пряталась за деревьями – дощатый домик под двускатной крышей с резной фигуркой-оберегом. В лунном свете оберег выглядел угрожающе, словно нахохлившийся сыч.

Занято. Пришлось подождать, пока оттуда не вывалился тучный пожилой фермер в расстегнутых брюках. Это хорошо, что он заметил Ника – даст ложную наводку, если Дэлги начнет расспрашивать.

Фермер, так и не застегнув ширинку, побрел к столам, напевая что-то заунывное, а Ник немного подождал, убедился, что рядом никого нет, и с помощью двух прихваченных со стола вилок привел внутреннюю щеколду в положение «закрыто», благо дверь была пригнана неплотно.

Пусть думают, что он засел внутри. Бывает же иногда… Конечно, для человека, за полчаса превратившего в кучу обломков общественный сортир в безымянном селе, деревянная щеколда – не препятствие, но Ник надеялся, что Дэлги до самого утра будет занят другими делами.

Спрятав не нужные больше столовые приборы в траве, он перелез через изгородь. Спугнул муслявчиков – стайка то ли морских коньков, то ли вопросительных знаков юркнула из-под ног в темноту, заставив его вздрогнуть.

Деревня с огородами и виноградниками распласталась по склону горы, увенчанной, словно короной с обломанными зубьями, руинами небольшого замка, такого древнего, что местные ничего не могли сказать о его происхождении. Даже в их байках и балладах этот объект фигурировал просто как развалина. Нехорошая развалина, поскольку там гнездились твари – непрошеных квартирантов сменилось уже трое или четверо. Каждый раз фермеры вскладчину нанимали охотников, те выслеживали и убивали очередного оборотня, однако через некоторое время на горе заводился новый жилец. За столом говорили, что недавно там опять кто-то появился, но сидит себе в замке и не высовывается, по окрестностям не рыщет. Новорожденные твари обычно так себя и ведут, пока не освоятся.

Дорожка, вымощенная битым мрамором, спускалась, обвиваясь серпантином вокруг горы. На одном из участков она проходила по самому краю оврага – страшноватого рубца длиной в полшакра, зияющего на северном склоне. Овраг этот зарос по краям папоротником и бурьяном; далеко внизу, в просветах, блестела черная вода, оттуда тянуло стылой сыростью. До наступления темноты его успели показать «господам путешественникам», как местную достопримечательность.

Ник постарался оставить как можно больше следов, нарочно ступая мимо дорожки. Подобравшись к обрыву, сломал несколько веток, примял траву. Кажется, то самое место, где они побывали засветло. Высота пятиэтажного дома, вниз отсюда нипочем не спустишься. Подходящая концовка для этого триллера!

Через день-другой в деревне наверняка узнают, что он не лежит мертвый на дне оврага, а уехал в Макишту, но фермерам это будет без разницы, а Дэлги… Может, тот махнет на него рукой и не станет преследовать? Хотелось бы надеяться.

Ник снял ботинок и, осторожно подобравшись, на самом краю с силой впечатал подошву в податливую почву. Как будто подошел к обрыву, поскользнулся, попытался ухватиться за ветки, но не удержался… А теперь надо выйти на шоссе, и дальше – по обстоятельствам: или добираться до села с храмом, или автостопом на юг, если повезет с попутной машиной.

Снова обувшись, он продолжил спуск, теперь уже стараясь ничего не задевать. Тропинка уводила в сторону от раскроившего северный склон рубца. Луна светила так ярко, что можно было разглядеть мелкие иззубренные листья кустарника, а замок наверху – склоны пологие, отсюда его отлично видно – напоминал вырезанную из слоновой кости безделушку, то ли не доведенную до конца, то ли поломанную. Засмотревшись на него, Ник обо что-то запнулся и полетел в кусты.

Хруст веток. Он еще в воздухе сгруппировался, как учил Дэлги, втянул голову в плечи, прикрыл согнутыми руками лицо. Вспыхнула мгновенная досада: след же останется, как после трактора! Что-то его тащило сквозь заросли. Резкая боль в правой щиколотке. Он ухватился за подвернувшийся под руку ствол деревца, в отчаянном усилии стиснул пальцы. Ногу продолжало тянуть, и болело так, что впору закричать.

Вокруг кустарник, какие-то вздыбленные коряги. Похоже, что на лодыжке захлестнута петля, и конец натянутой веревки теряется в темноте.

Свободной рукой расстегнув ножны на поясе, Ник вытащил нож. Дэлги заставлял его ходить с оружием – то ли считал, что Ник, хоть и оказался в подневольном положении, не сможет напасть на человека, несколько раз спасавшего ему жизнь (и правильно считал), то ли просто был уверен, что в любом случае с ним справится. Так или иначе, а сейчас именно это Ника выручило.

Отпустив деревце, он сжался в комок – движение вниз по склону было не слишком быстрым, поскольку полно препятствий – перехватил веревку и за несколько секунд перерезал острым лезвием. Ни за что бы не подумал, что способен на такой акробатический трюк!

В темноте раздался булькающий звук, словно вода уходит из ванны – яростный, как будто вырвался у живого существа, чем-то рассерженного.

Запах гнили. Разглядеть можно немногое: со всех сторон черная путаница ветвей и травы, впереди блестит вода, отражая лунный свет. Над водой торчит большая коряга. Она шевелится.

Попытка вскочить на ноги ни к чему хорошему не привела: правую лодыжку пронзила боль, и он снова уселся на сырую землю.

Что-то свистнуло в воздухе, шлепнулось рядом с ним и скользнуло к воде. Похоже, на него хотят набросить петлю! Не выпуская ножа, Ник заполз за куст. Снова тот же булькающий звук – недовольный, разочарованный.

Он свалился – точнее, его утащили – в еще один овраг с пологим склоном. На дне водоем, и там сидит тварь. Вылезти оттуда она, очевидно, не может, зато ухитрилась расставить на дорожке силки. Ник вовремя успел перерезать веревку. Опоздай он чуть-чуть – и его бы уже начали есть.

Он был весь в ссадинах, одежда изодрана, царапины сочились кровью. Спохватившись, нащупал на шее цепочку: порядок, кулон уцелел.

Как отсюда выбраться? За кустом тварь его не достанет, но выше открытый участок – там он будет отличной мишенью. Это существо наверняка хорошо видит в темноте.

Пришлось дожидаться рассвета. Мало того, что болела нога, ныли ушибы и горели ссадины – Ник в придачу еще и замерз так, что зуб на зуб не попадал.

Наконец небо начало бледнеть, а луна разбухла и повисла над косматой черной кромкой, как снизившийся аэростат.

Тот склон, где находился Ник, зарос папоротником, выше лепился кустарник, но, чтобы доползти до него, надо повернуться к твари спиной, тут-то она и набросит петлю. Силки она, скорее всего, расставила загодя, когда покидала свой водоем. Край оврага скрыт зарослями, прорисованными небрежными штрихами на фоне разжиженной утренней синевы.

Теперь можно было разглядеть обитателя водоема: как будто несколько улиток величиной с автомобильное колесо слиплось в темный ком, и в середине – почти человеческое личико, уродливое, сморщенное; руки (их несколько штук), оплетенные бледными вздутыми жилами, держат наготове сразу две веревки со скользящими петлями. Омерзительное существо. А еще омерзительнее – знать, что оно собирается тобой пообедать.

Если он не сумеет отсюда уползти, тварь дождется, когда он потеряет сознание, и тогда все равно его достанет.

Пустить в ход Абсолютное Оружие? Не выход. Во-первых, это «абсолютное оружие» потом не поймаешь, во-вторых, заиньке ведь не объяснишь, что рвать в клочья нужно только тварь, а не Ника, – для него все едино.

Далекие голоса. Или ему мерещится?

Что-то сверкнуло в воздухе, упало на землю в нескольких шагах от него.

Золотая монета. Вторая, третья… Обитатель оврага решил блеснуть перед человеком своим материальным достатком.

Несмотря на боль и холод, Ник усмехнулся. Неужели тварь рассчитывает, что он попадется на такую глупую приманку? Чтобы взять деньги, пришлось бы выбраться из-за куста на открытый участок, тут-то его и сцапают.

Рядом с россыпью монет шлепнулась, разбрызгав грязь, более увесистая вещь: массивный мужской браслет, тоже вроде бы золотой.

– Думаешь, оно мне надо? – лязгая зубами, спросил Ник.

Его золото не интересовало. Его не интересовало ничего из того, что может быть отнято. Как будто у него в мозгу (еще до Иллихеи, на Земле) перерезали нейроны, ведущие к центру, который отвечает за чувство собственности – и это была милосердная операция. Иначе темнело бы в глазах от боли при каждом воспоминании о потерянных вещах: книги, связанный мамой синий джемпер, «Зенит» и любительская кинокамера отца, мамины цветы на подоконнике, все остальное… Впрочем, дело не в самих по себе вещах, а в том куске жизни, который у него отобрали заодно с этими предметами.

«У меня ничего не будет. Никогда. И подавитесь тем, что вы взяли в нашей квартире!»

На рассыпанные в грязи сокровища Ник смотрел с кривой усмешкой: пусть он находится в отчаянном положении, примитивная уловка твари его немного развеселила – и то развлечение.

Человеческие голоса звучали все ближе. Если он крикнет – его услышат?

Стрекот в воздухе. Тварь опять издала булькающий возглас, на этот раз встревоженный.

Подняв голову, Ник увидел изящно вырезанный силуэт трапана: крылатая ящерица описала круг, взмыла вверх и исчезла за кустарником.

– Он там! Самлеки его нашел!

Так они разыскивают его?!

Ветви затрещали: кто-то спускался в овраг.

– Осторожно! – голос звучал слабо, словно Ник его сорвал. – Здесь тварь, у нее лассо!

Тварь метнула свою петлю, но вынырнувший из зарослей человек одним взмахом ножа разрубил веревку в воздухе. Дэлги. Конечно, кто еще так может?

– Ну что, набегался? – поинтересовался он, глядя на Ника сверху вниз с нехорошей ухмылкой.

Ник промолчал.

– Вставай.

– Не могу. У меня что-то с ногой.

– Красота! – ехидно протянул Дэлги, взглянув на его распухшую, посиневшую щиколотку. Потом, повернувшись, крикнул: – Эй, кто там потрезвее, двое, спускайтесь сюда!

Тварь негодующе забулькала – вероятно, почувствовала себя ограбленной.

– Нечего права качать, – посоветовал Дэлги миролюбивым тоном. – Не обессудь, не твое.

Не удостаивая больше вниманием расстроенное чудище, он под прикрытием кустарника быстро и ловко соорудил шину, использовав для этого срезанные ветки и рукав изорванной рубашки Ника.

Через заросли с шумом и пьяной руганью ломились мужчины из деревни.

– Нажрались, как охотники после удачной охоты, – шепнул Дэлги. – Надеюсь, они тебя не уронят.

Еще больше понизил голос и ласково добавил:

– Если б ты уже не получил сполна, как бы я тебе врезал…

Двое парней завороженно уставились на золотую россыпь в грязи.

– Не подходить и не трогать, – осадил их Дэлги. – Это приманка. Кто сунется – тварь его сразу сцапает.

– А может, не дотянется? – вздохнул приземистый парень с торчащими желтыми вихрами.

– Еще как дотянется. Видишь, кости белеют? Тоже кто-то рассуждал, как ты. Берите мальчишку – и пошли наверх. Я прикрываю.

Ника подняли. Он заранее сжал зубы, чтоб не застонать. Уже рассвело, и теперь он тоже заметил то, на что показывал Дэлги: возле кромки воды из грязи торчали изогнутые ребра – чья-то грудная клетка, а вон тот округлый белый камень – не камень вовсе, а череп.

– Слышь, это, наверно, Меффекопси, – проворчал один из тех, кто тащил Ника вверх по склону. – Который пропал в позапрошлом году.

– У Меффекопси такого браслета не было, – отозвался парень с желтыми вихрами. Он то и дело оглядывался. – Сколько будет стоить, ежели из настоящего золота?..

Ника они под конец все-таки уронили. Дэлги обозвал их «пьяными мордами» и дальше понес его сам. Там, где узенькая дорожка из осколков перекрещивалась с грунтовой дорогой, ждала машина. Обратный путь в деревню показался Нику сложным, как уравнение с интегралами, многоэтапным и слишком длинным. Вдобавок хор нетрезвых голосов, да еще боль обвивала его тело темно-красными лентами. Похоже, у него поднялась температура.

Он полностью пришел в себя, после того как Дэлги вколол ему какое-то лекарство, обработал ссадины и кровоподтеки мивчалгой и что-то сделал с травмированной лодыжкой.

Комната с окном на огород, белые, как бумага, стены, потолок разрисован по-деревенски аляповатыми гроздьями оранжевых ягод.

Ник лежал на кровати, обнаженный. В углу живописная кучка грязного окровавленного тряпья: наверное, специально, чтобы он увидел, во что превратилась его одежда, после того как он проехался по склону оврага. На спинке стула висит куртка, оставленная для отвода глаз и потому уцелевшая. На столе разложены медикаменты.

Дэлги все еще возился с его щиколоткой, но боли он не чувствовал – вероятно, действовала анестезия.

– У меня перелом или вывих? – спросил Ник, набравшись смелости.

– Все удовольствия сразу, – буркнул Дэлги. И, выдержав паузу, добавил: – Перелома нет. Был вывих, который я уже вправил, гематома и растяжение связок. Не бойся, пройдет без остатка, здесь тебе не Окаянный мир. И не радуйся, от тренировок ты освобожден на ближайшие три дня, потом наверстаем упущенное.

Он вытер руки бумажной салфеткой, шагнул к изголовью. Не зная, чего ждать – вдруг влепит затрещину, – Ник попытался сесть, и все тело отозвалось болью.

– Не вздрагивай, бить не буду. Если ты хотел заморочить мне голову инсценировкой самоубийства, зачем вот это оставил? – Дэлги сдернул со стула куртку и встряхнул за ворот, словно нашкодившее домашнее животное.

– На ней же старая кровь… – чуть слышно пробормотал Ник.

– Даже по старой крови можно определить, жив человек или нет. Учти на будущее. Я имею в виду, не для того чтоб со мной дурака валять, а просто чтобы знал.

Дэлги подошел ближе, склонился над ним.

– На куртке не только твоя кровь. Чья-то еще. Меня интересует, что это был за человек, как его зовут, где ты его встретил?

– Не может такого быть… Я никого не убивал.

– Я же не говорю, что ты кого-то убил! Каким-то образом на твою куртку попала чужая кровь, только и всего. При ворожбе, когда я выяснял, жив ты или свернул шею, оно сразу обнаружилось. Этот человек меня очень интересует, и ты мне скажешь, кто это был. Давай, вспоминай.

– Не знаю. Я купил ее в магазине в Улонбре, она была новая. Потом я сел в трамвай, поехал в Эвду. Если случайно где-то испачкался кровью, это было уже после. Может, пока я был без сознания…

– Пятно чужой крови небольшое, вот здесь, – Дэлги показал на бронзовый ромбик с рельефным узором, приклепанный к отвороту. – У этой штучки острый угол.

– Ксават цан Ревернух, когда мы подрались, хватал меня за куртку, – Ник обрадовался, что может выдать вразумительный ответ и отделаться от этого допроса. – Поранился он или нет, я не заметил. Потом у меня провал, а в Убивальне до этой куртки никто не дотрагивался, кроме вас.

– Значит, высокородный Ксават цан Ревернух! Вот так номер… То-то мне показалось, что в нем есть что-то знакомое! – Дэлги рассмеялся, и его негромкий смех прозвучал до того пугающе, что по спине у Ника поползли мурашки. – Ловко спрятался… Ничего, теперь я до него доберусь. Или даже не доберусь, а устрою ловушку, в которую он сам заберется, так будет веселее.

– У вас с ним какой-то конфликт? – робко спросил Ник.

– Можно сказать, конфликт, можно сказать, игра. Теперь у меня наконец-то появился шанс выиграть и получить лакомство в награду, – Дэлги заговорщически подмигнул и перешел на более серьезный тон. – Вот что, об этом разговоре забудь. У тебя вроде нет причин хорошо относиться к Ревернуху, так что твое дело – сторона.

Медикаменты он убрал в кожаную сумку. Еще раз окинул Ника критическим взглядом.

– Новые шмотки тебе привезут из Мулша, я дал денег и список, что купить. Мулш – это здешний городок. Не люблю его, там на каждом перекрестке навозные кучи, не город, а скотный двор. Девчонка вернется оттуда с покупками только завтра. Оно и к лучшему, голый ты никуда не денешься.

– Как вы по крови определяете, жив человек или нет? – смирившись с судьбой, спросил Ник. – Можете показать?

– Ворожба. Несложная, но показывать не буду, мало мне других печалей… Думаю, сестра Миури сама начнет тебя учить, когда будешь к этому готов. Пока экспериментировать нельзя, а то получится, как с тем снотворным. Если ты, такой, как сейчас, начнешь ворожить, сразу угодишь в трясину своих кошмаров.

Крашенная белой краской дверь без стука распахнулась, заглянул хозяин дома.

– Слышь, идем скорее, – обратился он к Дэлги, бегло посмотрев на Ника. – Беда у нас, подмога нужна. Кивчаби пропал. Ребята сказали, полез за золотом в Улиткин овраг, где твоего парня нашли, а потом слышали, как он кричал. Мать его ревет…

– Дур-р-рак… – пробормотал Дэлги и вместе с ним вышел.

Приподнявшись на локтях, Ник оглядел себя: тело – сплошная ссадина, лоснится от мивчалги, на ноге повязка. Из одежды ему оставили только плавки, да еще куртка висит на стуле, но он сейчас и не собирался ударяться в бега. Откинувшись на подушку, задремал, слушая сквозь сон, как щебечут на огороде птицы и время от времени словно стукают о жесть резиновые мячики – это запрыгивали на низкий оконный карниз шныряющие среди грядок прыгунцы.

Дэлги вернулся несколько часов спустя, после того как хозяйка принесла Нику лепешки с толстыми ломтями масленого оранжевого сыра и кофе со сливками.

– Спасли его? – спросил Ник.

– Нет, – казалось, эта неудача настроение Дэлги не испортила. – Когда мы туда спустились, спасать было нечего – одни кости с остатками мяса. И не скисай, ты не виноват. Я же говорил им – не лезть за этим золотом. У кого хватило ума, тот послушался.

– Эта тварь такая мерзкая… – Ника от одного воспоминания передернуло.

– Тварь как тварь. Ей, как и тебе, надо что-то кушать, – неожиданно заступился Дэлги. – Это тебе хватит чашки кофе и хлеба с сыром, а ей требуется живое мясо и жизненная энергия, желательно человеческая. Если тварь необходимой пищи не получит, она станет вялой и слабой, вот они и измышляют уловки, чтобы кого-нибудь заманить на обед. Кстати, на самом деле им нужно есть не так уж часто, раз в полгода – за глаза хватит, остальное для удовольствия. Этот остолоп сам виноват, жадность и глупость до добра не доводят. А какая от тварей польза, я тебе уже объяснял.

Дэлги говорил безмятежным тоном, но негромко – видимо, не хотел, чтобы его услышали за дверью.

Уехали из деревни на следующее утро, после завтрака. День был пасмурный, ватный, и воздух такой, словно купаешься в парном молоке.

Оба молчали. Дэлги вырулил с проселочной дороги на грунтовое шоссе. Ник понятия не имел, куда они направляются.

Машина остановилась под крутым склоном, белесым, ступенчатым, утыканным темными елками, похожими друг на дружку, словно сошли с одного конвейера.

Дэлги опустил боковое стекло. Пахло озоном и хвоей.

– Собираешься еще убегать?

Что можно ответить на такой вопрос? Ник пожал плечами.

– Если я скажу «нет», вы решите, что я вру. Хотя вы сами, по-моему, не всегда говорите правду.

– Это точно, я тебе много всякой лапши на уши понавешал, – неожиданно легко согласился Дэлги. – Но мое вранье – оно прозрачное, как вода, сквозь которую видно песчаное дно со всеми камешками и складками. Так и здесь: если захочешь, сквозь все, что я тебе наплел, увидишь правду. Но ты, похоже, просто боишься.

– Вы никогда не были алкоголиком. Из гвардии вас выгнали за что-то другое. За убийство, наверное.

– Ну-ну, продолжай в том же духе.

– Что вам от меня нужно?

– Твое общество, – он сменил насмешливый тон на дружеский. – Люблю путешествовать в компании, одиночеством я и так сыт по горло. Трудно тебе, что ли, вместе со мной покататься? Я ведь ничего больше не требую. За все плачу. Не вынуждаю тебя совершать никаких противозаконных деяний. Не пристаю с противоестественными домогательствами. Даже кофе варить на стоянках не заставляю, потому что я сам варю его лучше.

– Ага, а тренировки?

– Это не в счет. Это нужно тебе, а не мне.

Ник хотел возразить, но промолчал. Если б не эти уроки, он бы вряд ли дожил в овраге до прихода спасателей.

– От тебя требуется только одно: чтобы ты составил мне компанию на ближайшие полмесяца. Потом будешь свободен. Мне ведь совсем недолго осталось гулять.

– Почему – недолго? – Он повернулся к Дэлги. – Что вы имеете в виду?

– Мог бы уже и сообразить.

– Вы… чем-то больны?

– Можно и так сказать, – Дэлги усмехнулся. – Неизлечимое заболевание с периодически повторяющимися приступами.

– Хорошо… – Ник осекся: «хорошо» в данной ситуации звучит неуместно. – Ладно, я согласен. Не убегу. Мы дальше куда?

– В гостинице ты сказал, что моря никогда не видел. Вот к морю и поедем.

Дважды Истребитель Донат Пеларчи получил от своего блудного ученика еще одно письмецо. Тот держал его в курсе, как обещал. Излишне говорить, что у Ксавата после такого известия настроение скисло и свернулось, будто молоко, в которое плеснули уксуса. Если не поняли: получается, что его совсем обосрали, а Доната обосрали только наполовину, и он, значит, больше тупак, чем Донат.

«Встречу этого паскудного комсорга Вилена – получит нож под ребра, по воровским законам!»

Он вовремя спохватился: зубы-то свои, не казенные, и ежели их в крошку, замаешься потом искусственные вставлять.

– Ксават, идите сюда!

Охотник звал его, приотворив дверь номера. Звал уже не в первый раз.

Сейчас, срань собачья, начнет хвалиться: мол, меня мой помощник все-таки уважает, не то, что твой обормот!

– Чего там? – осведомился Ревернух со сдержанным раздражением, прикидывая, как бы утереть ему нос.

– Заходите, – нетерпеливо потребовал Донат и, когда Ксават переступил через порог, запер за ним дверь. – Келхар прислал фотоснимок.

– Какой фотоснимок? – сверля охотника неприязненным взглядом, проворчал Ксават.

– Келхару удалось его сфотографировать, – невозмутимо пояснил Пеларчи. – Хотите посмотреть?

– Да… Да, конечно. Покажите!

Это уже серьезно. Это вопрос жизни и смерти, так что гонор побоку.

Охотник подал ему небольшую черно-белую фотокарточку.

– Вот он. В центре, около машины.

– Срань собачья… – только и смог вымолвить потрясенный Ксават, взглянув на изображение.

Еще один городок, назывался он Раум, ощетинился заводскими трубами, как побитый жизнью дикобраз обломанными иголками. Впрочем, при остатках дневного света Ник видел только окраину.

Перепутанные рельсовые пути напоминали лабиринт в детском журнале. Длинные пакгаузы под низко нахлобученными крышами. Бесхозная куча цемента, разгильдяйски высыпанного меж двух бетонных заборов – словно привет с покинутой родины. Чтобы не заехать в цемент, Дэлги пришлось свернуть в соседний проулок.

Изредка попадались островки двухэтажных домиков с черепичными крышами и бельем на балконах, да еще пустыри, заросшие джунглями в миниатюре.

На западе широкой полосой светился золотистый закат тревожного, бередящего душу оттенка. На востоке сплошным, без просветов, сводом громоздились лиловые кучевые облака.

Ветер гонял тончайшую пыль, оседающую на чем попало.

– Надо найти закрытое помещение для тренировки, а то цемента наглотаемся, – заметил Дэлги. – Та еще радость…

И передразнил Ника, не сдержавшего разочарованной гримасы: он-то решил, что вечерняя тренировка отменяется, раз окружающая среда не располагает.

Затормозили возле трактира. После ужина, оставив Ника за столом с чашкой кофе, Дэлги, посовещавшись с трактирщиком, отправился договариваться насчет помещения.

Ник не спеша допивал кофе и разглядывал посетителей. Компания рабочих в испачканных цементом спецовках пьет пиво. Две девушки в клетчатых платьях (в каждой клетке – мелкая вышивка, от которой рябит в глазах) поглощают мороженое, косятся по сторонам и перешептываются. Возле сероватого от грязи окна уселся парень, смахивающий на злодея из банды нехороших мотоциклистов в голливудском фильме: черная клепаная кожа, шипастые браслеты-наручи, три пары ножей – на поясе, на бедрах из специальных карманов торчат рукоятки, и вдобавок к голенищам шнурованных сапог прилажены ножны. Узкое жесткое лицо, колючий взгляд.

«Сумасшедший металлист» – определил про себя Ник. Вспомнились газетные истории о наркоманах, которые приходили в кафе или в магазин и вдруг начинали всех подряд убивать. Правда, случались эти леденящие истории на Земле, но разве то же самое не может произойти в Пластилиновой стране?

«Сумасшедшего металлиста» окружало пустое пространство, никто к нему не подсаживался. Даже ввалившееся в трактир шумное веселое семейство – отец, мать и трое подростков – сперва двинулось в его сторону, к свободному столу, но, рассмотрев, кто там сидит, сменило курс и кое-как примостилось между Ником и девушками в клетку.

Ник изнывал в ожидании Дэлги: ему казалось, что «металлист» нет-нет, да и поглядывает на него с недобрым интересом, и от этого было не по себе. Он даже вкуса кофе больше не чувствовал. Струсил.

У него, конечно, тоже на поясе нож, плюс кулон с Абсолютным Оружием, но в этом парне с бледным костистым лицом наследственного психопата ощущалась сумасшедшая сила, готовая вырваться на свободу и все вокруг смести, а у Ника такой силы не было. Поединок проигран, не успев начаться.

Почти против воли, будто загипнотизированный, он тоже начал украдкой посматривать на «металлиста». Тот отличался от окружающих не только зловещим прикидом, но еще и ультракороткой стрижкой, хотя обычно иллихейские мужчины носят длинные волосы, как европейцы в XVII–XVIII веке. Даже у работяг, пивших пиво за соседним столом, торчали позади туго заплетенные сальные косички, словно у персонажей «Острова сокровищ».

Ник опять слегка повернул голову и наткнулся на взгляд «металлиста» – изучающий, пронизывающий. Это длилось всего секунду, потом их взгляды расцепились, и злодей в черной коже притворился, что смотрит на девушек.

У Ника обреченно заныло в области солнечного сплетения. Выйти из трактира и дожидаться Дэлги снаружи?.. Ага, «металлист» тогда выйдет следом за ним…

«И надо же, чтоб именно я этому психу больше всех не понравился!»

Хлопнула дверь. Это вернулся Дэлги. Очень вовремя.

– Идем, – весело позвал он, подойдя к столу. – Прогуляемся по Рауму, потом как обычно. Я настоящие хоромы нашел!

Ник с облегчением улыбнулся. Уже встав, покосился на «металлиста»: тот ссутулился над кружкой пива, прикрыв лицо согнутым локтем. Плечи опущены, ни намека на угрозу. Инцидент исчерпан. Словно хищник отползает на брюхе, признав доминирующую роль более сильного хищника.

– Ты что такой бледный и взбудораженный? – осведомился Дэлги, когда вышли наружу.

– Ничего… Опять вспомнилось то, что было дома.

Не признаваться же, что какой-то парень бандитского пошиба на него косо посмотрел, и он сразу перетрусил!

Раум громоздился в сумерках округлыми кирпичными башнями и перекинутыми через улицы балконами-арками. Обрывки музыки – они жили сами по себе, независимо от людей – кружили среди старинных построек, словно стайки серебристых рыбешек среди рифов.

– Центр совсем не похож на окраину.

– А заводов тут недавно понастроили. Всего-то лет четыреста назад. Раньше Раум окружали запущенные сады и заброшенные виллы, и там, естественно, водилось невесть что – жутковатое было местечко. Потом здешних тварей извели, на это примерно полтора века ушло, и начали развивать промышленность.

Дэлги говорил так, словно четыреста лет для него не срок, и он все это видел собственными глазами.

«Хоромы» оказались недавно построенным, но пока пустующим складом на окраине. Длинный гулкий зал, потолок подпирают решетчатые фермы из сизого металла, вдоль стен, иллюстрируя Эвклидову геометрию, тянутся параллельные стеллажи, возле входа громоздится штабель деревянных ящиков из-под крепежа. Электричество уже провели, и пространства для тренировки вдоволь.

Сторож, сдавший в аренду первый этаж вверенного ему помещения, отправился в трактир.

– Ежели до меня отсюдова пойдете, потушите свет и дверь кирпичиком приприте, чтоб не открывалась, – велел он на прощание. – Тут вон окна шире двери, а решеток еще не поставили, кто хошь лезь, но дверь все равно должна быть закрыта, предписание такое.

– Ага, припрем, – пообещал Дэлги.

Обрадованный тем, что Ник, вместо обычного сдержанного нытья, проявляет энтузиазм, он на этот раз воздержался от насмешек.

А Ник впервые пожалел о том, что эти уроки скоро закончатся. Пережитый в трактире страх – возможно, беспричинный, но в любом случае унизительный – заставил его взглянуть на происходящее под другим углом.

Дэлги вбил себе в голову, что должен научить его драться, и нещадно мучает ради собственной прихоти – допустим, оно так… Но все равно у него есть шанс стать немного сильнее, чтобы не пугаться до дрожи в коленках каждого крутого парня, который посмотрит с угрозой в его сторону. Ради этого можно потерпеть. Он ведь и думать забыл о существовании шпаны. Болотная экзотика – совсем не то. Оборотни (по крайней мере, когда их нет рядом) по-прежнему представлялись ему скорее мифологическими существами, чем реальной проблемой, сказывалось советское атеистическое воспитание. Другое дело – всякие опасные типы вроде этого узколицего в черной коже, с его портативной коллекцией холодного оружия.

Фехтование на ножах. Ник сбросил рубашку и встал в стойку, сжимая рукоять кинжала. Он все еще слегка прихрамывал, и остатки полученных в овраге ушибов и ссадин ныли (случись это на Земле, до сих пор сидел бы на больничном).

– Оно даже хорошо, – безжалостно заметил Дэлги во время вчерашней тренировки. – Я хочу, чтобы ты научился драться невзирая на боль и неважное самочувствие.

Вчера они, на лужайке под открытым небом, отрабатывали бой голыми руками. Фехтование после этого – едва ли не отдых: никаких ударов, бросков и болевых захватов, только символические уколы и царапины.

– Я – уличный бандит, – определил Дэлги свое сегодняшнее амплуа. – Не сказать, что большой мастер, но опытный в поножовщине и готов кого угодно прирезать за пару рикелей на бутылку дрянного портвейна. Ну, защищайся!

Они начали кружить по тускло освещенному залу. Дэлги не выходил из своей роли и то наступал, то отступал, но в конце концов прижал его к одной из ферм, упиравшихся в обшитый досками потолок. Ник получил несколько уколов.

– Раны не смертельные, но ты истекаешь кровью, – сообщил «уличный бандит». – Ты должен поскорее со мной разделаться, иначе тебе конец.

Ник атаковал, но довольно вяло, энтузиазм уже иссяк.

В ответ противник полоснул его по обнаженной груди, слегка оцарапав кожу. Ник отшатнулся, и тогда лезвие прикоснулось к горлу – на секунду, ощущение скорее щекочущее, чем болезненное.

– Все, прирезал! – угрюмо констатировал Дэлги. – Если бы ты двигался самую малость поживее, если бы не сдался, ты бы успел парировать.

– Ну и что, – Ник пожал плечами. – В следующий раз…

Удар в дверь, закрытую на засов. От второго удара закачалась лампа в проволочной оплетке, свисающая на толстом витом проводе.

Сторож успел пропить вырученные за аренду деньги, пришел к выводу, что продешевил, и вернулся за доплатой? Зато для Ника передышка… Правда, недолгая: Дэлги в таких случаях не торговался и платил, сколько скажут, лишь бы не тратить время на словопрения.

После третьего удара засов приказал долго жить, и дверь распахнулась. На пороге стоял не сторож, а «сумасшедший металлист».

– Чему обязаны? – осведомился Дэлги.

«Металлист» молча шагнул вперед. Вблизи Ник увидел, до чего тонкие у него губы – их почти нет, и как тщательно вылеплен длинный хрящеватый нос, некрасивый, но по-своему изящный, словно деталь уродливой скульптуры. Близко посаженные глаза походили на зрачки револьверных стволов.

«Если у него пистолет, он нас убьет. Или Дэлги успеет его обезоружить?..»

– Что у тебя тут за дело? – Дэлги задал вопрос миролюбивым тоном человека, настроенного добродушно и не желающего ссориться.

Гость сделал еще один шаг. Губы сжаты в линию, лицевые мышцы напряжены, как перекрытия моста, по которому движутся груженые «КамАЗы». Это не мост, всего лишь человеческое лицо, но кажется, оно вот-вот пойдет трещинами от невыносимого напряжения и сокрушительной ненависти.

– Парень, ты, по-моему, чуток не в себе, – Дэлги по-прежнему говорил приветливо. – Хлебнуть чего-нибудь не хочешь?

– Нет, – словно скребком шоркнули по бетонной стене.

Остановившись под лампой, голливудский злодей запустил два пальца в маленький нагрудный кармашек – такой маленький, что никакое оружие там не спрячешь. Он и вытащил оттуда не оружие, а миниатюрный бумажный кулек. С ненавидящей усмешкой развернул его и высыпал содержимое на деревянный ящик, поставленный на пару других таких же.

Похоже на щепотку цветного сахара. Крохотные кристаллики – желтые, синие, розовые, оранжевые, зеленые, красные, фиолетовые – блестят и переливаются.

Ник помертвел: он понял, откуда взялось это радужное крошево.

– Я пришел туда через два часа после тебя, – хрипло сообщил «металлист», и было непонятно, улыбается он или просто скалит зубы. – Совсем чуть-чуть опоздал. В этой лавке я побывал в детстве, в пятилетнем возрасте, тогда и видел эти очки, а позже узнал, для чего они предназначены. Ты их уничтожил, зато я напал на след.

– Уж извини, но я ни слова не понял из твоей ахинеи.

Не будь Ник свидетелем убийства, решил бы, что Дэлги озадачен и искренне сочувствует собеседнику. Тот, впрочем, не попался на его уловку.

– Все ты понял. Сегодня твой последний день, – это прозвучало бы напыщенно, если б не маниакальный блеск в глазах и не нож с длинным широким лезвием, который он движением почти неуловимым, едва шевельнув рукой, извлек из ножен на поясе.

«Убийца-психопат. Или это родственник продавца, хочет отомстить? Все равно похож на помешанного…»

Нику померещилось, что он чувствует исходящую от «металлиста» смертельную опасность поверхностью кожи, как холодный сквозняк.

– А ты отойди в сторону, – взглянув на него, сказал «металлист» неожиданно спокойным и деловитым тоном, с легким оттенком презрения. – Сам не знаешь, с кем поехал…

– Ник, отойди, – тоже посоветовал Дэлги. – Постарайся не попасть никому из нас под руку, но отсюда не смывайся. Даже если победит Келхар цан Севегуст – что практически невероятно – тебе ничего не угрожает. Ну, разве что он потребует, чтобы ты пошел вместе с ним в полицию и засвидетельствовал, как очевидец, что здесь произошло.

– Сейчас посмотрим, что вероятно, а что нет, – узколицый Келхар снова безрадостно оскалил зубы. – Готов к дуэли?

– Ты оригинал, – хмыкнул Дэлги. – Да будет тебе известно, таких, как я, не вызывают на дуэль. На таких, как я, нападают из засады.

