Михаил Кликин

Три легенды

* * *

Бывает – в темную ночь большая серая птица сядет на крышу дома, хрипло рассмеется, словно человек, прорычит медведем, пролает дикой собакой. Криками своими разбудит хозяина, и он откроет глаза, посмотрит на свою жену, спящую рядом, испуганно прошепчет молитву, торопливо отгородится от зла оберегающим жестом…

Бывает – ущербная луна заглянет в незанавешенное окошко, прольет свой мертвенный свет на беременную женщину, посеребрит ей лицо, выседит волосы. Холодное лунное сияние заползет украдкой, вместе с дыханием, в горло, выстудит утробу…

Бывает – недобрый человек посмотрит искоса черным глазом, плюнет на тень, придавит ногой…

И тогда рождается мальчик, глаза которого искрятся позолотой. Мальчик, на руках у которого нет ногтей.

Сын не своих родителей…

Уже через две недели он скажет первое слово. Через месяц – разучится плакать. Через два месяца он будет ходить.

А когда ему исполнится полгода, за ним придут.

Они войдут без стука – три человека в глухих черных плащах – не сказав ни слова, возьмут ребенка и удалятся. Исчезнут бесследно. Навсегда.

Никто не знает, кто эти трое. Никто не видел их лиц. Никто никогда не преграждал им дорогу…

Так было всегда. Мальчик с золотыми глазами – больше чем человек. Он – Прирожденный…

Черный ночной лес дышал гнилью. С болот поднимались светящиеся клубы зловонных испарений, они колыхались в воздухе, растекались по земле, тянули свои тусклые щупальца во все стороны. То и дело над топью вспыхивали сине-зеленые огоньки, раскачивались, словно танцуя в смердящем густом мареве, поднимались выше и выше. И медленно угасали…

По лесной дороге двигались два всадника. На обоих были одинаковые доспехи и плащи. У каждого на поясе висел полутороручный меч, а к седлу был приторочен взведенный боевой арбалет. Всадники негромко разговаривали и совсем не обращали внимания на жуткие призрачные тени, поднимающиеся с болот.

– Единственная настоящая сила в мире – это Прирожденные, – сказал тот, что был повыше и постарше. – Никто не сравнится с нами, даже маги не имеют той мощи, что есть у нас.

– Почему? – спросил молодой. Еще совсем недавно он был учеником и не успел отвыкнуть от привычки задавать вопросы. Впрочем, ученичество его еще не закончилось…

– Маги вынуждены подчиняться определенным правилам. Нас же не ограничивает ничто. Мы сами устанавливаем себя правила… Кроме того, маги обычно разобщены, они одиночки…

– Мы тоже.

– Ты не прав. У нас есть Орден… Он редко призывает нас, обычно мы предоставлены сами себе, но ты должен помнить – все, что ты делаешь, ты делаешь для Ордена и ради него… Более того – твои поступки – поступки Ордена. Каждое твое действие, пусть самое ничтожное, случайное – действие Ордена…

– Все это слишком сложно для меня.

– Ничего. Со временем разберешься. Ты все еще ученик. Послушник.

– Жду не дождусь… А когда завершиться Послушание? И что я должен сделать для этого?

– Все узнаешь… Не спеши…

В Черных Горах, среди скал и ущелий, на дне узкой лощины спряталось небольшое селение. Здесь никогда не появлялся обычный человек. Все жители этого селения – золотоглазые Прирожденные. Наставники и Послушники. Учителя и Ученики.

Сколько еще таких селений в мире, знают немногие. Большинству известно лишь одно – Орден велик и вездесущ.

– А как закончилось твое Послушание, Лигхт? Расскажи мне.

– Ты не должен об этом спрашивать, Дирт, – недовольно отозвался старший всадник.

– Почему?

– Каждый ищет свою дорогу и не может идти протоптанными путями.

– А если я не найду свой путь?

– Так не бывает. Ученичество всегда заканчивается. Это лишь вопрос времени.

– Мне надоело быть Учеником.

– А мне надоело быть Наставником.

– Так подскажи, что мне сделать? Я должен совершить какой-то подвиг? Кого-нибудь убить? Кого-то спасти?

– Ты задаешь много вопросов, но только лишь спрашивая, ничему не научишься. Надо уметь слушать.

– Слушать… – пробормотал молодой Дирт. – Что от тебя можно услышать?

До трех лет дети учатся все вместе. Им еще не дают в руки оружие, даже учебное, даже игрушечное. Их учат правильно стоять, правильно двигаться, правильно смотреть и слушать. Их учат дышать и кричать. Их учат молчать и терпеть.

Это скучно…

Когда ребенку исполняется три года, он получает свое первое оружие – боевой кинжал, легкий, простой, но бритвенно острый. На рукояти вырезано слово. Это имя кинжала. Когда мальчик напитает лезвие своей кровью, это имя перейдет и к нему. Теперь они неразлучны – человек и его кинжал. Кинжал и его человек…

После того, как ребенок обретет имя, он становится Послушником. У него появляется Наставник. Два года Наставник учит своего подопечного работать с кинжалом. Два года – это минимум, необходимый для того, чтобы почувствовать оружие…

В пять лет мальчик получает коня.

В шесть – сбрую.

В семь – седло.

Когда мальчику исполняется восемь, Наставник вручает ему меч. Небольшой, скромный, дешевый. Ученический. Четыре года надо, чтобы усвоить основные приемы фехтования. Еще два года уходит на то, чтобы научиться драться без приемов.

Где-то к пятнадцати годам Послушник голыми руками ломает исщербленый старый клинок. Это значит, что теперь он способен справиться с настоящим боевым мечом.

Примерно год Наставник выбирает оружие для своего ученика. Тут нельзя ошибиться, потому что этот выбор на всю жизнь. Кому-то нужен двуручный гигант, кто-то предпочитает пару стремительных коротких клинков…

В шестнадцать лет они встречают друг друга – воин и его меч. Подросток в первый раз касается рукояти и уже не хочет ее выпускать.

Когда Послушнику исполняется восемнадцать, ему завязывают глаза и выводят в мир. Дорога в селение, где прошло его детство, теперь закрыта. Он сможет туда вернуться, лишь когда получит право называться Наставником. Но на это уйдет много лет. Пока же он, странствуя со своим учителем, должен завершить Послушание.

Как?..

– Странное место, – сказал Дирт.

– Всего лишь болото, – откликнулся Лигхт.

– Эти огни…

– Болотный газ.

– Тени…

– Туман…

– Как думаешь, здесь может водиться нежить?

– Здесь можно встретить все, что угодно.

– Ты меня успокоил, Наставник.

– Будь внимательней, Послушник…

Какое-то время всадники ехали, храня молчание. Черный лес тоже безмолвствовал. Только со стороны болота иногда доносилось странное вязкое плюханье, словно кто-то кидал в трясину тяжелые булыжники.

– Что это, как думаешь? – спросил Дирт.

– Откуда я знаю? – сказал Лигхт, пожав плечами.

Дирт зевнул. Осведомился:

– Скоро привал?

– Неужели ты хочешь остановиться прямо здесь?

– Нет. Но я порядком устал.

– Еще бы. Второй день в седле.

– И вторую ночь.

– Ничего. Вот выберемся из леса, там отдохнем.

– И когда это будет?

– Не знаю…

Дирт привстал в стременах, вытянул шею, пытаясь что-то рассмотреть в колыхании испарений. Лошадь под ним негромко фыркнула.

– И все же, что это за звуки?

– Болотарь.

– Что?

– Не что, а кто… Хозяин болота. Следит за нами. Идет по трясине, шлепает.

– Шутишь?

– Может быть… А может и нет…

– Шутишь! – решил Дирт и, вроде бы, успокоился, расслабился. Лигхт, напротив, подобрался, поправил меч, внутренней стороной бедра коснулся заряженного арбалета, проверяя, на месте ли он, не съехал ли куда в сторону. Сказал негромко:

– Будь внимательней.

– Что?

– Пока не знаю.

– Эти звуки?

– Нет.

– А что тогда?

– Там впереди. Видишь?

Дирт всмотрелся во мрак. Проговорил медленно, неуверенно:

– Нет… Ничего не вижу… Что там?..

– Не знаю… Помолчи пока… И будь наготове…

– Хорошо, – ответил Дирт, посерьезнев. И тут же увидел то, что насторожило Лигхта. Впереди на дороге кто-то был – нечеткий силуэт скользнул на фоне светящегося марева и исчез, слившись с ночью.

– Там кто-то есть.

– Заметил, наконец.

– Догоним?

– Не спеши. Если это человек, то ему никуда от нас не деться.

– А если это не человек?

– Тогда нам незачем с ним встречаться.

Всадники попридержали лошадей. Дирт вскоре и вовсе соскочил на землю, пошел рядом, одну руку положив за рукоять меча, другой держась за луку седла. Они больше не разговаривали, и скакуны, почуяв настроение хозяев, уже не фыркали, ступали осторожно по мягкому грунту, бесшумные, словно тени.

Прирожденные не знали, что их тоже обнаружили. Человек, за которым они следовали, несколько раз останавливался, оборачивался, всматривался в темноту, прислушивался. Он хотел бы спрятаться, но ночной лес и призраки, встающие над трясиной, пугали его больше, чем преследователи, и потому человек не сходил с дороги. Он также спешил выбраться из этой жуткой чащи.

Утром, когда забрезжил серый рассвет, Прирожденные догнали идущего впереди.

– Эй! – крикнул Лигхт. – Стой!

Путник послушно замер, не решаясь повернуться лицом к всадникам. По его напряженным плечам было заметно, что ничего хорошего от этой встречи он не ждет.

– Ты кто? Что здесь делаешь?

Человек молчал.

– Отвечай! – приказал Лигхт.

Путник дернулся всем телом, словно его ожгли кнутом. Ответил негромко:

– Меня зовут Паурм, господин. Я просто иду.

Лигхт повернулся к своему молодому ученику. Сказал безразлично:

– Странник.

Дирт кивнул, соскочил с седла.

– Может он знает эти места? Проводник бы нам не помешал.

– Боюсь, он слишком стар, чтоб угнаться за нами.

– Не так уж он и стар, – Дирт обошел странника по кругу, заглянул в лицо.

– Но ты посмотри на него. Такое впечатление, что он уже одной ногой в могиле.

– Он просто устал. Я, кстати, тоже.

– Извините меня, господин, – путник неловко повернулся, склонил голову, пряча глаза. – Я давно не ел, потому так плохо выгляжу. Но я не стар, и у меня еще есть силы, чтобы идти. И я действительно немного знаю эти места. Я мог бы вас проводить.

Лигхт целую минуту изучал странника. Усмехнулся. Сказал:

– Здесь одна-единственная дорога. Зачем нам проводник?

– Скоро дорога разветвится. А потом и вовсе исчезнет. Там, впереди, сплошные топи. А я могу вывести вас на старую гать, по которой можно выйти из леса.

– Допустим, это правда… Что ты хочешь получить от нас?

– Ничего, господин.

– И все же?

– Немного еды.

– Это все?

– И защиту.

– Защиту?

– Да. Вы слышали ночью звуки с болот?

– Это что-то опасное?

– Возможно…

– Что именно?

– Не знаю, господин. Разное говорят… Не знаю…

– И ты думаешь, что мы будем защищать тебя?

– Нет, господин. Просто я буду держаться возле вас, когда вы будете защишать себя.

– Что ж, мудрое решение… – Лигхт помолчал, продолжая разглядывать странника. Размышляя о том, что иной раз и обычные люди, не Прирожденные, могут оказать весьма полезными. А то и вовсе – незаменимыми…

– Так как ты говоришь тебя зовут?

– Мое имя Паурм, господин.

– Что ж. Постарайся не отставать, Паурм. Держись рядом. Если что-то случится, прячься и не мешай.

– Да, конечно.

– Ну, куда нам?

Паурм едва заметно улыбнулся, махнул рукой и сказал:

– Здесь одна дорога, господин.

Эта улыбка и интонация, с которой были произнесены слова, не понравились Лигхту. В них не было должного почтения. Но Прирожденный сдержался, только приказал чуть резче, чем собирался:

– Иди вперед!

Паурм склонил голову. Лигхту показалось, что он, отворачивая лицо, прячет усмешку.

Дорога вскоре пропала, как и предупреждал Паурм.

Верхом двигаться стало невозможно, и Прирожденные спешились. Идти приходилось по мшистым кочкам, скользким и зыбким. То и дело кто-то из людей оступался, проваливаясь в топь почти по колено. Лошадям приходилось еще трудней. Они уже совсем выбивались из сил, негромко ржали, жалуясь на усталость, фыркали сердито. На исцарапанных ногах гроздьями налепились черные жирные пиявки…

– Далеко еще?! – крикнул Лигхт.

– Не очень! – отозвался Паурм, на ходу обернувшись. Он шел впереди, тыкая длинным шестом в каждую кочку перед тем, как ступить на нее.

– Надеюсь ты знаешь, куда идешь, – пробормотал Прирожденный. Паурм его не услышал, он был слишком далеко.

Кругом торчали черные кривые деревья. Выродившийся лес все еще боролся с болотом, удерживал на сплетенных корнях тонкий слой почвы, не давал трясине подняться на поверхность. Впрочем, иногда встречались голые лужайки, изумрудные, идеально ровные, словно бы специально созданные для отдыха. Но путники, завидя такие места, огибали их стороной, стараясь держаться как можно дальше – они знали, что шагнув на этот зеленый ковер, мигом окажешься в густой вонючей жиже, провалишься по пояс и, сколько не барахтайся, уже ни за что не выберешься из холодных объятий вечно голодной топи…

– Лошадям бы надо отдохнуть, – сказал Дирт.

– Где? – сердито спросил Лигхт. – Кругом болотина, ни единой…

– Гать! – крикнул издалека Паурм. – Вышли!

– Говорит, вышли, – заметил Послушник. – А ведь действительно, без него мы здесь не прошли бы… наверное…

– Не нравится он мне, – поморщился Лигхт. – Есть в нем что-то этакое… Не знаю…

– Он же не Прирожденный. Все они такие.

– Рано тебе еще судить, – хмыкнул Наставник. – Ты живешь-то среди людей лишь второй год.