Брезгливая гримаса, исказившая и без того некрасивые черты Севегуста, выражала, надо полагать, его отношение к нападениям из засады. Вслух он не сказал ничего. Двинулся к Дэлги медленным скользящим шагом, выставив перед собой нож. Дэлги с кинжалом шагнул в сторону.

Ник отступил подальше от них, как ему велели. Если бы он хоть что-нибудь во всем этом понимал!

По длинным рядам пустых новеньких полок, по разделяющим их темноватым провалам, по открытым участкам крашенных масляной краской стен заметались тени. Лезвия вспыхивали в ущербном желтом свете складских ламп.

– Недурно дерешься, – похвалил противника Дэлги. – Может, достаточно?

– Достаточно будет, когда я твою голову в банке замариную! – пообещал Келхар и после этого проделал крайне сложный финт, да еще и в сверхбыстром темпе.

Дэлги отразил атаку.

– Ого! Где ты этому научился? – поинтересовался он дружелюбно, как будто они не дрались насмерть, а вежливо мерились силами, сравнивая мастерство.

– В Севегодхе, в нашем поместье, – голос Келхара скрежетал от ненависти. – У одного старого фехтовальщика. Я не только этому учился, я еще много читал. В том числе старые рукописные хроники эпохи династии Мейкелиафти.

Передышка. Они оказались по разные стороны от перегораживающей зал сквозистой фермы, выкрашенной в сизый голубиный цвет, и оба выжидали.

– В этих хрониках много любопытного, – с кривой усмешкой продолжил Келхар. – Летописец, которого звали Салсаянг Хеценаянский, перевел с древнекибадийского записи, сделанные одиннадцать тысячелетий назад неким Памьяречегом из Гемзы. Памьяречег рассказывает о твари, которая завелась в недрах Серебряного отрога у южных границ Гемзийского княжества. Тварь эта терроризировала всю округу. Когда приближалось ее урочное время, жители окрестных деревень собирали свое самое ценное имущество и уходили подальше на север. Оборотень был хитер и силен, охотники никак не могли его убить. Чтобы он не буйствовал, не ломал плодовые деревья и не разорял хижины, крестьяне выбирали кого-нибудь по жребию – обычно двоих, незамужнюю девушку и юношу не старше двадцати лет – и оставляли в покинутой деревне. Угощение оборотень не трогал – соображал, что могут отравить, зато от любовных утех не отказывался. Однажды сломал руку парню, который начал сопротивляться. В другой раз доставшуюся ему девушку из-за этого бросил жених, и она покончила с собой. Из-за какой-то бесчестной твари! – вначале Келхар рассказывал о древних хрониках, как лектор перед аудиторией, но под конец распалился, его голос зазвучал отрывисто. – Что скажешь об этом?

– Скажу, что это была бесчестная и безмозглая тварь, – Дэлги теперь тоже говорил с раздражением – видимо, своими историческими экскурсами «сумасшедший металлист» наконец-то его достал. – Главное, что безмозглая! И если бы ее в то время убили, оно было бы правильно. Однако со временем тварь поумнела, перестала вести себя по-скотски, и многое изменилось.

– Твари не меняются.

– Ладно, не будем спорить. Сколько ты хочешь?

– Что значит – сколько?

– Я готов откупиться. Назови цену.

– Предлагай свои деньги сброду, – Келхар вскинул заостренный подбородок, его лицо свела судорога отвращения. – Ты купил половину Империи, но осталась еще вторая половина, которую ты никогда не купишь, потому что не все продается!

Он шагнул вбок, огибая решетчатую преграду. Дэлги шагнул в противоположную сторону.

– Подумай. Я не хочу тебя убивать. Дерешься ты неплохо, но у тебя нет шансов меня победить.

– Посмотрим, есть или нет. Это была моя невеста!

– Что за невеста?

Они по-волчьи кружили вокруг фермы, поблескивая клинками.

– Утопившаяся девушка. Ты лишил ее невинности, и из-за этого я на ней не женился.

– Значит, мы с тобой оба были идиотами, – подытожил Дэлги. – Давно подсел на клюнс?

– Не твое дело.

– Лучше бросай. Клюнс не вызывает привыкания, но не сказать, что он безвреден. У тебя уже башню сносит.

Видимо, речь идет о каком-то наркотике, понял Ник. Его первое впечатление о «сумасшедшем металлисте» оказалось верным.

– Ты последний сброд, вот ты кто! – с яростью процедил Келхар.

Дэлги рассмеялся.

– Дуэль двух идиотов… Ну, хорошо, деремся дальше, уговорил!

Рано или поздно это должно было случиться. Словно застарелый нарыв прорвало.

С тех пор, как Клетчаб Луджереф стал Ксаватом цан Ревернухом, время у него не текло, как у других людей. Вместо этого оно собиралось в сгустки, уплотнялось, затвердевало. Как будто Хасетан, история с Банхетом и Марго, сверкающее Рассветное море, кошмарное путешествие на яхте с Королем Сорегдийских гор – все это не отодвинулось в прошлое, на двадцать четыре года назад, а постоянно находилось рядом, застывшее, воспаленное.

Может, такое происходит с каждым, кто воспользовался зеркалом-перевертышем?

А теперь это загустевшее, скомканное время начало со страшной силой разматываться в ленту – как ночное шоссе, по которому летит охотничий внедорожник.

Он еще не освоился, и его самым натуральным образом тошнило – то ли из-за того, что творилось со временем, то ли от лихой езды, то ли в преддверии развязки. Скоро кто-то умрет – или он, или Король Сорегдийских гор.

Ежели по уму, Ксавату бы сейчас мчаться, сломя голову, в противоположном направлении, подальше от окаянной твари, но Донат, срань собачья, его силком посадил в машину. Думает, раз он Дважды Истребитель, так самый большой над всеми начальник!

Перед тем как отправиться на смертный поединок, Келхар учителю телеграмму отбил – что да как, и указал место: недавно построенный склад в восточном предместье Раума. А пустующие постройки – это в самый раз по Ксаватовой части, в рамках его командировочного задания, вот Пеларчи и потащил с собой министерского чиновника, чтобы тот отбрехался, ежели у кого-нибудь вопросы возникнут. Им надо сделать свое дело втихаря, без огласки, поскольку охота на Сорегдийского оборотня неофициально запрещена.

«Мы браконьеры!» – угрюмо пошутил Донат.

Притормозив в потемках у пригородной гостиницы с освещенным окном на первом этаже, он сказал, не оборачиваясь:

– Девочка, выходи здесь. Заведение приличное. Сними номер и жди.

Элиза выскочила, хлопнув дверцей. Она прошмыгнула на заднее сиденье, пока старый охотник сопротивляющегося Ксавата в машину запихивал, и Донат не стал ее гнать: по его понятиям, подруга охотника должна быть рядом, если тому достанется.

Только откуда у нее деньги на гостиницу, ежели Ксават давно уже не давал ни гроша? Значит, Келхар позаботился, а Келхару заплатил господин цан Ревернух. За тупака держат! Дрянь девка нашла-таки способ вернуть свою уплывшую зарплату.

Нужный склад нашли не сразу. В окнах желтел тусклый свет, но ни одной машины рядом не было. Дверь приперта кирпичом. Тихо.

Уже начинало светать, и Ксават заметил в открытом окне соседнего строения старуху, сонно глазевшую на двух озирающихся мужчин с охотничьими ножами.

– Давайте спросим, – предложил он осипшим от нервотрепки и утренней прохлады голосом.

– Так уехали они на своем автомобиле, еще до полуночи уехали. А перед этим грохот стоял несусветный. Высокий такой, здоровенный парень и с ним мальчишка лет восемнадцати, двое их было.

Донат неспешно спрятал нож в ножны.

– Едем в гостиницу? – зевнув, предложил Ксават.

Опасность ушла. Теперь бы выпить чего-нибудь покрепче, а после выспаться.

– Там Келхар, – хмуро произнес старый охотник. – Сейчас посмотрим, что с его останками, вызовем полицию и похоронную службу. Он совершил ошибку и за это поплатился, но он погиб на охоте, поэтому надо похоронить его с честью, как подобает.

Ксавату не хотелось лишней мороки, да разве Дважды Истребителя переспоришь?

Поплелся следом за ним к длинному зданию склада, темнеющему в синеватой предрассветной жиже, словно выброшенная на берег туша морского быка.

Донат ногой отпихнул кирпич, толкнул дверь.

«Ага, с удовольствием похороню эту аристократическую срань!» – подумал Ксават с кислой усмешкой.

Келхар цан Севегуст стоял возле решетчатой фермы. Руки заломлены за голову и прикручены к металлической перекладине. Рожа бледнее обыкновенного, однако глаза сверкают: вроде как побежден, но не сдался. Очень даже впечатляющая картинка.

– Келхар, вы самонадеянный сопляк, говорят же – не лезь на охоте наперед учителя! – гневно пророкотал Донат, вынимая нож.

Ксават обрадовался, что сейчас он негодного ученика прирежет, но Донат заместо этого полоснул по веревкам и подхватил повалившегося вперед Келхара, успев еще и оружие в ножны убрать.

– Дичь уехала… – обморочно прохрипел молодой охотник.

– Понял, – буркнул Донат. – Ранен?

– Нет… Его трудно достать.

– А вы?

– Вроде бы тоже нет…

– Пошли, – Донат повел его, поддерживая, к выходу. – Я учил вас правилам охоты, а вы их грубо нарушили! Самонадеянность и тщеславие – для охотника плохие союзники!

Ксават шел за ними, слушая, как Пеларчи распекает помощника. По дороге поддавал носком ботинка раскиданные обломки деревянных ящиков. Ему было обидно, что высокородный пижон дешево отделался. Малость поколотили и связали – разве это ущерб? Смех один.

Глава 9

До моря они все-таки доехали.

Влажный серебристо-голубой простор, вздыхающий, туманный, беспокойный. У Ника перехватило дыхание. Раньше море иногда ему снилось, но в этих снах оно обязательно было маленьким, с близко придвинутым горизонтом. А на самом деле – до того огромное, что, если смотреть на него долго, не отводя взгляда, возникает ощущение невесомости.

Солнце пряталось за облаком, поэтому предметы не отбрасывали теней. На сыром светлом песке, перемешанном с галькой, чернели измочаленные водоросли, таяли комья пены, мокла разбитая лодка. Справа, на северо-востоке, местность повышалась, там лепились, как ласточкины гнезда, островерхие домики с серыми и розовыми крышами, целый городок, а на отшибе, на гребне крутого холма, высился белый дворец – спирально закрученный, с устремленными в небеса башнями и шпилями. Ник подумал, что именно так должен выглядеть королевский дворец. Было бы интересно побывать внутри, да кто же их с Дэлги туда пустит?

Вчерашнее происшествие он вспоминал как еще один страшноватый сон. Сначала – дикая драка на складе. По крупному счету ему скорее повезло, чем наоборот, потому что такую драку – поединок двух мастеров – не каждому доведется хоть раз в жизни увидеть! В итоге Дэлги все-таки скрутил «сумасшедшего металлиста» и, как показалось со стороны, задушил. Когда он велел Нику подойти, тот двинулся к ним, выбивая зубами дробь, с оборвавшимся сердцем: еще одно убийство.

– Давай поживее, пока этот герой не очухался! – прикрикнул Дэлги – без особого, впрочем, раздражения, но повелительно и нетерпеливо. – Поможешь мне его привязать.

– Он жив? – с облегчением спросил Ник.

– Ага. Я пережал ему сонную артерию, – Дэлги поднял обмякшего Келхара и прислонил к решетчатой опоре. – Поддержи, чтобы не упал.

Ник подчинился, хотя его колотил озноб, словно они занимались чем-то страшным.

– У него же руки затекут…

– Тем лучше, – хладнокровно возразил Дэлги. – Он сильный, тренированный и не всегда дружит с головой, если сумеет освободиться – увяжется за нами, а этого нам с-а-а-всем не надо. Уматываем отсюда.

У побежденного «металлиста» слабо дрогнуло веко, это Ника успокоило: точно, живой.

Складское помещение снова превратилось в застывшую картинку, хотя только что здесь летали ножи и ящики, прыгали тени, раскачивались лампы… Дэлги собрал свое оружие, взял лежавшую на стеллаже темно-синюю рубашку Ника, огляделся напоследок, и они направились к выходу.

В этот раз обошлось без убийства. И на том спасибо.

– Этого Келхара убивать нельзя, – коротко пояснил Дэлги, когда Раум остался позади, в безлунных потемках.

– Какой-то запрет? – спросил Ник, пытаясь уловить ускользающую парадоксальную логику Пластилиновой страны.

– Да нет, просто я так считаю.

В конце концов они оказались на этом берегу, возле западной кромки Иллихейского материка. Рокот прибоя, дремотный и в то же время тревожный, окутывал плотным звуковым коконом видимое пространство. Ветер бросал в лицо мельчайшие брызги – если закрыть глаза, они похожи на алмазные вспышки на коже. Острый запах моря кружил голову.

– Нравится? – спросил Дэлги.

– Да.

– Мне тоже, хотя когда-то море было моим кошмаром.

– Почему? – Ник взглянул на него.

Спутанные после драки на складе волосы Дэлги походили на жесткие темные водоросли, выброшенные прибоем, на скуле подсыхала ссадина, однако выражение лица было задумчиво-умиротворенным.

– С морем связаны неприятности, в которые я вляпался однажды по собственной дурости. Если в общих чертах, мне дали по башке, скрутили и продали в рабство на корабль. Ох, и натерпелся я там… И все равно не сдавался, цеплялся за жизнь, хотя легче было умереть. В результате мне удалось сбежать, я вплавь добрался до берега и вернулся домой – больной, израненный, почти невменяемый. Дополз ведь, не издох! Сам себе удивляюсь… Знаешь, я после этого мог бы возненавидеть море, но ничего такого не произошло. Зато со своими бывшими хозяевами я посчитался… Примерно половину выловил, и как они умирали – не буду рассказывать, чтобы понапрасну не трепать тебе нервы. Остальным несказанно повезло: они умерли своей смертью.

– Пираты какие-нибудь? – теперь уже с некоторой опаской глядя на серебрящееся под бессолнечным небосводом Западное море, поинтересовался Ник.

– Приличный народ, уважаемые торговцы и моряки. Не бери в голову, это было очень давно.

– Куда мы теперь?

– Туда, – Дэлги мотнул головой в сторону построек. – Я вроде еще не сказал, там живут мои арендаторы. Ну, те самые, у которых предприятия на моей земле. Милейшие люди, я могу о чем угодно их попросить – никогда не откажут. Если мы с утра пораньше без предупреждения завалимся к ним в гости, они только обрадуются.

К последнему утверждению Ник отнесся скептически.

– Может, вы пойдете туда без меня, а я поеду в Макишту? Отсюда, наверное, автобусы ходят.

Денег у него нет, но там, возможно, согласятся, чтобы он отработал проезд.

– Ник, еще дней десять-двенадцать, ладно? Так и скажешь сестре Миури, что это я тебя задержал. И курс обучения надо завершить, ты еще выпускной экзамен не сдал.

– Какой экзамен?

– Узнаешь, – подмигнув ему, Дэлги распахнул дверцу машины.

Дорога мимо гладких, словно огромная галька, валунов поднималась к городку на склоне. Пряничные домики не выше трех этажей, много зелени – настоящий курорт. Словно в подтверждение, стали попадаться огороженные решетками пляжи с ярко раскрашенными кабинками для переодевания и купальщиками на деревянных лежаках. Последних было немного – день ветреный, солнце прячется за облаками. В Иллихее все купались нагишом, и Ник украдкой высматривал девушек, делая вид, что глядит вдаль поверх берега. Заметив снисходительную усмешку Дэлги, он еще больше смутился.

– Не обижайся. Вы, ребята из сопредельного мира, почти все со странностями – или такие пошляки, что руки чешутся по физиономии надавать, или застенчивые барышни вроде тебя. Хочется, так смотри, чего здесь худого?

Заворачивать в городок Дэлги не стал. Машина выехала на шоссе, серпантином огибающее холм.

– Куда мы едем?

– Я же сказал, в гости к моим арендаторам.

– Тогда где они живут?

– Вон там, видишь?

Впереди заслонял полнеба белый дворец с балкончиками и башнями.

– В этом дворце?!

– Ага.

Он затормозил возле небольшой дверцы в глухой стене. С другой стороны был травяной склон, скопление розовых и серых черепичных крыш. Вниз к этим крышам уводила узкая каменная лесенка с выкрашенными в бирюзовый цвет перилами.

Дэлги постучал, громко и требовательно. Ник подозревал, что их отсюда вышвырнут. С этой самой лестницы спустят.

Посередине дверцы открылось окошко. Молодое конопатое лицо – заспанное, настороженное, недовольное.

– Чего стучите?

– Доложи госпоже Орсенг, что приехал Дэлги.

– Госпожа не изволят так рано вставать. Езжайте к воротам и сообщите о себе как положено.

Парень попытался захлопнуть окованное железом окошко, но Дэлги ему не позволил.

– Недавно здесь служишь? Если бегом не доложишь, схлопочешь и от господ, и от меня.

Страж дверцы наморщил лоб, как будто засомневался, и наконец сказал:

– Подождите. Я схожу, узнаю.

На этот раз окошко закрылось.

– Давайте лучше в город, в гостиницу, – испуганно предложил Ник.

Можно подумать, в этих сказочных чертогах кому-то нужны двое бродяг, прикатившие на запыленном автомобиле!

Дэлги ухмылялся, как будто все происходящее его очень веселило.

Через некоторое время дверца распахнулась. Теперь выглянул пожилой слуга, солидный, но встрепанный, в пижаме, словно его подняли с постели.

– Приношу извинения, господин, заходите, – он посторонился, грузно кланяясь. – Вас ждут не дождутся!

– Привет, Бакорчи, – поздоровался с ним Дэлги, переступая через высокий каменный порожек.

Внутри прохладно и тихо. Стены пастельной окраски, двери из рифленого стекла, потолки расписаны цветами, листьями, водорослями.

В полукруглом атриуме с белой кожаной мебелью и паркетом, покрытым желтым лаком, Бакорчи остановился.

– Извольте подождать здесь, господа. Сиятельная госпожа Орсенг цан Аванебих скоро будут.

Цан Аванебих?.. Ник замер, ошеломленный.

– Эй, что с тобой? – Дэлги встряхнул его за плечо.

– Мне надо смываться! – объяснил он сбивчивым шепотом. – Это Аванебихи задержали меня в Улонбре! Я же вам рассказывал. Сняли с поезда по приказу какого-то влиятельного типа, и если здешняя госпожа с ними заодно…

– Да не волнуйся так, – отозвался Дэлги безмятежно. – Этот тип, от которого ты бегал, тебя, считай, уже поймал.

Что?.. Значит, его предали, и этот белый дворец – западня? Вернее, заиньку предали, но в данном случае никакой разницы, потому что за сохранность кулона и его содержимого отвечает Ник.

– Все равно я собаку не отдам! – Он на всякий случай нащупал под тканью рубашки продолговатый кристалл и прикрыл ладонью.

– Ага, всем на свете позарез нужна твоя собака! – Дэлги еще больше развеселился. – А тебе, часом, не приходило в голову, что ты, сам по себе, тоже можешь кого-то интересовать, а до псины этой несчастной никому дела нет?

– Я же никого не покусал… – озираясь (где дверь?) невпопад пробормотал Ник.

– Убойная аргументация. В моменты опасности ты на диво трезво соображаешь!

По изогнутой полукруглой лестнице спускалась женщина. Легкая, седая, с царственной осанкой.

– Наконец-то вы здесь! Мы так за вас беспокоились…

Дэлги пошел навстречу, взял ее за руки, поцеловал в губы – с нежностью, словно они любящие друг друга родственники или даже любовники. Она старше раза в два – значит, не любовница. Или Дэлги по происхождению тоже высокородный, из цан Аванебихов, но ему больше нравится вести беспутную жизнь бродяги?

– У вас разбита скула, – женщина прикоснулась тонкими пальцами к его лицу.

– За мной гоняется Донат Пеларчи со товарищи. В этот раз им удалось привлечь на свою сторону имперскую полицию, и меня заблокировали в Ганжебде. Пришлось уходить через болота, о приключениях расскажу после завтрака.

– Полицию?! – пожилая дама нахмурилась. – Мы с этим разберемся. Я немедленно свяжусь с Дерфаром, он просил сообщить, когда вы приедете. Мы сделаем официальный запрос.

– Орсенг, это Ник, – оглянувшись на спутника, представил Дэлги. – Не всегда сообразительный, но безусловно симпатичный, правда?

Готовый провалиться сквозь землю, Ник все-таки сумел поклониться так, как полагалось по правилам этикета раскланиваться с высокопоставленными дамами.

– Восхищена знакомством, Ник, – Орсенг цан Аванебих приветливо улыбнулась.

– Я служу у сестры Миури, жрицы Лунноглазой Госпожи.

Он решил, что эта информация будет не лишней. Пусть Дэлги и прошелся насчет его сообразительности, кое-что он все-таки соображал.

– Я слышала о сестре Миури. Вы обязательно должны увидеть наш домашний храм и наших кошек.

Вот теперь Ник немного расслабился. Если здесь почитают Лунноглазую и держат кошек – можно считать, он в безопасности.

Дэлги и Орсенг продолжали вполголоса беседовать, при этом Дэлги нежно обнимал ее за плечи. Ник начал осматриваться уже спокойно, с проснувшимся любопытством.

Из большого, во всю стену, окна открывается с высоты вид на море. На низком подоконнике в трехгорлой вазе увядают цветы с длинными прозрачными лепестками. Картина маслом: реалистически написанный пейзаж с играющими ящерами наподобие рапторов.

Красная вспышка наверху. Ник, уловивший ее боковым зрением, повернулся.

Теперь по той же лестнице неторопливо спускалась девушка в пышном темно-красном платье, тоненькая, белокожая, черноволосая. Знакомая девушка, вот что его больше всего поразило!

Дэлги и Орсенг повернулись к ней, прервав разговор.

«Какая она красивая…» – подумал Ник.

Орсенг взяла ее за руку и церемонно подвела к Дэлги.

– Позвольте представить вам новую переговорщицу Эннайп цан Аванебих. Вы, конечно, знаете ее уже семнадцать лет, но ритуал есть ритуал.

Эннайп изящно поклонилась. Все трое улыбались. Ник почувствовал себя лишним.

– Я, как всегда, рада встрече с вами, – девушка выпрямилась, ее пальчики с алыми ноготками исчезли в большой ладони Дэлги. – Вижу, Ника вы все-таки нашли?

– Кстати, он хотел извиниться перед тобой за то, что случилось в театре. А я присоединяюсь к его извинениям – сбежал-то он из-за меня.

– Ничего страшного. Без скандалов светская жизнь была бы пресной.

Ник заметил, что ее платье из блестящей шелковой ткани винно-красного цвета расшито вдобавок красными стразами, похожими на рубины. Не могут ведь это быть настоящие рубины, слишком их много…

– А дядя Варсеорт все не может забыть того нахала, который нагрубил ему в театре, – Эннайп снова обращалась к Дэлги. – Какой-то Ксават цан Ревернух из захудалого рода, министерский чиновник на побегушках.

– О!.. – Дэлги вскинул бровь. – Орсенг, передайте Варсеорту и остальным, чтобы этого Ревернуха не трогали. Он мой. Он удрал от меня двадцать четыре года назад, и я хочу, наконец-то, с ним свидеться. Вряд ли он обрадуется, зато я буду счастлив.

– Ваше пожелание – закон, – Орсенг произнесла это как привычную формулу и затем с приятной улыбкой пригласила: – Идемте завтракать! Ник, прошу вас, не теряйтесь.

Ник испытывал слабое головокружение, и от морских далей за окнами, и от непонятных разговоров, и от усталости. Перевозбужденный после стычки с Келхаром, ночью в машине он почти не спал.

– Как настроение? – негромко спросил Дэлги, когда они всей компанией вышли в коридор. – А то действительно выглядишь потерянным. Проблемы позади, окрестные земли принадлежат моим друзьям. Или ты до сих пор не понял, кто я такой?

– Вроде того, – ответил он уклончиво.

– Мне сдается, ты просто боишься понять, в чем дело.

– Почему это боюсь?

– Наверное, потому, что ты мой подарок в землю закопал.

Ник остановился. Так и есть. Что-то в этом роде он и опасался от Дэлги услышать.

Не все в жизни срань собачья, иногда происходит и что-нибудь хорошее. Донат Пеларчи отдубасил Келхара цан Севегуста.

По ихним охотничьим понятиям, если ученик провинился, он должен покорно снести наказание от своего наставника, поэтому высокородный зазнайка не защищался.

Маленько обидно, что он даже побои умудрился вытерпеть с аристократическим достоинством, но бока-то, небось, болят… Ксават находился в приподнятом настроении, чего с ним давно уже не случалось.

После Раума поехали в Эслешат. Донат предположил, что оборотень отправился туда, в имение престарелой переговорщицы Орсенг цан Аванебих.

– Аванебихи – предатели. У них особое воспитание, их сызмальства приучают думать, что Король Сорегдийских гор – не тварь окаянная, а добрый друг, поскольку от него и богатства на Аванебихов сыплются, и чудодейственные лекарства. Слышал я также, что они ему своих детей отдают, которые из-за генетических нарушений рождаются больными.

– На съедение? – искренне ужаснулся Ксават.

– Не угадали. Он их выхаживает. Каким-то своим, тварским способом. Взял уродца с неизлечимыми патологиями – вернул родителям здорового ребенка. Подробностей не знаю, слышал я это от одной старой служанки, хлебнувшей сигги. Аванебихи ее выгнали за пьянство.

– Может, набрехала?

– Может, и набрехала. А вот то, что он из своих жизненных соков готовит лекарства, которые получше других лекарств, – это истинная правда. Знаменитая мивчалга, например, его продукт, хотя официально об этом нигде ни полслова. Еще пример, Орсенг цан Аванебих перевалило за девяносто, а выглядит дамочка на шестьдесят, потому что получает от бывшего любовника омолаживающие снадобья.

– Старая сука, срань собачья! – проворчал Ксават, подавив завистливый вздох. – Девяносто лет, а сама туда же, молодится, тьфу… Стыда никакого!

– Дело не в этом, – возразил Донат. – Как я уже сказал, целебные снадобья он делает из своих собственных жизненных соков, когда находится в истинном облике, а питается пожиратель душ живой человеческой плотью и плененными душами, вот и получается, если проследить эту цепочку от конца к началу, что приготовлены его лекарства из живых людей.

В салоне охотничьего внедорожника наступила тишина, только шины по бетону шуршали. Ксавату и вовсе стало муторно: выходит, если бы двадцать четыре года назад окаянное чудище его слопало, из него бы потом, по цепочке превращений, понаделали бы всяких мазей и пилюль для Аванебихов? От таких мыслей и не хочешь, да блеванешь, а Донат потом заругается, что машину ему загадили.

Хвала Пятерым, удержался, не блеванул. Не оскандалился перед охотниками.

– Когда забьем дичь, будут кое-какие трофеи, – тягуче продолжил Донат. – Он обычно таскает с собой аптечку, и медикаменты наверняка его собственного изготовления. Все это уничтожим, так будет правильно.

«Еще чего! – Ксават сразу отвлекся от тошнотворных мыслей, дала о себе знать коммерческая жилка. – Продать же можно за хорошую цену, зачем навар упускать? Ну уж нет, хошь не хошь, старый хрыч, а аптечку эту золотую я к рукам приберу…»

Он отвернулся, чтобы Донат не заметил у него в глазах заинтересованного блеска. Глядя на кустарник за обочиной, трепещущий от непрерывной суеты мелких птичек, сизых, желтых и зеленых, начал строить планы, пока еще умозрительные, как бы обдурить охотников и спасти товар, который немалых денег стоит.

К вечеру доехали до моря. Ксават смотрел на него с раздражением и тоской: ну, совсем не то море, что простирается к востоку от Хасетана, даже сравнивать нельзя, а все равно душу разбередило!

– Когда мы уехали из Оренбурга, мне было восемь лет, я перешел в третий класс. Мой папа был инженером, ему предложили работу и новую квартиру. Две смежные комнаты, вместе они были почти с эту лоджию. Хотя, не были, – Ник грустно усмехнулся. – Они и сейчас есть, только живут там другие.

– С эту лоджию?.. – переспросила Эннайп. – Такая крохотная квартира для семьи?

– В Оренбурге у нас была еще меньше, однокомнатная. С лестничную площадку за этой дверью, – Ник кивнул на стеклянную дверь с молочно-белыми и синими ромбами.

Эннайп, выросшая во дворце и привыкшая к простору, с трудом могла представить себе такие масштабы.

На третий или четвертый день Ник понял, что влюбился.

Свои длинные волосы, похожие на черный шелк, Эннайп обычно стягивала в хвост на макушке, и это чудо ниспадало ниже пояса, до небольших изящных ягодиц. Под фарфорово-бледной кожей проступали ветвящиеся голубоватые жилки. Тонкая талия, маленькие холмики грудей, узкие бедра, миниатюрные кисти рук – все в ней выглядело утонченно-хрупким, но при этом она не производила впечатления слабого создания. Элиза с ее хорошо развитыми формами при мысленном сравнении казалась более незащищенной, а в Эннайп угадывалась сила тонкой стальной пружины.

– Сестра Миури учила тебя ворожить?

– Нет. Вообще, Дэлги сказал, что мне еще рано этому учиться.

– А я кое-что умею. Было бы странно, если бы не умела… Король Сорегдийских гор – мой донор, так что в моих жилах течет кровь самой могущественной твари подлунного мира.

– Тебе делали переливание крови?

– Не переливание. Мама с папой поженились, потому что полюбили друг друга, но они оба – высокородные иллихейцы, с близкими генетическими нарушениями. Я родилась больной, и тогда меня отвезли к нему в горы. Люди обычно не помнят самое начало своей жизни, но у меня есть несколько впечатлений… Наверное, на самом деле это воспоминания. Первое – страх и боль, присутствие вокруг меня чего-то огромного, кошмарного. И как будто в мое тело вонзаются иглы – в грудь, в живот, в мозг, они пронизывают насквозь, но не убивают. После этого я словно растворяюсь в огромном существе, которое окружает меня со всех сторон, и боль постепенно уходит. А второе – это ощущение сокрушительной силы, нечеловеческого могущества… Как ты понимаешь, оно не мое. Король Сорегдийских гор поглотил меня, не разрушая, и сделал здоровой. В течение некоторого времени мы были единым организмом. Взрослый человек от этого сошел бы с ума, поэтому взрослых он так лечить не может, только новорожденных детей. Есть еще впечатления совсем смутные и такие странные, что их даже словами не передать, потому что это были его ощущения, – Эннайп взглянула Нику в глаза и добавила: – Не думай, что я рассказываю об этом всем подряд.

В нее можно влюбиться. Главное, что она недосягаема.

Ник – иммигрант, неимущий полугражданин, а Эннайп – почти принцесса и вдобавок наложница Короля Сорегдийских гор. Рассчитывать не на что, но как раз это и хорошо. Ведь если бы у него началась с какой-то девушкой взаимная любовь, они могли бы пожениться, а потом…

Он уже знал, как это бывает: живешь налаженной жизнью, и вроде бы все в порядке – и вдруг какая-нибудь кровавая неразбериха, твоя благополучная жизнь рвется, как папиросная бумага, и оказывается, что под ней спрятаны разбитые окна, пылающий палаточный лагерь, засыпанные снегом мусорные контейнеры в зимних дворах… Больше не надо. Больше он в эту западню не попадет.

Лучше любить недостижимое и знать, что тебе ничего не светит (она ведь каждую ночь спит с Дэлги!), лучше такая боль, чем та, которую ему пришлось вытерпеть на родине. И Ник наконец-то позволил себе влюбиться.

Однажды он случайно подслушал разговор Дэлги и Эннайп. В старой южной части дворца, в одной из башен, лестницы так хитро переплетались, как будто древний архитектор решил подбросить своим высокородным заказчикам пространственную головоломку – или, может, взялся за чертежи, не оправившись после белой горячки. Ник полез туда, вооружившись планом-схемой, словно турист, осматривающий историческую достопримечательность.

Круглая пыльная площадка, белокаменное ограждение, из щелей торчат травинки, трепещущие на ветру. Все остальное – с высоты птичьего полета. Ник разглядывал плывущие мимо дали, неосознанно вцепившись в выветренный зубчатый парапет. Посмотрев напоследок на каменные стебли дворцовых башен (всего их было семь), он стал спускаться вниз и на полпути остановился, услышав знакомые голоса.

Вероятно, Дэлги и Эннайп находились на одном из полукруглых балкончиков. От Ника их заслоняли изгибы соседних лестниц.

Запыленные перила. Яркие солнечные пятна на ступеньках. Вкрадчивый сквозняк.

Негромкий голосок Эннайп:

– …Тогда пусть терраса будет малахитовая, и по краям малахитовые вазы в половину человеческого роста, с вечнозелеными растениями. И еще… Вы говорили, что можно сделать большую ванну из цельного аквамарина?

– Отчего же нельзя? – засмеялся в ответ Дэлги. – Ванна – это самое главное… Вот приедешь месяца через полтора ко мне в гости на озеро Рюин, и новый павильон будет готов – такой, как ты хочешь.

– Разве месяца достаточно?

– Еще как. Это если у тебя только две руки, можно не успеть, а когда хватательных конечностей много – никаких проблем.

Нику неловко было подслушивать (хотя, конечно, интересно), и он стал спускаться дальше, стараясь ступать беззвучно, но, услышав свое имя, замер.

– …Ваше могущество поражает меня больше, чем ваш истинный облик. Оно такое же безграничное, как этот простор внизу.

– Ну, не скажи, – такая интонация у Дэлги бывала, когда он усмехался. – Все относительно. У себя в горах я шутя двигаю скалы и создаю миражи, какие другим тварям даже не снились. Буду тебе целые спектакли показывать, чтобы не заскучала. Еще могу сожрать человека со всеми потрохами и тонкими оболочками, так что одно воспоминание останется, – ломать не строить. И много чего другого… Не стоит отрицать, когда я в истинном облике, я обладаю страшенной силой. Однако всего моего могущества не хватило на то, чтобы вернуть Нику способность радоваться жизни, хотя я старался. Вот и посуди сама, можно ли тут говорить о безграничности, ты ведь девочка умненькая.

Ник мучился от ревности и в то же время не мог относиться к Дэлги враждебно. От этой двойственности у него голова шла кругом: он привык к простым и определенным отношениям, а сейчас словно угодил в какое-то Зазеркалье, где все сдвинуто, перемешано, перевернуто.

Дэлги сам затеял разговор на эту тему.

– Эннайп тебе нравится?

– Д-да… – он растерялся и немного испугался, но все-таки сказал правду.

– Тогда имей в виду, я не в счет.

– Как это – не в счет? Почему?

– Я не человек. Ты, по-моему, постоянно об этом забываешь.

Они направлялись в тренировочный зал и остановились на площадке возле не застекленного арочного проема. Пахнущий водорослями ветер взметнул и растрепал их волосы, и теперь они смотрели друг на друга сквозь занавесившие лица пряди, это создавало иллюзию дистанции – словно разговариваешь через стенку или по телефону.

– Сейчас-то вы человек.

– Не то. Я обернулся человеком. Этот красавец несколько тысячелетий тому назад промышлял грабежами на больших дорогах. Для меня его облик – вроде костюма для выхода в свет. В следующий раз я буду выглядеть иначе, вариантов уйма – все те, кого я съел за минувшие века. Эннайп в отличие от тебя это понимает. Общение со мной – ее будущая работа, и я стараюсь, чтобы эта работа была ей не противна. Впереди последнее испытание, но я думаю, Эннайп его выдержит.

– Какое испытание? – он опять испугался, на этот раз за Эннайп.

– Ничего страшного. Она должна приехать ко мне в гости, на виллу в горах, и прожить там пять-шесть дней. Если все закончится благополучно, ей предстоит несколько лет учиться всему, что должен знать переговорщик.

– А если… неблагополучно?