Дирт пожал плечами. Сказал брезгливо:

– Отребье. Голытьба… Видел его шрам?

Лигхт отмахнулся, глянул вперед, где среди гнилых корявых деревьев и клочьев болотных испарений смутно виделась фигура Паурма. Проводник ждал.

– Ладно, хватит разговаривать. Дыхание береги. И давай быстрей! Негоже нам от него отставать.

– Так ведь отстали уже.

– Тогда давай догонять! – рассердился Лигхт.

Прирожденные прибавили ходу, волоча за собой усталых лошадей. Под ногами хлюпала ржавая вода, неровные кочки так и норовили уйти из-под ног, какая-то жесткая трава цеплялась за штаны своими колючками…

Через несколько минут они были возле Паурма. Проводник глянул на них и вновь Лигхту показалось, что во взгляде его сквозит усмешка.

– Гать, – объявил Паурм. – Теперь уже недалеко.

Через заболоченный лес шла просека. Срубленные деревья, сучья, ветки образовывали пружинистый неровный настил, уже изрядно подгнивший, местами расползшийся, ушедший в топь.

– Здесь раньше дорога была, – сказал Паурм. – За ней следили, гать постоянно обновляли. А теперь… – он горестно покачал головой, вздохнул.

– Ты местный? – спросил Лигхт.

– Я родился здесь недалеко.

– Значит местность тебе знакома… Куда мы выйдем по этой дороге?

– К морю.

– И долго еще идти?

– Нет. Завтра будем на месте, если ничего не случится.

– На каком именно месте?

– Где кончится лес. И болото.

– А что может случится?

– Все, что угодно… – Паурм пожал плечами, отвернулся. Опять улыбается?

Нет, Лигхту определенно не нравился этот человек!

– Ладно, пошли! – приказал Наставник.

– Сейчас я никуда не пойду, – сказал Паурм ровным спокойным голосом.

– Что?! – у Лигхта перехватило дыхание от такой наглости.

– Вы обещали меня накормить.

– Ты как разговариваешь с Прирожденными?!

– А что? Что-то не так, господин?

– Я же могу тебя прямо сейчас убить!

– Не стоит. Проводник вам еще пригодится.

– Зачем ты нам нужен теперь? Дорога – вот она! – Лигхт положил ладонь на рукоять меча.

– И куда же вы направитесь? Туда? – Паурм вытянул руку в сторону солнца. – Или туда? – он показал противоположное направление. – Любая дорога ведет в две стороны. Конечно, можно попробовать угадать, но стоит ли, господин?..

Целую минуту Лигхт молчал. Его ноздри бешено раздувались, к лицу прилила кровь. В конце-концов он успокоился. Процедил сквозь зубы:

– Ладно. Ты хочешь есть? Мы тоже не против подкрепиться. Да, Дирт?

– Как скажешь, Наставник, – отозвался ученик из-за спины.

– Развязывай мешок. Будем обедать, – приказал Лигхт. – Овес у нас еще остался? Дай немного лошадям. И сними с них всех пиявок.

– Как же мне надоело быть Послушником, – пробормотал Дирт, расстегивая широкий ремень и освобождаясь от неудобного тяжелого меча. Он прислонил оружие к коряге, торчащей из настила, помог лошадям взойти на гать и, брезгливо морщась, стал сдирать с них разбухших блестящих пиявок.

– Когда же все это кончится? – сказал он в пустоту, привязывая к мордам лошадей холщовые торбы с остатками овса.

Лигхт и Паурм сидели неподалеку и ждали, когда Послушник достанет еду.

Через полтора часа, перекусив и немного отдохнув, они отправились дальше.

Паурм опять ушел далеко вперед. Прирожденные, как ни старались, не могли его нагнать, а приказать проводнику идти помедленнее им не давала гордость.

– Не понимаю, – сказал Лигхт, – как он может идти так быстро.

– Ну, во-первых, он налегке, – утирая пот со лба, проговорил Дирт. – Ни меча, ни доспехов… А потом, он же странник. Он всю жизнь проходил пешком. Привык.

– Может быть… – неохотно признал Лигхт правоту ученика. – И все равно, мы не должны отставать.

– Стараюсь, Наставник.

– Видишь его?

– Нет.

– Проклятье! Как бы он не бросил нас здесь!

– Да и пусть. Дорога-то одна. Выйдем и без него.

– Кто знает, куда он нас завел… Будет лучше, если мы его нагоним. И будем держаться рядом. Хотя бы на расстоянии арбалетного выстрела… Видишь его?

– Нет.

– Я тоже, – Лигхт выругался. – Давай быстрей!

Вдоль дороги густо разросся ивняк. Кое-где кусты прорастали сквозь настил гати, заслоняли путь и обзор, еще более затрудняя движение.

Стало темнеть, хотя время вечера еще не пришло. Лигхт глянул на небо. На солнце наползали серые вспухшие тучи, они шевелились, словно живые, ворочались, толкались…

– Погода портится! Надо спешить!.. Видишь его?

– Нет. Кусты мешают.

– Может его уже и нет впереди.

– Не пойдет же он в болото.

– Он знает эти места. Может быть здесь есть и другие дороги.

– Да ладно тебе, Наставник! Зачем ему от нас прятаться?

– Не знаю.

– Просто увлекся, забежал вперед. Сидит там где-нибудь, поджидает нас.

– Ухмыляется.

– А ты его стариком называл, говорил, что ему за нами не угнаться.

– Помолчи! За лошадью своей следи лучше. Как бы ноги не поломала.

Дирт обернулся. Бросил взгляд на лошадь, нахмурился, остановился, вгляделся внимательней и вдруг охнул, схватился за голову. Окликнул севшим голосом:

– Учитель!

– Что? – Лигхт повернулся. – Чего встал?

– Деньги!

– Что – «деньги»?

– Их нет!

– Как нет? – Лигхт тоже остановился.

Дирт растерянно похлопал ладонью по седлу, зачем-то проверил подпругу, посмотрел под ноги.

– Нету… Вот здесь кошель болтался. Около арбалета. На шнурке висел.

– Ты… ты серьезно?

– Пропал…

– Проклятье!… Может ты его куда переложил?

– Да нет же. Когда отдыхать встали, он на месте был. Я мешок с продуктами развязывал… Они же рядом висят. Вот продукты, на месте, а кошель… Нету!..

– А-а! – прорычал Лигхт. Он набросил уздечку своего скакуна на ближайший куст, торопливо подошел к Послушнику. Внимательно осмотрел упряжь, седло…

– Может веткой сорвало? – неуверенно спросил Дирт. – Сзади где-нибудь валяется на земле… Вернемся, поглядим?

– Паурм! – рявкнул Наставник. – Проклятый вор!

– Что?

– Он подходил к лошадям, когда мы отдыхали?

– Не знаю, не видел…

– Куда ты вообще смотрел, болван!

– Я… я еду готовил.

– Проклятье!

– А может его просто сорвало?

– Нет же! Смотри, болван! Шнурок срезан! Аккуратно, ровно срезан ножом! Это Паурм! Он вор! Он украл все наши деньги! А ты, слепец, даже ничего не заметил!

– Ты тоже, Наставник, – вскинулся Дирт, – ничего не видел!

– Молчи! Это твоя лошадь! И твоя обязанность следить за нашими вещами! Обязанность Послушника!.. – внезапно Лигхт успокоился, словно одернул себя. Махнул рукой. Сказал ровно:

– Ладно… Не время сейчас искать виноватых. Мы тут говорим, а вор уходит все дальше. Давай быстрей!

– Может верхом? – предложил Дирт. – Быстрее будет. Дорога, вроде бы, здесь поровней. Если бы не эти кусты, так и вовсе…

– Верхом? Рискованно… Но лошадей всегда можно купить новых… Сколько хоть там денег было?

– Много, учитель, – Дирт виновато склонил голову. – На целый табун хватит.

– Значит, верхом, – решил Наставник. – Только смотри, будь внимательней! Мы должны во что бы то ни стало догнать его!

– Сделаем! – выкрикнул Послушник, прыгая в седло.

Вскоре задул ледяной ветер, и опухшие небеса пролились дождем. Копыта лошадей скользили по раскисшей грязи, и всадникам стоило немалого труда выдерживать темп движения.

– Он не мог далеко уйти! – крикнул Лигхт из-под капюшона плаща. – Поглядывай вперед.

– Я смотрю! – закивал Дирт.

– И будь готов ко всему! Кто знает, какие подлости он нам приготовил?

– Пусть только попробует!..

Болото вздувалось. Настил гати пьяно колыхался под ногами лошадей. За пеленой дождя ничего не было видно, только порой вдруг выступали из мглы смутные очертания деревьев. Лигхт подумал, что они сильно рискуют, почти вслепую продолжая это преследование. Но он уже не мог отступиться. Азарт и гордость Прирожденного гнали его вперед.

И все-таки они настигли вора.

– Вижу! – крикнул Дирт, привстав на стременах.

– Это он?

– Да!

– Не стреляй! Теперь уж ему не уйти! Он наш!

Прирожденные, гикнув, подхлестнули коней. Лигхт выхватил меч, положил перед собой поперек седла. Дирт держал в руке взведенный арбалет.

Болото кончилось. Кончилась гать. От леса остались лишь редкие прозрачные рощицы да темные массивы ракитников. И слышно было, как где-то недалеко, за маревом измороси, гудит, шумит, ворочаясь, туша океана…

Копыта выстукивали глухую дробь. Брызги и комья земли летели из-под копыт. Прирожденные нагоняли вора.

Паурм услышал их, когда бежать было уже поздно. Он обернулся, нелепо взмахнул руками, что-то вскрикнул и бросился по направлению к ближайшему лесочку.

– Обходи справа! – крикнул Лигхт.

Дирт вскинул арбалет, прицелился.

– Не стреляй! – окрикнул его Наставник. И ученик послушно опустил оружие, ударил скакуна пятками, поскакал наперерез.

Паурм петлял, словно заяц. До леса оставалось не больше полусотни шагов, когда Дирт нагнал его и сбил на землю.

– Лежать! – Послушник легко соскочил с седла, нацелил арбалет, свободной рукой молниеносно выхватил меч, приставил к горлу распростертого человека.

– Молодец! – похвалил ученика подъехавший Наставник. – Свяжи его. И обыщи. – Он спешился, снял с седла моток веревки, кинул Дирту.

Послушник поймал веревку, отвел клинок, предупредил своего пленника:

– Не вздумай бежать! Сразу же получишь стрелу промеж лопаток.

– Не побегу, – буркнул Паурм. Падая, он до крови расшиб голову.

Дирт со знанием дела заломил вору руки, обмотал запястья веревкой, завязал сложным самозатягивающим узлом. Дернул несколько раз, проверяя прочность пут и причиняя боль пленнику. Сказал удовлетворенно:

– Да уж. Теперь точно никуда не убежишь. – Он приподнял Паурма, усадил его, обшарил карманы, залез за пазуху.

– Есть! – вытащил похищенный кошель, прощупал его, тряхнул. – Деньги на месте.

– Хорошо, – удовлетворенно сказал Лигхт. – Убери. Пересчитаешь позже.

– И что дальше, Наставник?

– Дальше?.. – Лигх равнодушно пожал плечами. – Вор должен умереть.

– Эй, – Паурм поднял голову. Щека его была исцарапана, из ноздрей текла густая, темная, почти черная, кровь. – Я всего-навсего украл немного денег. Никого не зарезал. За что же вы собираетесь меня убить?

– Всего-навсего? – ухмыльнулся Лигхт. – Немного? Ты залез в карман к Прирожденным. А это даром не проходит.

– Послушайте, – Паурм говорил негромко и в голосе его была тоска, – я же провел вас через эту жуткую топь. Без меня вы бы точно погибли. Может, сделаем вид, что ничего не случилось и разойдемся в разные стороны?

– Ну уж нет! Пусть это послужит тебе уроком!

– Мне, мертвому?

– Если не тебе, то остальным.

– Кому именно? Здесь никого нет.

– Неважно… Вор должен умереть, – непреклонно сказал Лигхт, извлекая меч из ножен.

И тут земля дрогнула. На какое-то ничтожное мгновение все вокруг вдруг озарилось ослепительной вспышкой. В небе громыхнуло так, что у людей заложило уши. Паурм втянул голову в плечи, потерял равновесие и неловко завалился на бок. Испуганно заржали лошади, встали на дыбы, замолотили в воздухе копытами.

Вновь сверкнула молния, рявкнул гром.

Дождь притих, словно затаился. В небе клубились жуткие иссиня-черные тучи. Налетел ветер, бешеный, жесткий, колючий. Хлестнул людей по лицам, взъерошил волосы, растрепал одежды.

– Проклятье! – Лигхт осмотрелся по сторонам. Спрятаться было негде. Даже деревьев, годных для того, чтоб укрыться под ними от ненастья, поблизости не наблюдалось. Тот перелесочек, к которому бежал Паурм, надеясь спрятаться от преследователей, гнулся, трепетал, словно готовился сорваться с места и улететь.

– Это надолго, – сказал пленник, криво улыбаясь непонятно чему. – Дня на два, не меньше… Но мне-то что? Я, благодаря вам, буду в краях, где непогода не страшна.

– Заткнись! – прорычал Лигхт, замахиваясь мечом.

Сверкнуло в отдалении – ломаная пика вонзилась в землю. Угрожающие отзвуки грома прокатились по небу. Что-то шлепнулось в грязь возле ноги Лигхта. Он наклонился – сначала ему показалось, что это невесть откуда взявшийся камень, быть может кем-то брошенный – но тут еще один такой же «камень» впечатался в землю чуть подальше, расколовшись на три неровных куска. И Наставник понял, что это такое и испугался. Еще никогда ему не приходилось видеть такие крупные градины – круглые ледышки, размером с кулак ребенка.

– Град, – сказал он.

– Что? – переспросил Дирт, не расслышав.

Теперь грохотало беспрерывно. Молнии вспыхивали одна за другой.

– Град! – прокричал Лигхт.

– Это бывает в наших краях, – откликнулся Паурм. – Если не спрятаться, то куски льда проломят череп, даже такой крепкий, как ваш, – он хохотнул. Похоже, ему действительно было весело.

– Заткнись! – хором прокричали Прирожденные, опасливо, из-под руки заглядывая в черное беснующееся небо.

– А я мог бы показать вам укрытие. Это не очень далеко.

Ледяная горошина ужалила Дирта в щеку. Кусок льда побольше плюхнулся в лужу за спиной Лигхта.

– Что? Укрытие? О чем ты говоришь?

– Я заткнулся.

– Какое укрытие? Где?

– Вы оставите мне жизнь?

Прирожденные переглянулись.

– Ты вор!

– Возможно град не убьет вас, ведь на вас столько железа. Но лошадей вы потеряете точно, – рассудительно заметил Паурм. Он немного помолчал, потом добавил: – Кстати, железо притягивает молнии.

Вновь Послушник и Наставник переглянулись.

– Какое укрытие? – потребовал ответа Лигхт.

– Попробуйте найти сами.

– Тебе в любом случае не жить! Но выбирай: долгие мучения или один-единственный взмах меча.

Паурм усмехнулся:

– Выбор богатый, нечего сказать… А результат один. – Кусок льда ударил его по плечу и он сморщился от боли.

– Думаю, слов достаточно, – Лигхт повернулся к ученику. Дирт сразу же понял учителя, кивнул, положил арбалет на землю, убрал меч. Выхватил кинжал.

– Эй! – Паурм вывернул шею, сделал несколько неловких движений, пытаясь отползти. – Что ты собираешься делать?

– Начну с пальцев, – деловито заявил Дирт. – С ногтей. Без них твои руки станут похожими на руки Прирожденных… А потом… Знаешь, когда укорачивают пальцы – это не очень больно, но видеть самому, во что превращаются твои кисти – не самое большое удовольствие в жизни, поверь мне. А отвернуться ты не сможешь. И даже закрыть глаза не сумеешь. Потому что прямо сейчас я подрежу тебе веки, – Послушник присел на корточки рядом со связанным пленником и поиграл кинжалом перед его глазами.

– Стойте! – не выдержал Паурм. – Здесь недалеко есть старая заброшенная избушка. Я знаю дорогу. Я покажу!

– Подними его, Дирт, – приказал Лигхт. С явной неохотой убрав кинжал в складки плаща, ученик послушался.

– Куда нам идти?

– Одно условие! – дернулся пленник.

– Никаких условий для тебя, вор.

– Не убивайте меня сразу. Дайте мне рассказать…

– Веди нас к укрытию!

– Я хочу только, чтобы вы выслушали мою историю!

– Ты думаешь, это поможет тебе?

– Не убивайте, пока я не закончу рассказ.

– Если ты надеешься проговорить несколько лет, то должен тебя предупредить – я не люблю затянутых историй.

– Нет-нет!

– Тогда вперед! Говори, куда?

– Сперва надо обогнуть лесок, – Паурм дернул головой, показывая направление.

– Кидай его на седло! – скомандывал Лигхт.

Дирт легко подхватил связанного вора, приподнял, положил поперек седла. Предупредил:

– Не дергайся!

– Вы меня выслушаете? – спросил Паурм с надеждой.

– Может быть, – отозвался Лигхт. И пленник затих.

Еще несколько крупных градин шлепнулись на землю. Ветер метался, словно взбесившийся бык на привязи, хрипел, едва не сбивал с ног.

– Во весь опор! – крикнул Лигхт, вспрыгивая в седло.

С востока надвигалась иссиня-черная туча, во чреве которой метались клубки молний.

Град застиг их, когда до укрытия оставалось всего ничего.

– Вон она! – крикнул Паурм.

– Где?

– Прямо кусты! И крыша над ними! Видите?

– Кусты вижу.

– Избушка там. В зарос… – Паурм дернулся, изогнулся, пытаясь показать направление, и в этот самый момент тяжелая ледышка ударила его в затылок. Не закончив фразу, Паурм обмяк.

– Проклятье! – выругался Лигхт. – Надеюсь, он жив?

– Не знаю, – крикнул Дирт.

– Разберемся позже! Давай быстрей!

Всадники подстегнули лошадей, направляя их к кустам. Возле самых зарослей остановились, спрыгнули на землю.

– Вижу! – крикнул Дирт. – Там действительно какой-то сарай.

Подобно горному обвалу, с небес обрушился град. С треском, со стуком, запрыгали по земле крупные горошины. Разметали лужи, поломали, разредили кустарник. Одна ледышка, размером почти с куриное яйцо, ударила Дирта в шею. Он вскрикнул от неожиданной боли, сжался, плотнее запахнулся в плащ.

– Бегом! – проорал Лигхт во всю глотку.

И они побежали, так быстро, как могли, продираясь через сплотившиеся цепкие сучки, таща за собой ослепших перепуганных лошадей, руками закрывая лица от ветра, стегающих ветвей и безжалостных ледяных горошин.

Хлипкую дверь избушки Лигхт распахнул ударом ноги. Ввалился внутрь, втащил за собой брыкающуюся лошадь. Следом вбежал Дирт. Запнулся о порог, упал на гнилые доски пола. Тотчас вскочил.

– Дверь! – крикнул Лигхт, выхватывая уздечку из рук ученика.

Ветер врывался в дверной проем, бешено свистел в щелях, бился в дощатые стены, грозил сорвать крышу.

Дирт, преодолевая упругое сопротивление бури, закрыл дверь, задвинул ржавый засов. Выдохнул:

– Все!

По крыше, по стенам оглушительно барабанил град. С потолка капало. Через щели в тонких стенах рвался внутрь ветер, сердито свистел, подвывал. Изредка где-то далеко-далеко ворчал гром, почти неслышимый из-за дробного перестука градин.

– Успели! – сказал Лигхт. – Никогда еще не видел такой бури.

– Это бывает в наших краях, – донесся слабый голос. – Сейчас осень. Самое время для бурь, приходящих со стороны моря.

– Живой, – удовлетворенно сказал Лигхт.

– Живой, – вздохнул Паурм. – Может вы меня снимете? Я второй раз спасаю вам жизни, а вы…

– Помолчи, вор, – сказал Дирт, угрожающе замахнувшись.

– Сними его, – приказал Лигхт ученику. – Ослабь немного веревки, но совсем не развязывай. Кто знает, что у него на уме? – Он осмотрелся, спросил у пленика: – Что это за место?

– Когда-то это был охотничий домик.

– Видно, давненько здесь не было людей.

– Да, наверное. Я очень давно не был в этих краях. Вижу, многое изменилось.

– Сколько продлится эта буря, как думаешь?

– Дня два, не меньше.

– Проклятье! Неужели все два дня будет сыпать этот треклятый град?

– Может и перестанет на время, но, пока небо полностью не очистится, наружу выходить не стоит.

– Ты хочешь сказать, что мы застряли в этой дыре на целых два дня?

– Может намного дольше.

– Проклятье! Ты слышишь, Дирт?

– Слышу, – угрюмо отозвался Послушник.

Лигхт обошел небольшую комнатушку по периметру. Осмотрел грубый массивный стол, неказистую скамью рядом. Попробовал прочность полок, наколоченных вдоль стен. Присел возле очага, сунул руку в давным-давно остывшую золу, поворошил холодные угли. Ткнул ногой груду наполовину сгнивших дров. Буркнул:

– Старье!

– Лучше бы вы ничего не нашли, – хмыкнул Паурм. – До ближайшей деревни полтора дня пути.

Лигхт закончил осмотр убежища, остановился возле лошадей. Задумчиво глянул на пленника. Что-то происходило в его душе, что-то связанное с этим жалким человеком, с этим вором, но что именно, Лигхт пока понять не мог. Он прислушался к себе, к своим мыслям, к своим ощущениям… Что-то мешало, что-то…

– Что? – встревоженно спросил Паурм, не зная, как истолковать пристальный оценивающий взгляд Прирожденного.

– Ты украл наши деньги, – сказал Лигхт.

– Ну вот, опять!

– Мои деньги. Его деньги… – Наставник показал на своего ученика, который, не теряя времени даром и не дожидаясь напоминаний, чистил лошадей. – Деньги Прирожденных… Но мало того, что ты нас обворовал, так вдобавок ты хотел нас обмануть. Оставить в дураках. Ты насмехался над нами, – Лигхт говорил ровно, обращаясь скорее к себе, нежели к пленнику. Обрисовывая сложившуюся ситуацию, оценивая…

– Я спас вам жизни, – напомнил Паурм.

– Да. Возможно. Но преступление все равно совершено. И ты должен быть наказан.

– Я думал, что искупил свою вину.

– Искупление? – усмехнулся Лигхт. – Что это такое? Ты вор и вором останешься… – Он не понимал, зачем ведет этот бесполезный разговор, зачем спорит с пленником, с собой. Что мешает ему прямо сейчас выхватить меч, взмахнуть коротко… И выбросить мертвое тело в беснующуюся непогоду…

– Учитель, – позвал Дирт.

– Что?

– Может разжечь огонь? Все чуть потеплей станет. И поедим горячее.

– Давай, – рассеянно разрешил Наставник.

Что-то мешало взяться за меч и наказать преступника…

И вдруг его осенило – он увидел в этом грязном страннике личность. Привык к нему, притерпелся… Стал воспринимать его как… как равного, что-ли… Не совсем, конечно, но все же… в чем-то…

Лигхт разозлился на себя, на свои нелепые мысли. И еще больше он разозлился на человека, что связанный сидел возле стены, на этого насмехающегося вора, на это ничтожество… Лигхт стиснул зубы, выдернул меч из ножен.

– Эй! – Паурм вздрогнул. – Какая муха тебя укусила?

– Молчи!

– А наш договор? Вы обещали меня выслушать!

Лигхт поднял меч.

– Эй! Три дня торчать здесь! Вы же с ума сойдете от скуки! А я бы мог развлечь вас своим рассказом! Уж поверьте, рассказывать я умею!..

Лигхт сделал шаг.

– Господин, не убивайте меня! Вы же обещали! Выслушайте! Прошу вас!

Лигхт занес меч над головой.

– Нет, господин! Пожалуйста! Прошу! Отсрочку! Маленькую отсрочку!..

– Учитель! – позвал Дирт.

– Что!? – Лигхт резко обернулся к ученику.

– Я не против выслушать его. В конце-концов, если его история будет навевать скуку… – он показал на рукоять своего меча, криво усмехнулся. – Мы найдем, чем себя позабавить.

– Никакой скуки! – пообщал Паурм. Крупные капли пота выступили на его челе, в глазах метался ужас загнанного в угол зверя. – Обещаю!

– Почему мы должны слушать тебя? – спросил Лигхт, опустив клинок.

– Три дня! Всего три дня! Моей жизни!

– Если ты что-то задумал…

– Нет-нет! Это всего лишь рассказ! Просто звуки, слова, фразы!..

– Ты вор! И ты умрешь!.. – Лигхт секунду подумал. Убрал меч. Сказал: – Но не сейчас.

Паурм обмяк, словно разом обессилел, прикрыл глаза и тихо выдохнул:

– Спасибо, господин… спасибо…

Град колотил по крыше, выплясывал задорную гулкую чечетку. Стылые сквозняки гуляли по тесной комнатушке, стонали в щелях. Фыркали лошади в дальнем углу, лениво обмахивали бока хвостами, переступали копытами. Сухо потрескивал очаг, выплевывая на мокрый деревянный пол горячие искры.

Лигхт и Дирт сидели возле огня, неторопливо ужинали. Связанный Паурм привалился к стене возле запертой двери и голодными глазами следил, как Прирожденные опустошают миски. Он замерз, он был голоден, тело его затекло… Но он был жив…

Паурм размышлял. Он взвешивал свои шансы.

Три легенды. Три истории.

Всего лишь слова. Фразы.

Сможет ли он заинтересовать Прирожденных? Сумеет ли их убедить?

Он хотел жить.

Паурм чувствовал, что старший способен поддаться… А вот младший… он слишком молчалив. И есть в нем что-то жуткое, дикое. Эта жажда крови, желание причинить боль другому… Паурм вспомнил нож возле своих глаз и содрогнулся. Младший опасен! Но он Послушник, ученик. Он во всем подчиняется старшему, Наставнику. А значит…

Значит шансы есть.

Надо только верно подобрать слова, выстроить фразы.

Это так просто.

Надо угадать…

А это так сложно…

С чего начать?

Чем закончить?..

Старший слаб. У него сильное тело, острый меч. Он привык убивать. Он – Прирожденный. Но глубоко-глубоко в его глазах прячется неуверенность. Паурм встречал таких людей. Людей, которых можно убедить в том, что черное – это белое, а белое – черное. Главное – подобрать слова, угадать…

Старший слаб.

А младший подчиняется слабости…

Паурм усмехнулся.

Все же он надеялся выжить…

Закончив трапезу, Лигхт поднялся, потянулся. Вслушался в звуки бъющейся снаружи бури, коснулся рукой содрогающейся под порывами ветра стены, поднял голову, посмотрел на подтекающий потолок. Подошел к крохотному оконцу, затянутому какой-то прочной мутной пленкой, возможно бычьим мочевым пузырем или чем-то подобным, попытался рассмотреть, что творится на улице. Естественно, ничего не разобрал. Пробормотал:

– Темно.

Дирт бросил в огонь последнее полено. Сказал:

– Дров больше нет.

– Что? – повернулся к нему Лигхт.

– Дрова кончились.

– А… Вон, на стенах полок сколько. Чем не дрова? Сдирай, ломай, подбрасывай.

– Да и стол-то нам особенно не нужен.

– Верно…

Они помолчали, слушая беснующуюся непогоду. Потом Лигхт спросил:

– Овес у нас остался?

– Самая малость.

– Тогда побереги. Лошадей покормишь утром.

– У нас отруби есть. И хлеба еще много.

– Если мы действительно застряли здесь надолго, то и хлеб не пропадет…

В избушке было темно, только возле открытого очага метались по полу, по стенам алые всполохи, освещали сидящего Дирта, румянили ему лицо.

– Может мне дадите какую-нибудь корочку пожевать? – попросил из тени практически невидимый Паурм.

– Боишься умереть от голода? – усмехнулся Лигхт.

– Мертвецам еда ни к чему, – хмыкнул Дирт.

– А ты попробуй, укради у нас корочку. Мы можем даже отвернуться ненадоло.