– Тоже ничего фатального. Тогда я раньше срока отправлю ее домой, и Аванебихам придется подыскивать другую кандидатуру. Впрочем, это формальность, я уже вижу, что она годится, и никаких нервных срывов не будет.

– Я ведь жил у вас, и тоже не было срывов, – напомнил успокоившийся Ник.

– Тебя защищал храт. Переговорщики во время визитов ко мне получают ежедневную дозу храта, но она втрое меньше той, которую я колол тебе. Им ведь нужно помнить подробности наших разговоров, много чего держать в уме, анализировать, принимать разумные решения, ничего не упускать из виду… В общем, их интеллектуальные способности должны оставаться на высоте, но при меньшей дозе храта у людей возникают дискомфортные состояния из-за моего присутствия. И сам не рад, да от моего желания это не зависит, – за путаницей жестких, как бурые водоросли, волос блеснули в усмешке зубы разбойника былой эпохи. – Переговоры длятся пять-шесть дней, больше ни один человек не выдержит, если дозу не увеличивать. А что касается наших с Эннайп отношений, из-за которых ты так маешься… Если она даст мне от ворот поворот, я не стану ее неволить. То, что Келхар вычитал в древних хрониках, насчет сломанных рук и обесчещенных невест, – к стыду моему, истинная правда, но когда это было! Ничего не попишешь, родился я дураком, а поумнел уже потом, не с годами даже, а с веками. Эннайп свободна поступать, как ей захочется, на ее карьеру переговорщицы это не повлияет. Но, во-первых, ей, знаешь ли, со мной нравится. А во-вторых, повторяю то, что уже сказал: я не человек, и она это понимает. Ее связь со мной не исключает интереса к молодым людям.

Ник кивнул. Все равно ему было больно. Дело даже не в ревности. То ли рассуждения Короля Сорегдийских гор окончательно выбили почву у него из-под ног, и он как будто повис посреди иного пространства, живущего по непонятным законам. То ли болезненную реакцию вызвало открытие, что недостижимое в действительности достижимо – и, значит, возможны новые потери.

– Не к таким, как я, – произнес он угрюмо, лишь бы не промолчать.

– А чем ты плох? Знаешь, с какой стороны берутся за меч, ресницы, как у девушки… – тон такой, что не поймешь, утешают тебя или поддразнивают.

– Перед тем, как меня забрала иллихейская иммиграционная служба, я искал еду на помойках.

– И правильно делал, – невозмутимо ответил Дэлги. – Лучше найти еду на помойке, чем умереть от голода. Все переговорщики – трезвые прагматики, и Эннайп не исключение, так что она тебя за это не осудит. Знатностью и богатством ее не удивишь, для нее важно другое: нравится – не нравится, интересно – не интересно.

Он вдруг протянул руку и откинул назад волосы, падавшие на лицо Ника – жест не резкий, скорее ласковый, но от неожиданности тот слегка попятился, почувствовав себя застигнутым врасплох.

– Послушай, если в вашем мире такая долбаная власть, что люди должны искать еду на помойках, это еще не причина, чтобы обреченно отворачиваться от всего, что предлагает тебе наш мир.

– А я не отворачиваюсь… – внезапно разозлившись, огрызнулся Ник. – И совсем не обреченно…

– Хорошо хоть, огрызаться не разучился, – констатировал Дэлги с удовлетворением.

На другой день после прибытия в Эслешат он вручил Нику туго набитый бумажник.

– Держи, твое. Возмещаю то, что ты из-за меня потерял.

– Не надо, – Ник попытался отказаться, так уж он был воспитан. – Вы же много потратили, пока мы ездили.

– Не имеет значения. Это я попросил Аванебихов задержать тебя в Улонбре – таким образом, выходит, что в Эвде тебя ограбили из-за меня. А что касается путевых расходов, так за удовольствия должен платить заказчик.

Он перестал спорить, сказал «спасибо» и взял деньги.

Ежедневные тренировки продолжались. Ник считал, что у него все получается очень даже неплохо, и теперь он сумеет, если понадобится, за себя постоять, однако Дэлги по-прежнему был недоволен.

– Приемы усвоил, молодец, но какой от них толк, если ты заранее настроен на поражение? Ладно, пеняй на себя… Если тебя по-хорошему ничем не проймешь, прибегну к шоковым методам.

«Что он может мне сделать? Кулон отнимет? Наверное, просто пугает, он ведь через несколько дней уедет».

Зато в остальное время его ждал дворец Орсенг со всеми башнями, балконами, воздушными галереями, фонтанчиками посреди прохладных залов, мраморными двориками, мозаиками и росписями редкой красоты. Ник мог бродить здесь на правах гостя сколько заблагорассудится.

И еще море, прогулки по берегу или на маленькой парусной яхте вместе с Эннайп и Дэлги – тот обязательно тащил Ника с собой, словно получал удовольствие от этих странных неопределенных отношений.

В широкополых шляпах с легкомысленными лентами и ярких цветастых халатах они смахивали на компанию пляжных бездельников. Не люди, а срань собачья. Особенно выделялся Донат, потому как брюха не скроешь. Высокородный Келхар тоже хорош: бледный, костлявый, физиономия отвратная – ни дать ни взять заблудившийся выходец из могилы, который не нашел дороги на родное кладбище и притворяется пляжником. Хоть карикатуры с них рисуй!

То ли дело Ксават цан Ревернух: представительный, подтянутый, мужественно загорелый, и брюшко почти незаметное. Хасетанская стать!

Он посматривал на охотников с тайным горделивым чувством, однако вслух ничего такого не отпускал. Не дурак ведь.

Зато Элиза, посвежевшая от соленого морского ветра, еще больше расцвела – красивая деваха, кто бы спорил. Даже завидки брали, что она променяла Ксавата на Келхара, хотя Ксават давно уже на нее плюнул.

Хорошо, что Элиза приехала с ними в Эслешат. Прямо-таки подарок шальной удачи. В таком составе их компания вызовет меньше подозрений у цепняков и у частной полиции Аванебихов.

Операция «Невод» накрылась медным тазом. Из столицы пришло указание: вопиющее самоуправство прекратить.

Ксават тогда, не пожалевши денег, созвонился с верным человеком из придворных невысокого ранга, которого давно уже прикармливал. Поболтав о том о сем, исподволь выведал, что высочайший советник Варсеорт цан Аванебих сделал запрос относительно «Невода», и в верхах за головы схватились, когда выяснилось, что полицейская машина пришла в движение и набрала разгон вроде как сама по себе, словно грузовик с не заглушенным двигателем, оставленный разгильдяем-водителем без присмотра. Им же невдомек, что это хасетанский аферист Клетчаб Луджереф всех обдурил! Теперь шухер поднялся, служебные разбираловки… Но Ксават не тупак, он так все закрутил, так все концы позавязывал, что нипочем не дознаются, кто истинный организатор «Невода».

Паскудно другое. Ксават, Донат и Келхар остались втроем против окаянной твари без никакой поддержки.

Покамест дичь укрылась в эслешатском дворце Аванебихов. Лезть туда – все равно что лезть в петлю. Три десятка слуг, по меньшей мере столько же вымуштрованных охранников…

Удалось разузнать, что сейчас там находится старая ведьма Орсенг цан Аванебих, ушедшая на покой переговорщица, экс-любовница Короля Сорегдийских гор, а также семнадцатилетняя паршивка Эннайп цан Аванебих, у которой все это еще впереди, и к ним пожаловал дорогой гость. Ясное дело, охрана несет службу в режиме повышенной готовности. Попробуй сунься, так тебе наломают… Да что наломают – в живых не оставят, Аванебихам даже это сойдет с рук.

В надвинутых на лица шляпах, в несерьезном полуголом виде они неприкаянно слонялись по Эслешату (разве это настоящий приморский город? – сонная срань!) и по окрестным пляжам. Иногда втроем, иногда брали с собой Элизу. Несколько раз видели издали дичь. Близко не подберешься, оборотня повсюду сопровождали вышколенные аванебиховские молодчики, не мозоля глаза и выдерживая почтительную дистанцию.

Примостившись за валунами, тройка охотников с полевыми биноклями будто бы загорала. Всякий ведь имеет право лежать на солнышке! Другая тройка отдыхающих выбралась на склон изжелта-белого, в складках, каменного гребня, очертаниями похожего на ленивого ящера, который наполовину выполз из моря на сушу.

Дэлги, высокий, по пояс нагой, жутковато мускулистый, спрыгнул с высоты почти в человеческий рост, повернулся и подхватил тоненькую девушку в алом платье. Легко поставил на землю. Та засмеялась. Третьим был Ник, тоже полуголый и стройный, на шее у него сверкало какое-то украшение. Ксават злорадно ухмыльнулся, предвкушая, как он сейчас будет корячиться, спускаясь по опасному склону. Хоть бы навернулся… Корячиться Нику не пришлось – оборотень подал ему руку, словно телохранитель молодому аристократу. О чем-то разговаривая, все трое пошли вдоль нагретого солнцем гребня. Ветер играл концами черного пояса, стягивающего талию девчонки, и длинным хвостом ее блестящих черных волос.

– Эх, стрельнуть бы… – мечтательно вздохнул Ксават.

– Я не единожды объяснял вам, что стрелять в него бесполезно, – так же тихо прогудел над ухом Донат.

Ксават, конечно, не запамятовал, но в Ника или в Эннайп цан Аванебих тоже хорошо бы стрельнуть… Он и сам понимал, что нельзя. Из-за соплячки этой поднимется такая буча, что небесам жарко станет, Аванебихи всю Империю перевернут, чтобы найти убийцу. А ежели подстрелить Ника, опять же заподозрят, что покушались на юную переговорщицу или на Короля Сорегдийских гор.

– Да это я так, – Ксават снова вздохнул. – Мол, хорошо бы, и все…

Те дошли до головы «ящера», исчезли за цветущим темно-розовым кустарником. Проворные поджарые парни, прятавшиеся где придется, тоже начали перегруппировываться в ту сторону; под их пляжными халатами с веселеньким рисунком выпирало оружие – пистолеты, кинжалы, всякая метательная дрянь.

– Аванебиховы цепняки всю музыку нам испортят.

Видно, близость моря на него так подействовала – он употребил старое хасетанское выражение, чего давно уже избегал.

– Погодите, – сказал Донат, убирая бинокль в потертый футляр из дорогой кожи с узорчатым тиснением. – Скоро он отправится к себе в горы, тогда мы его и перехватим.

– Так с ним же какой эскорт будет! Небось, целая свора цепняков-дармоедов…

– Не будет эскорта. – Дочерна загорелое лицо охотника озарила ухмылка, раздвинувшая складки тяжелых отвислых щек. – Он возвращается домой непременно в одиночку, не признает никакой охраны. Его любимый смертельный номер. Аванебихам и прочим его союзникам это не нравится, да что они могут сделать… Он ведь отчаянный игрок.

– Это-то я знаю… – еле слышно прошептал Ксават, стряхивая с волосатых лодыжек налипшие песчинки.

Они побрели вдоль кромки прибоя к своей стоянке. Волны с насмешливым шипением накатывали на зализанный мокрый песок.

Среди скал с птичьими гнездами и колючего кустарника приютились три палатки – в одной жил Ксават, в другой Элиза, в третьей охотники. В сторонке стоял накрытый камуфляжным тентом внедорожник. Местечко неласковое, птицами загаженное, невелика вероятность, что каких-нибудь праздношатающихся засранцев сюда нелегкая занесет.

В воздухе витал аппетитный аромат: с утра пораньше Дважды Истребитель Донат Пеларчи и дважды битый Келхар цан Севегуст наловили крабов, и к обеду Элиза сварила суп. Единственная отрада…

– Прячемся в скалах, как бакланы какие-нибудь, – пробормотал Ксават с горьким сарказмом, поглядев на виднеющийся вдалеке белобашенный дворец, и в сердцах шваркнул на землю возле своей палатки свернутый пляжный коврик.

– Завтра я уезжаю.

– Удачно добраться, – кивнул Ник.

Что он чувствовал – самому непонятно. И грусть оттого, что скоро все закончится, все-таки с Дэлги было интересно. И облегчение: теперь эта мозаика головоломных отношений сама собой распадется, и никто больше не будет стоять между ним и Эннайп.

Дэлги усмехнулся, понимающе и беззлобно, словно прочитал его мысли.

– Сестра Миури приедет через два-три дня. Орсенг уже сообщила ей, что ты здесь.

– Спасибо.

Грусть начала пересиливать остальное. Это как в детстве, когда после новогодних елок снова наступают будни.

– Возможно, через пару часов ты меня возненавидишь, вот я и решил проститься заранее.

– Почему я должен вас возненавидеть?

Не ответив, Дэлги взял его за плечо и подтолкнул вперед. Они свернули из коридора в боковую арку, спустились по лестнице с черными лакированными перилами и оказались в другом коридоре, типично средневековом, иного слова не подберешь: грубоватая каменная кладка, окошки-бойницы, низкие своды расписаны незатейливыми охряными узорами. Здесь Ник еще ни разу не был.

Дэлги распахнул заскрипевшую дверь.

– Сюда.

Ник вошел и остановился, озираясь. Средних размеров зал, три арочных окна выходят в затененный внутренний дворик, напротив виднеется близкая белая стена с такими же окнами. Архаичного вида столы, стулья и табуреты из тяжелого темного дерева. По стенам развешано холодное оружие, щиты, сети. Ничего особенного.

За спиной лязгнуло. Невольно вздрогнув, он оглянулся: это Дэлги задвинул громадный кованый засов.

– Я ведь обещал тебе жестокий экзамен? Итак, твоя задача – отсюда выбраться. То есть открыть вот эту дверь и выскочить в коридор. Как только окажешься снаружи – ты в безопасности.

У них и раньше бывали такие тренировки. Он-то ждал, что для «выпускного экзамена» Дэлги придумает что-нибудь необычное.

– Хорошо, попробую.

– Попробуй. И учти, на этот раз все будет всерьез. Тебе угрожает реальная опасность.

– Убьете?

Нику не верилось, что Дэлги действительно намерен его убить, и сказал он это наобум. Наверное, не стоило.

Король Сорегдийских гор с насмешливым удивлением приподнял бровь.

– Сам ведь понимаешь, что нет. Я не собираюсь морочить тебе голову неосуществимыми угрозами. Смотри, для защиты от меня ты можешь использовать любое оружие из того, что здесь есть, плюс предметы мебели. Не бойся оглушить меня или ранить. Собственно, в этом и заключается твоя цель: любым способом вывести меня из игры хотя бы на несколько секунд, чтобы отодвинуть засов и оказаться по ту сторону порога. Не успеешь – не обессудь.

Клинки поблескивали в прохладном синеватом воздухе затененного помещения, словно в воде. Видимо, «экзамен» закончится для Ника травмой. Не исключено, что серьезной, но вряд ли это будет что-нибудь такое, с чем не справится иллихейская медицина. Значит, ему предстоит сколько-то времени проваляться в бинтах и в гипсе. Не самая приятная перспектива, но, с другой стороны, Дэлги ведь завтра уедет, а Эннайп останется и, наверное, придет его навестить… Пока он будет выздоравливать, они успеют наговориться.

– Можешь смело следовать моим подсказкам, обмана не будет, надо же как-то скомпенсировать разницу в весовых категориях. Гм… Судя по твоей беззаботной физиономии, ты все еще не понял, что тебя ждет в случае провала.

– Гипс.

Это прозвучало едва ли не жизнерадостно.

– Еще чего, я не собираюсь тебя калечить.

– Съесть меня вы не можете, раз вы не в истинном облике… А кулон не мой. Вы не должны его забирать, он принадлежит сестре Миури.

– Выбирай оружие, – велел Дэлги. – Бери то, чем лучше всего владеешь.

Ник взял пару длинных кинжалов, экзаменатор ограничился одним коротким.

– Начинаем. Если не сумеешь от меня спастись, оттрахаю, как девчонку.

– Что?..

– Что слышал.

– Нет, подождите… – Дэлги медленно двинулся к нему, он попятился, налетел на стол. – Вы же не можете так на самом деле!

– Почему бы и нет? Где-то в глубине моего существа до сих пор живет та жадная до наслаждений грубая скотина, о которой рассказывал Келхар цан Севегуст, а ты мне нравишься… – от его ухмылки Ника передернуло. – Если придется признать, что я был плохим учителем, хотя бы удовольствие напоследок получу. В качестве компенсации за моральный ущерб.

– Вы не имеете права, – враз помертвевшие губы плохо слушались. – Как иллихейский полугражданин, я нахожусь под защитой законов Империи!

– Нашел, о чем вспомнить! – Дэлги с гримасой досады закатил глаза к синевато-белым сводам. – Ты не права качай, а защищайся. Изнасилую ведь… У тебя есть пять секунд, чтобы выйти из ступора.

На счет «четыре» Ник пинком швырнул ему под ноги резную деревянную скамеечку.

– Ну, хвала Пятерым, очухался! – лениво отступив с траектории, прокомментировал Дэлги.

Скоро они поопрокидывали всю мебель, а один из табуретов и вовсе улетел в окно. Двигаясь с дразнящей небрежностью, Дэлги выбил у Ника несколько ножей разного вида, два меча и окованную железом палицу, а Ник, уворачиваясь от него, рассадил плечо об угол дверного проема и ушиб колено о край столешницы.

– Ты давай поосторожней, – доброжелательно посоветовал Дэлги. – А то сам себе синяков набьешь, разве это от тебя требуется? Бить нужно меня. О! Вот это правильно! – Он отклонился в сторону, и короткое копье с тупым наконечником ударило в стенку, оставив на белой штукатурке кружево трещин. – Молодец, кое-чему научился.

– Значит, я сдал экзамен? – с отчаянной надеждой спросил Ник, снова отступая в другой конец зала.

– Ага, конечно. Ты сначала отсюда выйди.

Это невозможно. Дэлги каждый раз чуть-чуть опережал его, а если вспомнить, с какой скоростью он двигался во время драки с болотным оборотнем или с «сумасшедшим металлистом» Келхаром… Не говоря уж об убийственной разнице в силе и уровне мастерства. «Экзамен» был заведомо нечестной затеей, у Ника нет ни единого шанса выбраться в коридор! Когда он это понял, на глаза навернулись злые слезы.

– Сдаешься? – усмехнулся Дэлги.

Издевка напополам с сочувствием, Ника это окончательно взбесило. Сорвав со стены тяжелый охотничий меч с обоюдоострым клинком, он бросился в атаку – и мог бы ранить противника, но тот тоже схватил подвернувшийся под руку меч, и клинки со звоном скрестились, выбив искры.

Король Сорегдийских гор засмеялся. Он выглядел довольным, словно все шло именно так, как ему хотелось.

– Ожил! Вот это реакция! Для человека очень даже неплохо…

Поединок получился яростный, но бескровный: Ник при всем желании не мог достать противника, а Дэлги ограничивался легкими касаниями, всего лишь намечая острием те места, где могли быть ранения.

«Ага, если я буду весь в порезах, ему придется оказывать мне медицинскую помощь, а не что-нибудь другое…»

Вместе с этой мыслью накатил приступ паники, в результате Ник не удержал тяжелый меч, вывернувшийся из руки после проведенного Дэлги каверзного приема.

– Растяпа! – заметил тот весело. – Бери другой, полегче.

Ник подчинился, как автомат. Он уже начал выбиваться из сил.

– Мы можем сделать перерыв? – спросил он охрипшим голосом. – Хотя бы десять минут отдохнуть…

– Нет. В условиях реальной драки противник не будет ждать, когда ты отдохнешь. Так что пробивайся к двери.

«„Пробивайся“, когда вы сами же меня туда не пускаете!»

Он не стал говорить это вслух. Не имело смысла.

Снова зазвенели клинки. Время от времени Дэлги делал паузы, комментируя его ошибки и давая советы, но эти промежутки были слишком короткими, чтобы восстановить силы.

«Он же оборотень, у них нечеловеческая выносливость. Почему он не принимает это в расчет?!»

Об этом Ник все-таки ему напомнил.

– Все правильно, – невозмутимо согласился Король Сорегдийских гор. – Кто сказал, что на тебя не может напасть оборотень – хоть где-нибудь на загородной дороге, хоть на городской улице? Вспомни того беззубого придурка. Надо, чтобы ты смог дать отпор даже оборотню. Два года назад ты сам пришел ко мне за помощью, так что не жалуйся, теперь я не отстану, пока не научу тебя всему жизненно необходимому. Я, знаешь ли, привязчивая тварь. Взял оружие, встал в стойку! – Он повысил голос. – Шевелись!

Дэлги оказался прав: Ник его почти возненавидел и теперь уже кидался в бой, пытаясь нанести рану, другое дело, что оборотень шутя отбивал атаки.

В один из моментов они очутились около оконного проема. Вспыхнувшая было надежда – через окно тоже можно выйти из комнаты! – сразу угасла. Третий этаж, внизу квадратный дворик-колодец с мраморными скамьями и причудливыми каменными глыбами, расставленными возле стен; на белых плитах валяются обломки безвременно погибшего табурета. Под аркой в противоположной стене – туннель, уводящий сквозь толщу здания наружу, и за ним зеленеет облитая солнцем трава.

Все это Ник увидел мельком. Дэлги, словно заопасавшись, что он сиганет вниз, мигом отрезал его от окна.

Вконец измотанный, Ник допускал все больше ошибок. Дэлги опять выбил у него меч.

Его вдруг осенило: с самого начала так и было запланировано, что «сдать экзамен» он не сможет. Оборотень наиграется с ним в кошки-мышки, а потом… Ну, потом произойдет то, о чем он сказал.

Ник пошатывался, перед глазами плавали круги. Страх и самолюбие заставляли его держаться на ногах, а то бы просто улегся на пол и отключился.

– Что ж, по крайней мере, достойный проигрыш, – подвел итог Король Сорегдийских гор.

– Нет, – возразил Ник. – Не проигрыш. Дайте мне еще возможность…

– Хватит, – шагнув к нему, мягко сказал Дэлги. – Не бойся, понял?

Вот это перепугало Ника окончательно. Если до сих пор он надеялся, что угроза окажется блефом с целью заставить его выложиться на «экзамене» по полной программе, то теперь эта надежда растаяла.

Он отступил к стене, где одиноко висела двойная секира с короткой рукояткой. Потянулся за ней, не выпуская Дэлги из поля зрения.

Тот снисходительно улыбнулся и подобрал, не глядя, первый попавшийся меч. Исход поединка предрешен.

Отдернув руку от секиры, Ник рванул с шеи цепочку с Абсолютным Оружием. Судорожно сжал в кулаке рубиновый кристалл (два раза подряд – хорошо, что не забыл), бросил на пол и выкрикнул отпирающее слово.

В первую секунду ничего не случилось. Дэлги даже успел вопросительно заломить бровь. А потом на середину зала, откуда ни возьмись, кубарем выкатился крупный, размером с королевского дога, черный с асфальтовым отливом зверь в золотом ошейнике, украшенном самоцветами. Мощные лапы, тупая, как молот, морда, недобро горящие маленькие глазки. Ошалело повертев головой, он разинул пасть – два ряда кинжально острых клыков – и басовито зарычал. Правда, рычание вышло скорее растерянное, чем злобное.

– Это что такое? – поглядев сначала на зверя, потом на Ника, с откровенной досадой процедил Дэлги.

– Это грызверг, – пояснил Ник упавшим голосом, чувствуя, что совершил непоправимое.

Чужое место. Чужие запахи. Чужие люди – одного, который поменьше, Заинька уже видел, а другого, который побольше, нет.

– Ничего себе собачка! – сказал тот, который побольше.

В руке держит острую штуку. Однажды Мардария ткнули такой штукой, было больно, а Мамочка потом рассердилась и всех наругала.

Где Мамочка? Почему ее нет рядом? Она не позволит злым людям надеть на Заиньку намордник. Она никому не дает хорошего Заиньку обижать.

– Отходи к двери, – велел человек с острой штукой второму. – Медленно, не делая резких движений. А экзамен ты провалил, так и знай!

– Не провалил, – огрызнулся второй. – Вы сами сказали, что можно пользоваться любым оружием, а грызверг тоже оружие.

– Давай на выход. Потихоньку, чтоб он не бросился.

Говорят непонятные слова и смотрят недружелюбно. Может, это те самые, которые хотели на него, на Заиньку, намордник надеть?

Заинька их загрызет, на куски разорвет!

Зарычал для острастки.

Большой человек глядел ему в глаза без страха, не мигая, словно вызывал на бой. Сначала Заинька этого загрызет, а потом второго, который испугался.

Прыжок. Человек оказался быстрее Заиньки и плавно ушел в сторону. Последовал удар по голове, все вокруг потемнело, и на оглушенного Мардария что-то набросили, как будто Мамочка одеяльцем укрыла.

– Где кулон? – донесся голос врага. – Не проблема, я его обратно засажу.

– Где-то на полу.

Темнота распалась на клочья, Заинька снова увидел чужое место. Что-то его не пускает… Сеть!

Угрожающе заворчав, Мардарий разорвал нехорошую сетку и приготовился к новому прыжку. Враг развернулся ему навстречу. Не похож на других людей: все, кроме Мамочки, Заиньку боятся, а этот хочет подраться, еще и зубы скалит. Опасный! Зато второй, как все люди – побелел так, что стал одним цветом со стенкой.

Прыжок. Враг снова успел отклониться, но и Заинька в этот раз увернулся от удара.

Острие перед носом. И никак его не обойти, чтобы вцепиться зубами в человеческую плоть. Заинька попытался проскочить, но с визгом шарахнулся, ужаленный блестящей штукой. Больно. Мамочка своего Заиньку пожалеет…

– Не убивайте Мардария, я за него отвечаю!

– Р-р-раньше о чем думал? – прорычал Заинькин противник. – Его ни одна сеть не удержит!

Ответив на рычание рычанием, Мардарий кинулся в атаку, но получил такого пинка, что с визгом покатился, налетая на разбросанные стулья. Беспорядок. Мамочка не любит беспорядок. Мамочка будет долго на всех кричать.

– Ты все еще здесь? Раз такой смелый, подбери кулон, пока я свяжу его боем.

– Хорошо, – испуганно отозвался второй, неопасный.

Хлесткий удар блестящей штукой плашмя по носу. Заинька заскулил. Человек засмеялся. Заинька понял, что это злой человек.

– Вот кулон. Только сначала поклянитесь Пятерыми, что ничего мне не сделаете.

– Да клянусь чем угодно. Давай сюда!

– Поклянитесь, призывая в свидетели Пятерых, каждого по отдельности.

– Грамотный… – ухмыльнулся Злой Человек, не сводя глаз с Мардария. – Может, без формальностей? Твоя зверюга разорвет нас раньше, чем я договорю.

– С формальностями. Сначала клятва, потом кулон.

Второй держал Драгоценность, похожую на те, какие носит на шее Мамочка. Украл у Мамочки? Заинька его загрызет! Мамочка любит свои Драгоценности и плачет, если они теряются.

– Ладно, твоя взяла. Клянусь, что ты беспрепятственно отсюда выйдешь, и я тебя пальцем не трону…

Говоря, Злой Человек смотрел на Мардария, а сам потихоньку перемещался к человеку с Драгоценностью. Заинька сразу почуял, что на уме у него недоброе, но второй ничего не понял, тем более что он тоже следил за Мардарием, а не за собеседником. А Злой Человек подобрался поближе, раз – и выхватил Драгоценность, а второго оттолкнул к двери.

Тут-то Заинька и прыгнул. Заинька ведь умный! Они вместе опрокинулись на пол; и острую штуку, и Драгоценность человек при этом выронил. Когти разодрали мякоть плеча, запахло кровью. Вот оно – горло, сейчас Заинька победит… Враг обеими руками схватил его за морду, на давая раскрыть пасть; Мардарий мотал головой, пытаясь вырваться, а сверху на него сыпались удары. Мамочка рассердится, хорошего Заиньку бить нельзя!

– Ник, отойди, – прохрипел Злой Человек. – Ты не сможешь его оглушить. Отойди, мешаешь!

Бить Заиньку перестали, но тут враг, не разжимая хватки, как стукнет его собственным лбом по носу – опять стало больно. Бедный Заинькин носик! Если бы Мамочка была здесь, она бы своего пусеньку пожалела… Челюсти свободны. Он яростно зарычал, но вцепиться в горло не успел. Стальные пальцы вывернувшегося врага сгребли его за шкуру на загривке и на спине – и он очутился в воздухе.

Такого с ним еще не случалось! Беспомощно дрыгая лапами, Мардарий отчаянно визжал. Увидел второго человека – тот испуганно смотрел снизу вверх, на белом пятне лица выделялись глаза. Увидел разбросанную мебель и опасные острые штуки – Мамочка накажет тех, кто все разбросал. На полу, возле пятна крови, тускло блеснула Драгоценность. Потом надвинулось окно, мелькнул кусок ярко-голубого неба. Заинька с визгом полетел вниз.

Упал на мягкое. На большую корзину с бельем, хрустнувшую от удара.

Женщина, глядевшая на окна, из которых доносился шум, потрясенно ахнула:

– Мамочка!

Она знает Мамочку? Заинька не стал ее кусать.

Вот он – выход на свободу. Скорее туда, пока не поймали! Выскочив на солнечный простор, Заинька со всех ног помчался прочь от нехорошего места.

Настоящая охота только начинается. Едва рассвело, они свернули лагерь и отправились на юг – не по шоссе, даже не по плохим грунтовым дорогам, а по бездорожью, то прокладывая трассу через заросли щекочущей облака травы, то петляя среди рощиц и невысоких сглаженных гор, которые когда-то были морским дном, то выезжая на засиженные птицами пустынные пляжи.

Дороги патрулируют люди Аванебихов. Операция «Невод» наоборот. Срань собачья.

Донат, однако же, считал, что шансы у них есть, и в мечтах уже видел себя Трижды Истребителем.

– Он не любит опеки. Дескать, я так крут, что с кем угодно справлюсь в одиночку. И то верно, Келхара вон отлупил, через Шанбарские болота прошел…

Узкое костистое лицо Келхара при этом упоминании напряглось, слегка скривилось и стало еще отвратней, но надерзить учителю молодой охотник не посмел.

– Ничего, мы одолеем его хитростью, – продолжил Донат. – Засаду устроим. Места здесь до самых Сорегдийских гор малонаселенные, и твари водятся в избытке. Если нас остановят и начнутся вопросы – мы бьем всякую местную дрянь, больше ничего не знаем.

Хорошая легенда. Ксават одобрил.

Перед сумерками ему стало боязно: а ну, как твари нападут? Но Донат с Келхаром свое дело знали. На ночлег остановились засветло, в безопасном месте поблизости от шоссе с резными столбами-оберегами – какая-никакая, а защита. Осмотрели окрестности на предмет знаков, предупреждающих об опасности.

Мелкое происшествие все же случилось: Элизе велели следить из кустов за дорогой, и ей померещилось, будто мимо промчалась со скоростью ветра «громадная черная собака». А может, и не померещилось, может, какая из здешних тварей на свою территорию возвращалась.

Элиза утверждала, что это был вылитый грызверг – точь-в-точь как те каменные статуи, которые они видели в Эвде, только настоящий.

– Дура девка, – рассудительно заметил Ксават. – Откуда же здесь взяться грызвергу?

– Это могла быть тварь, обернувшаяся грызвергом, – холодно возразил Севегуст, и Донат на этот раз его поддержал.

Спорить-то можно долго. К тому времени, как они подоспели, только пыль вдали клубилась, окрашенная в розовый цвет вечерним солнцем – поди разбери, кто это был.

Утро застало Ника под склоном, слепленным здешними богами из остатков ракушек и окаменевшего ила. Прямо перед лицом несколько травинок, дальше – рыхлый белесый камень с выдавленными очертаниями раковины доисторического моллюска. Под щекой матерчатый бок рюкзака. Холодно.

Он наскоро позавтракал печеньем и остатками холодного кофе. Из-за ракушечниковых гор выползало солнце, просыпались птицы и трапаны. Убийственно крепкий приторный кофе подарил новую порцию сжигающей нервы энергии, но не избавил от застрявшего в горле горького комка.

Все повторилось. Только на этот раз он сам разрушил все, что у него было. Никаких там перестроечных катаклизмов. Это его личное дело.

…Когда Дэлги, с разодранным плечом и напрягшимися мускулами, весь в крови, поднял над головой визжащего грызверга и вышвырнул в окно, а потом повернулся, высматривая на полу кулон, Ник отодвинул не сразу поддавшийся тяжелый засов и выскочил в коридор.

В голове вертелся клубок перепутанных мыслей:

«Условие выполнено, я в коридоре. Он сказал, что я провалил экзамен! Теперь еще за Мардария отвечать… Эта скотина может на кого-нибудь напасть. Наверное, падение его оглушило, а Дэлги сейчас бросит сверху кулон, хоть бы получилось… Надо отсюда уматывать. И позвать кого-нибудь на помощь, он же истечет кровью…»

Взбежав по лестнице, Ник бросил взгляд в угловое окно и увидел улепетывающего по шоссе грызверга. Значит, Дэлги не успел… Неужели удара о мраморные плиты недостаточно, чтобы чертова зверюга отключилась хотя бы на две-три минуты?

Поскорее смываться. Дэлги ведь уезжает только завтра утром.

На четвертом этаже, на стыке двух коридоров, он столкнулся с Эннайп.

– Ник, что случилось?

На ней было длинное средневековое платье – черный бархат и блестящий темно-зеленый шелк, под цвет волос и глаз, и все это заткано золотыми узорами. Волосы распущены. Слегка раскосые изумрудные глаза смотрят вопросительно и в то же время с симпатией. Или ему показалось, что с симпатией?

– Дэлги нужна перевязка, он ранен, – выпалил Ник хрипловатой скороговоркой. – Он в зале на третьем этаже, где такой старинный коридор с каменными стенами, туда ведет лестница с черными перилами.

– Это ты его ранил? – не испугавшись и, похоже, не удивившись, спросила Эннайп.

– Не я. Прощай. Наверное, больше не увидимся.

Пробормотав это, Ник бегом бросился по коридору к той комнате, где его поселили. Эннайп что-то спросила вдогонку, но он не остановился. Его душили рыдания, так что он все равно не смог бы с ней разговаривать.

Сборы заняли меньше пяти минут. Смыть пот (под краном, на душ нет времени), переодеться, рассовать по карманам зубную щетку, расческу, деньги. Главное – деньги, они понадобятся.

Несмотря на то, что после затянувшегося «экзамена» Ник валился с ног, теперь он двигался в лихорадочной спешке и усталости не чувствовал. Явление заиньки обеспечило ему такой выброс адреналина, что кровь почти бурлила.

Из дворца он выбрался беспрепятственно. Возле привратницкой услышал обрывок разговора о том, что Лэшнайг, гладильщицу белья, напугала большая черная собака, свалившаяся откуда-то сверху прямо на ее корзину.

Вот в чем дело, стараясь унять дрожь, отметил Ник. Корзина с бельем скомпенсировала удар, поэтому грызверг сразу вскочил и побежал. Хорошо хоть, никого здесь не порвал.

Он ждал, что сейчас его сцапают за шиворот, обругают и потащат обратно, но пожилой привратник вместо этого степенно поклонился, как полагается кланяться гостю госпожи. От этих поклонов Нику всегда становилось неловко: все-таки он вырос в обществе, где такие проявления вежливости не в ходу.

Эслешат с его крутыми черепичными крышами, совсем европейскими, обилием прыгунцов, за которыми, как за скачущими мячиками, гонялись кошки, курортниками в ярких длинных халатах, мозаиками, кофейнями и театральными балаганчиками, статуями неведомых зверей на перекрестках (их каменные морды неизменно были обращены в сторону моря) – этот Эслешат словно подменили.

Воздух застыл, как стекло, растрескался и раздробился на осколки, которые царапали Ника на каждом шагу. Порой до крови – например, когда он проходил мимо трактира, где готовят блюдо вроде шашлыков из рыбы, они здесь несколько раз обедали втроем, или когда за поворотом показалось большое старинное здание с полуосыпавшейся мозаикой на фасаде, историю которого (страсти в духе шекспировских трагедий) Дэлги рассказывал им с Эннайп.