Прирожденные рассмеялись.

– Ладно, – посерьезнев, сказал Лигхт. – Еду надо зарабатывать. Рассказывай обещанную историю. Самое время – делать уже нечего, а спать, вроде бы, рано.

– А я бы прямо сейчас прилег, – Дирт демонстративно зевнул.

– Рано! – отрезал Наставник. – Учись бороться со своими желаниями… Эй, как там тебя? Паурм, начинай рассказ! Надеюсь, мне не придется жалеть, что я подарил тебе несколько дополнительных часов жизни.

– У меня во рту пересохло, – негромко сказал пленник.

– Дирт, влей ему в глотку немного воды.

– Чаю?

– Обойдется. Сырой воды.

Дирт неохотно поднялся, поставил немытую плошку под падающие с потолка капли. Усмехнулся:

– Вода самая что ни на есть свежая.

Когда миска наполовину наполнилась, он поднес ее к губам Паурма. Сказал с издевкой:

– Можешь попытаться вылизать ее, там на стенках остался жир, заодно и поешь. Надеюсь, язык у тебя достаточно длинный.

Паурм прикусил край миски, вытянул губы трубочкой, шумно всосал воду, сглотнул.

– Напился? – спросил Лигхт.

– Нет.

– Не тяни время! Начинай! А если рассказ нам понравиться, то получишь еще воды. И, кто знает, может и кусок хлеба впридачу.

– Тюремная трапеза, – хохотнул Дирт, возвращаясь к очагу. – Ты же сейчас узник.

– Вместе сидим, – тихо и угрюмо заметил пленник. На его слова не обратили внимания, а, быть может, просто не услышали.

– Начинай! – вновь приказал Лигхт.

– Хорошо… – Паурм откашлялся, прохрипелся, сплюнул на пол мокроту. – Присаживайтесь поудобней. История длинная.

– Вот это дело, – сказал Лигхт, пододвигаясь поближе к огню. – Не люблю коротких историй.

Паурм подождал, пока Прирожденные устороятся. Прикрыл глаза. Выдержал паузу.

– Ну? – поторопил Лигхт.

И Паурм заговорил:

– Бывает – большая серая птица сядет ночью на крышу дома, рассмеется, словно человек, рявкнет медведем, пролает собакой. Разбудит хозяина, и он откроет глаза, глянет на жену рядом, торопливо прошепчет молитву…

Бывает – изъеденная луна заглянет в окно, осветит беременную женщину, побелит ей лицо, выседит волосы. Серебряное холодное свечение заползет украдкой в горло, выстудит утробу…

Бывает – злой человек глянет искоса дурным глазом, плюнет на тень, придавит ногой…

И тогда рождается мальчик, глаза которого искрятся позолотой. Мальчик, на руках у которого нет ногтей.

Сын не своих родителей.

Прирожденный воин…

Воином он родится. Воином он является с самого первого дня жизни. И в этом нет его заслуги.

А бывают другие. Те, кто воинами становятся.

И среди них бывают те, кто воинами остаются навсегда…

Паурм забыл кто он, где он. Медленно, нараспев вел он свой рассказ. Слегка раскачивался в такт словам. И в голосе его слышалось множество голосов.

Прирожденные внимательно слушали.

Легенда первая: Деды

1

Шесть домов стояли на холме. Шесть бревенчатых изб. Они походили друг на друга, как братья-близнецы. При рождении, сразу после постройки, они вообще были неотличимы друг от друга, ведь ставила их одна плотницкая артель, строила просто, без затей, единым махом всю деревню, всю под одну гребенку. И потому вышли дома как две капли воды похожими друг на друга и снаружи и внутри. Но годы меняют близнецов. Плотники ушли, в дома заселились люди и стали жить, меняя облик своих жилищ, пристраивая сарайчики, перекрывая крыши, украшая резными наличниками окна. Внешний вид домов менялся, но срубы все равно выдавали, что все они – близнецы-братья.

Время шло. Люди уезжали, умирали, менялись поколения, а дома все стояли и потихоньку старели. Чернели бревна, понемногу перекашивались стены; снег, ветер и дождь, то попеременно, то все вместе обдирали дранку с крыш. Но бригада плотников знала свое дело, и прочные срубы по-прежнему были крепки.

Шесть изб стояли на холме. Хотя нет, их было больше. Целая деревня. Небольшое сельцо. Но только эти шесть были жилыми. Остальные давно заросли бурьяном и крапивой, их двери пустили корни в землю, стропила сгнили, крыши провалились, в оконных проемах и печных трубах ночами завывал ветер, и казалось, что это сам дом плачет, брошенный и ненужный. Забытый. Одинокий.

Страшно было ветреными ночами в плачущей деревне непривычным людям.

Впрочем, давно уже не появлялся здесь посторонний человек.

Только шесть домов не плакали ночью. Они стояли тесно на самой вершине холма. Стояли кружком, обступив со всех сторон еще один маленький, поросший мхом покосившийся сруб – вросший в землю колодец со скрипучим воротом.

Внизу, под холмом, текла небольшая речушка. И от нее тянулась вверх по пологому склону трещина оврага. Тянулась к деревне, к домам, каждый год ширясь и удлиняясь, осыпаясь песком, подползая все ближе и ближе. Вон уже самая крайняя изба рухнула вниз, раскатилась на бревна, и не плачет больше под порывами ветра. Сколько еще потребуется времени, чтоб и остальные осели туда же? На дно. Под песок…

А с другой стороны холма наступал на деревню лес. Густая поросль молодых березок уже захватила старые заброшенные огороды. Пройдут годы, и на этом месте вырастет светлая роща, а потом она забуреломиться, помрачнеет, опутается лианами хмеля, порастет колючим кустарником и жгучей лесной крапивой, высокой, дремучей…

Лес или река, кто быстрей доберется до деревни? Увидит ли это кто-нибудь?

2

Дварф колол дрова.

Он был широкоплеч и приземист, кряжист. Но, прежде всего, он был стар. Старость оставила ему силу, но забрала нечто другое – Дварф был слегка не в себе.

Топор не был приспособлен для колки дров. Когда-то, давным-давно, именно с этим топором Дварф ходил в боевые походы. Плоское лезвие, раньше острое и отшлифованное до зеркального блеска, теперь помутнело, исщербилось от непривычной крестьянской работы, потеряло былую бритвенную остроту, но Дварфа это обстоятельство нисколько не смущало – при известном терпении и сноровке, топор вполне годился для того, чтобы раскалывать на ровные поленья звонкие березовые, вязкие осиновые и смолистые еловые чурбаки.

Старый Дварф подтаскивал очередной отпиленный пенек, торопливо смахивал пот с морщинистого лба, тщательно примерялся, высматривая трещинки и сучки, затем широко размахивался, гукал, выдыхая, и ударял топором точно в нацеленное место. Слишком тонкое лезвие постоянно застревало в древесине, но Дварф, поплевав на ладони, ловко выдирал его, перехватывал, вновь примерялся и наносил очередной удар. Ему нравилось эта работа.

Он был силен, несмотря на свои годы. Несмотря на то, что тонкая пергаментная кожа складками висела на натянутых веревках мышц, что лицо его, изъеденное морщинами, походило на печеное яблоко, а по ночам болели суставы, и кости стали хрупкими и ломкими.

Дварф – так прозвали его в деревне. Настоящего его имени не знал никто, похоже, и он сам давно забыл свое имя. Старики поговаривали, что в жилах этого широкоплечего маленького коротконогого человека есть примесь гномьей крови. Впрочем, возможно, что это все досужие вымыслы. Разве кто-нибудь когда-либо встречался с гномами?..

На низенькое, в три ступеньки крыльцо вышла из дома Би – немолодая полная женщина в балахонистом, глухо запахнутом халате.

– Хватит, Дварф, – сказала она, вытирая руки о подол. – Уже достаточно. Спасибо тебе.

Он остановился, отставил топор в сторону, оперся на длинную ручку.

– Да?

– Да. Хватит. Спасибо.

– Хорошо. Но тут еще много.

– Давай в следующий раз.

– Хорошо. Я прийду еще. Ты позови. И, пожалуйста, не давай больше никому колоть. Меня зови. Ладно?

– Конечно, Дварф. Обязательно позову. Может заглянешь, чаю выпьешь?

– Нет, Би, спасибо. Я вечером приду. Как обычно. Со всеми.

– Приходи. Обязательно приходи.

Пронзительно заскрипел воротом колодец. Дварф обернулся.

Возле колодца стоял полуголый Кречет и доставал из глубины сруба тяжелое мокрое ведро. Поставив ведро на землю, он приветливо кивнул соседям и громко поздоровался:

– Привет, Дварф.

– Доброе утро.

– Привет, Би! – крикнул Кречет женщине. – Никак Дварф все дрова у тебя переколол?

– Точно, – Би улыбнулась. Дварф тоже расплылся в широкой улыбке. – Придешь сегодня?

– А как же! Чтобы я да не пришел к любимой женщине!

– Ну, тебя! – Би отмахнулась. – Старичье!

– Старичье, может и старичье, да хозяйство-то – ничье! – Кречет захохотал, похабно подмигнул Би, наполнил колодезной водой оба ведра, с трудом поднял их, расплескав чуть ли не половину, и пошел к своему дому – высокий, худой, жилистый; проплешина на затылке отсвечивает утренним солнцем.

Улыбающаяся Би ушла в избу.

Запыхавшийся Дварф нагнал Кречета, просительно дернул его за штанину:

– Слышь, Кречет. Давай я тебе дрова порублю.

– Ты же у меня три дня назад все расколол. Забыл что-ли? Вон поленница стоит. Только вчера сложил.

– Да? – удивился Дварф. – А может у тебя еще есть?

– Нет у меня. Ты лучше к Урсу подойди. У него точно неколотые дрова есть.

– Да? – переспросил Дварф.

– Говорю тебе! Ты думаешь, что это он каждый день в лес бегает? Не иначе, как за дровами.

Дварф встал на месте, опустив топор и задумался. Голова его, с гривой нечесаных черных волос, чуть тронутых сединой, слегка подергивалась.

Кречет подошел к своему дому, кряхтя, поднялся на крыльцо и исчез за дверью. Дварф все стоял и о чем-то напряженно размышлял, все слушал непослушные неясные мысли, пытался выстроить их, упорядочить…

Урс бегом возвращался в деревню. Тяжелый двуручный меч в ножнах колотил его по бедру. Пот заливал глаза. Судорожно сжималось пересохшее горло. Стучало, металось в груди обезумевшее сердце. Рядом с Урсом, у его ног, бежал большой лохматый пес.

Они возвращались с тренировки.

Каждое утро, когда все старики еще спали, а красное набухшее солнце только-только выглядывало сонно из-за горизонта, и туман стелился по земле, засеивая траву росой, Урс выбегал из дома, окатывался возле колодца холодной водой, припасенной загодя со вчерашнего вечера – ни к чему будить соседей в такую рань визгливым скрипом ворота – и бежал в лес, на тренировку. Заслышав хозяина, выползал из-под крыльца пес Берт – умное, добродушное существо и несся вслед за ним, останавливаясь возле знакомых кустиков, углов и деревьев и привычно задирая заднюю лапу.

Урс не верил в свою старость. Он не мог представить себя дряхлой развалюхой. Древней руиной. Стариком. Не мог!.. Но он был им. Все они – жители полузаброшенного умирающего селения – были стариками, и сама деревня тоже была старухой, и потому и жили они здесь, старея все вместе, наблюдая друг за другом, за деревней, за брошенными домами, за подползающим оврагом, за подступающим лесом, наблюдая и ожидая: кто? Кто будет первым? Кто уйдет, опередив остальных? Чей дом опустеет? Кто не выйдет утром на крыльцо, и баньши, осиротевшие духи дома, которых никто никогда не видел, завоют, завопят, запричитают в ветреную погоду. Кто? Когда?.. Все старики, так или иначе, чаще или реже, задумывались об этом. Разве только ослабевший разумом Дварф жил словно ребенок, не мучая себя подобными вопросами, не задумываясь о времени, о старости, о скором конце. И еще Урс. Опытный воин. Он не мог позволить себе быть стариком. Всю свою жизнь он боролся и побеждал, так неужели он проиграет эту битву? Битву со временем, с самим собой, со старостью. Битву за жизнь. Свое последнее сражение… Вот почему он каждое утро начинал с изнуряющей гимнастики, вот почему он не забросил на пыльный чердак свой меч. Раньше у него было много врагов. Теперь остался только один. Враг номер один. И от него не убежать, не спрятаться. Враг этот всюду – смотрит на тебя из медной отшлифованной тарелки зеркала, заглядывает глазами стареющих друзей, иссушает их лица, незаметно пожирает плоть. И преждевременная усталость в мышцах – это тоже он. И ослабевающая память. И замедленная реакция. И боль… Все это он, но своего имени у него нет, только это слово, это прозвище – его прозвище – старость.

И это ты сам…

У подножья холма его встретил Дварф:

– Привет, Урс! – издалека крикнул он и радостно замахал рукой.

– Привет, – Урс добежал до соседа и остановившись, стал покачивать головой из стороны в сторону, хрустя шейными позвонками, разминая бугры мышц.

– А где дрова? – спросил Дварф, обшарив взглядом мускулистую фигуру Урса и внимательно оглядев собаку.

– Какие дрова? У дома, конечно.

– А ты из леса ничего не принес?

– Нет. А что я должен был принести?

– Дрова. Мне Кречет сказал… У дома, говоришь? А! Слушай, Урс, давай я тебе их поколю.

– Так я их еще неделю назад все расколол.

– Да? – Дварф явно расстроился. – А больше нет?

– Больше нет. Куда мне больше? На зиму хватит.

– А я поколоть хотел. Люблю колоть! Ты любишь колоть, Урс?

– Да, – Урс кивнул. – Ну, ладно, сосед. Некогда мне. – Он хлопнул Дварфа по плечу и побежал вверх по склону, к избам, к колодцу с холодной водой.

Дварф проводил его взглядом, затем обернулся на лес, откуда выбежал Урс, о чем-то задумался, глядя на деревья. Потом улыбнулся по-детски и стал неторопливо подниматься к деревне, волоча за собой топор, словно плуг.

Вигор проснулся оттого, что кто-то плескался у колодца, громко фыркая и отдуваясь. «Урс», – определил Вигор и перевернулся на бок, поглубже зарывшись в подушку.

Он еще долго лежал под одеялом в некоем полусонном оцепенении, слушая звяканье цепи, стук душки ведра, плеск воды и звучное фырканье соседа под окнами. Потом Урс ушел, и воцарилась тишина. Только просительно и негромко мычала корова у Би на подворье, да время от времени хрипло кукарекал петух.

Вигор вроде бы не спал, но проснуться окончательно все никак не мог. Под одеялом было тепло, уютно. Даже суставы почти не болели. И отсутствующая рука, убаюканная постельным теплом, перестала зудеть. Вигор знал, что стоит только ему подняться, опустить ноги на пол, как тотчас маленькие буравчики вгрызутся в плечо, в локоть, и вернется привычная боль, незлобивая, какая-то мягкая, домашняя, грызущая скорее для порядка, чтоб не забыли о ней, чтобы берегли, кутали в тепло, нежили…

Вигор решительно откинул одеяло правой рукой – левой не было, только короткая культя торчала багровым обрубком из плеча, – и закряхтев от предчувствия боли, опустил босые ноги на пол. Опершись на спинку кровати, он поднялся, замер на какое-то время, медленно раскачиваясь и приходя в себя, хлопая слепыми спросонья глазами, двигая седыми зарослями бровей, морщиня лоб. Странная фигура – худой до болезненности, однорукий, восково-бледный. Массивный лысый череп на тонкой соломинке шеи, оттопыренные уши, мочки которых, отягощенные большими металлическими кольцами, почти достают до плеч…

Наконец Вигор окончательно очнулся и прозрел.

– Эх! – сказал он громко и притопнул ногой. Все-таки, несмотря ни на что, ему нравилось жить.

В деревне только Би держала скотину. Корова, коза, дюжина куриц во главе с петухом – вот и все хозяйство. Но у остальных и того не было. Только небольшие полудикие огороды и еще садик с десятком сохнущих одичалых яблонь у Кречета за домом. Сидеть бы всей деревне на одних овощах, если бы не Би. Молоко, сыр, яички, а по-праздникам и курятинка разнообразили меню деревенских дедов, а уж они всегда чем могли помогали Би. Дров из леса привезти, поколоть, воды наносить, огород вскопать – всегда пожалуйста…

Би вышла на крыльцо, неся в руке ведро с пойлом. Подошла к массивным воротам двора, поставила ведро на землю, убрала подпирающую ворота палку, с усилием потянула за железное кольцо. Неохотно разошлись тяжелые створки, отворились со скрипом. Брызнули из темноты двора на свободу куры, разбежались по изумрудной траве, принялись царапать почву ногами, выискивая, выклевывая не то насекомых, не то какие-то корешки. Конечно, надо бы было их раньше выпустить, едва только солнце встало, но пришел этим утром Дварф с топором, взялся колоть дрова, и Би как-то забыла открыть двор, проветрить его, выпустить томящихся птиц.

Она бросила курам горсть овса, и сразу заквохтал петух, подзывая несушек к зерну, делая вид, что и сам клюет, кружа на месте, тряся бородой, шаркая крыльями по земле.

Би вошла в загон к корове, подставила к ее морде ведро с пойлом. Корова, пуская пузыри, выпила густую жидкость и длинным языком стала собирать со дна ведра комья вареного картофеля и разбухшего зерна. Вылизав все до крошки, она глянула на хозяйку черными грустными глазами и просительно потянулась к ней.

– Ну-ну! Не дури! – сказала Би, ладонью отстраняя мокрую морду.

Би сходила в дом и принесла ведро под молоко. Сунув корове подсоленую хлебную горбушку, она ласково похлопала животное по мослистой спине, и присев на корточки, принялась за дойку. Зазвенели, забились белые струйки, пахнуло парным молоком.

– Поздно доишь, – сказали за ее спиной. Не оборачиваясь, Би по голосу узнала гостя.

– Доброе утро, колдун, – бросила она через плечо, не прекращая работы.

– Какой я тебе колдун? Сколько раз говорил, а ты все заладила – колдун, колдун, – Вигор вышел из-за ее спины, встал возле коровы, опершись на свою длинную клюку. – Безрукий колдун, все равно, что безногий путешественник. Звала бы меня по имени, как все. А то придумала тоже – колдун…

– Не идет тебе твое имя. Вигор. Нет. Не подходит. Колдун ты. Хоть и без руки.

– Тьфу, баба! – раздраженно сплюнул на земляной пол старик. Недовольно колыхнулись кольца в ушах. – Как с тобой говорить!

– Не серчай, ладно. Так уж я. Шучу.

– Шучу, – проскрипел Вигор, передразнивая женщину. Он еще раз плюнул на пол, ткнул посохом в землю. Постоял немного, наблюдая, как из кулаков Би брызжут в ведро тонкие струйки молока и спросил:

– Ланс не выходил? Не видела?

– Нет, а что?

– Вчера вечером его не было? У тебя? Не было. Как в обед ушел, так и не показывался. Верно ведь? Надо бы дойти к нему. Как бы чего… – Вигор не закончил фразу, но Би все отлично поняла.

– Сейчас, сейчас. Закончу только. А сам то что? Боишься?

– Скажешь тоже! – оскорбился Вигор. – Да я! Ну… Так… Боязно, конечно. Немного… Не по себе, если там… что…

– Ладно, сейчас иду… Уйди, ради бога, не стой над душой.

– Может помочь чего?

– Да что ты поможешь? Сам наверное не намного Ланса младше, а все в помощники набиваешься.

Вигор ухмыльнулся:

– Младше! Скажешь тоже! Я тут самый старый. А Ланса я годов на тридцать постарше буду.

– Ладно тебе, – рассмеялась Би. – Столько не живут!

– Что я, вру по-твоему? – возмутился Вигор.

– Иди уж!

– А-а! Баба! – старик еще раз колупнул землю посохом и, покачивая головой, ушел на улицу.

Би закончила доить корову, вытерла о фартук руки и поднялась, с трудом распрямив затекшую спину.

– Ей, Вигор! – крикнула она. – Не ушел еще? Молоко помоги донести!

Ей никто не ответил.

– Не слышишь, что ли?! – она наклонилась, взялась было за ведро, но тут увидела что-то в молоке, склонилась еще ниже, разглядывая и громко выругалась:

– Колдун чертов! Как есть колдун, чтоб тебя разорвало!

В молоке плавали комья. Оно скисло за считанные минуты.

Дом Ланса располагался в непосредственной близости от оврага. Каждой весной, когда талые воды сбегали с вершины холма к реке, размывая землю, осыпающаяся песком трещина подбиралась все ближе и ближе к этой избе. Именно к этому дому. И жители деревни видели в этом некий знак. Ланс, старый мастер-копейщик, служивший еще в войске Императора, видевший самого Прирожденного Повелителя, участвовавший в трех Великих Битвах, дряхлел на глазах, угасал. И тянущееся щупальце оврага словно знало это, будто ждало того момента, когда опустеет изба, чтобы наконец заползти под нее, подкопаться, обрушить оставшееся без хозяина, без защитника строение. Похоронить…

Би постучала в дверь. Постучала для приличия, поскольку знала, что Ланс глуховат, и если даже все с ним нормально, если сидит он дома и смотрит в окно, или перебирает свои старые вещи, все равно ее не услышит и не откликнется на стук. Она оглянулась на Вигора и спросила:

– Зайдешь?

– Нет. Я здесь постою. Ты иди, если что – крикни. Я подожду.

– Ладно.

Би толкнула дверь. В сенях было пусто. Лишь старое копье стояло в углу. Древко его потрескалось, наконечник заржавел. Теперь Ланс использовал свое оружие только в качестве дверного засова. Впрочем, запирать входную дверь он давно уже перестал. Кого ему было боятся в этом глухом месте, в этой деревне, где, кроме него, живут всего-то пять человек, четыре деда и пожилая женщина? Все свои…

Би нашла Ланса в комнате. Старик лежал на кровати, укрывшись серым, засаленным по краям одеялом. Седые волосы его разметались на грязной подушке. В комнате кисло пахло.

Би подошла к кровати, осторожно коснулась лежащего. Ланс открыл глаза и немигающим взглядом уставился на нее. Женщина вздрогнула. На какое-то мгновение ей показалось, что старик мертв, и распахнувшиеся глаза его тоже мертвы. Но Би сразу взяла себя в руки и строго сказала:

– Что ж ты спишь столько! Мы уж волноваться стали. И грязь у тебя какая! Прибрать бы надо.

– Чего? – Ланс высвободил из-под одеяла тонкую, в пигментных пятнах руку и приложил ковшик ладони к уху. – Чего говоришь?

– Вставай! – громко скомандывала она. – Хватит спать!

– Сейчас, сейчас, – Ланс закивал головой, но из-под одеяла не вылез. Он заерзал по кровати, чуть приподнялся на локте, слепо вглядываясь в Би, словно натужно пытаясь что-то вспомнить… И наконец произнес:

– Би! – сказал так, словно обрадовался, что нашел все-таки в закоулках памяти образ женщины, стоящей перед ним, узнал ее, вспомнил имя. – Би! – повторил он. – Что случилось?

– Да ничего. Просто ты уже сутки не показываешься из дому.

– Да? – удивился Ланс. – А я сплю вот.

– Ты ел?

– Ел, ел, – он закивал головой. – У тебя ел. Помнишь?

– Так это же давно было. Наверное проголодался?

– Нет. Есть не хочу. Поспать еще…

– Вставай. Тебе надо поесть. А я уберу у тебя. Белье постираю.

– Чего? – переспросил Ланс и улыбнулся, извиняясь за свою глухоту.

– Вставай! – приказала Би. – Я сейчас вернусь, – она вышла, чтобы не смущать старика, чтобы дать ему время вылезти из-под одеяла и одеться.

Вигор, опершись на свой неизменный посох, стоял возле крыльца и разговаривал с только что подошедшим Кречетом.

– Ну, что там? – спросили деды одновременно.

– Сейчас встанет, – ответила Би. – Все время спал, даже не ел. – Она покачала головой, вздохнула.

Кречет и Вигор переглянулись.

– Сдает старик, – негромко произнес Кречет.

– Посмотрю я на тебя в его годы, – сказала Би.

– Я столько не проживу.

– Куда ты денешься?..

– Да. Куда я денусь, – вздохнув, признал Кречет. – Но уж лучше…

– Что вы тут его жалеете? – вмешался Вигор. – Расплакались! Он еще крепкий старикан, выползет сейчас на крыльцо, воздуха свежего вздохнет, взбодрится, а вечером еще и под юбку к тебе полезет…

– Тьфу! Вам дедам всем на погост давно пора, а вы все об одном…

– Правду говорю, – продолжал Вигор. – Ланс еще тот. Притворяется он. И глухим притворяется и немощным. Плохо ли ему так? Работать не надо – ты же ему и есть приготовишь, и постираешь, и уберешь. Он еще нас всех переживет здесь. Вот я – годов на сорок его постарше буду. А еще хоть куда. Только руки нет. Что я без руки могу?..

– Ладно, – прервал его Кречет, – пойдем поглядим, как он там.

Все втроем они поднялись на крыльцо и вошли в избу.

3

Каждый вечер деды собирались дома у Би.

Ежевечерние посиделки стали привычкой, привычной потребностью. Единственное развлечение – посидеть, поговорить неторопливо, обсудить дела, вспомнить былое, позубоскалить, похвастаться болячками. Собственно, только ради вечера и проживали день старики. С самого утра деды ждали момента, когда можно будет заглянуть к Би. Припасали нехитрое угощение, готовили анекдоты, вспоминали прошлый вечер, чтобы вернуться к неоконченному разговору. Каждый выстраивал свой план. Но хозяйничала всегда Би. Только Би. И всех это устраивало, даже ворчливого Вигора.

Только Урс редко заглядывал на огонек. Его тяготила столь близкое общение со старостью. Не со стариками, нет. Именно со старостью. Ведь это она – старость – говорила устами его друзей, она жаловалась на боли в суставах, на бессонницу, на слабость, она заставляла людей вспоминать прошлое и не строить далеко идущих планов. Именно она была виновата в том, что Ланс – доблестный воин, солдат, каких мало было и каких, возможно, больше никогда не будет, превратился в горбатого, высохшего старика, глухого и подслеповатого… Пять человек соберутся вечером. Пять друзей. Но вместе с ними сядет за стол и она – главный собеседник. Старость.

Редко заходил Урс в гости к Би. Только если надо было обсудить какие-то дела. Сбор урожая, ремонт дома, подготовку к зиме. Но и тогда он стремился поскорей перейти к делу, решить все вопросы и уйти. Домой. В одиночество.

Он рано ложился спать. Ему надо было рано вставать. Он не мог позволить себе нежится в постели. Ведь этого хотела Старость.

А остальные деды сидели у Би долго.

Садилось солнце. Высыпали на небо звезды. Би зажигала лампу и сразу становилось чуть жутковато от теней в углах, и старики понижали голос, теснились, жались к лампе и друг к другу и рассказывали древние легенды. Словно детям, им нравилось пугать и пугаться, хотя в действительности, наверное, уже ничто не могло внушить им страх.

Каждый вечер они сидели у Би. Всегда. Зимой, когда за окнами завывает пурга и так тепло и уютно в натопленной избе. Летом, беседуя под треск ночных цикад. Осенью, когда шелестит по крыше дождь, вгоняя в дрему. Весной, слушая, как с тихим шелестом оседают подтаявшие сугробы и вздрагивая от неожиданного грохота ломающегося льда на вздувшейся реке.

Сидели допоздна. Им некуда было торопиться.

К вечеру у Вигора разболелись суставы.

Он еще походил по дому, выметая пыль из углов, сдирая паутину с потолка, пытаясь работой заглушить грызущую боль, но потом сдался и лег на кровать.

Согревшись под одеялом, он почувствовал себя чуть лучше. Было тихо, так тихо, что слышно было, как стучит в висках кровь. Вигор лежал, смотрел в закопченный потолок, на путанный рисунок разбегающихся трещин, думал о чем-то пустом и неуловимом и сам не заметил как задремал.