«Я все сделал сам!»

Сквозь эту массу невидимых острых осколков Ник добрался до автомастерской, где еще вчера видел выставленный на продажу мотоцикл, а потом до магазина с охотничьим снаряжением.

Путешествие в компании оборотня научило его уму-разуму, и он экспромтом выдал довольно приличную легенду: учитель-охотник послал его за сетью, которая удержит грызверга; нужна самая прочная сеть, пожалуйста, это очень важно. Вот эта, с металлической нитью? Спасибо. Еще полевой бинокль. Атлас. Флягу. Охотничий нож. Учитель велел ему обзавестись собственным снаряжением.

Плохо ты выбрал, покачал головой хозяин магазина. Убьют или покалечат. Лучше пошли ко мне в приказчики?

Ник в ответ только улыбнулся. Наверное, улыбка вышла та еще, потому что предприниматель сразу перестал уговаривать. Кому нужен чокнутый приказчик?

Денег хватило почти в обрез. Привязав к багажнику свернутую сеть и рюкзак, Ник поехал по шоссе в ту сторону, куда умчался ошалевший Мардарий.

План простой: догнать Заиньку, дождаться, когда тот выбьется из сил, приманить банкой тушенки…

Скоро Ник заметил погоню. К югу от Эслешата ландшафт холмистый, и четверо мотоциклистов в форменных куртках частной полиции Аванебихов были видны как на ладони. Форму он узнал, бинокль ему достался хороший, мощный. За кем их послали – за грызвергом или за ним? Или просто патрулируют местность?

Ловят не Заиньку, а его. Это Ник понял, когда свернул с дороги, и те четверо повторили маневр.

Белесые и рыжевато-бежевые холмы. Травяные пампасы. Одинокие деревья с узловатыми стволами в три обхвата.

Ему удалось оторваться. Спасибо Миури. «Бродячая кошка» гоняла на мотоцикле, как заправский байкер, и Ника научила – за те три с половиной месяца, что они прожили в Савамском монастыре.

Позже, когда он убедился, что преследователи отстали, в груди что-то болезненно оборвалось, хотя, казалось бы, уже нечему там обрываться. За ним послали погоню, как за преступником! Значит, действительно все кончено.

Вчера после полудня он обнаружил Заинькины следы. Сначала услышал издали многоголосый птичий базар, потом, выехав к мелкому озеру в ложбине среди холмов, стал свидетелем затихающего переполоха оравы водоплавающих и увидел то, что осталось от растерзанной жертвы: немного перьев, пятна крови, загнутый, как у фламинго, большой желтоватый клюв, выдранный с мясом. И еще отпечатавшиеся на сыром песке следы вроде собачьих, но покрупнее. Заинька здесь пообедал. По крайней мере, от голода эта бестия не околеет.

А вечером Ник вроде бы видел с вершины холма промелькнувшую в южной стороне черную тень, но затормозить и поднести к глазам бинокль не успел. Впрочем, это могло быть и другое животное. А могло и померещиться, уже наползали сумерки, теней вокруг хватало.

При свете дня, пока внимание было поглощено поисками, Ник еще держался, а в темноте накатывала тоска, и в первую ночь, и во вторую. Перед глазами стояли лужи крови среди разбросанной мебели, рваная рана на плече у Дэлги. На оборотнях все заживает быстрее, чем на людях, а у него еще и лекарства хорошие, и вообще он скоро должен превратиться… Все равно получилось плохо. Вспоминалось, как Дэлги вытащил его из Убивальни, как заботился о нем во время перехода через болото, как успокаивал, когда он просыпался после ночных кошмаров.

«А я на него грызверга натравил…»

Сформулированная Дэлги угроза казалась теперь чистейшей воды розыгрышем. Во время путешествия в каждой деревне отбоя не было от местных дам, и Дэлги ни одну не обделял вниманием. У него была на этот счет целая философия:

– Если женщина сама к тебе пришла, нельзя ей отказывать. Красивая, некрасивая – не важно. По крупному счету, некрасивых не бывает, со временем поймешь.

А потом еще и Эннайп с ним спала. Спрашивается, зачем ему после этого сдался Ник?

В общем, хорошенько подумав, Ник решил, что реальной опасности не было. Просто Дэлги немного переиграл, за что и поплатился. Крови потерял много, и рана не пустяковая, а задерживаться нельзя – он ведь должен вернуться к себе в горы до истечения урочного срока… Ник чувствовал себя предателем.

И Эннайп он потерял. То есть она и раньше была для него недоступна: «разница в социальном положении», как писали в советских учебниках. Но если бы ничего не случилось, он мог бы хоть иногда ее видеть, разговаривать с ней… Пусть бы даже было больно из-за того, что она с кем-то другим. Эти отношения его манили, как переливчатое радужное мерцание за углом ночной улицы, когда непонятно, то ли там неоновая витрина, то ли странный фонарь.

А теперь ничего этого не будет. Пустота. Или, наоборот, глухая стена. Или стена посреди пустоты. В общем, этот вариант будущего отрезан.

Говоришь, что все остается,

и, быть может, ты прав сейчас.

Однако мы все теряем,

и все потеряет нас.

Эти стихи пришли ему на память, пока он споласкивал в ручье фляжку из-под кофе, ежась от быстро тающей утренней прохлады. Антонио Мачадо, испанский поэт первой половины двадцатого века.

Толстый том из «Библиотеки всемирной литературы» в сиреневом коленкоровом переплете Ник сунул к себе в рюкзак, когда они с мамой собирались в дорогу. Книга, видимо, сгорела вместе со всем остальным имуществом беженцев при разгроме лагеря в Подмосковье.

Снова началась охота на Мардария. Похоже, он до сих пор никого из людей не загрыз, и на том спасибо. Деревень и уединенных усадеб в этом краю было немного, и Заиньку никто не видел. Оставшиеся деньги ушли на бензин, а покормили Ника бесплатно.

Ближе к закату он оказался в местности, где трава росла скудно, островками, и злобный ползучий кустарник цеплялся за невысокие скалы, выгибающие хребты к вечерним небесам. Спрятав мотоцикл в кустах, Ник полез наверх. Во-первых, он все еще надеялся выследить Мардария. Во-вторых, издали доносился шум мотора, и стоило выяснить, кто едет. Скорее всего, кто-то из местных, они тоже чаще всего катаются на мотоциклах или на стареньких автомобилях наподобие джипов.

Если смотреть с вершины скалы, сразу видно, что этот ландшафт – бывшее дно отступившего на запад моря. В таких ложбинах и складках впору прятаться гигантским кальмарам или крабам. Там и прятались – только не гады морские, а люди.

Трое. Укрылись за камнями возле поворота заброшенной старой дороги, зажатой меж двух рыжеватых склонов с темной бахромой кустарника – местечко в самый раз для разбойничьей засады. А поджидают они, вероятно, одинокого мотоциклиста, который едет с севера. На западе у горизонта золотистый блеск – это море. Нигде ни намека на грызверга.

Ник навел бинокль на людей. Так и есть, засада: за поворотом поперек дороги натянут трос – тонкая линия перечеркивает серую пыльную поверхность. Лица знакомые: Ксават цан Ревернух и Келхар цан Севегуст. Третьего, грузного немолодого мужчину с бычьей шеей и целым арсеналом ножей на поясе, он видел впервые.

Кого они поджидают? Шлем без щитка, так что лицо рассмотреть можно. Ник узнал мотоциклиста, и в животе заворочался холодный комок. Едет прямо в западню! Ну да, по плохой дороге все-таки лучше, чем напрямик через складки местности, сам убедился.

Перехватить его внизу?.. Не успеть. Скала с пятиэтажку, и пока Ник будет осторожно, цепляясь за кустарник, спускаться (на это, между прочим, уйдет больше времени, чем на подъем), тот проскочит мимо и угодит в ловушку.

Выпрямившись на каменной площадке во весь рост, Ник начал размахивать руками.

– Дэлги-и-и!

Его заметили. Мотоциклист затормозил.

– Не ездите дальше! Там засада! Поворачивайте!

– Далеко?! – заглушив мотор, крикнул Дэлги. Глотка у него была помощнее, чем у Ника.

– Впереди на дороге!

– Хорошо! Убирайся отсюда! Поезжай в Эслешат!

– Я грызверга ловлю!

– Ну и дурак! Ты с ним не справишься! Проваливай, понял?! Они тебя слышали!

– Вы грызверга не видели?!

– Во у меня где твой грызверг! Еще мне за него ответишь!

– Скажите, когда был экзамен, вы на самом деле притворялись?!

– Нашел, о чем орать на всю округу! Проваливай отсюда! У меня же не будет времени тебя спасать!

– Не надо меня спасать! – Ник уже прикинул, что, учитывая особенности рельефа, ни охотникам, ни оборотню до него сейчас не добраться, он успеет спуститься со скалы и уехать. – И нечего был так угрожать!

– Проваливай! Не торчи там, как мишень!

Эти двое так орали, что у Ксавата зазвенело в ушах. Не говоря уж о том, что от злости чуть зубы в крошку не стер. Ну почему всякий раз, как доходит до реализации хорошего плана, случается какая-нибудь срань?

Донат полночи ворожил, чтобы определить, по какой дороге поедет Король Сорегдийских гор. Да потом еще снялись спозаранку и несколько часов кряду колесили, распугивая прыгунцов, птиц и похожих на пятнистые корявые ветки плавунов, таких крупных, что и пнуть-то боязно – подыскивали удобное место для засады.

Ксават предлагал ловить оборотня на живца – то есть на Элизу. Пусть послужит доброму делу, хоть какой-то от нее будет прок!

Раз окаянный монстр, согласно многочисленным свидетельствам, трахает все, что шевелится, он вряд ли проедет мимо красивой девки. Та наплетет, что заблудилась, то да се, а потом охотники выскочат.

– Мы не можем подвергать риску Элизу, – ледяным тоном возразил Севегуст, глянув на Ксавата с отвращением. – Если он поймет, что это ловушка, он может взять ее в заложники.

– Негоже, – хмуро поддержал Донат. – Иногда такие приемы используют, но Элиза для этого не подходит. Роль приманки могла бы сыграть охотница, опытная в нашем ремесле и обученная рукопашному бою – вроде Марго из Окаянного мира, если вы о ней когда-нибудь слышали.

Еще бы не слышал… С нее-то, оторвы разэтакой, вся эта история и началась – по крайней мере, для Клетчаба Луджерефа.

Вслух Ксават пробормотал что-то дипломатичное и незначительное. Пошел, как говорится, на попятную, раз тупаков не переубедишь.

Нашли подходящее место, натянули проволоку. Залегли в кустах, разогнав плавунов и ящериц. Уже и мотор вдали заурчал – значит, не оплошал Донат со своей ворожбой! Потом разобрали, что мотора два, с севера и с востока. Вначале не придали значения: в этой глуши тоже люди живут и, бывает, ездят туда-сюда по своим деревенским делам. Конечно, срань получится, если на проволоку не тварь проклятая налетит, а какой-нибудь дюжий скотовод с тяжелыми кулаками. Тут уж придется выкручиваться: мол, мы вас защищаем, срань собачья, хотели как лучше… На востоке мотор заглох. С севера далекий звук нарастал.

– Это он, – шепнул Донат. – Чует мое сердце, он. Готовься!

Все шло к справедливой развязке, и вдруг, откуда ни возьмись, нарисовался Ник, предупредил оборотня, сорвал охоту… От потрясения Ксават онемел, даже «срань собачья» не мог вымолвить.

– Значит, где-то здесь действительно бегает грызверг, – сухо произнес Келхар, когда двое мерзавцев закончили свою содержательную беседу. – Элиза не ошиблась. Следует учесть.

На севере взревел мотоцикл. Звук удалялся: Король Сорегдийских гор изменил маршрут.

Глянув на Доната, Ревернух в первый момент перепугался: глаза налились кровью и едва не лезут из орбит, потемневшее лицо набрякло, словно старого охотника вот-вот хватит удар.

– Предательство… – прохрипел Донат. – Если мы не убьем дичь, этот парень труп!

– Правильно, – пряча в усах усмешку, согласился Ксават.

Много травы. Хорошо валяться в траве. Птицы вкусные. И поросенок, которого Заинька унес, забравшись через лаз в заборе на грязный скотный двор, тоже был вкусный.

Плохо только, что Мамочки рядом нет. Иногда кто-то зовет издалека: «Мардарий! Мардарий!» – но это не Мамочка, голос чужой, поэтому умный Заинька не идет на зов.

Шум, как в городе. Посмотреть, что там.

Заглянув в щель между двумя камнями, Мардарий увидел машину и на ней человека. Сразу его узнал: тот самый Злой Человек, который Мамочкиного Заиньку в окно выбросил!

Из пасти вырвалось рычание, но машина уже умчалась. Найти. Догнать. Загрызть. В нем проснулся дремучий инстинкт преследователя.

Резкий запах машины, удушливый и раздражающий, висел в жарком воздухе, показывая дорогу.

Вперед! Догнать!

Не обращая больше внимания на птиц и другую шныряющую вокруг еду, Заинька шел по следу Злого Человека.

Глава 10

Здравая мысль порезать телефонные кабели принадлежала Ксавату.

Оборотень предупрежден. Позвонит Аванебихам, потребует охраны – и сюда целое войско прикатит. Донат рассказывал: специальное подразделение аванебиховской полиции, сформированное из особо доверенных людей, ожидает команды, и если Король Сорегдийских гор по истечении урочного срока не даст о себе знать – их бросят прочесывать местность, искать опоздавшую тварь. И сколь бы отвратно и тошнотворно сия пакость ни выглядела, ее подберут и бережно доставят на заповедную территорию. Говорят, ежели до этого дойдет, каждому участнику спасательной операции премия полагается такая, что потом до конца жизни будешь эсшафаны каждый день кушать, в золоченом автомобиле ездить да «Яльс» по праздникам пить, и то не обеднеешь.

Оборотень, как за ним водится, от эскорта отказался, но, не ровен час, передумает. Надо, чтобы он не мог связаться с Аванебихами. Местный народ, конечно, всполошится, но пока сообщат, куда следует, пока монтеры-телефонисты найдут, где оборваны линии – много чего произойдет… Может статься, Аванебихам уже и некого будет спасать.

У охотников предложение Ксавата вначале вызвало оторопь: резать кабель – государственное преступление, за это в тюрьму посадят и заставят возмещать убытки, да и позора не оберешься. А никто ж не узнает, хитровато подмигнул Клетчаб Луджереф, ушлый парень из Хасетана. И мы ведь не просто так, а ради победы над злом… Уговорил. Уж очень хотелось Донату Пеларчи завалить самую крупную в Иллихейской Империи дичь и стать Трижды Истребителем, а Келхару не терпелось взять реванш за свое позорное поражение в Рауме.

Где и что резать – это не извольте беспокоиться, Ксават цан Ревернух не тупак, а министерский чиновник, у него имеются карты стратегических коммуникаций под грифом «Для служебного пользования». Как чувствовал, что они когда-нибудь сгодятся, вот и хапнул втихаря – не зря же начальство хвалило его за «имперское мышление» и «творческий подход к делу».

Пришлось покататься, но все было устроено в наилучшем виде, захолустье осталось без связи с внешним миром. Знай наших хасетанских!

А теперь – в погоню за оборотнем. В одной зажиточной усадьбе, обнесенной кирпичной оградой, ровно какая крепость, напали на его след. Приезжал вчера парень на мотоцикле, по описанию – вылитый Дэлги, купил еды, расплатился по-королевски. Еще попросил хозяйку поменять повязку на плече: рана у него там, словно от когтей крупного зверя, как еще путешествует с такой болячкой! Хотел куда-то позвонить, да телефон уже второй день заглох; тогда написал письмо, запечатал в пакет и отправил хозяйского сына в Эслешат. За это отдельно заплатил и пообещал, что адресат, получивши пакет, тоже даст денег. Ночевать не остался, укатил на юг. Но это еще не все! В сумерках, уже после того, как загнали скотину, приходила громадная, с теленка величиной, черная собака в ошейнике, украшенном блестящими каменьями. Вертелась у запертых ворот, что-то вынюхивала, потом тоже побежала на юг. Похоже на то, что она идет по его следу.

– Сдается мне, его преследует грызверг, – угрюмо и озабоченно протянул Донат. – Поехали!

Ксават, напротив, порадовался такому раскладу, но про себя, чтобы не раздражать старого охотника. Ему ведь без разницы, кто убьет Короля Сорегдийских гор, лишь бы кто-нибудь наконец это сделал, а у Доната свои интересы. Ежели оборотня догонит и растерзает грызверг, то получится, что это грызверг стал Истребителем пожирателя душ, а славный Донат Пеларчи останется ни с чем.

Дичь выиграла целые сутки. Пока с кабелями возились (та еще морока!), оборотень мчался к заветной цели, к своим родным горам. Или, вернее, не мчался, а петлял по бездорожью, то разгоняясь, то сбрасывая скорость; тут не везде проедешь, а он еще и ранен. Если свести воедино доступные обрывки информации, можно предположить, что ранил его грызверг.

«Хорошая собачка! – прочувствованно подумал Ксават. – Шальная удача тебе в помощь!»

После полудня доехали до деревушки с пестро раскрашенными домиками из саманного кирпича и хлипкими мазанками-сараями, смахивающими на колонии невзрачных грибов. Дорога сплошь в лепешках навоза: для кого это признак достатка, а для кого неприкрытая срань. Как Донат, сидевший за рулем, ни старался, как ни маневрировал, все ж таки въехали…

Когда вылезли из машины, Ксават зыркнул вправо, влево – рядом никого – и прошелся по адресу деревенского сброда, который позволяет своей скотине гадить где попало.

– Это не сброд, а крестьяне, которые кормят Империю, – заметил Келхар неприязненно-наставительным тоном.

Он тоже слегка морщился от вони, что делало его лицо еще более некрасивым и неприятным, чем обычно, а все не упустил случая Ксавата уязвить – вот ведь какая аристократическая пиявка!

Из ворот крайнего хозяйства вышел мужик с большой грязной корзиной, прикрытой дерюжкой, под которой что-то пищало и шевелилось.

– Охотники, что ль? – поинтересовался он, оглядев приезжих.

– Охотники, уважаемый, – подтвердил Донат. – Мира и процветания вашему дому!

– Вам тоже, любезные, мира и процветания, – традиционное вежливое приветствие в устах аборигена прозвучало как ворчливый упрек. – Это дело, что вы к нам пожаловали, работенка для вас будет! Тварь окаянная в балке за пастбищем завелась, житья не дает, скотину заманивает и губит. А в прошлом году оно самое охальным голым парнем обернулось и дочку мою отымело. В аккурат сегодня бедная девка разродилась. Во, пащенков понес топить! Хотите поглядеть?

Он приподнял заскорузлую дерюжку. Существа, которые копошились в корзине, напоминали младенцев, но вытянутые рыльца и нитевидные многосуставчатые конечности отрицали их принадлежность к роду человеческому. Одно из них выглядело мертвым, три других пищали, показывая крохотные острые зубки. Элиза, вначале подавшаяся вперед с возмущенным лицом, ойкнула и отшатнулась, Келхар отвел ее в сторону.

Обычное дело: если оборотень какую девку оттрахает, потом рождается незнамо что – семя-то нечеловеческое. Потому этих уродцев уничтожают, а над пострадавшей после разрешения от бремени жрецы совершают очистительные обряды.

Изредка встречаются исключения. От того же Сорегдийского оборотня еще ни одна женщина не понесла, проверенный факт. Видимо, при своих превращениях он заботится о том, чтобы его сперма была стерильной, на радость мерзавкам из рода цан Аванебихов и другим бесстыжим дурехам, знатным и незнатным. Из коварного расчета, дабы после к нему никаких претензий: дескать, хоть и тварь, но вписался в человеческое общество, а что хотел Клетчабом Луджерефом пообедать – его личное дело.

Из оранжево-коричневого домика с выкрашенными в голубой цвет оконными рамами доносились рыдания.

– Ревет, – со вздохом пояснил хозяин, снова прикрывая тряпкой содержимое корзины. – Как увидала их, так и заревела, никак не остановится, хоть водой отливай. Так что, господа хорошие, поможете нашей беде, убьете злыдня? Мы вам за охоту вскладчину заплатим, и от государства премия положена… Не прогадаете.

– Позже к вам наведаемся, – сказал Донат. – Поворожим, узнаем, когда у него урочное время, – и потом сможете в эту балку по ягоды ходить. А сейчас мы другую дичь преследуем. К вам чужой человек на мотоцикле не заезжал?

– Заезжал! Сейчас заехал, вон в том доме сидит, – мужик поудобнее перехватил корзину с уродцами и дернул всклокоченной бородой, указывая куда-то за плечо. – Неужто оборотень? Совсем не похож.

– Оборотни бывают разные… Ксават, за руль. Элиза, в машину и не высовываться. Скажите, любезный, – Пеларчи снова обратился к струхнувшему собеседнику, – этот приезжий как выглядит? Здоровенный громила лет тридцати с небольшим, жилистый, загорелый, у него зеленые глаза и длинные волосы этакого бурого цвета?

– Не, какой там громила! – с явственным облегчением возразил абориген. – Совсем мальчишка, лет восемнадцати или, может, девятнадцати. Ищет какую-то сбежавшую собаку.

– Отбой, – буркнул Донат. – Не тот. Мы к вам, уважаемый, обязательно завернем, когда с этой охотой закончим.

В доме продолжали плакать. Из ворот бочком вышла курица, деловито склевала букашку возле хозяйского ботинка.

– Тот! – злорадно ухмыльнулся Ксават. – Другой, но тот. Это же Ник, который его предупредил! Грызверга ищет, помните? Пошли, наломаем стервецу!

– Да не то что наломаем, а с собой захватим, – глаза старого охотника нехорошо сверкнули из-под тяжелых темных век. – В каком доме этот парень остановился?

Мужик опять слегка струхнул, но дом показал.

Надо было видеть, как паршивый сопляк побледнел, когда они ввалились во двор! Видно, сразу понял, что ему не жить. Совсем как в Хасетане, когда люди шальной удачи приходили наказывать тех, кто нарушает воровские законы.

Связав ему руки, выволокли за ворота, запихнули в машину. Ксават исхитрился несколько раз его ударить, без замаха, но больно, а Донат с Келхаром пока не били. Мотоцикл забросили на крышу внедорожника, рядом с навороченным мотоциклом Келхара. Неплохой трофей, вдруг пригодится.

Деревенские тупаки глазели на это, иные перешептывались, но не вмешивались. Оно и понятно, Ник им чужой, а охотники до зубов вооружены, вдобавок деревня заинтересована в их помощи, чтобы истребить оборотня из балки, так что никто не помчится об этом происшествии цепнякам докладывать.

Когда отъехали подальше, Донат велел остановить машину и вытащил пленника наружу. Ударил под дых – больше для порядка, чем всерьез.

– Что вы делаете… – тихонько и жалобно ахнула Элиза.

– Сиди в машине и смотри в другую сторону, – велел ей Донат.

Ник молчал. С того момента, как его схватили, он не произнес ни слова, как будто разучился разговаривать, но трясся так, что невооруженным глазом заметно.

– Не будешь отвечать – ремней из твоей кожи нарежем, – пригрозил Пеларчи. – Ты знаешь о том, что Дэлги оборотень?

– Да, – испуганный угрозой, Ник все-таки разлепил губы.

– Где с ним познакомился?

– В Ганжебде. Мы оттуда вместе уехали.

– А с грызвергом, который за ним гонится, что за история?

– Грызверг за ним гонится? – глаза Ника расширились.

– Тут я спрашиваю, – угрюмо напомнил Донат. – Откуда взялся грызверг?

– Он был в кулоне. Я вез его в Макишту. Так получилось… – Мальчишка замялся. – Так вышло, что Дэлги стал мне угрожать, тогда я сказал отпирающее слово и выпустил грызверга. Теперь я должен его поймать.

– Оборотень угрожал, что заберет тебя в горы и съест? – уточнил заинтересовавшийся Ксават.

– Ну… да… – после заминки промямлил Ник.

Вот оно что… Стало быть, Король Сорегдийских гор опять затеял смертельную игру с ничего не подозревающим человеком – и опять упустил добычу.

– Зачем предупредил его о засаде? – тяжело глядя на Ника, задал Донат последний вопрос.

– Он больше хороший, чем плохой.

Это прозвучало по-детски глупо.

– Сам напросился. Если мы его не убьем, вместо него умрешь ты.

– Учитель… – встрепенулся Келхар, на протяжении допроса молчавший с непроницаемой высокомерной физиономией. – Можно вас на два слова?

Они завернули за машину. Ник пошатывался, но не падал; Ксават ударил его носком ботинка под колено, и тогда он, потеряв равновесие, свалился на сухую потрескавшуюся землю, а Ревернух пошел за охотниками – послушать, что там за разговор. Те вполголоса спорили.

– Учитель, мы должны его отпустить. Иначе получится, что мы нарушаем закон.

– По закону охоты, если дичь уйдет, предатель платит жизнью.

– Закон охоты – для охотников, а он не охотник, даже не иллихеец. Это ведь иммигрант из другого мира, у них у всех в голове разноцветная каша! Если мы его убьем, это будет бессмысленная жестокость. Учитель, жестокость не должна быть бессмысленной.

– Вы заблуждаетесь, Келхар. Наказать предательство – не бессмысленный поступок. Слишком много развелось ренегатов, готовых услужить тому, кого мы преследуем, и кто-то из них должен умереть первым.

– Тогда надо начинать с высочайшего советника Варсеорта цан Аванебиха, который лоббирует его интересы при императорском дворе! Или с бывшей переговорщицы Орсенг цан Аванебих, которая принимала его у себя во дворце. Или с Дерфара цан Аванебиха, тоже бывшего переговорщика, ренегата из ренегатов, который гордится близкой дружбой с ним и регулярно выполняет его поручения. Или с наших, извиняюсь, коллег, которые выслеживают его, чтобы он угостил их выпивкой, и превращают охоту в фарс. – Негромкий напряженный голос Келхара подрагивал, словно тот разглагольствовал, сидя в машине, подпрыгивающей на ухабах. – Сначала с ними надо разобраться, а потом уже с иммигрантами, для которых наши твари – не реальная проблема, а сказочные персонажи. Кто мы будем, если начнем убивать таких, как этот мальчишка? Кстати, законы Империи защищают его жизнь, так что нас привлекут к суду как преступников.

– Здесь нет полиции, – устало, но непоколебимо возразил Донат. – Посему будет так, как я сказал. Мы на охоте, Келхар, и сейчас командую я.

Поставил на место зарвавшегося ученика. Отбрил. Так и надо!

Поехали дальше. Ксават сидел как на иголках: ему не терпелось допросить Ника наедине, без лишних ушей.

Случай представился вечером, когда остановились на ночлег. Охотники пошли осматривать окрестности, а его оставили стеречь пленника. Элиза в стороне, у костра, готовила ужин. В самый раз вытянуть из гаденыша нужные сведения.

Для начала жестоко пнув сидевшего на земле связанного Ника, Ксават спросил:

– Оборотень обо мне что-нибудь говорил?

– Нет.

– А если подумать и вспомнить?

– Нет.

– Отвечай, срань собачья, что он говорил обо мне?

– Ничего.

Каждый вопрос Ксават сопровождал пинком. Сникший мальчишка отвечал коротко и монотонно, все одно и то же – словно задался целью довести его до инфаркта.

– Ревернух, что вы делаете?!

Ксавата грубо оттолкнули.

– Вам-то что? – спросил он злобно. – Вы чего толкаетесь? Не на рынке!

– Зачем вы его бьете?

Келхар смотрел колюче, сузив глаза в страшноватые щелки, темные на бледном лице. В сумерках он еще больше, чем при дневном свете, напоминал выходца с кладбища.

– Не ваше дело! Учу, чтоб не наглел, понятно?

– Господин цан Ревернух, вы не знаете, что такое честь.

– А сами-то, что ли, знаете? Фу-ты ну-ты, какой! – огрызнулся Клетчаб Луджереф с истинно хасетанским достоинством.

Севегуст облил его ледяным презрением, словно никакого достоинства в ответе не углядел, и повернулся к подошедшему Донату:

– Учитель, я думаю, что избивать связанного пленника – это лишнее. Мы ведь не быдло.

– Я тоже так думаю, – недовольно согласился старший охотник. – Ксават, если дичь уйдет, я приведу приговор в исполнение, но бить его понапрасну не надо.

Во время ужина Клетчаб запоздало допер, что ему нанесли чудовищное оскорбление из тех, что смываются кровью: «Вы не знаете, что такое честь» – любой высокородный за такие слова без промедления вызовет на дуэль! Сплоховал, из образа вышел… С другой стороны, дуэль с Келхаром – чистое самоубийство. Значит, надо при случае ввернуть, что для Ксавата главное – успешное завершение охоты, потому он принес свое самолюбие в жертву интересам ихнего общего дела. Благородный поступок, разве нет?

Этот Келхар – язва и срань, постоянно его провоцирует, словно какой-нибудь прохиндей!

Ксават злился, потому что не мог раскусить Келхара цан Севегуста. Логика, как говорится, отсутствует. Почему он заступился? Ник с его точеными скулами, прямым носом и здоровой загорелой кожей должен вызывать у высокородного дегенерата лютую зависть – или Клетчаб Луджереф ничего не смыслит в людях. Выходит, Келхар свою зависть на самое дно души запрятал и делает вид, что он лучше всех? Или же здесь другое: хоть и урод, зато с приставкой «цан», и до такой степени всех презирает, что кому-то завидовать – ниже его аристократического достоинства? Но по-любому обидно, потому как тебе нос утирают. Показывают, что рядом с таким благородным господином ты не больше, чем срань собачья. Келхар, при его ущербной наружности, просто не имеет права не завидовать привлекательному Нику! Это, если хотите, оскорбление общественных устоев – все равно, что всем подряд пощечины раздавать или еще каким способом обыкновенных людей с дерьмом смешивать.

«Этого я тебе тоже не прощу, зазнавшийся урод, – решил Клетчаб Луджереф. – Раскаешься еще…»

Жаль, что Келхар босяк. Будь у него что-нибудь ценное – всенепременно украл бы, даже себе во вред, даже если б некому было краденое сбыть, а только изничтожить да выбросить.

Он не то чтобы объявил голодовку, но от пищи отказывался, словно пойманное животное. С ним и обращались, как с животным. Развязывали только для того, чтобы он мог помочиться или поесть (еду регулярно предлагали во время общих трапез, а потом, нетронутую, складывали обратно в корзину с припасами). Спал он на голой земле, в лучшем случае на траве. Разговаривали с ним коротко, властными окриками.

Ксават цан Ревернух все время норовил пнуть его или побольнее ткнуть кулаком (наверное, тело под одеждой сплошь разукрашено синяками). Этот высокородный иллихеец напоминал Нику блатного, какого-нибудь наперсточника или вора с вокзала; сходство было неуловимое – мимолетные выражения лица, характерный скользкий взгляд.

Охотники его не били, но вытаскивали из машины и усаживали обратно грубо, не церемонясь.

Элиза даже смотреть на него избегала, а если все-таки смотрела, выглядела виноватой. Видно было, что ей происходящее не нравится, да что она могла сделать? Ясно, что слушать ее не станут.

В его отказе от пищи не было вызова, просто из-за стресса пропал аппетит. «Сумасшедшего металлиста» это, похоже, раздражало, остальных не волновало.

От голода нередко начинала кружиться голова, и прощальные картинки Пластилиновой страны казались то ослепительно яркими, то бледными и зыбкими. Расцвеченное солнцем рыжевато-белесое плоскогорье за пыльными окнами трясущейся машины, тонкие узловатые деревья с мелкой листвой, изящные, словно их нарисовал японский художник, иссиня-белая луна в ночном небе, такая огромная, что дыхание замирает…

Ничего из прошлого Ник не вспоминал, только смотрел во все глаза на проплывающие мимо картинки. Иногда улыбался: все-таки он сбежал от заснеженных мусорных контейнеров и бетонных переходов, сбежал и целых два с половиной года прожил по-человечески! Спасибо Миури, Дэлги, Эннайп – просто за то, что они ему встретились. В этом мире о реинкарнации говорят как о непреложном факте. Если ему предстоит родиться снова, пусть это будет здесь, а не там.

Еще ему хотелось, чтобы Король Сорегдийских гор успел вернуться к себе домой. Криминал во всех мирах одинаков, и его, Ника, однозначно убьют, но пусть хотя бы Дэлги спасется.

Была слабенькая надежда на то, что внедорожник настигнут вассалы Аванебихов. Выждав, сколько полагается, чтобы не наступать на пятки Королю Сорегдийских гор, те отправятся следом за ним. Это Ник понял из разговоров охотников, которые временами с беспокойством поглядывали на север или прислушивались, остановив машину.

Но если на горизонте появится погоня, неизвестно, чем это обернется для Ника. После того, что он (точнее, грызверг) натворил во дворце, вряд ли можно рассчитывать на теплое отношение. А во-вторых, похитители, наверное, в этом случае поскорее убьют его и выбросят труп, чтобы не объясняться с властями.

Несколько раз ему снилась Эннайп. Обнаженная, босая, длинные черные волосы распущены, все тело от шеи до пят расписано странными символами, нанесенными разноцветной тушью.

Как будто Ник находится в центре круглой комнаты с белым мраморным полом. На черных стенах нарисованы мелом жутковатые твари, вдоль стен расставлены треножники. Эннайп танцует, скользит по кругу, и дым из треножников закручивается в смерчи, которые движутся хороводом следом за ней, так что от нарисованных тварей Ника отделяет туманная завеса. Время от времени девушка ударяет в бубен, и тогда комнату наполняет низкий до мурашек по коже, медленно замирающий звук. Лицо серьезное и сосредоточенное, раскосые зеленые глаза по-кошачьи светятся.

Ник хочет извиниться за грызверга, сказать, что попался на дурацкий розыгрыш и потерял над собой контроль, а ничего плохого не хотел, но он не может произнести ни слова. Эннайп на него даже не смотрит, словно танец со смерчами для нее намного важнее, чем его оправдания.

После этих снов у Ника оставалось ощущение, будто он видел Эннайп на самом деле.

На исходе третьего дня доехали до Рансяльеха, здешнего городка. Золотая диадема, сияющая в густых синих сумерках на восточном горизонте.

– Учитель, с ним туда нельзя, – Келхар презрительным кивком указал на пленника. – В этой глуши полицейские изнывают от скуки. Еще прицепятся: что делает у нас в машине связанный парень.

– Верно, Келхар. Пожалуй, я съезжу туда на вашем мотоцикле. Нужно разведать, что да как…

– Возьмите с собой Элизу, учитель. Пусть купит провизии.

– Дело, – согласился Донат. – Магазины в таких городишках закрываются рано, зато трактиры в хорошую погоду открыты допоздна.

Нику развязали руки. Элиза принесла ему кружку воды и бутерброд с толстым ломтем ветчины.

– Съешь это, – попросила она шепотом. – Сегодня ты обязательно должен хорошо поесть, понимаешь?

Воду Ник выпил, у него постоянно пересыхало в горле. К бутерброду не притронулся. Зачем есть, если тебя все равно убьют?

– Ник, пожалуйста! – умоляющий шепот Элизы стал еще тише. – Съешь хотя бы одно мясо, без хлеба. Чтобы у тебя были силы, это очень важно!

– Не хочу. Спасибо.

Пеларчи и Ревернух негромко разговаривали возле машины – похоже, ругались – а «сумасшедший металлист» стоял в нескольких шагах от Ника с Элизой. Вдруг ему не понравится, что девушка шепчется с Ником, и у нее будут неприятности? Наконец Элиза перестала уговаривать, выпрямилась, забрав пустую кружку, и расстроенно сообщила:

– Он ничего не съел.

Келхар бросил на Ника такой взгляд, словно мечтал свернуть ему шею. Определенно, он был не в восторге оттого, что Элиза проявляет заботу о пленнике.

– Элиза, собирайся! – окликнул Донат. – Если будешь красоту наводить, времени на это, пока мотоцикл приготовим. Мы на охоте, ждать не буду.

Келхар подошел, и Ник покорно сложил руки, не дожидаясь окрика. Его опять связали. Хорошо бы сегодня ночью снова приснилась танцующая Эннайп.

Келхар забрался на крышу внедорожника и оттуда сообщил:

– Сначала придется спустить его драндулет… Принимайте!

– Срань собачья… – сердито цедил свою любимую присказку помогавший снизу Ревернух. – Осторожно, срань, на ногу!

Элиза расплела косичку, и ее волосы стали похожи на пышно взбитое облако, а мужскую рубашку в крупную клетку сменила на блузку с вышивкой. Штаны из грубой хлопчатобумажной ткани и ботинки спортивного вида не очень-то гармонировали с нарядной блузкой. Ник услышал, как она вполголоса спрашивает у Келхара:

– Я не слишком дико выгляжу?

– Как подруга охотника, – он ответил мягко. Видимо, злость уже прошла.

После недолгой возни с мотоциклом – тем самым, на котором «сумасшедший металлист» приезжал в Раум, – Донат и Элиза умчались к сверкающей в ночи золотой диадеме. Старый охотник взгромоздился на мотоцикл устрашающей темной глыбой, девушка у него за спиной казалась хрупкой, как побег вьюнка. Большую корзину для продуктов привязали к багажнику.

– Ревернух, вам придется посторожить пленника, – небрежно бросил Келхар, когда шум мотора стих вдали. – Я пойду на разведку, посмотрю, нет ли соседей.

Он пристегнул к поясу длинный меч в ножнах, проверил пистолеты, взял фонарь. Окинул недобрым взглядом Ника. Без единого звука растворился в слоистом коктейле ночной тьмы и лунного света.

Ник невольно съежился. На приятные сны рассчитывать не приходится, потому что сейчас его будут бить. Ревернух уставился на него злорадно, с нехорошей ухмылкой.

– Не закончили мы с тобой, щенок вонючий, – подобравшись поближе, он устроился напротив. – Не договорили по душам… Что ты слышал обо мне от сраного оборотня?

– Ничего не слышал, – безучастно ответил Ник, глядя не в лицо ему, а мимо, на восходящую луну.

– По глазам вижу, брешешь!

Тычок в солнечное сплетение.

– Нет, – выдавил Ник.

Он помнил, что сказал Дэлги о Ксавате: что хочет с ним повидаться, и насчет зеркала-перевертыша. Вероятно, этот Ревернух – или как его там зовут на самом деле – воспользовался таким зеркалом, чтобы присвоить чужой облик и чужое имя. Одно из тех немногих преступлений, за которые в Иллихейской Империи предусмотрена смертная казнь.

Ник понимал, что за такую осведомленность его убьют на месте. Он внутренне приготовился к смерти и на спасение не надеялся, но теперь в нем проснулось последнее упрямство. И еще он не хотел, чтобы его убил именно Ксават цан Ревернух – это будет слишком унизительно, словно прирезали на задворках около помойки; пусть уж лучше Донат или Келхар. Значит, надо играть в «я ничего не знаю».

– А кулончик с грызвергом у тебя откуда, срань собачья?

– Это храмовый кулон. Мне его дала сестра Миури.

– Как он выглядит, а?

Висячие усы Ксавата хищно шевелились, волосатые ноздри раздувались, цепкие черные глаза остро поблескивали – не лицо, а коралловый риф, населенный предприимчивыми подводными тварями. Или, может, все дело в лунном свете.

– Рубин на золотой цепочке.

– Как он к тебе попал?!

Обитателей лица-рифа что-то встревожило – то ли надвигающийся шторм, то ли соседство акулы.

– Я же сказал, мне его дала сестра Миури, жрица Лунноглазой.

Ревернух сгреб Ника за грудки и жестоко встряхнул.

– Где ты его потом взял, засранец, после того как умотал из Ганжебды? Ты же его потерял!

– Откуда вы знаете, что потерял?

– Ах ты, срань, здесь я задаю вопросы! Не смей мне врать! – Он широко зевнул, показав нечищеные желтоватые зубы, и уже тише пробормотал: – Подохнешь, и никто не узнает, или я буду не я… – после чего выпустил куртку пленника, повалился на бок и захрапел.

Ник остался один. В его положении это почти праздник! Впрочем, минуту спустя из темноты бесшумно выступил Келхар цан Севегуст, молча подхватил уснувшего Ревернуха под мышки, отволок на несколько шагов в сторону, повернулся к Нику. В руке блеснуло короткое лезвие, заклепки на куртке и шипы на браслетах тоже поблескивали в свете низкой луны.

«Значит, сейчас…» – напрягшись, подумал Ник.

От голода, физических мучений и постоянного ожидания побоев он находился в состоянии, близком к бреду, и почти не испугался. Вот и все. Через несколько мгновений «сумасшедший металлист» его убьет. Зато вокруг – теплая ароматная ночь чужого мира, с луной, переливающимися звездами и стрекотом иллихейских цикад, и он умрет на траве, а не на обледенелом асфальте.

– Я надрежу веревки, а перетрешь их сам, – тихо процедил Келхар. – Давай быстро!

Наклонившись, он полоснул по веревке, стягивающей запястья Ника, ногой подтолкнул к нему камень.

– Три об острую грань. Все должно выглядеть так, как будто ты сам ухитрился освободиться.

Ник машинально подчинился. Келхар или убьет его «при попытке к бегству», или отпустит. Если только «срань собачья» вдруг не проснется… Сражаясь с путами, Ник нервно косился на храпящего Ревернуха.

– Он будет спать целый час, – «сумасшедший металлист» по-волчьи усмехнулся, приподняв верхнюю губу над зубами. – Когда проснется, ему предстоит объяснять сначала мне, а потом учителю, каким образом он тебя упустил.

– Спасибо, – растерянно сказал Ник.

Он уже возился с веревками на лодыжках. Занемевшие пальцы плохо слушались.

– Не стоит благодарности, – холодно отозвался Келхар. – Тебя я спасаю от смерти, а своего учителя – от бесчестия, и, по крупному счету, ему я оказываю более серьезную услугу, чем тебе. Он достойный человек, но из-за нашей дичи почти помешался. Вставай!

Когда Ник с трудом поднялся, луна сорвалась с места и радостно поплыла по иссиня-черному небосводу. Ноги подкосились, он снова беспомощно уселся на землю.

– Вставай! – с раздражением повторил охотник. – Тебя предупреждали, чтобы ты поел. Идем, и постарайся не падать.

Он поднял лежавший на боку мотоцикл и покатил, легко, словно тот ничего не весил. Ник шел рядом, спотыкаясь, пошатываясь и постепенно осваиваясь с мыслью, что жизнь продолжается. Два раза все-таки упал, Келхар тогда останавливался и ждал его, презрительно морщась.

Электрический фонарь, прицепленный к поясу охотника, освещал желтоватым светом неровную землю, камни, трещины, пучки травы, а остальное было темным, нечетким, хотя луна и старалась вовсю, заливая пейзаж мерцающей серебряной эмульсией.

Наконец пришли. Вокруг кустарник. Ни золотого города на горизонте, ни машины с включенными фарами не видно.

– Дождись тут рассвета, – сказал Келхар. – Вот еда.

От бумажного свертка пахло ветчиной. Наверное, тот самый бутерброд, отвергнутый Ником несколько часов назад.

– До полудня отсюда не высовывайся. Мы преследуем дичь, и на тебя тратить время учитель не станет, но если снова попадешься, он тебя убьет. И прими к сведению: хороших оборотней не бывает.

– То, что написано в древних хрониках, было давно, – возразил Ник, глядя на охотника снизу вверх.

Как только остановились, он обессиленно уселся на землю, а Келхар стоял над ним, и на высоких шнурованных сапогах тускло блестели заклепки.

– Какая разница, давно или недавно? Твари не меняются. Он стал более цивилизованным, освоил множество ролей, но суть осталась та же самая. Он тварь, и не просто тварь, а пожиратель душ, но ты, кажется, не понимаешь, что это такое. Да что с тебя взять…

– Дэлги совсем как человек, у него есть и привязанности, и принципы. Бывают же исключения из правил… Он изменился, вы его плохо знаете.

– О тварях я знаю побольше, чем ты. Кстати, напомни, почему ты спустил на него грызверга?

– Меня уже спрашивали… – глядя в землю, пробормотал Ник. – Я же тогда ответил…

– Даже вслух сказать не можешь. А говоришь, изменился! – Келхар осуждающе качнул головой. Хорошо хоть, не усмехнулся. – Знаешь, в чем главная разница между людьми и существами вроде него? Мы здесь живем, а они развлекаются, как умеют, и то, что для нас серьезно, для них игра. Мы, охотники, убиваем тех, кто пытается превратить наш мир в игровую площадку. Никогда больше не мешай охотникам на оборотней во время охоты, потому что они защищают в том числе твои интересы.

Ник кивнул, хотя насчет Дэлги все равно был не согласен.

– Если пропадешь, я не расстроюсь, но для порядка даю совет: после полудня отправляйся в Рансяльех, нас там уже не будет. Места здесь дурные, много тварей. Тебя защищает сильная женская ворожба, но судьбу лучше не испытывать.

– Какая ворожба? – удивился Ник.

– Такое впечатление, что какая-то женщина ворожит, чтобы сделать тебя невидимым для тварей. Сильная колдунья, раз ты болтался здесь столько времени и с тобой ничего не случилось. Благодаря ее усилиям твари не обращают на тебя внимания.

– Наверное, это сестра Миури, жрица Лунноглазой. Я ее помощник.

– Тогда тебе повезло, – бесстрастно заметил Келхар. – Это сложное и довольно редкое искусство. Колдунья, которая этим занимается, должна уметь хорошо танцевать и обладать властью над неживыми предметами, иначе ей не соткать защиту. Ворожба совершается на языке телодвижений.

– Почему вы так решили? Ну, что меня защищает ворожба?

– Я в этом немного разбираюсь. Мне пора, а ты на будущее держись подальше и от моего учителя, и от оборотней. И запомни: это мы, люди, можем меняться, можем учитывать и не повторять свои прежние ошибки, а тварь всегда останется тварью, – последнюю фразу он произнес негромко и ожесточенно, потом шагнул вбок и исчез за чернеющими кустами.

Еще одна метаморфоза из тех, какие временами случаются в Пластилиновой стране, только на этот раз перемена не в худшую сторону, а наоборот. «Сумасшедший металлист», вначале внушавший Нику больше всего опасений, на проверку оказался самым порядочным и разумным в этой компании. Вспомнилось, как Дэлги по дороге из Раума сказал, что его убивать нельзя.

Неожиданно проснулся голод, и Ник съел бутерброд, потом отпил из оставленной Келхаром бутылки несколько глотков тепловатой воды с пряным привкусом.

Видимо, Келхар с Элизой сговорились его спасти и действовали по заранее намеченному плану. И сегодня вечером, когда Элиза уговаривала его поесть, а он отказался, «металлист» рассердился из-за возможных затруднений: вдруг полуживой Ник не в состоянии будет уйти достаточно далеко от стоянки? А он ничего не понял… И потом Келхар отправил Элизу в город вместе с учителем, чтобы обеспечить ей алиби. Наверняка она постарается задержать там старого охотника подольше.

Несмотря на ветчину, Ник все еще был очень слаб. Свернувшись на траве около мотоцикла – наконец-то можно свернуться, руки и ноги свободны! – он начал медленно погружаться в сон, ни о чем больше не думая.

Двор с ухоженной клумбой и каменными скамейками. По шероховатой стене двухэтажного дома карабкается на крышу плющ с большими листьями – нечего ему там делать, а все равно карабкается. Вдоль ограды посажен кустарник с бархатистой хвоей, ветви свисают до земли сплошным темно-зеленым пологом, а внизу, под ветвями, притаился Мамочкин Заинька.

Он долго гнался за Злым Человеком, но быструю машину не догнал. Устал, из сил выбился. Да еще стая заразных бродячих собак хотела его обидеть, но после того как он самых свирепых разорвал на куски, остальные испугались хорошего Заиньку и убежали.

Проголодавшись, поймал курицу и еще одну курицу, потом спрятался, чтобы сердитые люди его не наругали. А то вдруг они на Заиньку намордник наденут…

Пышная клумба посреди двора так и манила, но портить цветочки – Мамочку огорчать. Воспитанный Заинька не стал гадить на клумбу, сделал свои дела в укромном месте под завесой кустарника.

Теперь надо баиньки – и снова в погоню. Только где же тут баиньки?.. Это нехорошие уличные животные, грязные и блохастые, которых Мамочка не любит, спят в кустах, а Заинька будет пусенькой и ляжет спатеньки в постельку.

Окна в доме открыты, ветер раздувает вышитые занавески. Прыжок – и Мардарий внутри. Все чужое, запахи незнакомые, но людей нигде нет, хотя совсем недавно они здесь были.

Постелька для Заиньки нашлась наверху. Такая, как Мамочке нравится – нарядная, чистенькая, с шелковыми подушками и оборками на покрывале. Если бы Мамочка была здесь, она бы своего умного пусеньку похвалила!

Он повозился, устраиваясь посреди мягкого ложа, словно в гнезде. Задремал, сквозь сон улавливая окружающие звуки: постелька красивая, и он все сделал правильно, однако место чужое, поэтому надо быть настороже.

Немного поспать, восстановить силы.

Злой Человек не уйдет. Мардарий его догонит и загрызет, потому что нельзя Мамочкиного Заиньку в окно выбрасывать!

Ксават цан Ревернух, исполнительный и строгий министерский чиновник, таял, как снеговик, слепленный на праздник солнцеворота в императорском Зимнем парке. Была вполне убедительная личность, обладающая множеством индивидуальных черточек, вписавшаяся в респектабельное общество – и вдруг на ее месте рыхлый грязноватый сугроб, и оттуда, отряхиваясь, вылезает старый пройдоха Клетчаб Луджереф, который самого Короля Сорегдийских гор вокруг пальца обвел! И в охотку, чтобы все его заметили – хасетанские уважают тех, кто умеет показать себя людям, и нельзя – еще не отпала нужда в маскировке.

Клетчаб, столько лет замурованный внутри высокородного господина цан Ревернуха, взбунтовался и рвался наружу. Терять-то нечего. После скандала с высочайшим советником Варсеортом цан Аванебихом и состряпанного Виленом доноса обратно на службу путь заказан.

Он продолжал оставаться Ксаватом главным образом из-за охотников, потому что ребята они крутые и щепетильные – сочетание, смертельно опасное для окружающих.

В то же время в этой отмирающей оболочке появлялось все больше щелок и прорех, не случайно Ксават все чаще ловил недоуменно-презрительный взгляд Келхара – высокородный мерзавец что-то почувствовал! С ним надо держать ухо востро. Донат неспроста хвалил его за способности к ворожбе.

Надо ли говорить, что Клетчаба охотники раздражали хуже штанов, которые сдуру почистил скипидаром? Друг с дружкой только на «вы», никакого панибратства! Оба соблюдают иерархию: Келхар «выкает», потому что Донат его учитель и вдвое старше, Донат – потому что он человек простого происхождения, а цан Севегуст высокородный, вот так-то. И разговоры у них – с души воротит, какие культурные! Словно специально стараются Клетчабу Луджерефу нос утереть.

А с Элизой оба какие галантные! Келхар любезничает, робеет и вовсю выкаблучивается, как будто перед ним не срань, которую в Окаянном мире выбросили за ненадобностью, а фу-ты ну-ты девица из богатой семьи. Донат тоже не отстает, постоянно проявляет трогательную заботу, все равно как о родной племяннице или внучке. Вишь как взъелись, когда Ксават предложил ее в качестве приманки использовать!

И ведь переманили дрянь-девку – она теперь вовсю суетится, чтобы им угодить, научилась готовить ихние любимые кушанья, с восторгом слушает охотничьи байки, за любую подсобную работу сама хватается. Для Ксавата, благодетеля своего, никогда так не старалась… Эти подлецы всячески показывают, как они благодарны ей за помощь и как ценят ее женское общество, а что Ксавату от злости плеваться хочется – всем троим наплевать.

Доконали его тем, что облыжно обвинили в убийстве. Мол, пока Донат с Элизой ездили в город, а Келхар ходил на разведку, он якобы порешил Ника, мертвое тело и мотоцикл где-то в кустах припрятал, чтобы создать видимость побега – нет времени искать и разбираться, оборотень уходит.

Да Келхар же сам все это сделал! А после подошел, разбудил пинком (словно перед ним не высокородный цан Ревернух, а какое-нибудь быдло) и с недоброй улыбочкой поинтересовался, куда делся пленник.

Ксават помнил, как допрашивал свою жертву, помнил, как его сморила внезапная сонливость. Не иначе «способный к ворожбе» Келхар каким-то образом усыпил его, чтобы совершить черное дело без свидетелей. Все-таки завидовал этот урод миловидному Нику, жестоко завидовал, только очень уж глубоко свою зависть запрятал!

– Господин Ревернух все допытывался у парня, что наш персонаж говорил о его выдающейся особе, – свою версию Келхар излагал с ледяным спокойствием, игнорируя выпады Ксавата. – Видимо, допытался. Видимо, господину Ревернуху есть что скрывать. После убийства он оставил на виду веревки, измочалив концы – чтобы мы подумали, что пленник сумел перетереть их о камень, – а сам притворился спящим. Или, возможно, он действительно заснул, а этот Ник освободился от веревок и ушел?

– Это вы в последний раз его связывали! – победоносно выкрикнул охрипший от оправданий Ксават. – Значит, так хорошо связали!

– Узлы целы, – заметил Донат – отойдя к машине, он при свете фар изучал обрывки. – Здесь именно перетерто, но веревки-то были хорошие.

– Да ничего он не мог перетереть! Он же был слаб, как червяк, третий день ничего не жрал! Это ваш Келхар его укокошил!

– Или вы, – усмехнулся Келхар.

– Донат, ну, какая разница, кто? – подумав, что затевать сейчас свару – себе дороже, вздохнул Ксават. – Вы же все равно собирались гаденыша убить. Днем раньше, днем позже…

– Я вынес ему приговор по закону охоты, – проворчал Донат, похожий в темноте на громадную и страшную нахохлившуюся птицу. – Если мы убьем дичь, я бы дал ему разок по шее и отпустил на все четыре стороны. Если нет, он бы подвергся справедливому наказанию. А кто-то из вас убил его просто так, совершил уголовное преступление!

– Это Севегуст, – сказал Ксават.

– Это Ревернух, – сказал Келхар.

Вот такая срань. Убийство произошло при лунном свете, поэтому Лунноглазая Госпожа знает, кто виноват, а на кого возвели напраслину. Хорошо бы она прогневалась и покарала Келхара. И Безмолвный знает, ибо ему ведомы все людские тайны и секреты, да только он ни с кем информацией не делится.

Теперь, когда избавились от Ника, можно было безбоязненно заезжать в деревни, даже в те, где есть цепняки. Кое-где жители видели одинокого мотоциклиста с веселыми глазами болотного цвета, копной длинных бурых волос и рваной раной на плече. Обычно он просил кого-нибудь помочь с перевязкой, за что щедро платил и делился лекарствами – отменные лекарства, как рукой всякую хворь снимают.

Видели и здоровенную черную собаку в золотом ошейнике, усыпанном самоцветами. В одной деревне девочка лет десяти сказала, что это была не собака, а вылитый грызверг, совсем как в книжке на картинке, но взрослые от нее отмахнулись. Если мотоциклиста поминали добрым словом, то окаянного пса ругали на все корки – там поросенка утащил, здесь на овец напал, а когда в него стреляли, пули уходили мимо, словно волшебство какое.

– На грызверге ошейник с оберегом, – предположил Донат. – Защита от пуль. Возможно, это один из тех знаменитых ошейников, которые были изготовлены для императорских грызвергов в стародавние времена.

Клетчаб Луджереф взял это на заметку: ежели шальная удача поможет, надо у глупого зверя эдакую нужную и ценную вещь отобрать – или продать, или заначить.

Бледные контуры на южном горизонте превратились в горный хребет. Пока еще далекий, игрушечный, но неумолимо растущий.

«Великие Пятеро, если мы его не догоним – пусть хотя бы грызверг догонит!» – взмолился про себя Ксават.

На ночлег остановились в местечке под названием Кихид, в зажиточном доме. У хозяйки, зрелой красавицы с тяжелыми косами, оба глаза подбиты. Подслушав, как муж ругает ее в коридоре, Ксават одобрительно ухмыльнулся в усы. Ревность. Живут богато, а счастья нет. Когда увещевания подкрепил звук пощечины, его ухмылка стала шире: так с ними и надо.

Потом Донат и Келхар пошли с хозяином в гараж. Машина нуждалась в небольшом, но неотложном ремонте, и управиться нужно до завтра, чтобы с первыми лучами солнца в погоню.

Дэлги уехал из Кихида сегодня около полудня. Все еще есть надежда его настичь.

Ника разбудило солнце, успевшее подняться довольно высоко. Свободен! Он был очень слаб, но счастлив. Искупался в оказавшемся поблизости озере, на мелководье возле берега. Долго плескался, ежась от холода, смывал засохший пот. Боялся он при этом только одного – утонуть в сверкающей прохладной воде, если вдруг закружится голова, и уже после, обсыхая на берегу, подумал о том, что в озере могут водиться твари. Но ведь его, по словам Келхара, защищает чья-то ворожба… Если твари там и были, они его не заметили.

Потом, катя мотоцикл, пошел в ту сторону, где должен находиться Рансяльех. Часто останавливался, отдыхал. Он чувствовал себя, как выздоравливающий после долгой болезни. Желудок сводило от голода.

Бензин в баках был, но Ник опасался потерять сознание или не справиться с управлением. Навернуться на мотоцикле – это последнее, что от него сейчас требуется.

Солнце уже поднялось до зенита, когда он вышел на пустую дорогу. Главное – добраться до города, там он найдет еду и ночлег, в Иллихее это не проблема.

Жаловаться на охотников Ник не собирался. Он мог бы, наверное, устроить им неприятности, обратившись в полицию, но не хотел подставлять Келхара и Элизу. Это приключение было и закончилось. Синяки пройдут, других последствий не осталось, ничего страшного.

Он наслаждался свободой, теплом и одиночеством и слегка морщился, когда тяжелый мотоцикл норовил завалиться набок.

У Доната прихватило поясницу. Он и стыдился своей неожиданной слабости, и ничего не мог поделать. Разлегся на топчане, а Келхар с Элизой в четыре руки растирали его жирные телеса сиггой, настоянной на жгучих пряностях, и делали массаж. Дверь была приоткрыта, Ксават слышал, как молодой охотник вполголоса инструктирует Элизу. Интересно, она ему уже дала или нет?

Хозяйка собирала на стол в гостевой комнате. Соломенно-желтые волосы гладко зачесаны и заплетены, на щеках цветет румянец, хотя под глазами лиловеют застарелые синяки.

Оставшийся не при деле Ксават праздно сидел, как и полагается важному господину, и разглядывал убранство: аляповатая роспись на потолке, покрытая темно-коричневым лаком мебель, на беленых стенах обереги – позолоченный деревянный трапан и бусы из высушенных ягод. В придачу по углам висят щергачи – вроде настоящие, не подделка.

Появился хозяин дома, раскрасневшийся, волосы мокрые, всклокоченные. Умывался после возни в гараже. Глянул на Ксавата неприветливо, с подозрением – словно тот уже успел поиметь его благоверную – и вышел в другую дверь, за которой виднелась полутемная лестница на второй этаж.

Женщина тихо вздохнула, словно хотела сказать: «Как мне все это надоело!» Ее длинное платье с широкими рукавами покрывали вышитые разноцветным шелком птицы – старинный богатый наряд, небось, еще от бабки достался, а фингалы, как у невезучей портовой шлюхи. Ксават испытывал справедливое удовлетворение: так ей и надо. Хотя его это, казалось бы, не касалось.

Из соседней комнаты донеслось кряхтение Доната, умиротворенный тягучий голос:

– Благодарю вас, Келхар. И тебе, деточка, спасибо! До завтра пройдет…

Заскрипел топчан. Они закончили, и сейчас, хвала Пятерым, будет ужин. Торопливые шаги хозяина. Спускаясь по лестнице, тот что-то злобно бурчал на ходу. С грохотом отшвырнул дверь, подскочил к жене, без предисловий ударил кулаком по лицу. Она пошатнулась и выронила начищенную серебряную сахарницу, белые куски разлетелись по полу.

Ксават насторожился: а ну как теперь его очередь?

– Кто он такой? – спросил муж – грубо, как будто выхаркнул слова.

– Ты о ком, Глевчи? – пятясь от него и держась за щеку, всхлипнула женщина.

– Сама знаешь, о ком! – надвигаясь на нее, прорычал Глевчи.

– Это же наши гости, – оглянувшись на Ксавата, напомнила жена. – Приезжие охотники!

– Гостей не стыдишься, срамница паршивая! Пригласила полюбовника в дом, уложила в кровать! В нашу супружескую кровать!

Он снова ударил и расквасил ей нос. Ксават одобрительно пробормотал:

– За дело…

– Чего ты несешь? – Женщина утерла капающую кровь рукавом нарядного платья с вышитыми птицами. – Совсем спятил!

– Это ты спятила! Чуть недоглядел, привела в дом какого-то борова, задрала перед ним юбку… – Он тоже оглянулся на Ксавата. – Видели, добрые люди, что она вытворяет?!

– Ничего я не вытворяю! – огрызнулась жена. – У тебя ум за разум заходит! Сахар при людях раскидал…

– Тогда скажи, что за хряк сейчас храпит в нашей спальне? – хозяин нехорошо сверкнул глазами.

– Нет там никакого хряка!

– А я говорю, есть!

– А я говорю, нет!

– Отпираться будешь? Проучу я сейчас твоего полюбовничка!

Он выскочил в прихожую, загремел ведром, вернулся с плеткой и ринулся во внутренние покои дома. Дверь, ведущую туда из гостевой, за собой захлопнул, повернул ключ в замке.

– На него дурь нашла, – всхлипывая и вытирая кровь, объяснила женщина. – Никого же там нет!

Донат, Келхар и Элиза, тактично пережидавшие супружеский скандал в соседней комнатушке, вошли в гостевую.

– Вам нужна помощь? – с сочувствием глядя на хозяйку, спросила Элиза.

Келхар, уж само собой, презрительно кривил тонкие жесткие губы: он ведь из тех, кто воротит нос от незатейливой жизни простых людей. Старый охотник выглядел недовольным – то ли из-за того, что с ужином заминка, то ли из-за своей поясницы.

– А вот тебе гостинец! – донесся сверху злорадный возглас Глевчи.

Свистнула плеть.

– Ага, есть там какой-то молодчик! – Ксават игриво подмигнул остальным.

Истошный визг. В нем не было ничего человеческого, так визжат побитые собаки.

Визг этот перешел в басовитое свирепое рычание. Потом наверху закричал человек, нечленораздельно и тоже истошно. Там творилось что-то из ряда вон выходящее.

– Оборотень! – всплеснув руками, крикнула женщина.

Для охотников это послужило сигналом к действию, оба бросились к запертой двери. Келхар на ходу вынул из ножен кинжал, а полуодетый Донат, у которого оружия при себе не оказалось, подхватил за ножку табурет потяжелее, о своем недуге он мигом забыл.

Добротную дверь вышибли с первого раза. Ни цепняки, ни люди шальной удачи так не умеют – только охотники. И все равно не успели, крики на втором этаже к этому моменту стихли.

Вслед за треском дверной рамы Ксават услышал топот, громкое хриплое дыхание – и в комнату ворвался, сбив с ног и грузного Пеларчи, и его поджарого помощника, большой черный зверь в золотом ошейнике, украшенном драгоценными камнями. Шкура лоснилась, отливая асфальтово-серым, с массивной тупой морды капала кровь.

Зверь очутился перед хозяйкой.

– Мамочка! – ахнула та.

Грызверг – а это он и был – развернулся и сиганул в окно.

Тишина, как будто ничего не произошло. Только на половицах алеют свежие пятна да потревоженные занавески колышутся.

– Учитель… – напряженным голосом произнес Келхар. – Вы не будете возражать, если я поеду за ним? Возможно, это единственный шанс…

– Поезжайте, – мрачно разрешил Донат после короткой заминки. – Снаряжение не забудьте.

Келхар выскочил из комнаты так же стремительно, как перед этим бестия в драгоценном ошейнике.

– Куда он поедет? – спросила Элиза испуганно.

– За грызвергом, потому что грызверг приведет его к нашей дичи. Он охотник, девочка. Прежде всего охотник, и ты должна об этом помнить. Не плакать! Помоги хозяйке, а мы посмотрим, что случилось наверху. Ревернух, идемте.

– Вы думаете, Келхар его убьет? – спросил Ксават, пока они поднимались по тускло освещенной лестнице, застланной мягкими серыми половиками.

– Келхар попытается это сделать, – неохотно отозвался Пеларчи. – На этот раз с моего разрешения. Окаянная поясница… Ночевка с ужином отменяется, мы тоже едем. Сейчас главное – не упустить ищейку.

Снаружи взревел мотоцикл.

«Ага, охота идет под руководством Пеларчи, поэтому Истребителями, ежели что, станут оба, – отметил про себя Ксават. – Старый ловкач блюдет свою выгоду!»

В спальне на втором этаже никаких неожиданностей. Лужи крови, растерзанное мясо, клочья одежды. Оторванная голова с закатившимися белыми глазами опутана мокрыми волосами, словно тиной. Что еще мог оставить после себя разъяренный грызверг?

Когда хозяйке об этом сказали, та упала на колени и начала истово благодарить Пятерых за великую милость. Непонятно, за что благодарила: за то, что зверь ее не тронул, – или за то, что ревнивого мужа больше нет?

Не нравилось это Ксавату, хотелось обругать подлую бабу, но Донат торопил, сам уселся за руль, морщась от остаточной боли в пояснице, и машина понеслась по ночной дороге на юг. Кажется, иммигранты это называют – «финишная прямая».

Злой человек хорошего Заиньку плеткой побил, а Заинька его за это загрыз, на куски разорвал! Этот злой человек не умел драться, не то что другой, которого нужно догнать.

Чужая женщина позвала Мамочку, и тогда умный Заинька убежал. Если Мамочка увидит, как он набезобразничал, как разбросал по всей комнате окровавленные куски человека с плеткой, она Мардария наругает, свернутой газетой по морде нахлопает.

Свернутой газеты Заинька боялся.

Он быстро нашел след Злого Человека и помчался по темной дороге. Сначала загрызть врага, потом разыскать Мамочку, чтобы она бедного пусеньку пожалела.

После отдыха в постельке сил прибавилось. Луна и звезды заливали дорогу нежным серебристым светом, и так хорошо бежать сквозь этот свет, рассекая грудью теплый воздух… Потом позади послышался звук машины, появился новый свет – яркий, стелющийся по земле.

Машина была одноглазая, верхом на ней сидел человек. Заинька не любил машины – они его обгоняют и поднимают пыль, но эта никак не могла Мамочкино сокровище обогнать. Совсем немного ей не хватало, а все равно не могла, только рычала и глазом своим слепящим сверкала. Вот какой сильный Заинька, бежит быстрее машины!

К тому времени, как на порозовевшее небо вылезло солнце, он начал уставать, но машина тоже устала, так и тащилась позади. А когда Мардарий свернул к ручью, и вовсе остановилась.

Сидевший на ней человек смотрел на Заиньку без страха, без злости, без вызова. Просто смотрел – и все. Так могло бы смотреть дерево, если бы у него были глаза. На такого зачем нападать?

После того как Мардарий напился и отдохнул, человек крикнул:

– След! Ищи след! Вперед!

Глаза холодно и азартно светились на узком лице, но угрозы в них по-прежнему не было. Он не боялся Мамочкиного Заиньку и обидеть не пытался, хотя вон у него сколько острых нехороших штук, заменяющих людям клыки и когти. Не злой. Встряхнувшись, Мардарий помчался дальше, тогда и машина снова поехала.

На обед поймал толстого, мохнатого, с набитыми защечными мешками, который бестолково суетился среди пригорков с колосящейся травой и не успел добежать до своей норы.

Пока Мардарий на радость Мамочке кушал, человек, похожий на дерево, тоже что-то съел и все время на него поглядывал. Может, думал, что Заинька поделится? Нет уж, пусть сам себе мясо ловит.

– Вперед! – скомандовал он, когда снова началось преследование. – Ищи! Хороший пес!

Мардарий понял, что это относится к нему, и протестующе рыкнул. Обзываться-то зачем? Никакой он не «пес», а сладенький Мамочкин пусенька-лапусенька.

Солнцу надоело сидеть на небе, и оно, как это всегда бывает в конце дня, уползло прочь. Утомившийся Заинька свернулся на траве: он устал, а постельки для пусеньки здесь нет.

– Привал? – спросил странный человек. – Ладно, три часа на отдых – и в дорогу. Если мы хотим его поймать, долго спать нельзя.

Он тоже улегся на землю возле своей машины с потухшим глазом, рядом положил две блестящих штуки, длинную и короткую, сделанные из того же самого, из чего сделаны звезды на небе. Подойти, обнюхать? Но Мардарий знал, что такие штуки больно кусаются, поэтому знакомиться с ними не пошел.

Разбудил его человек.

– Эй, пес, вставай! Подъем!

Мардарий потянулся. Широко зевнул, показывая клыки.

– Продолжаем охоту! – потребовал человек. – След, ищи!

Машина яростно заревела.

Заиньке тоже спать расхотелось. Он выбрался на дорогу, сначала неторопливо потрусил, потом побежал, набирая скорость.

Когда небо стало водянисто-синим, след, обогнув спящую деревню, привел к большому замшелому дому на отшибе. Человеческим жильем тут не пахло, но враг находился внутри.

Заинькин спутник слез со своей машины, оставил ее возле стены, а сам запрыгнул в пустое темное окно без стекла и без занавески. Мардарий еще не видел, чтобы люди так ловко прыгали в окна! Он последовал за человеком.

Внутри душно, грязно, разбросаны сухие ветки и камни. Из пола торчат тощие пучки травы и чахлые побеги с маленькими скукоженными бутонами: вырасти-то они здесь выросли, а зачем – сами не знают.

Дальше путь перегородила ржавая решетка. От стены до стены, не обойдешь, и снизу не проберешься. Нос еще пройдет, а все остальное – нет. Человеку хорошо: забрался наверх, перелез на ту сторону и спрыгнул вниз. А Заиньке что делать? Он ведь по решеткам лазить не умеет!

Человек на одну руку надел перчатку, только она была не гладкая и блестящая, как у Мамочки, а вся в колючках, в другой держал длинную кусачую штуку. Он стоял посреди большой комнаты, погруженной в утренний сумрак, и озирался, а Заинька в это время тыкался в решетку, пытаясь ее перехитрить и все-таки протиснуться между прутьями, но те его не пускали.

Плохая решетка! Заинька начал ее грызть, но она, как и другие знакомые ему решетки, не обращала на это внимания.

– Опять ты?

Голос Злого Человека! Враг появился из проема, за которым виднелись ступеньки, и держал небольшой черный предмет, направленный на того, кто пришел вместе с Заинькой.

– Брось оружие, – приветливо улыбнулся Злой Человек. – Келхар, не валяй дурака. Для начала стреляю в колено. Брось меч!

Блестящая штука упала на пол.

– Хорошо, теперь снимай перчатку. Шикарная вещица! Изготовили на заказ или антиквариат?

– Эпоха лоскутных королевств, – с отвращением процедил тот, кого назвали Келхаром.

– Такому раритету место в музее. Сними и брось.

– Подожди, застежка тугая…

Он начал с видимым усилием стаскивать шипастую перчатку, а потом вдруг резким движением сдернул и швырнул, только не на пол, а в лицо Злому Человеку. Сам отскочил вбок – и сразу прыгнул на Заинькиного врага. Тот уклонился от перчатки, но остался без опасной черной штуки, она отлетела в сторону.

Забыв обо всем, Мардарий смотрел, как люди между собой дерутся, он ведь такого еще не видел. Скачут и руками-ногами машут, когда надо зубами за глотку хватать! Но у людей нет настоящих зубов, даже у Мамочки, хотя ее все боятся.