И привиделось ему нечто странное. Будто встал он с кровати, поднялся легко. Не болели кости, мышцы были налиты силой, и бурлила в нем энергия. Та самая энергия. И было у него две руки. Обе здоровые, невредимые. И сам он был другой. Словно переродился в один миг, превратился в кого-то сильного, молодого.

И это был он сам. Он чувствовал это. Знал. И еще он чувствовал, как из-под земли рвется к нему что-то темное. Злое. Страшное. Старое. Стремится сквозь почву, сквозь доски пола. Лезет упорно, карабкается наверх, к нему, в Вигору, к магу.

Ужас наполнил его сердце. Волна холода пробежала по коже. Застыла кровь.

Он не знал что это.

Но он догадывался.

Заколыхался под ногами пол. Застучала запертой щеколдой крышка хода в подпол. Выгнулись горбом доски, едва не сбив его с ног.

Он сделал шаг назад.

Из щелей потянулся вверх черный дым. Стал густеть, затвердевать, приобретая форму.

Вигор хотел закричать, но не смог. Ужас сдавил горло. Он обмер. Окаменел, не в силах пошевелиться.

Но руки! Его руки двигались сами по себе. Тонкие сильные пальцы сплелись в замысловатую фигуру. Фигуру Силы. Плечи поднялись, открывая канал. Предплечья наполнились жаром, закололо кожу, мелко завибрировали кости, сухожилия. Энергия!

А черная тварь перед ним росла. Принимала знакомое обличье. Неужели?

Туман.

Вот она уже раскрыла пасть, потянулась к нему, обдав могильным холодом, сыростью и вонью.

Но его руки делали свое дело. Две руки! И он выбросил их перед собой. Сунул в пасть демону фигуру Силы. Выплеснул теснящуюся энергию.

Махнул руками…

Рукой…

И боль в суставах отозвалась на резкое движение. Вернулись буравчики.

Черная тварь исчезла, лишь бешено стучало сердце. И страх бежал по венам.

В воздухе пахнло паленым.

Он закричал, не понимая где он, почему он лежит на кровати, где его левая рука, и откуда эта боль, и куда исчезла тварь, и что произошло вообще?!

Он вскочил, ничего не соображая, растерянно ворочая головой, приходя в себя и наконец осознал, что это был лишь сон, наваждение. Понял это, но сердце все колотилось, и страх не хотел уходить.

Вигор опустился на кровать, присел на край и только тогда заметил.

Одеяло, сброшенное резким движением на пол, обуглилось на углу и дымилось.

Вигор, ничего не понимая, долго смотрел на дым. Затем поднял к лицу руку, и испуганно уставился на нее. Так, должно быть, смотрят на пса, домашнего любимца, внезапно взбесившегося и искусавшего хозяина. Так смотрят на предавших друзей. Недоумевая. Растерянно. Испуганно.

Вигор смотрел на свою ладонь.

Ладонь светилась, и меж пальцев с негромким трескучим шелестом проскакивали голубые искорки разрядов.

Кречет все никак не мог решить.

Рано или уже пора?

Возле печки у него стоял большой кувшин, в котором настаивалось домашнее яблочное вино.

Он никак не мог вспомнить, когда же он поставил напиток бродить? Сколько прошло времени? Недели две? Месяц? Память, иной раз, играла с ним странные шутки.

Так толком и не вспомнив, Кречет снял крышку, понюхал, отлил немного в глиняную кружку, поставил тяжелый кувшин на пол и пригубил. Почмокал, пробуя кисловатый вкус, отпил еще, побольше. Допил до конца.

– Ладно, – сказал себе решительно, – наверное, хватит!

Он заскрипел, застучал ящиками стола, долго рылся в шкафу и наконец отыскал чистый льняной лоскут. Накинув тряпицу на горлышко кувшина, стал цедить жидкость в медную посудину. Вино текло неохотно, слабой тонкой струйкой просачивалось через плотную ткань. Несколько раз Кречет останавливался, отставлял кувшин и стряхивал с тряпичного фильтра бурую яблочную гущу.

Наполнив металлическую кастрюльку, он взвесил кувшин в руке. Оставалась еще половина, не меньше.

– На следующий раз, – решил он вслух, и рассердился на себя, на эту свою недавно обнаружившуюся привычку разговаривать сам с собой. – Хватит! – сказал он непонятно к чему – не то вина налитого достаточно, не то обрывая ни к кому не обращенный монолог.

Кречет поставил кувшин на место, прикрыл его крышкой, набросил сверху мокрую тряпицу – пусть сохнет – и еще долго ходил по комнате, решая, что же еще прихватить с собой.

Он подошел к окну, облокотившись на широкий подоконник, выглянул на улицу. Солнце клонилось к западу. Пора уже выходить.

Он прихватил медную посудину, у порога оглянулся на комнату, но взять больше было нечего, и он вышел из избы.

Сперва зайти к ближайшему соседу – к колдуну Вигору. Затем за Дварфом. Впрочем, коротышка, скорей всего, уже сидит у Би. Чай пьет. Говорит что-нибудь бессвязно. За Лансом зайти обязательно. Хоть поест старик нормально. Встряхнется. Урс, конечно, не пойдет. Даже звать не стоит. Повозится с собакой, а, как стемнеет, сразу спать ляжет. Странно, как он живет один? За весь день парой слов перемолвится с соседями и все. Будто избегает. Хотя товарищ он, вроде, не плохой. И человек хороший – никогда не откажет, если кому помочь надо…

Кречет обогнул свой дом и стала видна изба Урса – тоже ближайший сосед, как и Вигор, только с другой стороны. Хорошее все-таки хозяйство у Урса. Ухоженное. Двор ровный, крыша перекрытая, окна побеленные, забор стройный, хотя зачем ему этот забор?.. Огород вон раза в два больше чем у него, у Кречета.

А вот и он сам. Так и есть – возится с собакой, кормит.

– Эй! Урс! – крикнул Кречет.

Сосед выпрямился во весь свой богатырский рост, развернул плечи – длинные седые волосы распущены, не перехвачены веревочкой в косичку-хвост, как обычно. Издалека и не скажешь, что на пять лет постарше он Кречета будет. Поднял голову пес – как там его? – Берт.

– Пойдем, посидим! – предложил Кречет. Громкие слова далеко разносятся в тихом вечернем воздухе. И река внизу, под холмом, делает звуки еще звонче, передает их еще дальше. И лес за деревней, такой темный, мрачный в эту пору, отвечает приглушенным эхом.

– Нет, спасибо, – Урс покачал головой, потрепал собаку за уши. – Как-нибудь в другой раз.

– Ну, смотри. Надумаешь – приходи.

Странный он все-таки. Может боится чего? Или скрывает…

Кречет на прощание махнул соседу рукой, но Урс уже отвернулся, присел перед собакой, стал трепать ее большую лобастую голову, приговаривая что-то негромко.

– Приходи, – еще раз, тихо, по инерции, сказал Кречет, опустил руку и направился к избе Вигора.

Колдун за своим домом не следил. Крыша не течет – и ладно. Стены ветер не пускают – и хорошо. Латать? Красить? Зачем?

Проходя мимо лицевых окон, Кречет стукнул в ставню, обошел дом, поднялся на крыльцо, для порядка еще раз постучался в дверь и вошел.

Окон в сенях не было, и потому там всегда царил полумрак. На веревках вдоль стен висели пучки трав, сухие, чуть подсохшие и еще совсем свежие. Пахло полынной горечью. Засвербило в ноздрях, захотелось чихнуть. Кречет потер кулаком нос, сдерживая рвущийся чих, но все же не удержался и чихнул. И еще раз. И еще. Забористые букеты у колдуна!

Он с трудом нашарил ручку и открыл дверь.

Вигор сидел на кровати и разглядывал свою ладонь. Кречета поразило выражение лица колдуна. Тот смотрел на свою кисть так, словно видел на ее месте – вместо нее – уродливую клешню, или щупальце, или еще что-то более страшное, чуждое…

Кречет кашлянул, чтоб привлечь к себе внимание, и спросил:

– Ты готов?

Вигор вздрогнул, глянул на гостя, быстро спрятал руку за спину.

– Куда? Зачем? А! Ты, Кречет! Конечно! Сейчас.

Он встал, ногой запихнул под кровать валяющееся на полу одеяло.

– Иду, иду. Заснул вот. Сейчас. Погоди.

Вигор выглядел растерянным и, пожалуй, испуганным. «Странно», – подумал Кречет. Он подозрительно принюхался и спросил:

– Чем это у тебя пахнет? Паленым, вроде. Печь что-ли топил? Так ведь лето еще.

– Да это так. Случайно, – ответил Вигор, ничего не прояснив и торопливо ушел за перегородку – на кухню. Кречет последовал за ним.

На кухне, как и в сенях, висели вдоль стен душистые веники трав. На грубых полках стояли какие-то странных форм баночки, горшочки, все в пыли, в паутине – видно было, что хозяин давно ими не пользовался. Рядом с посудой непонятного назначения лежали книги. Много книг. Штук пятнадцать или даже еще больше. Толстые, громоздкие, они едва помещались на полке – того и гляди свалятся. За всю свою долгую жизнь Кречет никогда не видел столько книг сразу. Ни у кого. Только здесь у Вигора. И, сколько он помнил, всегда они лежали вот как сейчас – в четыре стопки, а два фолианта уж особо толстых стоят, прислонившись друг к другу домиком. И на всей этой учености лежит толстый, многолетний слой мохнатой книжной пыли.

Вигор оглянулся на Кречета, хотел что-то сказать, но осекся, отвернулся, потянулся рукой к пучку каких-то трав, что висел около серой печи, вздрогнул вдруг всем телом, да так сильно, что металлические кольца в ушах колыхнулись, оттягивая и без того длинные мочки и сделал неуверенное незаконченное движение – резкое, будто хотел спрятать ладонь, чтоб не увидел на ней Кречет чего-то. А чего там можно увидеть? Худые узловатые пальцы. Бледная тонкая кожа в коричневых пигментных пятнах. Ногти желтые, неровные, корявые. Рука старика. У него у самого тоже почти такие.

– Ну, что? Долго тебя еще ждать? – спросил Кречет. – Опаздываем. Дварф наверняка там за обе щеки уплетает…

– Сейчас, – ответил Вигор, содрал дрожащими пальцами траву со стены, оторвал пару сухих листочков, раскатал, размял на ладони, понюхал, лизнул, покачал головой одобрительно, прислушиваясь к своим ощущениям и сунул весь веник в карман своего одеяния. Пожалуй, только одежда и еще постельное белье – единственные относительно чистые вещи в этом доме. Как не ругалась Би, но убираться у себя Вигор не собирался и ей настрого запретил. Только тряпки свои согласился отдавать ей на стирку, да и то не часто.

– Идем, – сказал колдун и прихватил стоявший у стола посох. Они вышли из избы.

Дварфа дома не оказалось.

– Ну, точно! Всегда он первее всех! – с досадой сказал Кречет. – Уже, наверно, чай пьет. Никогда не дождется.

– Ладно тебе, – проскрипел Вигор – и голос-то у него какой-то неуверенный стал. – Не сердись.

– Да я не сержусь, – Кречет выдержал паузу.

Они прошли мимо колодца, по молчаливому согласию минуя избу Би и направляясь к дому Ланса.

– Он ведь как ребенок стал. Какой с него спрос? С топором своим, словно с игрушкой бегает. Все дрова колет. Вот тоже забава! – Кречет покачал головой. Колдун вышагивал молча. – Как ребенок! А сколько ему годов? Сколько? Уж не намного меньше, чем нашему копейщику.

– Да… Но уж лучше как дитя, чем как Ланс.

– Может быть… Может быть… Говорят, гномы долго живут.

– Да какой он гном? Кто их вообще видел, гномов этих?

– Говорят…

Неторопливо разговаривая, они подошли к дому Ланса.

Солнце уже наполовину опустилось в леса на западе. Стало темнеть, но еще отлично виден был заросший бурьяном огород на склоне холма, и стоящая возле реки сгнившая банька с провалившейся крышей, и близкий овраг. Совсем близкий. Слишком.

Не стучась, они вошли в избу. Ланс сидел на деревянном трехногом стуле посреди комнаты и сосредоточенно разглядывал ржавый наконечник своего старого копья, иногда задумчиво пробуя пальцем исщербленое острие.

Они подошли к старику почти в упор, но тот ничего не замечал.

– Пойдем с нами, Ланс! – крикнул Кречет едва ли ему не в ухо.

Копейщик поднял на него спокойные глаза. Долго разглядывал, затем глянул на стоящего чуть подальше колдуна и сказал негромко:

– Чего кричишь? Чего? Не глухой я. Нечего кричать. Раскричался один такой, – он легонько ткнул крикуна древком копья.

– Ладно, ладно, – отступил Кречет, – вставай, Би ждет.

– Да иду я. Что ж вы так долго? Заждался я вас. Проголодался уже.

– Пойдем, пойдем, старый. – Кречет хотел помочь старику подняться, но Ланс сердито отпихнул его и встал сам, опершись на копье.

Изба Би была совсем рядом.

Хозяйка встретила их у самого порога, едва они шагнули в дверь.

– Что вы в такую доль? Проспали, никак? Солнце уж почти село. Стынет все.

У Би было жарко. Она истопила печь, чтобы приготовить к приходу гостей достойное угощение. На то был повод. Ровно двенадцать лет тому назад к их маленькой деревенской общине присоединился Дварф. Впрочем деды, в том числе и сам Дварф, даже не подозревали об этой годовщине. Только Би каким-то непостижимым образом ухитрялась держать в голове все многочисленные даты. И она хотела сделать сюрприз.

Кречет принюхался – пахло вкусно, заводил длинным носом и, опередив на шаг Вигора и ковыляющего Ланса, первым заглянул в комнату.