Схватка закончилась победой Злого Человека. Он держал Келхара так, что тот не мог вырваться, только морщился от боли. Но врагу тоже досталось: на плече, где под разорванной рубашкой белела повязка, выступили свежие пятна крови.

– Келхар, выбирай. Или я тебя усыплю – а ты в это время не сопротивляешься – или сломаю руку. Я по-любому прикую тебя к этой решетке. Издеваться не буду, не волнуйся. В первом случае останешься невредим, во втором – и больно, и маяться потом, пока оно срастется… Убивать тебя я не намерен, так что предлагаю компромисс. Твой выбор?

Ответа не последовало.

– Не тяни время. У меня его мало. Дались тебе эти древние хроники… Подумай на досуге о том, какая начнется катавасия, если Сорегдийский хребет останется без хозяина.

– Стандартные доводы Аванебихов и прочих твоих союзников, – вымолвил Келхар. – Тварей, которые там заведутся, мы истребим, и твоя запретная территория будет принадлежать людям.

– Ну, не передергивай факты, – Злой Человек засмеялся. – На так называемой запретной территории с моего разрешения толчется уйма народа. Кое-кому там лучше не появляться, однако на тебя это не распространяется. Хочешь, так приезжай, гуляй. Гарантирую, что уйдешь живым. Я был бы рад видеть тебя среди своих друзей.

– Дружба с пожирателем душ? Сколько человек ты съедаешь за год?

– Фу, какой бестактный вопрос… Я ведь сказал, уйдешь живым. Твоя душа похожа на цветок невероятно сложной формы, стану я губить этакую красоту!

– Рехнуться, какие изысканные метафоры…

– Как тебе удалось приручить этого грызверга? Меня он хотел сожрать.

– Не нравится? Не все же тебе питаться другими, бывает и наоборот.

– Как думаешь, он тебя не тронет? А то могу запереть наверху, там дверь с хорошим засовом.

– Не тронет, – взглянув на Заиньку, сказал Келхар. – Кстати, что за история с Ксаватом цан Ревернухом?

– Не твое дело, Келхар. У тебя своя охота, у меня своя. Это Ревернух надоумил вас обрезать телефонные кабели?

– Какие кабели?

– Судя по напряжению в твоем голосе, отлично знаешь, какие. Так я и понял, что ваша работа. Положим, я тварь окаянная, и вы за мной доблестно гоняетесь, но фермеры-то чем провинились?

– Ревернух – твоя несостоявшаяся жертва?

– Удравший обед. Больше ничего не скажу.

Злой Человек зарычал от боли. Что-то хрустнуло, и у Келхара тоже вырвался короткий яростный стон.

– Дурак… – процедил после паузы Злой Человек. – Я ведь убить за это мог.

Возня около решетки. Люди ее трясли, и на Заиньку сыпалась сверху ржавая труха. Потом Злой Человек отступил в поток утреннего света, лившийся из окна. Он весело скалил зубы, хотя кровавых пятен на плече прибавилось.

– Не держи обиды, Келхар, это ради твоего же блага. Ты ведь малость сумасшедший, с тебя станется сесть на мотоцикл и рвануть в погоню даже со сломанной рукой. Не ровен час, в аварию попадешь… Честное слово, мне было бы жаль. Дожидайся здесь Доната, а я поехал домой.

Он скрылся в проеме, где лестница. Как же до него добраться? Заинька снова начал с сердитым ворчанием тыкаться в прутья.

Враг скоро вернулся. Поверх рубашки надел коричневую кожаную куртку и принес сумку, достал оттуда флакон с блестящей головкой – у Мамочки таких много.

– Прощальный подарок в знак моего искреннего расположения, – открутив золотистый шарик, он протянул склянку сидевшему на полу противнику. – Воспользуйся.

– Яд? – хрипло рассмеялся Келхар.

– Что я, пошляк какой-нибудь? Всего-навсего обезболивающее. Действует в течение нескольких часов – в самый раз, пока Донат тебя отсюда не вызволит.

– Благодарю, – Келхар взял флакон и отшвырнул в сторону. Еще чуть-чуть, и попал бы в Заиньку, просунувшего нос между прутьями. – От кого-нибудь другого я, возможно, и принял бы такую милость, но только не от тебя.

– Ну, как знаешь, наше дело предложить, – Злой Человек выпрямился, подобрал свою сумку, потом, усмехнувшись, что-то положил на пол. – Чуть не забыл, ключ от наручников. Приятно было пообщаться.

Ушел. Из-за стен донеслось рычание машины.

Заинька заметался, выскочил в первый попавшийся проем, потом в коридорчик с пятнами сизого мха на битой кирпичной кладке – и вдруг очутился с другой стороны от решетки, возле которой сидел на полу незлой человек. Растерявшись, остановился, вопросительно посмотрел на своего недавнего спутника.

Человеку больно. И он на цепи. Эта цепь совсем коротенькая, держит его не за ошейник, а за руку возле кисти.

– Знаешь, пес, иногда бывает, что даже благородство не имеет никакого значения, – обратился к Заиньке человек. – Например, в его случае. Да, он благороден, не отнимешь, только это не важно, все равно его надо убить. Пес, ты умеешь приносить вещи? Вот лежит ключ, видишь? Возьми и дай мне, хороший песик!

Заинька смотрел нерешительно. Он только своей Мамочке вещи приносит!

– Ты у нас хороший, дай мне ключ! – потребовал человек.

Мардарий попытался взять зубами маленькую плоскую вещицу, но та оказалась непослушной – прильнула к каменной плите, и никак не удавалось ее схватить. Другое дело, если бы это был тапок с бантиком или подушка…

– Не получается? Тогда лапой цепляй, когтями! Давай, попробуй! Подтолкни его лапой!

Он никак не мог понять, чего от него хотят. Оставив попытки, навострил уши: удаляющийся звук машины. Злой Человек от Заиньки убегает!

– Был бы ты умный, привел бы сюда кого-нибудь из деревни, – вздохнул Келхар.

Заинька умный! Заинька догонит врага!

Прыжок в окно – и он снаружи. Взяв след, помчался туда, где замирал звук убегающей машины.

Снова долго бежал. Дороги больше не было. Нагретые солнцем каменные бугры, редкие деревья с морщинистыми желтоватыми стволами, в гуще высокой травы кто-то звенит, шныряет, суетится.

Потом, в уходящем золотом свете, показалась впереди небольшая постройка, выглядевшая так, словно кто-то ее погрыз со всех сторон. Дальше, за полем, опять была дорога, виднелись дома. След вел к постройке, туда Заинька и направился. Сейчас он Злого Человека загрызет, на куски разорвет!

Темный проем, дверь открыта. Враг стоит у дальней стены, насмешливо скалит зубы.

– Наконец-то пожаловал! Иди сюда!

Мардарий зарычал, чтобы напугать пострашнее, бросился к нему – и вдруг пол исчез. Бедный Заинька упал, ударился, а сверху с грохотом захлопнулась решетка. Он услышал смех Злого Человека.

– Вот и попался! Мозгов-то у тебя всего ничего, одни клыки да когти.

Человек заглядывал сверху. Можно до него допрыгнуть, но решетка не пустит. Как никогда хотелось разорвать его на куски: он незлого человека на привязь посадил, а хорошего Заиньку в яму заманил, вот какой злой!

– Эй, цапнешь меня? – он просунул руку между прутьями. – Ну-ка, попробуй!

Мардарий подобрался и прыгнул, но враг успел отдернуть руку, челюсти схватили воздух.

– Давай еще! – тот опять засмеялся. – На, кусай меня! На, на! Ух ты, какой злющий! Ага, не можешь!

Свирепо рычащий Мардарий прыгал и прыгал, лязгал зубами, несколько раз больно ударился о прутья, а ненавистную руку так и не поймал. Злой Человек Заиньку дразнит! Если бы здесь была Мамочка, она бы на него закричала, она никому не разрешает своего пусеньку дразнить!

Когда эта игра человеку надоела, он уселся сбоку от квадратного отверстия. Концы свисающих длинных волос оскорбительно торчали из ячеек решетки.

– Я мог бы тебя убить, – сообщил он задумчиво, глядя сверху на разъяренного Заиньку. – Запросто… Но разве я лучше? Я такой же хищник, только чуть поумнее. Ты ведь, дурья башка, за свои подвиги не отвечаешь, ты такой, каким тебя воспитала хозяйка. Прямо так бы и съел твою хозяйку… – Он подмигнул. – Мы с тобой оба хищники, и ты из нас двоих не круче, не надейся. А кроме того, если тебя убить, спросят за это с Ника. Эх, знал бы я заранее, что в кулоне грызверг, да всего не предусмотришь… Так плечо разворотил – до сих пор не заросло, только лекарства и выручают. Давно у меня приключений такого сорта не было! Как думаешь, зверюга, если Ник будет меня бояться, это заставит его жить не прошлым, а настоящим?

Заинька думал, что Злого Человека надо загрызть. Давно бы загрыз, если бы не решетка.

– Ладно, поболтали, и хватит. Сиди тут тихо, постарайся не скучать. – Враг выпрямился, так что Заинька перестал его видеть, только слышал голос. – Водичка у тебя есть, а без мяса несколько дней перебьешься. Потом за тобой придут и обратно в кулон посадят.

Затихающие шаги. Торжествующее урчание машины, за которой никто больше не гонится.

Мардарий тихонько заскулил. Мамочкиного Заиньку заперли в темной яме и ушли – это беда не лучше намордника!

Кафьярану – пограничный городок между землями побережья, некогда колонизованными раллабийцами, пришедшими с севера, и Макиштуанским княжеством, где коренной народ совсем дикий. Макиштуанцы-мужчины носят штаны, расшитые бусами-оберегами, и заплетают волосы в мелкие косички, а женщины плетут по две косы и в жару ходят с голой грудью, зато верхнюю часть лица прячут под украшенными бисером матерчатыми полумасками – иначе неприлично.

Ксават рассчитывал найти в этом городишке людей шальной удачи, согласных на любую авантюру, сулящую навар – хотя бы и на расправу с Королем Сорегдийских гор.

За несколько часов беготни кое-кого нашел. Он уже бывал в Кафьярану и знал, где искать. Истинные разбойники, готовы на все, а что не охотники – так числом задавят.

– Устроим облаву, – изложил он свой план Донату. – Вы профессионал, убьете дичь вы, а они вам помогут как загонщики. – Донат сумрачно и степенно кивнул.

– Когда они будут готовы?

– Одна нога здесь, другая там. Отправимся завтра утром. Успеем. До гор недалеко, а вы же сами говорили, что он обычно тянет до последнего, чтобы подольше побыть в человеческой шкуре. На этом его и поймаем. Наши ребята отрежут его от заповедной территории, так что он не сможет туда проскочить, и тогда вы добудете его голову.

Ксават восхищался собственным планом: истинный стратег, имперское мышление проявил! Но Пеларчи похвалил скупо, словно чайную ложку микстуры отмерил:

– Неплохо. Попробуем.

Хорошая новость: Донат с Келхаром расплевались, не придется больше терпеть узколицего урода. В последнем этапе охоты он участвовать не сможет из-за сломанной руки, и вдобавок заявил, что считает свое ученичество завершенным. Теперь этот высокородный босяк отправится в Севегодх, в свои родные края, чтобы там на оборотней охотиться. Пеларчи сдержанно пожелал ему удачи.

А нынче после обеда Келхар собрался убить Элизу. Девка-дура не подозревала, что ее ждет, зато Ксават сразу понял, не тупак ведь.

Они стояли рядышком на каменной террасе гостиницы, откуда открывался вид на Кафьярану: ближе, среди зелени садов, кирпичные домики попроще, без затей, дальше – изящные светлые постройки с башенками и изысканно очерченными изгибами крыш.

– Прошу вас, Элиза, пойдемте со мной туда, – слегка запинаясь от дикого напряжения, уламывал дуреху убийца. – Покажу вам древние храмы… Там, знаете, есть храм Девятирукого, покровителя рода Севегустов, а также храм Прародительницы… Они действующие, я спрашивал. Мы могли бы туда зайти… Если вы на это согласитесь… – в его замирающем голосе все явственней ощущался страх, но потом он совладал с нервами и заговорил уверенней. – Да просто прогуляемся, я буду экскурсоводом, смотрите, погода какая хорошая…

Его левая рука висела на перевязи, а правая лежала на пыльных каменных перилах, и Ксават видел, что мозолистая белая кисть мелко подрагивает. Только глянуть на эту руку – сразу ясно: худое замышляет! И хочется ему это сделать, и колется, потому как несдобровать, ежели поймают.

– Да, конечно, пойдемте, – приветливо отозвалась Элиза.

Не догадалась, что ее будут убивать.

Понятное дело, Келхар, при своей отвратной наружности, по части женского пола совсем свихнулся, раз его уродом считают. А он и есть урод. Ксават удовлетворенно глянул в зеркало – приятные мужественные черты, ухоженные усы, впечатление самое выигрышное! Потом посмотрел в окно: Севегуст в цивильном костюме и Элиза, распустившая золотисто-русые волосы, в длинном платье с оборками, удалялись от гостиницы по тихой улочке. Гипс для задуманного не помеха: такой, как этот Келхар, и одной рукой убьет – моргнуть не успеешь.

Пришли нанятые Ксаватом загонщики. Восемь рыл. Донату не понравились, однако старый охотник не отослал их. Смерил каждого тяжелым, как чугунная гиря, взглядом, изложил требования: беспрекословно подчиняться, соблюдать сухой закон, не устраивать свар, без спросу не отлучаться, если возникнут какие-нибудь странные ощущения или предчувствия – сразу сообщать, кого назначат поваром – не отлынивать.

Те все это выслушали, зыркая на господина начальника оценивающе: мол, гонора у тебя во сколько, а сладишь с нами или нет? Это ведь не ученики-охотники и не императорские солдаты, приученные к повиновению, это люди шальной удачи, истинная вольница! Ради сокровищ Короля Сорегдийских гор они готовы стерпеть железную дисциплину, зато после как разгуляются… С ними надо держать ухо востро, чтобы твой законный кусок из глотки не вырвали. Спасение души – это само собой, но оставаться без навара Клетчаб тоже не хотел. У него аж дыхание спирало при мысли о том, сколько золота, звонкой монеты и всяких прочих ценностей нахапала окаянная тварь за минувшие тысячелетия. И все эти несметные богатства достанутся им, охотникам-первопроходцам!

Донат прочитал новоявленным загонщикам целую лекцию об азах охотничьего ремесла. Ознакомил с планом действий: на трех машинах прочесываем местность вдоль границы заповедной территории (кому дорога жизнь, за границу не соваться!); при обнаружении дичи дать сигнал остальным; не стрелять понапрасну, поскольку пули его не берут, использовать холодное оружие, в том числе метательное, а также сети.

Люди шальной удачи слушали с пониманием. Общество подобралось пестрое. Огромный сутуловатый парень в меховой безрукавке на голое тело, похож на пирата с Решарвакского архипелага. Трое смуглокожих туземцев – гортанная речь, масса мелких косичек, в глазах рябит от нашитых на одежду бусин-оберегов. Прилизанный северянин, манеры выдают культурного столичного жителя, взгляд холодный и скользкий, та еще бестия. Матерый бандюга из Окаянного мира – скорее всего, беглый государственный невольник из числа тех иммигрантов, кого так и не сделали полугражданами. А этот щеголь, судя по его певучему выговору и привычке небрежно сплевывать сквозь зубы – наш, хасетанский! Придется следить за собой, чтобы земляка не признал… До безобразия обросший мужик, неуживчивый деревенский мордоворот из местных. О Дважды Истребителе Донате Пеларчи большинство из них слышало, и на охоте они будут ему подчиняться, а после дела можно и без Доната.

– Что, хороши молодцы? – спросил Ксават со сдержанной гордостью, когда навербованных им помощников до утра отпустили.

– Келхар сказал бы, что это сброд, – хмуро, с нотками раздражения, ответил Донат.

– А кто для него не сброд? – Ксават махнул рукой. – Разве только он сам, да, возможно, государь император. У моих рекрутов гонора такого нет, зато дельце мы с ними сделаем, не подкачают.

Сам Келхар вернулся в сумерках, вместе с Элизой. Улыбаются, держатся за руки.

«Ишь ты, живая…» – удивился Ксават.

Выждав, когда Элиза уйдет, он тоже прикинулся, что уходит, а сам остановился в коридорчике между старой каменной террасой и опоясывающей первый этаж галереей, послушать разговор охотников. Донат рассказал о загонщиках; Келхар, как и можно было предвидеть, обозвал их «сбродом», потом добавил:

– Учитель, охотиться на него с шайкой мерзавцев – это, по-моему, плохая идея. Его надо убить на дуэли, один на один.

– Келхар, и вы туда же! Это оборотень, тварь, нелюдь. Неужели вы видите в нем себе подобного?

– Я помню, кто он такой, но он заслуживает поединка.

– Да нет в подлунном мире такого мастера среди смертных людей, который справится с ним один на один! Против него надо выходить по меньшей мере вдвоем. Вы пытались убить его в одиночку – и чем это закончилось?

– Моим поражением, – бесстрастно отозвался Келхар. – Я намерен совершенствовать свое мастерство, и когда пойму, что готов, снова брошу ему вызов.

– Келхар, он ведь уже вас купил, – с нотками неодобрения заметил Донат. – Не деньгами, не выгодой, а своим личным обаянием. Я слышал о том, что он умеет располагать к себе людей. Вы человек тонко чувствующий, и он сумел задеть какие-то струны в вашей душе. Честная дуэль – это для него еще одна увлекательная игра. Между нами говоря, я прекрасно вижу, что Ревернух набрал мерзавцев, по которым каторга плачет. Зато их никаким обаянием не проймешь, их интересуют только деньги, выпивка, удовлетворение похоти. То, что сверх этого, они не понимают. Ревернух посулил им накопленные тварью богатства, поэтому они пойдут за нами хоть на край света. Иногда и от сброда есть польза.

– Учитель, с этим криминальным быдлом надо поосторожнее…

Дальше Ксават слушать не стал. Через коридорчик тянет сквозняком и кухонными запахами; глазурованная плитка печально поблескивает, бередит душу – какое-то далекое-далекое воспоминание, не факт, что из этой жизни; шныряющий туда-сюда слуга дважды его задел – мол, пеняй на себя, ежели на дороге торчишь – и обругать не моги, охотники услышат.

Не дожидаясь третьего раза, Ксават свернул в галерею. Главное он усек: Донат Пеларчи смотрит на вещи правильно и до конца этой охоты будет действовать с ним заодно. А высокородный Келхар пускай катится, куда хочет.

С галереи видны были домики окраины, плавающие в густых синих сумерках. Окошки светились. Это не похожее на Хасетан западное захолустье вызвало у Ксавата прилив горького раздражения. А в Хасетан ему все еще нет дороги.

«Скоро уже… – подумал Клетчаб, сжав кулаки. – Недолго тебе осталось, оглоед окаянный!»

– Господин Ревернух, я хотела с вами поговорить.

Голос Элизы прозвучал негромко, но резко, без уважительных интонаций. Разве так обращаются к непосредственному начальнику? Он повернулся, но осадить дрянь-девку не успел.

– Я давно решила, что когда-нибудь все вам выскажу! – Элиза и смотрела нехорошо – дерзко, в упор. – Теперь послушаете меня на прощание. Самомнения у вас выше крыши, а на самом деле вы полный ноль! Мне противно вспоминать, что я была вашей любовницей. Как вы гордитесь своими мужскими достоинствами, а гордиться-то нечем, трахнуть каждый может, главное – поведение, поступки, порядочность. Келхар и Донат – вот это мужчины! А вы всего-навсего старый жулик, вы нашу с Виленом зарплату прикарманивали, как обыкновенный воришка. Подавитесь моей зарплатой! Надеюсь, что подавитесь!

– Ты что себе позволяешь, срань собачья! – ахнул опешивший Ксават.

Она ничуть не испугалась.

– Ага, что вы еще можете сказать? Знаете, вас действительно окружает со всех сторон срань собачья, потому что ничего другого для вас не существует. Это у вас дар такой магический – все, к чему прикоснетесь, превращать в срань собачью! Ну и купайтесь в ней на здоровье!

– Какова дрянь, да я тебя…

– Не забывайтесь, вы разговариваете с Элизой цан Севегуст.

Ксават открыл рот – да так и закрыл. Вот оно что…

– Я жду извинений, – она чувствовала себя победительницей.

Делать нечего – пришлось, запихнувши подальше гордость, наклеить на лицо какую ни на есть любезную улыбочку и выцедить извинение. Иначе высокородный Келхар за оскорбление своей супруги вызовет на дуэль и прихлопнет без зазрения совести. Или же просто поколотит до полусмерти, тоже невелика радость. Ксават чувствовал себя оплеванным, а куда денешься?

Стало быть, когда Келхар звал ее на послеобеденную прогулку, этого урода корчило от страха, что красавица Элиза его брачное предложение отвергнет. Аж дрожал весь… Строит из себя героя, а сам оказался форменным трусом – прямо капля бальзама на Клетчабову рану!

– Примите мои поздравления с законным замужеством, госпожа цан Севегуст, со всяческими пожеланиями, – хоть и распирала Ксавата злость на мерзавку, а все ж сумел проговорить эту срань с елейной миной светского человека. – А позвольте полюбопытствовать, жить-то на что собираетесь, ежели ни у вас, ни у новоиспеченного супруга ни гроша за душой?

– Вы думаете, охотник на оборотней не сможет заработать на жизнь? – Тон, как у самой натуральной высокородной.

– А вы знаете, какая у этой профессии смертность? – осклабился, торжествуя, Ксават. – Каждый второй через три-четыре года труп, до старости доживают единицы, Донат Пеларчи – редкое исключение, подтверждающее общее правило. А ваш Келхар, считай, вообще меченый, Сорегдийский оборотень его запомнил! Охотники на тварей долго не живут, а у многих даже могилы нет, слопали – и нет человечка. Хорошую судьбу вы себе выбрали! Ну, да вы же сама себе хозяйка, с приставкой «цан», важная дама!

Отбрил ее. Теперь главное – красиво уйти, пока она ничего не успела сказать в ответ. Он и ушел, за поворотом налетел впотьмах на парня с ведром кухонных помоев, содержимое выплеснулось и попало обоим на штаны. Наскоро обругав растяпу, Ксават выскочил на улицу. Какая-нибудь хасетанская бой-деваха догнала бы его, чтобы доругаться, но эта новоявленная аристократка не стала преследовать оппонента.

Окраинная улочка с одноэтажными домами. Низкая ущербная луна висит над слегка посеребренными треугольниками крыш. Новые штаны благоухают прокисшим супом – удружил Ксавату гостиничный малый! Проехал автомобиль, рисунок на его лакированных боках в тусклом свете фонарей был неразличим, как медуза в воде. За забором играли на флейте – так себе мотивчик, с хасетанской музыкой не сравнить.

Ксават, шагавший, куда глаза глядят, резко остановился. Замер. Словно примерз к мостовой.

Элиза назвала его «старым жуликом». Откуда она знает?!!

Он бросился прочь от гостиницы, от домишек, от флейты, выскочил на заасфальтированную дорогу, зашагал по ней в темноту, а мысли скакали и бились внутри черепной коробки, словно стая прыгунцов в запертой комнате.

Значит, он чем-то себя выдал? Чем? И догадался ли о том, кто он такой, еще кто-нибудь, кроме Элизы? И если да, подозревают ли они насчет зеркала-перевертыша, и сообщили уже цепнякам или нет?

Чуток успокоившись, начал восстанавливать в памяти разговор, фразу за фразой… Потом, замедлив шаг, с неимоверным облегчением ухмыльнулся и шумно вздохнул.

Никакого разоблачения. Оскорбляла его дрянь девка, а он принял брань за намек. Хвала Безмолвному, никто ничего не знает.

Огляделся по сторонам: куда его занесло? Загородная дорога, справа виднеются огни Кафьярану, слева как будто темное поле, и неподалеку, за обочиной, сторожка с освещенным окном. Погуляли – и будет, пора возвращаться.

Засунув руки в карманы, Ревернух повернул к скоплению желтых огоньков, сделал несколько шагов – и снова замер, а созвездия в бездонном ночном небе переливались, перешептывались и посмеивались, наблюдая за ним сверху.

Его сразило обидное открытие: Келхар и Элиза – не нищие!

Если представитель древнего знатного рода, отмеченного печатью вырождения, берет в жены девушку из сопредельного мира, невесте полагается приданое из специального императорского фонда. Программа такая государственная, дабы предотвратить угасание иллихейской аристократии.

Выходит, Келхар своего не упустил! То-то он так трясся, пока гадал, скажет она «да» или «нет»… Императорских деньжат хватит, чтобы выкупить родовое поместье цан Севегустов и зажить там припеваючи, а ежели он еще и тварей в округе истребит – стяжает всеобщее уважение. Элиза, успевшая в юном возрасте хлебнуть горя, будет ему верной подругой, будет держаться за свое положение, она ведь девка неглупая. За что, спрашивается, такая везуха им привалила? За что?

От обиды, злой тоски и зависти Клетчабу хотелось выть – и он завыл, обратив лицо к мерцающим созвездиям. Людей-то рядом нет, никто ничего не скажет… А вы бы на месте Клетчаба не завыли?

Подлянка ведь это, когда хорошо не тебе, а другому! Как ни поверни, натуральная подлянка.

Порой он и сам подумывал о том, чтобы жениться на хорошенькой иммигранточке (не на своенравной Элизе, а на такой, чтобы знала свое место) и через это разбогатеть, но – риск разоблачения. Перед тем как получить этакие деньжища из государева фонда, новобрачные должны подтвердить перед Зерцалом Истины искренность своих намерений, а то аферисты водятся не только в Хасетане. «Я, Ксават цан Ревернух…» – стоит ему произнести эти слова, и окаянное волшебное зеркальце запротестует.

Неожиданно Ксават уловил, что ему вторит другой вой – далекий, пугающе низкий, плывущий со стороны темного поля.

Это его отрезвило. Он замолчал, а за полем продолжали выть. Какая-нибудь тварь?.. Он ведь один на пустой дороге, и вокруг – теплая неподвижная чернота, в которой может прятаться что угодно. Осерчав на Элизу, он ушел от человеческого жилья, не думая о риске, но теперь хасетанский здравый смысл очнулся и закатил ему оплеуху.

До маленькой сторожки на краю поля ближе, чем до гостиницы. Окно уютно светится.

Нетрезвый обитатель сторожки, взъерошенный мужичок, выглядел рассеянным и безобидным.

– Я с инспекцией из министерства, – властно объявил Ксават, когда его впустили внутрь. – Вы здесь чем занимаетесь?

– Муслявчиков сторожу, – глуповато улыбнулся мужичок. – Чтобы под колеса не совались. Моя работа – загонять их обратно, ежели с поля на дорогу полезут. А то передавят, а за них деньги плочены, чтобы жук посевы не поел.

«Лодырь, – желчно отметил про себя Ксават. – Устроился, как сыр в масле!»

– А воет кто? – продолжил он строгий допрос, брезгливо оглядывая лежанку, застланную грязным стеганым одеялом в цветочек, некрашеный стол, скопище пустых бутылок в углу.

– Ага, я тоже слышал, совсем рядом выли! Кажись, псих или пьяный дурень, надо бы выйти с фонарем, поглядеть…

– Сам ты дурень! Я имею в виду, в той стороне, за полем. Тварь?

– Не, хвала Пятерым, не тварь. Собака в яме.

– Что еще за собака?

– Я сам-то ее не видел. Там, за полем, старинный домишко из кирпича, развалина, тамошнюю тварь в прошлом году извели. Подполье там есть, ямина с решеткой, и в ней злую собаку закрыли. Парень на мотоцикле заезжал, сказал, не трогать и не выпускать, а то она всех подряд покусает. Мол, это собака важных господ, и за ней скоро святая монахиня приедет. Я-то смотреть не ходил, мне с муслявчиками хлопот хватает.

– Так-так… – протянул насторожившийся Ксават. – Опиши-ка мне, как этот парень на мотоцикле выглядел? И когда это было?

Заинька плакал и звал Мамочку, но она не приходила. А потом послышались чужие шаги, что-то заскрипело, в темноте появилось пятно слабого света.

В яму заглянул сквозь решетку человек с фонарем. Длинные усы, блестящие и подвижные черные глаза. Пахнет потом, страхом, старым прокисшим супом.

Заинька забился в дальний угол, где по стенке стекала в каменную выемку вода, и предостерегающе зарычал. Он сразу понял, кто это пришел: Нехороший Человек.

Злые люди могут Заиньку побить, не пустить к Мамочке, выбросить в окно, отобрать мясо, и еще они хотят намордник на пусеньку надеть. Злого человека можно победить в драке.

Нехороший человек хуже злого. Когда Мардарий так захворал, что у него сильно болел животик и лапы сами собой дергались, Мамочка говорила, что нехороший человек ее бедняжечку отравил, поэтому никогда нельзя брать еду у нехороших людей!

Этот, который сейчас пришел, наверняка отравит. Если он принес еду, умный Заинька не станет кушать.

Мардарий рычал и рычал, пугая его, шерсть на загривке встала дыбом.

– Славная собачка… – фальшиво добрым голосом произнес Нехороший Человек. – Сколько же стоит твой ошейник?

Заинька еще страшнее зарычал.

– Эх, покамест ты живой и не спишь, эту цацку у тебя не забрать, – с сожалением вздохнул человек. – Я тебя выпущу, чтобы ты тварь окаянную догнал и загрыз. Подстраховаться не мешает. Послужи добру против зла, а потом, ежели еще встретимся, потолкуем об этом ошейничке… Деньги ваши – станут наши. Подожди, собачка…

Человек привязал к решетке веревку и ушел в темноту вместе со своим фонарем. Мардарий слышал, как он возится поблизости, чем-то гремит.

Потом решетка заскрежетала, начала медленно подниматься и встала стоймя. Снова ловушка?.. Заинька плохих людей перехитрит!

Он одним прыжком вылетел из ямы. Сбоку хлопнула дверь. Вот где спрятался Нехороший Человек! Он там, слышно, как дышит, и снизу пробивается полоска желтого света.

Мардарий бросился на дверь. Нехорошего Человека надо загрызть, на куски разорвать, пока он Заиньку с Мамочкой не отравил.

Дверь не поддавалась, а Нехороший Человек изнутри кричал:

– Глупая псина, совсем тупая! Кончай этот шухер, за оборотнем беги! Я же тебя, срань собачья, на волю выпустил! Западло меня рвать!

Заинька его стерег, пока небо в окошках не начало светлеть, но тот хитрый не выходил. А Заинька проголодался. Выбрался из дома наружу. Среди высокой травы шныряло много маленьких юрких кусочков мяса, он их ловил и кушал.

Потом вспомнил о Злом Человека, который его побил, в окно выбросил, в яму посадил, да еще и дразнил.

Нашел старый след и помчался вперед, к далекой убегающей цели.

План у Ника был довольно неопределенный. Даже не план, просто список того, что нужно сделать.

Пункт первый. Выследить Заиньку. О том, чтобы его самостоятельно поймать, и речи быть не может, тем более что купленная в Эслешате сеть осталась у охотников, но надо хотя бы выяснить, где чертова бестия находится.

Пункт второй. Найти способ связаться с Миури, сообщить ей, где грызверг. Если удастся снова посадить его в кулон, они выполнят заказ Регины цан Эглеварт.

Пункт третий. В отличие от первых двух не обязательный. Зыбкий и сомнительный. Очень возможно, куда более опасный, чем погоня за Мардарием.

Ник хотел убедиться, что с Дэлги все в порядке. Просто поговорить с ним, извиниться за инцидент с грызвергом… Или нет, это Дэлги должен извиняться за свою выходку!

Но кто перед кем извиняется – вопрос не срочный. Сначала надо узнать, успел ли Дэлги вернуться в свои владения, и если не успел – тогда пункт четвертый, самый трудный. Придется сделать для него то, что он сделал для Ника в Ганжебде: помочь ему благополучно добраться до заповедной территории, как бы он после превращения ни выглядел. Стерпеть его новый облик – это, наверное, будет труднее всего. Ник хорошо помнил ту полуживую тварь, упорно ползущую вперед, которую они видели на болоте.

Сорегдийский хребет на южном горизонте уже можно было рассмотреть невооруженным глазом. Словно край земли обрамлен матовым голубоватым стеклом. На горы до небес то, что там виднеется, пока не похоже.

Кроме четырех пунктов, которые необходимо выполнить, Ника преследовала навязчивая идея. Звали навязчивую идею Эннайп цан Аванебих. Иногда появлялась сумасшедшая мысль: возможно, это она ворожит, танцуя, чтобы защитить его от тварей, и в своих странных снах он видит то, что происходит на самом деле? Впрочем, если подумать, это совсем уж неправдоподобно.

Раньше он не знал, что зеленые глаза могут быть еще и раскосыми. Эннайп похожа на неведомую страну, полную тайн, зачарованных пейзажей и, вероятно, скрытых опасностей – не о каждой девушке можно такое сказать. Если бы ему разрешили хотя бы время от времени ее видеть… Еще один повод помириться с Дэлги.

На бензин Ник заработал мытьем машин на заправочной станции. Другое дело еда, заикаться о ней он побаивался. Не потому, что обругают – наоборот: попросишь пару вчерашних лепешек, а в ответ начинают жалостливо причитать и стараются накормить до отвала. Похоже, после плена у охотников, ежедневных угрызений совести и байкерских бросков по нагретому солнцем бездорожью он заметно исхудал и осунулся.

Под темно-розовым вечерним небом волнами вздымался черный кустарник и виднелась изысканно прорисованная сквозистая постройка – вроде бы колоннада. Возле нее дымился костер, суетились люди. Завернуть туда или доехать до деревни, расположенной у горизонта?

Ник выбрал колоннаду. Есть надежда, что, если он попросит там немного еды, ему и дадут немного еды, а не станут насильно закармливать ужином из нескольких блюд.

Оставив мотоцикл возле трех иллихейских джипов, Ник направился к костру. Пахло жареным мясом и печеными овощами, люди громко переговаривались.

Когда он узнал среди них Доната Пеларчи, а потом и Ксавата цан Ревернуха, отступать было поздно. Его заметили.

Что-то слишком часто в последнее время Клетчаба Луджерефа выставляют тупаком! Сначала Элиза, дрянь девка, наговорила ему всякого. Потом грызверг, будь он трижды неладен, до утра не выпускал из комнатенки с окаменевшей сранью по углам, ярился и кидался на дверь, так что вся развалина содрогалась. Засов выдержал, а нервы не выдержали, и Клетчаб тоже кой-чего навалил в углу – добавил, так сказать, к уже имеющемуся. А теперь невесть откуда взявшийся Ник сознался, что «перетер веревки и сбежал, после того как Ревернух заснул» – перед всей шайкой опозорил!

– Второй раз не убежишь, – угрюмо пообещал Пеларчи, метнув неодобрительный взгляд на Ксавата. – И за то, что сделал, сполна расплатишься. По древнему закону охоты, кто злонамеренно помешал охотникам убить тварь – тот умирает или становится рабом.

Ксават насторожился: эге, куда он клонит…

– Станешь моим рабом, понял, щенок? – Дважды Истребитель рычал не хуже грызверга.

Ник, вытолкнутый на середину окруженной колоннами каменной площадки, еще сильнее побледнел. А Ксават про себя выругался: все понятно, Пеларчи пошел на попятную! В прошлый раз о рабстве речи не было… Человек он суровый, но не злой, и после мнимой смерти Ника, скорее всего, раскаялся в своей чрезмерной жестокости.

– Будешь делать все, что скажу. Сапоги мне чистить и мыть посуду, воду таскать, машину до блеска отмоешь изнутри и снаружи!

– Да, я все это умею делать, – глядя на него со страхом, слабым голосом пробормотал Ник.

– Вот этим и займешься, если я решу оставить тебя в живых, – проворчал Донат уже чуть поспокойней. – А я на досуге расскажу тебе кое-что о тварях и оборотнях, чтобы в следующий раз хорошенько подумал, прежде чем мешать охотникам!

«Так и есть, срань собачья!» – мысленно взвыл Ксават.

Он-то в отличие от перепуганного мальчишки ясно видел, что дела Ника не так плохи, как ему, верно, кажется. Если не считать государственных невольников, в Империи нет узаконенного рабства, и для иллихейского гражданина раб будет скорее обузой, чем ценным приобретением: перво-наперво придется от властей его прятать. По всей вероятности, Донат продержит у себя Ника ровно столько, сколько понадобится, чтобы подыскать нового ученика, на которого можно свалить всю черную работу. Да еще будет потчевать его в воспитательных целях леденящими душу охотничьими байками – иммигранты из сопредельного мира обожают что-нибудь такое послушать, для них это «фэнтези», те же сказки! Так что Ник внакладе не останется. А если он догадается при случае рассказать Донату свою историю, тот еще и сочувствием проникнется… У каждого второго из них история такая, что оборотня разжалобит, не то что охотника.

– Ты, – Пеларчи кивнул одному из загонщиков, – свяжи ему руки. Да веревки хорошенько проверь, чтобы не рваные оказались. И вот что, – он опять с угрозой глянул на пленника, – никаких больше голодовок! Откажешься есть – сразу шкуру спущу, понял?

Ага, ага, подстраховка, кисло отметил Ксават, чтобы парень не вздумал уморить себя голодом, а то он уже показал, что запас упрямства у него изрядный.

Срань собачья, да ведь наверняка же Донат и в прошлый раз на самом деле не собирался его убивать! Хотел как следует проучить паршивца, для пущего драматизма даже Келхару голову задурил. Небось, до самого конца делал бы вид, что пощады Нику не будет, а потом, уже прицелившись, отвел бы пистолет и сказал, что на первый раз прощает. Охотники старой закалки на такие шутки горазды.

Смуглый макиштуанец с приплюснутым носом и копной змееподобных косичек связал мальчишке руки, неторопливо и обстоятельно.

Тут Ревернуха осенило, и он шагнул вперед, на середину площадки, опоясанной старинной колоннадой из темного пористого камня.

– Ежели кто из вас не усек, в чем дело, этот парень – предатель. Мы сидели в засаде, а он заорал и оборотня умышленно предупредил, подлянку нам устроил. Ушел окаянный проглот из-за этого гаденыша! Сейчас будем его судить… – чуть не сказанул «по воровским законам», да вовремя спохватился, а то бы зазря себя выдал. – Пусть каждый знает, что предательство мы наказываем!

– Ревернух, вы что?.. – яростно прошипел Донат, от изумления выпучив глаза, словно громадная темная рыбина, выплывшая из тинистых глубин.

Его реакция окончательно убедила Ксавата в том, что угроза убить Ника была насквозь фальшивой. За тупаков всех держал! Только не на того напал, Клетчаб Луджереф не тупак.

– Надобно принести его в жертву общественным интересам, – ответил он тоже шепотом, с трудом сдерживая ликующую ухмылку. – Чтобы никому неповадно было дисциплину нарушать, а то сами видите, народ сложный подобрался. Это будет верный ход, они нас зауважают.

– Да вы спятили! Что за моча вам в голову ударила?

– Перед вами предатель! – повысил голос Ксават, театральным жестом показывая на совсем побелевшего Ника. – Глядите-ка, прямо к нашей стоянке вышел, хотел подсмотреть и подслушать, а потом подлянку сделать, чтобы мы без золота остались, как тупаки! Неспроста он тут ошивался… Он должен за это ответить или нет, как по-вашему, ребята? Казним предателя! Бей его!

– Стоять! – громоподобно рявкнул Пеларчи.

Подавшиеся вперед загонщики остановились.

– Донат, не глупите, – шепнул Клетчаб. – Проявите дальновидность! Если вы не дадите им казнить предателя, они вам доверять не будут, и вся охота пойдет насмарку.

Донат еще больше помрачнел и рассвирепел. Не хотел он заходить так далеко и убивать мальчишку, но отказываться от своей цели тоже не хотел. Чуток подтолкнуть его в нужную сторону – и уступит давлению общественного мнения. Это вам не Келхар цан Севегуст! Тот давно бы полез в драку – и, чего доброго, положил бы все «криминальное быдло» с Клетчабом Луджерефом в придачу. Полез бы даже со сломанной рукой, тогда бы его одолели всем скопом, но пару-тройку противников он прихватил бы с собой на тот свет… Благодарение шальной удаче, что его здесь нет!

Еще несколько секунд – и они набросятся.

Ник не смотрел на их лица. Его подташнивало, и каменная плита под ногами покачивалась, он боялся упасть.

– Я забираю своего помощника.

Женский голос, высокий и чистый.

Не смея поверить, Ник поднял голову. В просвете между двумя колоннами, вырисовываясь темным силуэтом на фоне почти померкшего неба, стояла женщина-кошка. То есть преподобная сестра Миури, жрица Лунноглазой.

– Забирайте его, уважаемая сестра!

Казалось, Донат Пеларчи обрадовался ее неожиданному появлению не меньше, чем Ник. Его большое лицо с отвислыми бульдожьими щеками лоснилось от выступившего пота. Напрягшаяся правая рука, слегка согнутая в локте, словно вот-вот схватится за кобуру, повисла, расслабившись.

– Прошу вас, уважаемая, уделить побольше внимания его представлениям о тварях, – с явным облегчением проворчал старый охотник. – Недоучили парня в Нойоссе.

– Я позабочусь об этом, – шагнув вперед, пообещала Миури.

В оранжевом свете костра монашеский головной убор с треугольными кошачьими ушками придавал ей царственный вид.

– Позвольте, позвольте! – всполошился Ревернух. – Он ведь не монах и даже не послушник, а просто мальчик на побегушках и столько всего натворил, вы не можете здесь распоряжаться!

Миури что-то бросила. Блеснув в воздухе, небольшой предмет упал на каменную плиту рядом с ботинком Ника.

Цепочка с продолговатым граненым кристаллом.

Зачем, удивился Ник, я же не могу подобрать, разве она не видит, что у меня руки свя…

Только и оставалось стоять и смотреть, как «бродячая кошка» с кулоном на шее уходит, не оглядываясь, по тропинке, спускается по выщербленной каменной лестнице, исчезает за одичавшим кустарником.

Никто не посмел ее остановить.

Дубина иммигрант, беглый государственный невольник, дернулся было с места, но один из макиштуанцев ухватил его за руку.

– Нельзя, не трожь, – гортанный акцент от волнения усилился, вместо звуков – их искаженные отражения. – Великая Кошка рассердится, плохо будет!

Тот ничего не понял, но послушался.

Ладно, дайте только срок… Вот разживется Клетчаб Луджереф сокровищами Короля Сорегдийских гор, получит настоящую власть – и тогда за всю срань собачью сполна отомстит, и тем, и другим, и третьим.

Глава 11

– Я предполагала, что в одиночку ты можешь влипнуть в какие-нибудь неприятности. Но чтобы во все неприятности сразу… Боюсь, я тебя недооценивала.

– Я сам себя недооценивал, – Ник попытался усмехнуться иронически, но выражение получилось скорее грустное и обескураженное – он видел свое лицо в черном стекле незанавешенного окна. – А кулон тот самый, тебе удалось его забрать?

– Что значит – удалось? – У «бродячей кошки» с иронией было все в порядке. – Орсенг положила его на алтарь Лунноглазой в домашней молельне, я подошла и взяла. Меня там приняли хорошо, даже извинились за инцидент в косвенной форме.

Деревенская комната. Запах старой древесины, тусклая лампочка, тени по углам. На полу набросаны вытертые коврики. Скошенный, как в мансарде, потолок расписан лиловыми цветами, напоминающими клевер.

Этот нарисованный клевер был первым, что Ник увидел, очнувшись. Только что стоял на окруженной диким кустарником площадке с колоннадой, неподалеку потрескивал костер, на всеми забытом вертеле подгорало мясо, и те, кого науськивал Ревернух, уже готовы были наброситься… А в следующий момент – уютная комнатушка, тишина, из-за стен доносятся женские голоса, мирные, негромкие. Под затылком матерчатый коврик.

Словно вытащили из диапроектора один слайд и взамен поставили другой. Ощущение коротенького провала, ничем не заполненного промежутка – угасающее, мимолетное, здравый рассудок от таких ощущений обороняется, как может, и уже начинает казаться, что никакого промежутка не было. Руки все еще связаны, но сбоку звучит голос Миури:

– Подожди, сейчас разрежу веревки.

На этот раз сообразительность ему не отказала, и он понял, что монахиня воспользовалась кулоном.

«Интересно, я слеплен из тех же самых молекул или нет? И где я был, пока меня не было?»

Освободив его от веревок и напоив теплым молоком, Миури потребовала, чтобы он все по порядку рассказал, и теперь подводила итоги, рассеянно поглаживая матерого полосатого кота-мышелова, запрыгнувшего к ней на колени. Другая кошечка, дымчатая, свернулась на коленях у Ника, еще несколько устроилось на полу, на лежанке, на подоконнике. В дом, где остановилась жрица Лунноглазой, сбежалось кошачье общество со всей деревни – как обычно, когда Миури и Ник путешествовали вдвоем.

– Ты отстал от поезда, ввязался в драку, потерял деньги, тебя чуть не отымел оборотень – это все обыкновенные неприятности, ничего из ряда вон выходящего…

– Да он ничего такого не хотел, – запротестовал Ник. – Он притворялся…

– Вряд ли. Типичное для оборотня поведение. Когда они вырываются на волю, они кидаются на всех подряд, девочка, мальчик – им без разницы. Есть такие, для которых главное не любовные утехи, а еда и выпивка, это относительно безобидная разновидность. Относительно, потому что заберется такая образина в кафе или в трактир, распугает людей – тоже хорошего мало. Склонных к пьянству довольно быстро выслеживают, это самая легкая добыча для охотников. А некоторые бегают и все подряд громят, убивают и калечат встречных, эти хуже всех. Оборотни – наше стихийное бедствие. Видимо, Король Сорегдийских гор действительно к тебе привязался, раз столько времени сдерживался. Но под конец все-таки решил урвать свое, оборотень есть оборотень… Поэтому я не буду ругать тебя за Мардария. Что случилось, то случилось, постараемся его поймать.

Ник, до этого сидевший прямо и напряженно, с облегчением привалился к стене, возле которой стояла лежанка, накрытая толстым стеганым покрывалом. Потревоженная кошка у него на коленях пошевелилась, устраиваясь поудобнее. Больше всего он боялся, что Миури рассердится за упущенного грызверга.

– Орсенг цан Аванебих претензий не предъявила?

– Еще бы предъявила! Если бы ты пострадал у нее во дворце, она предложила бы нам с тобой солидную компенсацию, чтобы замять историю. Не в первый раз… Не случайно я настояла на том, чтобы ты избавился от того браслета. С такими существами незачем водить компанию.

– Знаешь, это, наверное, неправильно, но мне их не хватает – и Дэлги, и Эннайп, с ними было интересно. Если бы все не кончилось таким диким образом…

– Одна из тех мелких катастроф, какими заканчиваются многие связи между людьми в мирской жизни, – заметила монахиня. – А тут даже не все участники – люди. Пойми, Ник, не было никакого человека по имени Дэлги. Был оборотень, а это совсем другое дело. Мой тебе совет: молись, чтобы он больше о тебе не вспоминал. А что касается Эннайп цан Аванебих… Думаю, можно сказать: она по ночам ворожила, чтобы защитить тебя от тварей.

– Она?! – Ник чуть не подскочил, и дымчатая кошка, вздрогнув, впилась когтями в его бедро сквозь ткань штанов. – Келхар сказал, что меня защищает женская ворожба, но я думал, это ты…

– Я не стала тратить время, когда узнала, что этим занимается Эннайп. Девочка способная, отлично справилась.

– А что за ворожба? Она танцевала без одежды и била в бубен, и за ней плыли по комнате смерчи из дыма, да?

– Тихо! – оборвала Миури.

Он растерянно замолчал, и монахиня добавила:

– О таких вещах не говорят вслух. Откуда ты вообще об этом знаешь?

– Мне это снилось, почти каждую ночь.

– Тогда, пожалуй, другое дело… Раз открылось во сне – значит, так тому и быть. Но никому больше не рассказывай, это знание для посвященных.

Он кивнул.

– Кроме обычных среднестатистических неприятностей, тебя угораздило попасть в Убивальню, прогуляться по проклятым Шанбарским болотам и поссориться с охотниками – вот это уже ни в какие рамки не лезет! Похоже, тебя нельзя оставлять одного. Когда страсти улягутся, я поговорю с Донатом Пеларчи и постараюсь уладить конфликт. А с Ревернухом пусть разбирается Король Сорегдийских гор… Судя по тому, что ты рассказал, это Ревернух привел тебя в ту аптеку и отправил в Ганжебду.

– Он выглядел по-другому.

– Грим. Ты же узнал его голос? А потом, по твоим словам, он настойчиво допытывался насчет кулона – как думаешь, с чего бы?

– Миури, ты прямо Шерлок Холмс! Это очень известный в нашем мире литературный персонаж, сыщик…

– Ты забыл о том, что у нас переводят ваши книги?

Она сумела приподняться, не сбросив с колен кота, дотянулась до глиняного бокальчика, убранного на полку подальше от пушистых гостей, и залпом допила остатки молока.

– В Ганжебде и на болотах я остался жив благодаря Дэлги. Мы сможем ему помочь? Я имею в виду, если он не успеет? Это же просто, у тебя кулон…

– Ник, во-первых, кошки не вмешиваются в чужие дела, кошки сами по себе. Во-вторых, сколько раз объяснять, это не Дэлги, а оборотень. Ему одиннадцать тысяч лет, и за все это время его, как видишь, никто не смог убить.

– Он ранен, и за ним гонится грызверг.

– И поделом. Будет знать, как потакать низменным желаниям, пусть это послужит ему уроком. Другое дело, что Мардария надо поймать, утром поедем. Оборотень заманил его в западню на окраине Кафьярану и послал мне навстречу курьера с очень любезным письмом, но когда я туда приехала, грызверга в яме уже не было. Кто-то его выпустил.

– Вот видишь, он хотел нам помочь, а мы оставим его без помощи?

– Там посмотрим… – неохотно протянула «бродячая кошка». – Вообще-то, этим занимаются вассалы Аванебихов, но обычно даже их помощь не требуется. Без нас обойдутся, а нам бы Заиньку изловить. Кстати, ты не думал о том, что через три года так называемый Дэлги постарается тебя разыскать?

– Думал. Через три года, когда подойдет срок, я уеду в Раллаб или еще дальше на север – ему туда нельзя, потому что иначе он не успеет вовремя вернуться обратно. И продолжу тренироваться.

– Кажется, поумнел, – слегка удивилась Миури. – Это радует.

Впереди что-то вздымается до небес, огромное-преогромное, Заинька никогда такого не видел. А вокруг редколесье, с деревьев свисают цветы на длинных стеблях, покачиваются перед носом. Кустарник усыпан продолговатыми фиолетово-черными ягодами. У Мамочки была ветка с такими же, стояла в вазе, а когда Мардарий эту ветку нечаянно опрокинул, ягоды разлетелись вдребезги и больно покусали ему лапы.

Машина лежит в траве на боку, брошенная, словно никому больше не нужна. Тут же валяются кожаные ботинки и другие вещи.

Порвать ботинок?.. Дело стоящее, но лучше отложить на потом. След Злого Человека уводит в чащу. Хороший Заинька настиг врага и сейчас его загрызет, на куски разорвет!

За кустарником забор. Несерьезный забор, старый, разломанный, кто угодно пролезет. Зато длинный – тянется, насколько хватает глаз, ни с той, ни с другой стороны конца не видно.

Мардарию лезть через дыру в заборе не пришлось – враг находился по эту сторону символического препятствия, в гуще кустарника. Обрывал и ел черные ягоды, как будто не боялся пораниться их осколками. Расстегнутая рубашка открывает загорелую мускулистую грудь, длинные волосы спутались, небритый подбородок измазан фиолетовым соком.

Заинька подкрался неслышно. Затаился, готовясь к последнему броску.

– Еще целых полдня впереди!

Непонятно, с кем человек разговаривает – с кустами, что ли? Они ему ни слова не отвечали, а тот все равно продолжал говорить, делая паузы, чтобы отправить в рот ягоду.

– Уйма времени! Что можно успеть за полдня? До отвала обожраться умопомрачительно вкусным переспевшим сливрюсом без риска заработать расстройство желудка, потому что к тому времени, как дойдет до неминуемой расплаты, человеческого желудка у меня уже не будет. Мелочь – но восхитительная мелочь, привилегия вседозволенности!

Он рассмеялся и запихнул в рот целую горсть брызнувших соком ягод, а Заинька в замешательстве смотрел на него из засады, озадаченный вопросом: с кем же все-таки человек беседует?

– А как здорово гулять босиком по теплой шелковистой траве! Чудесное ощущение… Этот день не будет тянуться до бесконечности, он закончится, и тогда прощайте все – Эннайп, Ник, сбрендивший на старости лет Донат со своей бандой проходимцев… А Клетчаб Луджереф – до скорого свидания! – человек оскалил зубы, и Заинька, увидев этот оскал, подался назад, чуть не зарычал вслух. – Если окажется, что Луджереф успел навредить Нику, я из него все жилы вытяну по одной, медленно-медленно… Ох, и мстительная я тварь, иной раз самому страшно. Все, кроме Клетчаба и Эннайп, прощайте на целых три года! Эннайп спрашивала, почему ей нельзя меня проводить. Да потому, что я могу заплакать. Зато она приедет меня навестить, как я буду ее ждать, кто бы знал… А Ник наверняка удерет на север – как будто от меня можно сбежать! Нет, ну кто бы догадался, что у этого паршивца в кулоне грызверг! Я все-таки заставлю его жить настоящим, я изобретательная тварь… Ладно, заболтался я что-то. Наверное, похож на психа – без ботинок, болтаю сам с собой, ягодами перемазался, как неаккуратная свинья…

Заиньке надоело слушать непонятные речи, и он прыгнул.

Какой же этот человек быстрый – заметил, отклонился в сторону; ягоды, которые он держал в пригоршне, рассыпались, попрятались в траве. Злой Человек тоже упал и перекатился, спасаясь от лязгнувших возле плеча клыков. Под руку ему попалась толстая сухая ветка с торчащими сучьями, и он, по-змеиному извернувшись, сунул ее прямо в разинутую пасть. Ветка хрустнула в стальных Заинькиных челюстях, но успела оцарапать нежное нёбо, надо пожалеть бедного пусеньку… Разъяренный Мардарий зарычал, а враг уже успел и на ноги вскочить, и блестящую острую штуку из-за пояса выхватить.

– Откуда ты взялся на мою голову? Я же тебя запер!

Прыжок. Человек снова успел отскочить. Как и в прошлый раз, нацелил острие на Заинькин носик, но кусачая штука двигалась уже не с тем проворством.

– Ты меня достал! – процедил Злой Человек, его лицо исказила гримаса. – Убью!

Врагу больно, преимущество не на его стороне – Мардарий это чувствовал. Перехитрил человека обманным маневром, раз – и вцепился зубами в руку.

Недобрый блестящий предмет вывалился из пальцев. Побелевший человек закричал.

Хороший Заинька победил! Нет, пока не победил… Если другие люди, когда их кусаешь, только кричат и беспомощно дергаются, то этот свободной рукой, кулаком, как ударит по бедному носику! На то и злой.

Солнце потемнело и закачалось, как будто его тоже ударили. А когда деревья перестали бесноваться, и боль немного утихла, и побитое солнце успокоилось, осипший от визга Мардарий обнаружил, что враг убегает. За ним! Будет знать, как Заиньку обижать!

Злой Человек проломился сквозь кустарник, выскочил на заросшую травой прогалину. Перекушенная рука болталась на каких-то ниточках, но двигался он быстро. А Заинька еще быстрее, Заинька догонит!

Впереди никчемный дырявый забор. Неужели враг думает за ним спрятаться? Из последних сил рванулся вперед и вместе с целым куском хлипкой загородки, все вокруг пачкая кровью, повалился на каменистую землю.

Финальный прыжок – и в клочья!

Стоп…

Мардарий осел на все четыре лапы, враз ослабевшие. Победоносный рык застрял в горле.

На том месте, где упал обессилевший, окровавленный человек, в мгновение ока выросло что-то непонятное, громадное, страшное, такое страшное, что Мардарий заледенел, словно из теплого коридора забежал в холодильник с мерзлым мясом. И оно шевелилось, оно было живое – но в то же время невыразимо опасное для всего живого. Лапы оцепенели, вместо рычания вырвался жалобный визг.

Ох, не надо было визжать, шевелящийся кошмар его заметил! Оттуда взметнулось нечто длинное и гибкое, похожее на черный хлыст, цап за загривок – и Мардарий повис в воздухе. Заходясь в истошном визге, он болтался высоко над землей и понимал только одно: сейчас Мамочкиного Заиньку загрызут, на куски разорвут…

– Миури, зачем?! Как я с такой штукой на шее на людях появлюсь?

Ник с оторопью разглядывал грубовато сделанное ожерелье из металла, похожего на нержавейку, с крупными коричневато-желтыми камнями наподобие дешевого янтаря. Вещица вроде тех, что надолго залеживаются в комиссионных магазинах. Носить рубиновый кулон на цепочке – еще куда ни шло, но это безвкусное массивное украшение под стать какой-нибудь вульгарной тетке средних лет.

– Это оберег, отводящий пули, – сказала Миури, невозмутимо выслушав протесты. – Лучшее, что я смогла здесь достать. У мастера, который его изготовил, были проблемы с чувством прекрасного, но свое дело он знал. Ты прав, не стоит выставлять ожерелье напоказ, умный человек поймет, что это такое. Спрячь под рубашкой. Мне не понравились люди, которых набрал Пеларчи. Сразу видно, что это не охотники, а уголовники, от них можно ждать чего угодно. Есть риск, что мы с ними столкнемся.

– У тебя тоже оберег?

– Я в этом не нуждаюсь. Лунноглазая Госпожа даровала мне, своей жрице, девять жизней. В крайнем случае я могу призвать ее на помощь.

Сафари началось облачным утром. Ник за рулем, на соседнем сиденье Миури с кулоном. От идеи гоняться за грызвергом на мотоцикле они отказались: мотоцикл маневренней, зато в машине безопасней.

– Если мы встретим Дэлги… ну, если он не успел… мы ему поможем? – спросил Ник, когда выехали из деревни, где провели ночь, на грунтовую дорогу. – Это же в два счета – довезти его до границы, высадить из кулона, а потом будем на Мардария охотиться.

– Донат Пеларчи нас за это пристрелит, – усмехнулась «бродячая кошка».

– Не пристрелит. У тебя девять жизней, а на мне оберег.

– Ты уверен, что хочешь, чтобы я это сделала?

– Да. Я получил от него поддержку, сочувствие и защиту, когда мне было очень плохо. Это важнее, чем тот дурацкий случай во дворце у Орсенг. Так ты согласна?

– Посмотрим… Возможно, он уже вернулся в свои владения. А может быть, все еще гуляет недалеко от границы в человеческом облике. Не нарваться бы нам… Когда урочный срок у оборотня истекает, все размыто, неопределенно, и сейчас даже ворожба не откроет, там он или здесь, и в каком виде. Мне объясняла это одна охотница. Я тогда была не старше тебя и только-только надела рясу послушницы. Меня послали с поручением из Савамского монастыря в Рерару, и как раз началось наводнение, дорогу затопило. А если в обход – это по тропам через Рерарский лес, там испокон века водятся твари. Марго согласилась меня проводить. Вы с ней из одного мира. Сейчас ей уже за пятьдесят, несколько лет назад она открыла школу рукопашного боя для девочек в Анкенирде, на берегу Рассветного моря. Говорили, что охотой она занимается из любви к авантюрам, а не ради заработка, потому что у нее есть богатый поклонник. Наверное, это правда. Я видела у нее старинные перстни с бриллиантами редкой красоты, каждый стоил целое состояние. И платы с меня Марго не взяла. Сказала, чтобы я оставила эти деньги себе на помаду и на конфеты, а проводит она меня просто так, с условием, что я буду развлекать ее болтовней. Конечно, болтали мы обе, и я тогда узнала кое-что об охотничьей ворожбе. Марго всю дорогу нянчилась со мной, как кошка с котенком, и если бы я не выбрала монашескую жизнь, начала бы проситься к ней в ученицы.

– Ее учителя звали не Гаверчи?

– Вроде бы да.

– Тогда я тоже о ней слышал.

От Короля Сорегдийских гор. Это он был «богатым поклонником» Марго и предлагал ей в подарок зеркало-перевертыш. Роман охотницы и оборотня.

Вслух об этом, наверное, нельзя. Дэлги ведь рассказывал о Марго, не назвав ее имени.

Это неожиданное напоминание застигло Ника врасплох. Дорога ровная, встречных машин нет, Миури погрузилась в изучение карты местности. Ничего страшного, если он параллельно будет думать о своем.

Раскосые зеленые глаза, упрямое лицо с тонкими неправильными чертами. Почему Эннайп решила его защитить и не пожалела времени на ворожбу? Потому что не хочет, чтобы Ник погиб? Или для нее это просто повод лишний раз потренироваться в колдовстве (судя по всему, достаточно сложном)? Разве может быть так, чтобы он ей нравился, чтобы ей хотелось еще с ним встретиться? Ну да, они много разговаривали, и ей как будто было интересно, но по ночам она приходила к Дэлги, а не к нему.

Предыдущий отрезок его жизни, в котором остались Дэлги и Эннайп, рассыпался на пестрые кусочки. Как сказала Миури? «Одна из тех мелких катастроф…» Сейчас эти частички погибшей мозаики – среди них есть и привлекательные, и страшноватые – беспорядочно перемешаны, поэтому ускользает смысл того, что произошло. Ника мучило ощущение обрыва, незавершенности; он чувствовал, что не будет ему покоя, пока он не соберет все и не сложит заново. Проклятие? Наверное, да, но это проклятие он выбрал сам. Речь ведь идет не о чем-то постороннем, а о недавних событиях его собственной жизни. О людях (или, если использовать более емкий термин, о существах), к которым его притянуло и которых притянуло к нему.

– Ник, сворачиваем, – распорядилась Миури. – Во имя Лунноглазой, не витай в облаках, а то в дерево врежемся. Или, еще хуже, в пограничный забор. План действий такой: прочесываем территорию, пока не найдем окаянную зверюгу.

Выбросить из головы отвлеченные мысли, не относящиеся к сафари. Все внимание на дорогу – точнее, на бездорожье.

Машина петляла среди кустарника, усыпанного ягодами, похожими на продолговатые черные виноградины. Иногда совсем близко, задевая стекло, скользили свисающие с деревьев тонкие побеги с цветами-граммофончиками нежных оттенков. Если посмотреть направо или налево, можно увидеть пухлые бледно-серые облака, а впереди, за лобовым стеклом, для неба не осталось места – его вытеснила из поля зрения необъятная гора.

– Справа!

Он и сам увидел. На примятой траве, подернутой пленкой жемчужной влаги, лежит мотоцикл. Рядом валяются ботинки, шлем, кожаная куртка, сумка.

– Его вещи?

– По-моему, да.

Выйдя из машины, «бродячая кошка» осмотрела поляну. Дождя еще не было, и кое-где на земле сохранились отпечатки лап грызверга.

Проехав несколько метров, обнаружили сгустки свернувшейся крови – их было слишком много, чтобы надеяться, что «все обошлось». Ника начало лихорадить, и он крепче ухватился за руль.

Страшный след привел к ветхому пограничному забору. Одна из его секций лежала, поваленная, на земле, и гнилые доски тоже были заляпаны подсохшими бурыми пятнами.

– Назад! – изменившимся голосом приказала монахиня. – Отъезжаем за те деревья!

Когда Ник выполнил команду, она объяснила:

– Дальше – его владения. И он там, у себя, можешь не беспокоиться.

– А где тогда Заинька?

– Боюсь, что твой друг Дэлги Заинькой пообедал. Твари вообще-то едят все живое, не только людей. Ладно, разворачивай, больше здесь делать нечего. По дороге постараюсь придумать, что скажем Регине.

Теперь впереди было редколесье под пасмурным небом, а горы, коричнево-серые, пестрые, как шкура ящера, маячили в зеркальце заднего обзора.

Выбирая, где кустарник пореже, Ник неожиданно выехал на открытое пространство – мини-равнина посреди зарослей – и снова увидел все тот же пограничный забор.

Словно забор их преследует, потихоньку двигаясь за машиной… Ник хребтом ощутил холодок (а что, это была бы игра вполне в духе Дэлги!), но потом понял, что просто-напросто граница заповедной территории идет не по прямой, а забирает то в одну, то в другую сторону.

К тому же здесь люди, так что все в порядке.

Машину тряхнуло. Удар в дверцу. Снова тряхнуло.

– В нас стреляют! – сказала Миури.

Они двигались с запада на восток вдоль ветхого забора средней паршивости, но никаких признаков дичи пока не обнаружили. Приближаться к забору Донат не велел: если Король Сорегдийских гор уже дома, он может сцапать раззяву, который подойдет слишком близко. Говорят, когда он в истинном облике, руки у него ого-го какие длинные! Или даже не руки, а такое, чего лучше не видеть, ежели поседеть преждевременно не хочешь.

Дома он или нет – неизвестно. По словам Доната, когда тварь меняет облик, происходит сотрясение вероятностных пластов, и покуда все обратно не утрясется, ворожить бесполезно.

Западло так по-умному выражаться! На него все за это обиделись, но ради будущего навара затевать бучу не стали.

Боязно было едва ли не до истерики, ведь если пожиратель душ тебя утащит, умрешь мучительной смертью, причем совсем умрешь, окончательно и бесповоротно. Ну, Ксават принял меры: сторговал в деревне у бабки настойку из грибочков бледной овуги, все хлопнули по бокальчику для пущей храбрости – и где наша не пропадала!

Донат пить не стал, у охотников и так железные нервы. Сам Ксават употребил полбокальчика, чтобы и разум не потерять, и от наплывающего страха защититься. Загонщики – пушечное мясо, от них требуется немного, чтобы навалились и задержали оборотня, пока Дважды Истребитель не подоспеет, а Клетчабу, который всех дергает за ниточки, не с руки здравый смысл мерзопакостным пойлом заливать.

Одного не учел. Настоечка-то в головы ударила, и подвернись окаянный оборотень – его бы на месте ногами запинали, не дожидаясь вмешательства охотника-профессионала, но никто не подворачивался, и парни в первой машине начали между собой переругиваться да на руководителей косо поглядывать, а в двух других чуть не передрались. Донат скомандовал остановку и призвал участников охоты к порядку, Ревернух тоже всех обругал. Те давай огрызаться, того и гляди дойдет до бунта… Вот уж потешится Король Сорегдийских гор, если он уже вернулся восвояси и подсматривает из-за забора, не обнаруживая своего присутствия.

И тут, как на заказ, выворачивает из-за деревьев с восточной стороны синяя машина, за рулем Ник, рядом сестра Миури. В который раз выручила Клетчаба шальная удача.

– Это они! – крикнул Ксават, опустив бинокль. – Предатели! Вот кто во всем виноват!

– Ревернух, там же «бродячая кошка»! – забеспокоился Донат, когда загонщики, все восемь рыл, принялись палить по синему внедорожнику. – Эй, не стрелять!

– Кошка или другая животина, а парням надобно спустить пар, – толкнув его локтем в бок, тихонько возразил Ксават. – Мы-то с вами в этом не участвуем, с нас никакого спросу.

– Они же неуправляемы! Зачем вы опоили их этой дрянью?

– А если б не опоил, они бы уже улепетнули отсюда или сидели бы по кустам со спущенными штанами. На охоте надобно имперское мышление проявить!

Шины в клочья, но те, кто находился внутри, уцелели. Ясное дело, обереги. Загонщики с гиканьем побежали к остановившейся машине.

– Назад! – взревел Пеларчи.

Так они и послушались… Настойка бледной овуги – мощная штука. Клетчаб и сам ощущал героический зуд, но все же не утратил способности себя контролировать.

Миури и Ник выскочили из машины. Жрица двумя руками подняла пистолет и, небось, всех бы положила, сучья кошка, да еще два патрона осталось бы для Ксавата с Донатом, наверняка у нее десятизарядник. Только, на ее беду, Клетчаб, как истинный стратег, позаботился снабдить своих людей дешевыми оберегами-однодневками, а то Король Сорегдийских гор тоже пострелять не дурак.

Ник тем временем нырнул в машину и вылез оттуда, вооруженный мечом. Смехота одна… А может, не совсем смехота, может, он что-то умеет, раз ушел живым из Убивальни, но их же двое против восьмерых!

С севера, из-за леса, доносился шум мотора. Еще кто-то сюда едет. Вот номер, если это наконец-то оборотень, а охотникам, срань собачья, не до него.

Донат грузно, вперевалку, потрусил за наемниками. На его окрики те не реагировали.

С мечом в правой руке и кинжалом в левой, мальчишка вышел вперед, заслонив от загонщиков «бродячую кошку». Та опустилась на колени, запрокинула лицо к небу.

А вот это уже нехорошо, вот это уже чревато…

Если бы не ссора с Дэлги, они могли бы укрыться на его территории. Ник бросил затравленный взгляд на покосившийся пограничный забор. Вон та доска болтается на единственном ржавом гвозде. Наверное, успели бы добежать… Но не просить же помощи у того, кто из-за тебя чуть не погиб, на кого ты спустил грызверга!

– Ник, задержи их, – скороговоркой попросила Миури. – Я призову Лунноглазую, но это потребует времени. Пожалуйста, постарайся продержаться!

Он встал между монахиней и подбегающими бандитами. Их слишком много. Хорошо, если он хотя бы с полминуты продержится.

К облачным небесам понесся пронзительный вопль кошки, которой наступили на хвост. Ну да, ведь Лунноглазую надо призывать на кошачьем языке…

Бандиты вооружены кто ножами, кто шипастыми дубинками. Глаза мутные, бешеные. Меч только у Ника – небольшое преимущество.

Над головой что-то свистнуло, врезалось в оскаленную морду самого рослого громилы, вырвавшегося вперед. Остальных забрызгало мозгами и кровью.

Как мудро заметил некий земной ученый, с неба не могут падать камни, потому что на небе нет камней. Значит, это первый отклик на молитву Миури!

Приободрившись, Ник принял боевую стойку.

– Срань собачья!.. – простонал Ксават.

В отличие от Доната он никуда не побежал, остался возле машин. Не тупак. И он видел, откуда прилетел здоровенный булыжник, снесший полчерепа Нап-Вашилде с Решарвакского архипелага: из-за невзрачного серого забора, с пустого склона, где вроде бы нет ничего, кроме неподвижного кустарника.

Опоздали. Не бывать Дважды Истребителю Донату Пеларчи Трижды Истребителем. Во всяком случае, не в этот раз.

Охотник тоже все понял насчет камня и снова заревел:

– Назад, мерзавцы! К забору не подходить, кошку и парня не трогать!

Ага, сейчас… Наемники уже налетели на Ника, толкаясь и мешая друг другу. Крутые молодчики, таких только раззадорь… Подскочив, рассвирепевший Донат свалил одного из макиштуанцев жестоким ударом в челюсть, и тогда на него ринулись, размахивая тяжелыми шипастыми палицами, двое соплеменников пострадавшего.

У Ника осталось четверо противников.

Жрица во второй раз закричала по-кошачьи, протяжно и жалобно.

А макиштуанцы оказались ребятами, с которыми лучше не шутить – так насели, что Пеларчи начал отступать. Еле успевает отражать удары. Двое на одного, да к тому же молодые, ловкие, горячие, еще немного – и одолеют. Гляди-ка, оттеснили к самому забору… А потом вдруг взлетели в воздух, выронив палицы, истошно вопя, дрыгая ногами, и Донат остался один.