За столом сидел коротышка Дварф. Он с аппетитом уплетал большой кусок румяной ватрушки. Обвислые щеки его шевелились, морщины на лице двигались, сплетались самым невероятным образом. От усердия и жары тек по его лицу пот. Дварф утирался рукавом и все пожирал свою ватрушку, запивая молоком из большого бокала. А рядом, у стола – ну конечно! – стоял этот нелепый топор. А на столе! Кречет даже причмокнул восхищенно. Чего только там не было! Стояли два огромных блюда с пирогами, ровными горками лежали яблоки и сливы, и плоские колеса ватрушек, и овощи, и прятался среди посуды небольшой горшочек дикого лесного меда – большая редкость, деликатес! А на деревянном подносе возлежала запеченная метровая щука – та самая, что выловил позавчера Урс и подарил Би. Эх, надо бы оставить ему кусочек! Зря он не пошел! Зря!

– У нас что? Праздник? – спросил Кречет слегка очумело.

– Да, – Би довольно улыбнулась, кивнула и объявила торжественно, громко, чтобы всем было слышно: – Ровно двенадцать лет назад в нашу деревню пришел Дварф.

– Ух ты! – сказал Кречет. – Поздравляю!

– Подумать только, – сказал рассеяно Вигор.

– Что? – переспросил Ланс.

Виновник торжества, не прекращая жевать, обвел всех глазами и улыбнулся, смущенный таким вниманием к своей персоне.

– Давайте, давайте, – рассаживала, торопила гостей Би. – Садитесь. Стынет все.

– Одну минуту! – остановил ее Кречет. Он жестом фокусника вынул из-за спины посудину с вином. – Я как чувствовал!

И колдун тоже выдвинулся вперед, достал из кармана свой засушенный букет:

– Завари вместе с чаем. Вкусно и полезно.

– Вы садитесь, садитесь, – Би приняла подношения, поставила вино на стол – неказистая, конечно, посуда, но главное не форма, главное – содержание, а с травой ушла на кухню, загремела там утварью, и разлился в воздухе тонкий, чуть сладковатый аромат.

– Ну, что ж, – в предвкушении потер руки Кречет, – попробуем праздник на вкус.

Деды расселись по своим местам. Ланс медленно опустился на солидный стул, стоящий на самом дальнем конце стола, в темном углу возле натопленной печки, и уже закрыл глаза, наслаждаясь теплом, почти засыпая. Вигор тоже любил тепло, тепла требовали его больные суставы, и он передвинулся поближе к Лансу, к печи, прислонил посох к стене и сразу взял себе пирог, налил молока. Кречет занял место у окна. Он любил смотреть на открывающийся отсюда вид. На реку. На далекий лес. На облака, каждый раз разные. Сел в пол-оборота – повернувшись к окну, но не обделяя вниманием и стол.

Вернулась из кухни хозяйка, принесла чай.

– Нет, – запротестовал Кречет, не давая ей разлить. – Сперва яблочное. Для лучшего разговора. Ты садись, Би. Отдохни.

Он привстал, собрал у всех кружки, налил в каждую вина до половины, раздал.

– За тебя, Дварф! – и выпил одним махом. Крякнул, скривился.

– Э-э, старый, – осуждающе покачала головой Би. Она пила вино медленно, маленькими глоточками, морщась от легкой кислинки.

Вигор выпил, не почувствовав вкуса. Словно компот выхлебал вино Дварф. Ланс сидел неподвижно в своем углу. Глаза его был закрыты.

– Маловато захватил, – сказал Кречет, разливая остаток. Он посмотрел на дремлющего Ланса, взял его кружку и перелил нетронутое вино к себе. – Двенадцать лет! А я ведь помню, как ты пришел. А ты помнишь, Дварф? – тот отрицательно мотнул головой. – А я помню. Как сейчас помню. Ты подошел ко мне – я во дворе стоял – и спросил… А что ты спросил, Дварф?

– Не знаю.

– Ты что-то спросил тогда. И я ответил. А что я ответил?.. Не помню. Ладно! Не важно… – хоть и не крепким было вино, но Кречет почувствовал легкое опьянение. Стало хорошо, радостно, светло. Жарко стало.

– Ну, разболтался старый! – высказала Би.

– Кто старый? Я старый? Я не старый. Я всех здесь моложе! Мы с тобой, Би, самые молодые. И знаешь, что самое интересное? – он ухмыльнулся и поднял вверх палец, – сколько бы времени не прошло, мы так и будем оставаться самыми молодыми. Вот!

– Вы ешьте, – спохватилась Би. Но ее приглашение было излишним. Вигор не проронивший еще ни слова, что было достаточно странно, уплетал уже второй пирог. Сколько и что именно съел Дварф, можно было только догадываться – он постоянно что-то жевал, не давая отдыху челюстям. Все-таки, за весь сегодняшний день он ел в первый раз. Отламывал маленькие кусочки от ватрушки Кречет. И только Ланс недвижимой тенью сидел в углу. Би встала, подошла к нему, тронула за плечо:

– Проснись, Ланс, – тряхнула сильней. – Проснись, поешь! – старик молчал. И все замерли. Замолчал только что неудержимо болтающий Кречет. Перестал двигать щеками и морщинами полугном Дварф. Вигор испуганно глянул на соседа. Неужели? Вот так. Сейчас. Именно сейчас. Это случилось. Произошло. Так просто и незаметно. Обыденно.

Но Ланс открыл глаза и сказал:

– Би… Би! Дай мне чего-нибудь. Я есть хочу.

И сразу все вздохнули облегченно. Забыли. Постарались забыть.

– Бери, бери, – Би подвинула к нему тарелки. – Что тебе? Ты говори, я подам.

– Чего? – не расслышал Ланс.

– Говори, если надо чего, – повысив голос, повторила хозяйка.

Старик закивал головой:

– Да-да, – не похоже было, что он разобрал ее слова.

Ланс привстал, потянулся к дальнему блюду, взял с него пирог, поднес ко рту и, прикрыв глаза, замер, обоняя теплоту выпечки, улыбаясь тихо и беззубо. Все какое-то мгновение смотрели на него, затем Кречет сказал негромко:

– Какой же я старый?

И Би побежала на кухню за чистыми кружками для чая. Пироги стыли.

– А я сегодня с Урсом разговаривал, – произнес Дварф, обращаясь к Кречету. – Он без дров шел.

– Без каких дров? – не понял поначалу Кречет. Утренний разговор у колодца совсем вылетел у него из головы.

– Которые он из леса носит.

– А! – понял Кречет. Ему стало неудобно. – Я пошутил тогда. Не носит он никаких дров. Это я так.

– Да? А зачем тогда он в лес ходит?

– Он там мечом машет.

– Мечом? – недоумевал Дварф. – А зачем?

– Ну… Как бы тебе объяснить… – Кречет задумался. – Вот тебе нравится дрова колоть?

– Да.

– А ему нравится мечом махать.

– Нравится?

– Ну да.

Дварф просиял. Даже морщины чуть разгладились.

– А дрова?

– Да нет никаких дров. Я пошутил. Просто так он ходит.

– Никто не ходит просто так, – неожиданно посерьезнел лицом Дварф. – Просто ты не знаешь.

Вернулась Би с посудой. Стала разливать чай. Кречет смотрел на нее ловкие руки, чуть пухлые и оттого вовсе не старческие.

– Тебе, Дварф, – она подвинула к нему кружку.

– Тебе, Кречет… Бери, Вигор. Смотри, горячо… Лансу передайте… Ланс! Ланс! – старый копейшик поднял на нее выцветшие глаза. – Тебе! Пей!

Последнюю кружку, с отколотым краем, Би оставила себе. Осторожно глотнув обжигающий чай, такой ароматный, вкусный, она сказала:

– Хорошая у тебя трава, колдун.

Вигор вздрогнул. Поднял на нее глаза, хотел уже что-то произнести, излить, но справился с порывом и промолчал. Уставился отрешенным взглядом в столешницу.

Что-то шло не так. Би это чувствовала. Слишком тихо было за столом. Молчал отстраненно колдун. Совсем расклеился в тепле Ланс – снова заклевал носом. Слишком тихо. Почувствовал это и балагур Кречет.

– Что-то ты, Вигор, все молчишь сегодня, – попытался он расшевелить своего обычного собеседника.

– Руки болят, – буркнул колдун.

– У тебя ж одна рука.

– Одна… А болят обе… – и снова замолчал.

– Как же так? – заинтересовался Дварф. – Руки нет, а она болит?

Вигор не ответил. Зато заговорил Кречет:

– Бывает. Я так думаю: вот оторви ящерице хвост – у нее через некоторое время новый вырастет. Тело помнит. И у людей также. Только мы выращивать заново не умеем.

– Глупость это, – сказала Би. – Сравнил тоже человека и ящерицу. Вон, если червяка пополам разрезать, то два червяка получится. Живых. Так что, по-твоему: у каждого будет болеть несуществующая часть?

– А может и будет… Кстати про ящериц. Вспомнил одну историю. С Вульфом мы тогда ходили…

– Опять ты за свое! – махнула на него Би, но перебивать не стала, наоборот, отставила полупустую кружку, приготовилась слушать. Заерзал на стуле Дварф, заинтересовался. Поднял голову Вигор. И даже Ланс, не то случайно, не то услышал все-таки что-то, открыл глаза.

Все истории Кречета начинались одинаково. Всегда он рассказывал про своего напарника Вульфа.

Давно, когда руки его еще могли крепко держать оружие, и плечи не чувствовали тяжести кольчуги, ходил Кречет по миру, искал работу для себя и для своих парных мечей. В отличии от Ланса, он никогда не нанимался в армию. Больше всего Кречет ценил свободу. И был у него напарник Вульф. Впрочем, был ли? Старики были уверены, что никакого Вульфа никогда не существовало, а бесконечные истории Кречета – либо выдумка от начала до конца, либо произошли когда-то с ним самими, но никак не с мифическим Вульфом. И только простодушный Дварф принимал все за чистую монету.

– Так вот, – рассказывал Кречет, сдерживая рвущуюся улыбку, – забрели мы с ним в одно богом забытое место. Стояла там в лесу деревня. И повадился к ним дракон. Скотину жрет, дома рушит, посевы вытаптывает, людей пугает. В общем, обещали они нам заплатить, если мы того дракона прогоним или убьем. Пошли. Пришли к горам. Нашли драконью пещеру. Такая дыра! А вонища! Грязь кругом! Глаза слезятся, дыхание спирает – внутрь не войдешь, задохнешься. И начал тогда Вульф орать во всю глотку. «Выходи, кретин безмозглый! – кричит в пещеру. – Выползай на честный бой, змей смердящий! Ящерица вонючая!». Долго кричал. Голос сорвал. Бесполезно. Тишина. Только эхо оттуда, из пещеры этой. Плюнули – черт с ними, с деньгами! – и ушли. Он-то вперед ушел, а я немного подзадержался – там, чуть в стороне, малина уж больно вкусная росла. И когда вслед за ним пошел, догонять, тут голос густой, будто бы отовсюду, словно эхо, и говорит что-то. Ну вы знаете, как эти драконы говорят – шипение да гудение одно, не язык, а форменное издевательство. Но фразу, что этот голос сказал, я тогда запомнил. Врезалась она мне в память почему-то. И в деревне жил у них старик один, что понимал по-драконьи. Он мне и перевел… И знаете, что это была за фраза?.. – Кречет замолчал и обвел всех лукавыми глазами.

– Что? – не выдержал Дварф.

– «Ну – кретин безмозглый. Ну – змей смердящий… А в задницу-то чего кричать?!», – закончил Кречет и захохотал. Махнув рукой на него, рассмеялась Би. Глядя на них, широко улыбнулся Дварф. Вигор скривил рот через силу и снова уставился в столешницу думать свою думу.

– Или вот еще… – Кречет сел на своего любимого конька. Не давая слушателям роздыху, он рассказал соленую историю про женщину-оборотня и трех ее любовников, среди которых затесался, конечно же, и Вульф.

– Ну тебя! – Би покраснела, рассмеялась немного смущенно. Зато Дварф разошелся вовсю. Он хохотал, хлопал себя по колену, мотал головой, утирал слезинки. Сдержано улыбался Ланс, глядя на друзей. Он не расслышал, над чем они смеются, но их веселье было так заразительно. И взбодрившийся старик потянулся за новым пирогом.

Внезапно поднялся из-за стола Вигор. Встал резко, вцепившись единственной рукой в посох.

– Я, пожалуй, пойду, – сказал он, и все замолчали. Только Дварф еще хихикал, мотая непропорционально большой кудлатой головой. – Плохо себя чувствую сегодня.

– Я провожу, – поднялась и Би.

– Нет, – колдун остановил ее твердым взглядом. – Я сам дойду… Все было хорошо. Спасибо, Би. – Тяжело опираясь на посох, сутулясь больше чем обычно, Вигор ушел, хлопнув дверью.

Кречет выглянул в окно.

На улице было уже темно. Солнце село, и только розовеющий закат еще чуть высвечивал мир, сдерживал ночь, не давал проявиться на небе звездам.

Кречет видел, как Вигор подошел к колодцу, постоял немного, повиснув на посохе и затем медленно ушел к себе в избу.

– Странный он сегодня, – сказал Кречет.

Би сходила на кухню и принесла лампу. Маленький огонек кргом осветил стол, еще больше сгустив тени в углах комнаты. Тихо потрескивал жиром фитиль. Стало уютно. Не хотелось больше громко разговаривать, смеяться. Хотелось только сидеть вот так вот у язычка пламени и неторопливо беседовать, а больше молчать, слушая других.

– Странный… – согласилась Би. – И не только сегодня… Что мы про него знаем?

– А кто он? – спросил Дварф.

– Он? – Кречет пожал плечами. – Он не здешний, как и ты. Пришел… Когда он пришел, Би?

– За пять лет до тебя, Дварф.

– За пять лет до тебя он пришел. Зимой, вроде…

– Да, зимой.

– И тогда он был такой же, как и сейчас. Однорукий, эти странные кольца в ушах, в мешке еще у него книги были… Он и не постарел с тех пор… Мы тогда его колдуном прозвали. А кто он на самом деле? Кто же знает?

– Колдун он. Как есть колдун, – без тени сомнения заявила Би. – Сегодня у меня молоко скисло. Я корову доила. Он минуту постоял возле меня, ушел, а молоко в ведре уже свернулось… Колдун!.. И посох этот его.

– А что посох? Палка. Обычная жердь…

Они помолчали. В темном углу у печи посапывал Ланс. Старик все-таки уснул.