То, что утащило макиштуанцев, двигалось слишком стремительно, чтобы заметить подробности. Словно две черные молнии метнулись с той стороны, схватили людей и вместе со своими жертвами втянулись обратно – все это заняло считаные секунды. Клетчаб содрогнулся: на их месте мог быть он… Брр, как будто в желудке медленно тает кусок льда.

Оставшийся в одиночестве Донат попятился от обманчиво безобидного забора, выставив перед собой длинные охотничьи ножи, но никто на него не нападал. Почему тварь его не трогает? Наверное, потому, что он старый, жесткий, и душа у него такая же старая, зачерствевшая, как подметка. Невкусно будет.

Ника ранили, и все равно он никого не подпускал к «бродячей кошке». Можно не удивляться, что этот гаденыш в Убивальне выжил… Противников-то у него трое осталось – четвертый, хасетанец, сидит в сторонке, вся грудь в крови.

Впрочем, Ксавату было не до того, чтобы обижаться за земляка. Если эти олухи сию минуту не справятся с мальчишкой, сюда явится Лунноглазая, и тогда всем звездец, как говаривала оторва Марго в незабвенные времена.

– Срань собачья! – закричал Ксават, яростно тряся кулаками. – Что вы с ним возитесь?! Заткните монахиню, пока она не призвала богиню в третий раз!

Намокшая от крови располосованная рубашка липла к телу, как будто он попал под дождь.

Порезы – это и на тренировках бывало, но Дэлги ограничивался легкими царапинами, а потом давал лекарства, после которых и боль проходила, и шрамов не оставалось. И сразу прекращал занятие, если видел, что кровотечение серьезное.

А эти могут убить. Ник уже получил несколько ранений – непонятно, опасных или нет. Дрался он яростно и отчаянно, и это было то самое, чего никак не мог от него добиться Король Сорегдийских гор (пресловутый «экзамен» не в счет). Раньше было иначе, о себе он не очень-то заботился и быстро терял интерес к происходящему. Дэлги это бесило.

Но сейчас он защищал Миури.

Боли от порезов он почти не чувствовал, в то же время в его сознании что-то болезненно сдвинулось, и на иллихейский субтропический ландшафт в преддверии Сорегдийских гор наложилась припорошенная первым снегом опушка осеннего подмосковного леса. Как будто Ник находился одновременно и здесь, и там.

Какая разница между здешними бандитами и работниками силовых структур, выполняющими приказ высокого начальства, недовольного существованием несанкционированного палаточного лагеря? Ник особой разницы не видел. Те фактически убили маму. Эти могут убить Миури. Только он скорее умрет, чем позволит им убить Миури, а еще лучше – перебьет их. Ослабевший от голода, простуженный, безоружный подросток не мог драться со спецназом, но сейчас – другое дело.

То, что случилось тогда, не должно повториться.

Их было больше, однако вмешательство некой третьей силы уравнивало шансы, и в каждый из моментов Ник сражался только с одним противником. Булыжники больше не прилетали, но были камешки помельче: попадет такой в лоб, и человек на несколько секунд выведен из игры. Похоже на помощь – ровно настолько, чтобы задача не оказалась для Ника заведомо невыполнимой. И на том спасибо. Благодаря этому он до сих пор был жив, хотя враги подобрались сильные и умелые. Ему никак не удавалось сосчитать их, зато одного он ранил, полоснув наискось по грудной клетке.

Миури закричала по-кошачьи в третий раз. Вот-вот должна появиться Лунноглазая. Интересно, она будет размером с домашнюю кошку или большая, как пантера? Миури говорила, что глаза ее сияют, как две золотистых луны.

Из-за цветущих деревьев вывернул иллихейский аналог джипа, затормозил, оттуда выскочили люди в форме, какую носят вассалы Аванебихов.

Собираются всех арестовать? Или подумали, что один из участников этой свалки – Король Сорегдийских гор, и спешат на помощь? Да он бы давно со всеми управился… Отвлекшись, Ник не успел отреагировать на атаку, и его противник, ловкий прилизанный блондин, нанес удар в левое подреберье. Ниже сердца, но боль резанула такая, что Ник упал на одно колено, в месиво скользких от крови растоптанных стеблей.

– Мя-я-я-а-аууу!!!

Это уже не призыв на помощь, а боевой клич. Очутившись рядом с Ником, Миури ударила блондина молниеносным кошачьим движением – ладонь раскрыта, пальцы согнуты, самая настоящая «школа тигра». Поняла, наконец, что сейчас надо не молиться, а драться, – подумал Ник, дрожа и задыхаясь от пронизывающей боли.

Ничего себе… Миури буквально содрала мясо с лица противника, а следующим страшным ударом располосовала горло. Откуда у нее взялись длинные загнутые когти?..

Донат Пеларчи (он бежал к ним, тяжело припадая на правую ногу) остановился, опустился на колени и ткнулся лбом в землю, словно молился в храме. Люди Аванебихов тоже все как один дисциплинированно простерлись ниц. Их примеру последовал Ксават цан Ревернух, который стоял в стороне, возле охотничьих машин, и что-то выкрикивал, размахивая кулаками, словно болельщик на стадионе.

Бандит с обезьяньим лицом и синими от татуировок руками, матерившийся по-русски, двинулся на монахиню, выставив перед собой нож. Та ударила, как кошка лапой. Сколько метров отсюда до забора? Двадцать? Тридцать? Во всяком случае, все это расстояние он пролетел по воздуху, как получивший пинка футбольный мяч, и исчез по ту сторону ограды в кустарнике. Ник даже не подозревал, что Миури на такое способна!

Последний из его противников, лохматый мужик с нечесаной бородой, рухнул на колени и на всю равнину заголосил:

– Смилуйтесь, великая прекрасношерстная госпожа! Каюсь, дурных людей послушался, неразумие проявил, молю вас, помилуйте дурня! Дома жена с малыми детками и кошка с котятами, кто молочка на блюдечке поднесет, ежели безвременно помру? Никогда кошек не обижал, только с людями дрался! Как вернусь домой – рыбкой угощу! Помилуйте грешного дурака неразумного!

Монахиня его не тронула, отвернулась. Он уткнулся головой в забрызганную кровью траву, продолжая бормотать какие-то мольбы.

– Миури! – слабым голосом позвал Ник.

Еще немного – и он потеряет сознание. Все вокруг уже начало становиться зыбким. Скорее бы, а то слишком больно.

– Мрр-мя? – вопросительно произнесла Миури.

– Ми…

Ник осекся, увидев ее глаза. Круглые, золотисто-желтые, сияющие, с вертикальными зрачками. Это… Это не Миури.

– Мррр… – ласково сказала стоявшая перед ним и, протянув руку, погладила его по голове.

На мгновение Ника охватило небывалое ощущение блаженного покоя, уюта, счастья. Потом оно прошло – и боль тоже прошла без остатка. Он почувствовал себя здоровым, полным сил. Слева под ребрами, куда вонзился нож блондина – никаких неприятных ощущений.

Миури пошатнулась, и Ник вскочил на ноги – поддержать ее. Все в порядке, она не упала, и глаза у нее опять человеческие, желтовато-серые, с нормальными зрачками. И на руках никаких кошачьих когтей.

– Что это было? – спросил Ник.

– Лунноглазая Госпожа явилась на мой зов. Она заняла мое тело, а я в это время пребывала в другом месте. В каком-то очень хорошем месте…

Народ вокруг валялся ниц. В траве лежали два изувеченных трупа.

Ник осторожно потрогал под ребрами: нет там никакой раны. Он весь перемазан собственной кровью, но ни порезов, ни синяков, ни мелких царапин не осталось.

– Миури, она меня в одну секунду вылечила!

– Что тебя удивляет? – улыбнулась Миури. – Она ведь богиня. Если бы ты умер, защищая жрицу, Лунноглазая лично позаботилась бы о твоей посмертной судьбе, и в следующий раз ты бы родился в хорошей семье из тех, что находятся под ее покровительством.

Один из вассалов подошел, низко поклонился и смиренным тоном произнес:

– Преподобная госпожа, если вам что-нибудь нужно, мы в вашем распоряжении!

– Мне надо поменять колеса. Одно запасное есть, остальные снимите с тех машин – это будет справедливо. Убитых похороните, на живых наденьте наручники и сдайте их в полицию в Кафьярану, они обстреляли мою машину и хотели убить моего помощника. К Донату Пеларчи это не относится, он пытался остановить их, и я беру его под защиту.

Вассал Аванебихов снова поклонился, выражая согласие.

Ник все еще находился под впечатлением от своего знакомства с Лунноглазой. Ни за что бы не подумал, что это произойдет именно так… Хотя, с другой стороны, если люди гладят кошек, почему кошка не может погладить человека?

Сразу и не сказать, на кого Ксават разозлился больше: на своих наемников, которые, срань собачья, здоровенные лбы, с одним мальчишкой не справились, или на Ника, преподносящего один сюрприз за другим. Теперь вот оказалось, что он довольно-таки сносно владеет мечом и кинжалом.

Посчитается с ним Клетчаб Луджереф. Тупаком будет, ежели не посчитается. Этот Ник еще кровавыми слезами заплачет.

Покамест Ксават засунул свои намерения подальше и вместе со всеми валялся ниц перед Лунноглазой Госпожой, добросовестно бормоча заученную в детстве молитву. Религия – дело святое. Пятерых надобно чтить, чтобы они тебе не наломали.

Когда богиня ушла, и все начали вставать, он тоже поднялся, по-быстрому отряхивая испачканные на коленях штаны.

Драпать надо, как говорили в Хасетане.

Мощный пятнистый внедорожник Доната лучше не трогать – машинка приметная, известная и наверняка снабжена какой-нибудь противоугонной сранью. Ничего, имеются еще две на выбор. Расслышав, что сказала аванебиховскому цепняку Миури, он поскорее распахнул дверцу ближайшего драндулета, повернул голову… И замер с приоткрытым ртом, как деревенский тупак перед витриной универмага.

Надпись, выложенная белыми камнями на голом сером склоне:

«НИК, БЕРЕГИСЬ, ЕЩЕ ВСТРЕТИМСЯ».

Там же только что был кустарник! Скажите на милость, куда все кусты подевались, а?!

Клетчаб взмок, а зубы, собаки, так и норовили застучать. Значит, не было никакого кустарника… Была иллюзия, за которой прятался наблюдавший за представлением Король Сорегдийских гор. Теперь он ушел, оставив угрожающую надпись. Шарики и ролики в голове у Клетчаба быстро-быстро завертелись, обмозговывая ситуацию.

Итак, планы меняются. Даже не думать о мести! Жизнь Ника драгоценна.

Видать, крепко этот сопляк досадил Сорегдийской твари… Пока он жив, пожиратель душ будет гоняться за ним, а не за Клетчабом.

А вдруг он ненадолго жив?.. Ксават, снова взявшийся за дверцу, озабоченно нахмурился. Потом, догадливо ухмыльнувшись, выудил из кармана рогатку (отобрал в Кафьярану у подвернувшегося мальца), подобрал каменюку побольше… Не промазал, прямо по кумполу хрястнуло!

Дважды Истребитель Донат Пеларчи мешком повалился на землю, а решивший проблему Ксават прыгнул в машину, потными руками схватился за руль.

Он и дрожал, и нервно посмеивался. Вот что значит имперское мышление! Донат из-за Ника оборотня упустил – а ну как в сердцах свернул бы шею паршивцу? А мы не тупаки, превентивные меры приняли… Пусть Ник живет, пусть отвлекает внимание окаянной твари от Клетчаба Луджерефа. Клетчаб, считай, в третий раз Короля Сорегдийских гор перехитрил!

Машина свернула под сень цветущих гиомарий. Погони не было.

Теплый розовый вечер. Свисающие с деревьев побеги с цветами тихо покачиваются, аромат свежезаваренного кофе смешивается с лесными запахами. Наверное, именно так должен выглядеть рай.

Ник устроился на траве под раскидистым деревом. Ему было грустно.

Вчера он фактически одержал победу в неравной драке и познакомился с настоящей богиней. Это, конечно, здорово, но… Эннайп ему все равно не видать как своих ушей.

– Ник, твой кофе остывает, – позвала Миури.

Они с Донатом сидели возле кострища, где запекались в углях клубни мануга – вроде картошки, но еще лучше.

Голова у охотника забинтована. Получил вчера булыжником, причем вовсе не от Короля Сорегдийских гор: Донат в тот момент стоял лицом к югу, а камень прилетел сзади. Двое аванебиховских вассалов и бородатый мужик, которого пощадила Лунноглазая, утверждали, что сделал это Ксават цан Ревернух. Другой вопрос, зачем.

– Еще раз встречу прохиндея – так с ним потолкую, что вовек не забудет, – хмуро и торжественно пообещал Дважды Истребитель. – Не посмотрю, что высокородный…

Миури сразу оказала ему помощь. И разбитая голова, и колено, пострадавшее от удара палицей, понемногу проходили. «Понемногу» – это по иллихейским меркам. С точки зрения Ника, то, что такие травмы быстро излечиваются, было настоящим чудом. Впрочем, он ведь и сам вчера подвергся чудесному исцелению.

«Это Дэлги бросал камни в бандитов. Он вмешался, чтобы уравнять шансы, и дал мне возможность победить самостоятельно. Он видел, что я справился. Тогда почему появилась эта надпись? Или он так сильно рассердился из-за Мардария?»

Ник хотел поговорить с Дэлги, но Миури и Донат его не пустили. Пришлось дать им слово, что никуда он не пойдет, а то Миури готова была заключить его в кулон.

Донат теперь видел в нем не «предателя», а «жертву» – тоже хорошего мало.

– Люди для тварей – или еда, или игрушки, и ты для него был игрушкой, – угрюмо выговаривал он Нику. – Ты смотришь на все с высоты своих девятнадцати лет, но иногда и старших послушать не вредно. Я уже без малого полвека на тварей охочусь, их психологию изучил. Так что остынь и лучше порадуйся, что дешево отделался. Это пожиратель душ, всем тварям тварь! Одного его присутствия достаточно, чтобы человека начало трясти и корежить, а ты с ним отношения выяснять собрался.

– Он же наблюдал за нами во время стычки, находился рядом, и мы ничего такого не чувствовали, – напомнил Ник.

– Не рядом, а на безопасной дистанции. Этот эффект проявляется, когда он близко, шагах в тридцати или того меньше.

Они решили задержаться в лесу, пока старый охотник не поправится, а потом вместе доехать до цивилизованных мест. Погода мягкая, провизии в избытке (большая часть продуктов, закупленных для горе-команды Доната, находилась в его машине). И торопиться в Макишту нет причины, раз Мардария потеряли.

– Для нас было бы неплохо заработать эти деньги, но нет так нет, – с легким сердцем решила Миури. – Аванс Регине придется вернуть… Ничего, управимся.

Донат признался, что нуждается в отдыхе, так что он завернет, как обещал, в несколько деревень, а после устроит себе отпуск. Его приглашали в гости Келхар и Элиза. Сейчас они поехали в столицу, чтобы заключить брак перед Зерцалом Истины, а потом отправятся в родовое поместье Севегустов; за это время Донат разберется с оборотнями, которые досаждают здешним селянам, и тоже туда поедет.

Ник рад был узнать, что Элиза ушла от Ксавата цан Ревернуха к хорошему парню. О «сумасшедшем металлисте» Донат отзывался с уважением:

– Вот это истинный высокородный! Не то, что проходимец Ревернух… Аристократ, каких поискать, для меня честь, что он был моим учеником. И девочка славная… Это ведь Келхар тебя развязал и отпустил, пока мы с ней ездили в Рансяльех?

Ник вздрогнул, сперва промямлил что-то невразумительное, потом начал энергично возражать.

– Так я и подумал, что Келхар, – понимающе усмехнулся охотник. – Сам бы ты не справился.

Ник увильнул от прямого ответа. И о Дэлги не стал распространяться, хотя Донат исподволь старался побольше выведать о своей упущенной «дичи».

Пока он сидел под деревом, с умеренной грустью наблюдая, как меняет цвет небо над потемневшими кронами гиомарий, мануг в мундире испекся, а кофе остыл.

– Погоди, попробуй вот так, – Донат посыпал разломанный розоватый клубень, наподобие крупной картофелины, каким-то оранжевым порошком и сухой зеленью. – Для аппетита, старый охотничий рецепт, а то больно ты худой, так нельзя…

Похоже, он испытывал неловкость из-за того, что в прошлый раз своими угрозами довел Ника до голодовки, и теперь во время каждой трапезы с мрачноватой заботливостью уговаривал его съесть побольше.

Запеченный в углях мануг, щедро посыпанный приправами, оказался отменно вкусным блюдом, а кофе Нику и холодный нравился.

Листва почти не шелестела, зато птицы заливались вовсю, и в их хор вплетался еще какой-то звук – далекий, жалобный.

– Тихо! – Донат поднял палец. – Слышите?

– Это с той стороны, – Миури указала на юг.

– Как будто потерявшийся щенок скулит, – определил Ник. – Я схожу, посмотрю?

– Бить тебя надо, – проворчал Донат, смерив его осуждающим взглядом. – Был бы мой ученик, сейчас получил бы затрещину. Куда пойдешь один, а если там тварь?

– Это может быть какое-нибудь животное, – предположила Миури. – Если мать погибла, а детеныш остался… Бедный, как плачет! Пожалуй, мы с Ником сходим вдвоем.

– Тогда уж втроем, – решил охотник. – Заодно посмотрю, как будет себя вести мое колено. Ник, меч возьми и не вылазь вперед. Преподобная сестра, вас тоже прошу держаться у меня за спиной.

То раздвигая, то обходя кустарник, усыпанный лилово-черными виноградинами, они направились в ту сторону, где скулил несчастный зверь. Наконец заросли расступились. Небольшая полянка, посередине стоит сарай, сколоченный из старых серых досок, дверь закрыта на щеколду. Жалобный скулеж доносился изнутри.

– Он там, – сказал Ник. – По-моему, это щенок, а не лесное животное.

– Имей в виду, мы не можем завести собаку, – предупредила Миури. – Отдадим кому-нибудь в деревне.

– Не похоже, чтобы там была тварь, – в раздумье произнес Донат. – Хотя всякое бывает… Обождите-ка…

И тут обитатель сарая кинулся на дверь, так что щеколда отлетела, и выскочил наружу, гремя волочащейся за ошейником длинной цепью. Он радостно визжал, отчаянно вилял толстым кургузым хвостом, умильно и преданно заглядывал людям в глаза. Только бы не ушли без него, только бы взяли с собой!

Когда он с восторженно-умоляющим повизгиванием ткнулся большой головой Нику в бедро, тот, потеряв равновесие, уселся на землю и обрадованно выпалил:

– Так это же Заинька!

– Да какой тебе Заинька, парень, – в замешательстве возразил Донат. – Грызверг это, самый настоящий – смотри, какие зубы! Только поведение странное…

– Его хозяйка называет Заинькой, – пояснила Миури. – Надо снять цепь, тогда я смогу посадить его в кулон.

– Постой минутку спокойно, – уговаривал Ник, возясь с карабином, в то время как Мардарий норовил лизнуть ему руку. – Подожди, мы Заиньку к мамочке отвезем!

Цепь упала на землю, но заключить грызверга в кулон удалось не сразу: он так и жался к Нику, а если тот его отталкивал, принимался испуганно скулить, поджимая хвост. Словно боялся, что его оставят здесь одного. Или хуже, чем одного, – наедине с тем невыразимо ужасным, которое скрывается за кустами в южной стороне.

Улучив момент, когда Ник спрятался за спиной у охотника, Миури бросила кулон. Сразу стало тихо.

– Что это за диковинка? – ошеломленно покачал головой Донат. – Расскажешь кому – не поверят.

– Это грызверг Регины цан Эглеварт, – Миури подобрала рубин на цепочке и протянула Нику. – Надевай. У него разительно изменился характер, но в этом нет ничего удивительного. Бедный пес видел, как Король Сорегдийских гор принял свой истинный облик.

Охотник, услышав это, насторожился, насупился, потом сгреб обоих, одной рукой Ника, другой «бродячую кошку», и поволок напролом через кустарник в ту сторону, откуда пришли. Какое там больное колено! Ник мог только трепыхаться и отворачивать лицо от царапающих веток, Миури находилась не в лучшем положении. Выбравшись на заросшую желтыми колокольчиками прогалину, Донат остановился, отпустил их и велел:

– Ждите здесь. Никуда ни шагу. Я разведаю и вернусь.

– Чего это он? – шепотом спросил Ник, когда старый охотник почти бесшумно исчез в чаще.

– Подождем. Объяснит, – поправляя свой головной убор с кошачьими ушками, ответила Миури.

Вернулся Донат довольно скоро.

– Чуть не угодили в ловушку, – сообщил он озабоченным сумрачным тоном. – Мы побывали на заповедной территории! Окаянная тварь разломала забор на этом участке, чтобы построить конуру для грызверга.

– Он же нас не тронул, – возразил Ник. – Это была не ловушка, просто он вернул нам Мардария, вот и все.

– Не тронул, потому что не успел, – сердито пробурчал охотник.

– В любом случае хорошо, что грызверг нашелся, – опередив Ника, приготовившегося спорить, перевела разговор на другую тему Миури. – Теперь мы сможем выполнить заказ Регины цан Эглеварт и получить деньги.

Пропахшая дешевыми специями гостиница в приморском городке, который оскорбительно не похож на Хасетан и за одно это не имеет права на существование. Однако он существует, по его улицам разгуливают отвратительные тупаки, уродливые дома царапают застиранное небо острыми черепичными крышами, за окном, на каменном карнизе, паршивенькие травинки дрожат на ветру. От всего этого с души воротит. А Хасетан, город-легенда, опять недосягаем. Только и радости – знать, что он где-то есть.

Закрывшись в номере, Клетчаб сбрил усы и высветлил волосы. Лицо в зеркале показалось ему помятым и поблекшим, чтобы не сказать потасканным. Под стать городку, где он совершил над собой сию вынужденную процедуру, просто срань соба…

Стоп. Никакой больше «срани собачьей». Придется переучиваться на что-нибудь другое. Ксават цан Ревернух, проштрафившийся министерский чиновник, должен бесследно исчезнуть, слишком много за ним делишек поднакопилось.

Еще одна паскудная деталька. Сорегдийский пожиратель душ, как и многие подобные твари, будучи в своем истинном облике, способен проникать в чужой разум. Он утащил живьем двух макиштуанцев-наемников – стало быть, уже знает все, что знали они. Догадался ли оглоед окаянный о том, что высокородный господин цан Ревернух – это Клетчаб Луджереф собственной персоной, никому не ведомо. Возможно, и пронесло. Но он, небось, учел, что Ревернух принимал деятельное участие в организации охоты, и захочет поквитаться. Пора менять личину. Жаль, нет под рукой второго зеркала-перевертыша.

Лишь бы ничего не случилось с Ником. Лишь бы он продержался подольше. Пока он жив, Король Сорегдийских гор будет преследовать не старого ловкача Луджерефа, а другую жертву. Шутка ли – грызверга натравил!

Надо будет взять новое имя и обзавестись новыми привычками. И раздобыть деньжат… Банковские счета Ксавата цан Ревернуха, скорее всего, арестованы, так что он теперь нищий, хуже Келхара.

С досады Клетчаб сплюнул на пол. Так себе получилось, без прежнего хасетанского шика – разучился за четверть века. А он все равно еще раз сплюнул! Приятно, что ни говори, снова стать самим собой, обрести утраченную индивидуальность.

– Да я вам за это ни рикеля не заплачу!

Регина цан Эглеварт стояла посреди зала с мозаичными концентрическими кругами на полу и проклюнувшимися из оштукатуренных сводов позолоченными лепными бутонами. Ее набеленное лицо исказилось от злости, бриллианты на шее и в диадеме сверкали, как капли из грозовой тучи.

Вчера Ник и Миури отдали Мардария хозяйке, и на сегодняшнее утро им было назначено прийти за деньгами. Регина заставила их прождать битый час, а теперь визгливо кричала – как будто по залу метались акустические молнии.

– Мы доставили вашего грызверга из Рифала в Макишту, – улучив паузу, с достоинством сказала «бродячая кошка». – Все как договаривались. Разве мы не выполнили заказ?

– При чем тут выполнили – не выполнили? Формально выполнили, а что вы с ним сделали?!! Мардарий после вашего кулона на себя не похож! Он теперь боится темных углов и начинает плакать, если его оставить одного! Даже ни на кого больше не бросается! Наверное, вы моего Заиньку били! И вы еще хотите за это денег?!

– Задание выполнено, – продолжала дипломатично настаивать Миури. – Мардарий цел и невредим, вы ведь не можете это отрицать?

– Невредим, да?! Он стал нервный! Вы же кошатница, вы собак не любите, специально его запугали! Он у вас в кулоне еще и блох подцепил! Вон отсюда! Никому больше Заиньку не отдам!

Регина наступала на них, скаля мелкие жемчужные зубки и сжимая кулаки. Ник испугался, что она полезет в драку.

– Убирайтесь! Кошка драная помойная, вот вы кто! Сама блохастая, и Заиньку моего блохами заразили! Чтоб ноги вашей больше здесь не было! Во-о-он!!!

– Пойдем отсюда, – шепнула Миури.

Когда очутились на жаркой улице, под глухой мозаичной стеной дворца, очертаниями напоминающего Тадж-Махал, монахиня пробормотала:

– По крайней мере, у нас остался аванс. Я его не верну.

– Может, стоило рассказать ей? – неуверенно спросил Ник.

– Рассказать, что ее Заинька гонялся за Королем Сорегдийских гор и увидел то, чего ни одному смертному существу лучше не видеть? Не думаю, что это могло бы ее успокоить.

Они дошли до Макиштуанского университета – большого терракотового здания с позолоченными карнизами, ослепительно сверкающими на солнце. Дальше, за площадью с изваянием Ящероголового и насестами для трапанов, простиралась нецивилизованная часть города: улочки, где прямо из окон первых этажей торгуют чем придется, толпы смуглых полуголых макиштуанцев в широких шароварах, расшитых разноцветными бусинами, грязные столики открытых кофеен под тростниковыми навесами, блескучие каналы с сонмом лодок. Этот мир и манил, и внушал опаску.

Еще дальше – синеватая горная цепь. Три года спокойной жизни, потом придется на несколько месяцев уехать на север.

Возле университетской ограды навстречу попался «бродячий кот». Низко поклонился Миури, и они заговорили о чем-то своем, мешая человеческую речь с мяуканьем.

Ник отошел к решетке. И в сквере с невысокими пальмами, и на крыльце в тени колоннады толпились парни и девушки. Он тоже мог бы там учиться… Эта мысль его слегка удивила: раньше он об этом не думал, раньше он просто ничего не хотел. А теперь… Теперь на месте атрофированных желаний начали возникать какие-то слабые импульсы, и Ник, жмурясь от яркого солнца, завороженно смотрел на своих сверстников по ту сторону ограды. Он ведь когда-то собирался поступать в МГУ! Сколько времени он об этом не вспоминал?

Оглянулся. Рядом со здоровенным котярой-монахом Миури казалась миниатюрной, но тот уселся на тротуар и смотрел на жрицу снизу вверх. Кошачья поза подчинения. Если бы мог, он бы еще и уши прижал.

Ник опять повернулся к университету – и сердце провалилось в пятки. Тоненькая, бледнокожая, с длинной черной косой… Она стояла у подножия лестницы, в группке других студенток. Позвать ее? И что он скажет?.. Обеими руками вцепился в решетку.

Словно почувствовав его отчаянный взгляд, девушка повернула голову. Вздернутый нос, незнакомый профиль.

Ник ощутил и облегчение, и острое разочарование. Почти набрался смелости, чтобы окликнуть ее по имени – и тут выясняется, что это не она.

«Я не могу без тебя жить» – редко встречающаяся крайность. «Я не могу без тебя жить так, как жил раньше» – ближе к истине. Если разобраться, Дэлги поступил довольно жестоко, устроив ему знакомство с Эннайп.

Студентка с длинной черной косой рассматривала Ника с полуулыбкой и словно приглашала взглядом: подойди, я не против. Он не хотел с ней знакомиться. Он просто ошибся.

– Ник, что с тобой? Перегрелся?

«Бродячая кошка» закончила общаться с младшим собратом и стояла рядом.

– Мне показалось, что там Эннайп цан Аванебих, но это не она.

– Откуда бы ей тут взяться? – хмыкнула Миури.

– Она говорила, что будет учиться.

– Не здесь ведь. Макиштуанский университет открыли для небогатой, но способной молодежи, обучение здесь бесплатное, за счет императорских дотаций. Посредница между Аванебихами и Королем Сорегдийских гор в истинном облике – слишком важная фигура, чтобы учиться в таком заведении. Вряд ли она будет ходить на лекции, лучшие профессора сами к ней придут для персональных занятий.

– Ясно… – пробормотал скисший Ник.

– Ты уверен, что тебя не хватил солнечный удар? – Миури озабоченно свела брови.

– Нет. То есть да.

– Ты влюбился в Эннайп цан Аванебих, – констатировала «бродячая кошка».

– Ну… наверное…

– Хорошо.

– Что здесь хорошего?

Он удивился. Это же больно.

– Честно говоря, меня беспокоило то, что за эти полтора года ты ни разу не влюблялся. Ты ведь не просветленный. Одно дело, если человек преодолел земные страсти и поднялся на более высокий уровень духовного развития, и совсем другое, если он не способен их испытывать из-за перенесенных страданий. Так что в твоем случае влюбиться – это хорошо. Признак выздоровления.

– Я даже не знаю, интересуется ли она мной хоть немного, – грустно пожаловался Ник.

– Хм… Девочка ради твоей безопасности ворожила каждую ночь, и ты после этого спрашиваешь, интересуется ли она тобой?

– Она же высокородная, из высшей аристократии, из очень богатой семьи. Что я мог бы предложить такой девушке?

– Здорового ребенка, извини за циничную прямоту.

Ник уставился на Миури в растерянности. Ему не приходило в голову посмотреть на вещи с такой точки зрения.

– Не хлопай ресницами, не маленький, – строго сказала «бродячая кошка». – К твоему сведению, переговорщица находится на исключительном положении и может делать, что захочет, ей никто не указ.

– Кроме Дэлги, – подавленно напомнил Ник. – А его из-за меня Мардарий чуть не загрыз. Помнишь, сколько там было крови? И эта надпись на горе, которую мы видели…

– Тогда постарайся влюбиться в другую девушку. Они все время на тебя заглядываются, а ты замечаешь это один раз из десяти. Хочешь туда? – Миури кивнула на терракотовое с золочеными карнизами здание за оградой.

– Разве мне можно?

– Не можно, а давно пора.

– Я думал, что я должен стать монахом.

– Ты не давал никаких обетов и ничем не связан. Я тебя взяла, потому что меня попросили об этом кошки в Нойоссе. Ты им нравился, они тебя пожалели и решили пристроить в хорошие руки. Так что сам определишься, кем ты должен стать. Здесь учатся не только иллихейцы, есть и твои соотечественники. Можем сейчас туда завернуть, посмотришь, какие есть факультеты, возьмем список литературы для подготовки к вступительным экзаменам. Заниматься будешь под моим руководством.

Видно было, что ее увлекла эта идея.

– Хорошо, я подумаю.

– О чем тут думать? Хватит быть маргиналом! Кстати, бесплатный императорский университет есть и в Раллабе, можно туда, подальше от Сорегдийских гор.

– Лучше сюда. Там холодно, а у меня после той зимы в Москве от одного вида снега начинают зубы стучать.

– В Раллабе не всегда зима. У тебя будут теплая одежда и жилье с отоплением.

– В субтропиках я буду учиться лучше.

От Макишту до Эслешата намного ближе, чем от Раллаба до Эслешата. Не поедет он на север. Ни сейчас, ни через три года.

Он не боялся встречи с Дэлги. Почти не боялся. Наоборот, хотел с ним поговорить.

– Госпожа жрица! – к ним подбежала, запыхавшись, девушка в синем халате с вышитыми гербами цан Эглевартов. – Госпожа жрица…

Получилась у нее «жажрица». Миури, которую так обозвали, ожидала продолжения с вежливым спокойствием.

– Господин цан Эглеварт приглашает вас и вашего помощника вернуться во дворец. Прошу вас, госпожа, пойдемте! Мой господин наказал обязательно догнать вас и вернуть.

«Бродячая кошка» размышляла всего секунду, потом сказала:

– Ник, пойдем.

По дороге, выбрав момент, когда провожатая забежала вперед, она шепнула:

– Со мной ты в большей безопасности, чем в одиночку.

Служанка провела их внутрь через неприметную дверцу в мозаичной стене. Захламленные коридорчики, вдоль стен стоят перевязанные корзины и коробки, старая мебель, картины в чехлах. Все покрыто слоем пыли.

Перед тем как отворить дверь, за которой начинался коридор с лакированным вишневым паркетом, девушка оглянулась и с заговорщическим видом приложила палец к губам. Ник вспомнил, как их принимала Регина в рифалийском дворце: тогда были такие же предосторожности.

Богато обставленный кабинет. Деревянная мебель с инкрустированным геометрическим орнаментом. Сервированный на три персоны столик: вино, блюда с закусками, фрукты. Невысокий мужчина с крупными мясистыми ушами и большими залысинами улыбается Миури и Нику будто своим лучшим друзьям.

– Я должен поблагодарить вас, преподобная сестра, вы оказали воистину неоценимую услугу и мне, и всем моим домочадцам! А также отдать ваш гонорар… Прошу, присаживайтесь, и вы, юноша, тоже. Какую сумму должна вам моя жена?

Миури слегка приподняла светлую золотистую бровь, но сумму назвала с невозмутимым видом.

– Прекрасно, я заплачу. Я ваш вечный должник. Это лучшее вино из моих виноградников, попробуйте… Смелее, молодой человек. Я давно уже находился в затруднительном и щекотливом положении, преподобная сестра, мне надо было избавиться от опасного животного, которое представляло угрозу для окружающих, и в то же время сохранить мир в семье. Регина не хотела расставаться со своим любимцем, я не видел выхода, и вдруг вы нашли блестящее решение! Мардарий жив-здоров, но стал безобидным. Регина недовольна, однако я думаю, что она скоро привыкнет. Я не знаю, как вас благодарить, и вся наша прислуга молиться на вас готова. Отныне грызверг относится к людям дружелюбно, не пытается никого растерзать… Из-за него мои домашние жили в постоянном страхе, а теперь это забудется, как дурной сон. Прошу вас, угощайтесь!

Ник во все глаза смотрел на Эглеварта. Он ведь такого о нем навоображал… Помесь злобного громовержца и босса чикагской мафии, всемогущий, грозный, безжалостный враг с невероятно длинными руками – таким был цан Эглеварт в его представлении. А реальный прототип оказался совсем не зловещим и не страшным: лысеющий немолодой чиновник, усталый, обходительный, стремящийся любой ценой избежать конфликтов. Вероятно, подкаблучник.

– Как вам удалось перевоспитать Мардария? – выпытывал он у Миури, доверительно понизив голос. – Магия или дрессировка?

«Бродячая кошка» с загадочным видом молчала. А что ей еще оставалось? Не объяснять же, что за «перевоспитание» Мардария надо сказать спасибо Королю Сорегдийских гор.

Из резиденции их вывели тайком, чтобы Регина не проведала, зато в этот раз они уходили с деньгами, провожаемые не руганью, а благодарными взглядами и низкими поклонами эглевартовской прислуги.

– Устроим пир для кошек со всего Макишту, да еще останется тебе на учебники, – весело сказала Миури, после того как дверца в мозаичной стене за ними закрылась.

На одной из раскаленных извилистых улиц мелькнул в витрине магазинчика дешевой одежды тонкий силуэт. С оборвавшимся сердцем Ник повернулся.

Хрупкая женщина лет сорока, длинные темные волосы собраны в такой же хвост, как у Эннайп. Только и всего.

Он через силу заставил себя улыбнуться и прибавил шагу, догоняя «бродячую кошку».

В романе использованы фрагменты стихотворений Николая Гумилева («В пути», сборник «Жемчуга») и Антонио Мачадо (книга «Поля Кастилии», перевод В. Столбова).

2005–2006 гг.

Content

Антон Орлов
Пожиратель Душ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11