– Он словно скрывался от кого-то… – продолжал вспоминать Кречет. – Спросил у нас, можно ли в какой-нибудь пустующий дом заселиться, мы разрешили, и он на краю деревни выбрал самую старую избу, сейчас ее уже и нет, лес сейчас там, и целую неделю провел, носа не показывая. И чего только он ел?

– Колдун…

– А потом освоился. Неплохой человек оказался, хоть и со странностями своими. Траву все собирает, сушит. Книги эти. Никогда столько книг не видел!.. Через месяц перебрался к нам на пригорок. И соседи рядом, и колодец под боком. Так теперь и живем. Мы в его прошлое не лезем. Что захочет – сам расскажет. Может, человек решил здесь спокойно жизнь дожить?

Они помолчали, слушая негромкое сонное бормотание Ланса, треск лампы. На чердаке застрекотал сверчок, но почти сразу смолк, будто сам испугался своего громкого голоса.

– А я в чьем доме живу? – спросил Дварф.

Кречет вздохнул. Сказал:

– Были в нашей деревне два брата. Два Стрижа. Оба черные, маленькие, руки длинные. Шустрые. Старший Стриж и младший Стриж. Вот они там и жили.

– А где они сейчас?

– Убили их. Ушли они из деревни жизнь посмотреть. И не вернулись.

– Откуда ты знаешь?

– Что знаю?

– Что они не вернулись.

– Говорю же – убили их. Ровно через два месяца, как ушли они из своего дома. В Городе наткнулись на банду. Обоих зарезали… Не умели наши Стрижи отступать. Говорят, если бы захотели они, то могли бы живыми уйти. А они стали правду искать… Драться стали… Двое против пятнадцати…

– А что, и никто не помог?

Кречет помрачнел.

– Я там был. Случайно рядом оказался. Своими глазами все видел… Но я опоздал. Младший был уже мертв. А старший кровью истекал, хотя свой нож из рук не выпускал. Шесть разбойников лежали у его ног. И еще двое раненых пытались отползти… Ночью это было. Народ в Городе такой – чуть шум ночью, они только крепче засовы закрывают. Хоть кричи, хоть в двери бейся – никто не выйдет, никто не поможет. Это не как у нас здесь, где каждый за соседа держится. Там каждый сам за себя. Дома каменные, и сердца каменные…

Кречет замолчал, отвернувшись и пустым взглядом уставившись во мрак за окном. Что он там видел? Би сидела тихо, пригорюнилась Би. Жалко ей было Стрижей. Помнила она их пацанятами. И отца их помнила, и мать. И деда. Пережила Би всех Стрижей, и молодых, и старых.

– А ты? – спросил Дварф, сжимая кулаки и сурово морщиня лоб.

– Я?.. – переспросил Кречет. – А что я?… Убил я всех. Я ведь без мечей тогда не ходил. И сила у меня была… Убил я бандюг, немного их оставалось. Но что толку… Поздно… Младший уже мертв был, а старший у меня на руках дух испустил. Крови много потерял… Что я мог поделать?.. Ушли они жизнь поглядеть… Два месяца глядели… Поглядели и не вернулись…

– А может и вернулись, – негромко сказал Дварф. – И мертвые могут воротиться, если живыми не успели. Я знаю.

Кречет даже вздрогнул.

– Что ты знаешь?

– Живет у меня кто-то. Ночами ходит невидимый. Полом скрипит. Посудой гремит. Ставнями хлопает. Теперь я знаю кто это.

Кречет поежился, отвернулся от пугающе темного окна. Подвинулась поближе к огню лампы Би.

– Чудится это тебе, – неуверенно предположил Кречет.

Дварф только улыбнулся:

– Это Стрижи ходят. Духи. Это их дом, но они на меня не в обиде. Я с ними и говорю иногда, только вот имен их не знал. И кто они такие. А теперь знаю.

– Не могут мертвые возвращаться, – сказала Би негромко, нерешительно, словно упрашивая, будто убеждая себя.

– Не может парное молоко за минуту скиснуть, – ответил ей Дварф.

Замолчали все. Жутко. А еще по домам идти надо. Каждому в одиночество. В ночь. Один Дварф ничего не боится. Живых страшиться надо – не мертвых.

– А Вигор сегодня странный, – тихо сказал Кречет. Почти прошептал. И тотчас, заставив всех вздрогнуть, донесся из темного угла хриплый голос, неожиданно громкий, вещающий:

– Возвращается он! – это проснулся, зашевелился Ланс, про которого и забыли все давно. Вот напугал, старый черт! Бормочет невесть что спросонья!

– Тьфу, – сплюнул Кречет, сердясь на свой страх. – Вставай, старый! Домой пора.

– Поесть чего дайте.

– Бери с собой и идем. Вон еще пять пирогов остались и щуки кусок. А чай остыл давно.

Зашевелились старики. Сразу веселей стало. Украдкой ущипнул Кречет Би за пышный бок. Та звонко приголубила его тяжелой ладонью по костлявому плечу. Дварф загремел посудой, принялся помогать хозяйке убирать со стола. Зашамкал беззубо Ланс, жуя голыми деснами холодный пирог.

– Посидим еще чуть, я сейчас чаю согрею, – предложила Би.

– Ну, давай, – легко согласился Кречет. Не охота в пустой темный дом идти. И спать пока не хочется.

Би ушла на кухню.

Ланс дожевал пирог, стряхнул с себя крошки, обвел темную комнату тусклыми старческими глазами и сказал негромко, выставив в потолок указательный палец:

– Он возвращается… – и потянулся за куском ватрушки.

Никто не обратил на него внимания.

Вигору не спалось.

Он ворочался под одеялом, перекладывал по-всякому подушку – никак не удобно.

Лезли в голову всякие мысли.

Что же это было?

Сон?

А дымящееся одеяло? А рука?

Ящерица без хвоста. Разрубленный надвое червяк.

Не надо было ему сегодня идти к Би. Этими разговорами они только разбередили душу…

Для волшбы необходимо две руки. Это знает любой начинающий маг. Две руки. Две. Иначе никак. Одна принимает энергию, другая отдает. Одна накапливает, другая поддерживает. Только две руки могут замкнуть контур. Только две руки создают фигуры Силы.

А левой руки нет…

Червяк…

Тело помнит.

Хотя она болит, чешется, зудит. Сводит иной раз с ума.

Тело помнит свою часть. Свою бывшую, давно сгнившую плоть.

Плоть.

Но плоть ли замыкает контур? Ведь не через мясо идет энергия, не через кости…

Энергия проходит по каналам.

По рукам… По двум рукам…

Мысли теснились в голове, ворочались, метались, толкались. Беспокоили…

Вигор поднялся на локте и на минуту замер, таращась в темноту. Затем он спустил ноги на холодный пол и сел на кровати, завернувшись в одеяло, словно в тогу. Проснулись привычные буравчики. В обеих руках.

Он поднял к лицу правую ладонь.

Единственную.

С улицы неярко подсвечивала луна, и он видел, хоть и с трудом, свои худые пальцы, пергамент кожи на ладонях, неровные ногти, набухшие сосуды. Он видел старость.

Вигор пошевелил пальцами, пристально вглядываясь в их движение. Он перебирал ими воздух, сгибал и разгибал, пробовал каждый сустав, пытался прочувствовать каждую мышцу, каждое сухожилие. Он долго сидел так, двигая пальцами. Луна встала напротив его избы, заглянула в окно, сотворив тень на противоположной стене – жуткий призрак с колышущимися пальцами-щупальцами.

Поздняя ночь. Полнолуние. Лучшее время для волшбы.

Вигор закрыл глаза и представил свою руку. Левую руку. Отсутствующую. Он представил ее во всех подробностях, скопировал с правой, лишь зеркально перевернув. Предплечье. Кисть. Пальцы. Фаланги. Пластинки ногтей. Он словно лепил свою руку. Кости, сухожилия, мышцы. Нервы и кровеносные сосуды. Кожа.

Вот она.

Вигор осторожно шевельнул воображаемыми пальцами. И рука отозвалась болью.

Простейшая фигура. Только попробовать…

Ящерица без хвоста…

Разрубленный червяк…

Но тело помнит…

И он сам тоже помнит…

Простейшая фигура Силы. Указательный палец вверх, средний и безымянный прижать к центру ладони. Плотно прижать! И держать так! Мизинец и большой свести в кольцо. Чувствуя каждую мышцу. Придумывая ощущение, осязая несуществующее…

Теперь правая рука. Это легче, потому что она на месте. Потому что она живая. Главное теперь – удержать в голове положение воображаемых пальцев.

Бесполезно.

Нет того чувства. Нет потока энергии. Нет Силы. Ничего нет.

Пусто.

Вигор открыл глаза.

Но, что это?! Показалось?!

Нет!

Может быть днем он и не заметил бы, но сейчас, ночью, в темноте…

Вигор не мог поверить. Он смотрел на свою руку и чувствовал подступающее безумие. Ему было страшно, и в тоже время хотелось плакать, кричать, смеяться. Все сразу, одновременно…

Он не мог поверить своим глазам.

Его рука слабо светилась. Совсем слабо. Чуть заметно. Правая рука. Живая рука.

А на месте отсутствующей левой мягко сиял тусклый ореол. Словно кокон, сплетенный из лунного света. Он видел свою воображаемую руку! И предплечье, и кисть, и пальцы! Он видел фигуру Силы! Призрачный протез, сделанный из сияния.

Несколько секунд Вигор смотрел на это чудо, а потом свечение стало меркнуть, истаивать. Диск луны миновал окно, и мрак в комнате сгустился.

Что же делать?

Права Би! Права! Колдун! Колдун!

Забыть? Плюнуть и жить как раньше? Тихо, спокойно.

Доживать…

Или…

Что делать?..

Вигор повалился на кровать.

Всю ночь он ворочался и не мог заснуть.

Только под утро усталость наконец взяла свое. Но сны его были беспокойными и не давали отдыха.

«Что же теперь делать?» – даже во сне мучил Вигора этот вопрос.

4

Урс проснулся рано. Еще было серо.

Он поворочался немного и снова заснул, задремал некрепко – прислушиваясь сквозь полусон, ожидая, когда закричит петух у Би во дворе…

И все-таки проспал.

Когда он во второй раз открыл глаза, было уже светло. Летнее солнце уже поднялось из-за горизонта и стояло довольно высоко. Вовсю драл глотку петух, приветствуя наступившее утро.

Не теряя времени, Урс выскользнул из-под одеяла. В комнате было прохладно, освежающе. Он махнул руками, присел несколько раз, разогреваясь, разгоняя кровь, натянул штаны и выбежал на улицу.

Из-под крыльца выскочил Берт, замахал хвостом, запрыгал вокруг, высунув язык, дыша восхищенно. Урс потрепал его по голове, схватил за длинное ухо, подергал ласково, несильно. Пес, играя, осторожно прикусил хозяину руку, заворчал, преданно заглядывая в глаза.

Туман уже сошел, осел искрящейся росой на траве. Было тихо, покойно, даже петух замолчал. Ни ветерка, ни единого движения. Только река несла свои воды под холмом, но и она текла медленно, неторопливо, отсюда и вовсе незаметно. Небо сияло пронзительной синевой – ни облачка.

Урс босиком обежал вокруг дома, глянул на свой огород, полюбовался ровными грядками, зеленью – будущим урожаем. Нагнулся, захватил широкой ладонью капли росы, стал растираться, поеживаясь и вздрагивая, негромко покряхтывая. Хорошо!

Повалил подбежавшего пса в мокрую траву, стал с ним в шутку бороться.

Солнце поднималось все выше, все сильней пригревало, сушило росу.

А соседи еще спят. Видно засиделись вчера, заболтались. Выйдут сегодня к обеду. Только Би, должно быть, тоже скоро встанет – ей надо корову подоить, кур выпустить. Хозяйство спать не даст.

Урс забежал в дом, надел легкие кожаные чулки-сапожки, зашнуровал плотно. Опоясался широким ремнем. Со специальной подставки взял свой тяжелый двуручный меч в ножнах, выдвинул блестящее лезвие наполовину, осмотрел внимательно – нет ли ржавчины, выщербины какой, не затупилось ли где? Задвинул отточенную сталь в ножны, нацепил на пояс. Выбежал во двор.

Проспал сегодня. Теперь все бегом. В наказание. Чтобы больше неповадно было. Без поблажек. Без компромиссов.

Пес уже ждал.

– Бегом, Берт! – приказал Урс, и пес рванулся изо всех сил – он отлично знал, куда надо бежать. Его хозяин устремился вслед, придерживая левой рукой тяжелые ножны.

По узкой дорожке они пробежали через огород, распахнули незапертую калитку и понеслись вниз по склону холма. Пес мчался впереди, Урс пытался его нагнать.

Откос закончился, плавно перешел в ровное, непаханое уже несколько десятков лет поле. Здесь надо было бежать осторожно, глядя на землю – попадет нога в кротовину, запнется ли за вывороченный наполовину камень – потом месяц в кровати проваляешься.

Урс сбавил ход. Он уже запыхался. А ведь раньше сбегал с этого пригорка и снова легко вверх – ни одышки, ни усталости, ни дрожи в ногах. А теперь?.. Значит надо увеличить нагрузку. Больше тренироваться. Без единой поблажки!

Берт оглянулся на отставшего хозяина и запетлял по заросшему невысокой травой полю. Стал разрывать мышиные норы и кротовины. Засунув нос в подземные ходы, внюхивался, чихал забавно, крутился на месте, словно пытался таким образом ввернуться, протиснуться в маленькую норку. Загребал мощными лапами почву, отбрасывал назад. Так и не добравшись до крошечных комочков жизни, затаившихся под землей, несся догонять убежавшего вперед хозяина. Торопливо задирал лапу у кустиков можжевельника.

Вот и лес.

Здесь, на опушке – светлый, чистый. В основном белоствольные березы и молодые осинки, трепещущие листьями даже в безветрие. А дальше – все больше бурелома. Мшистые ельники. Стволы, опутанные хмелем. Лесная крапива в два человеческих роста. Плеши болот. Непроходимая чащоба.

Дикие места. Нехоженные.

Урс, не сбавляя хода, пригнулся и нырнул в кусты орешника, раздвинув руками гибкие ветви. Еще пять минут он бежал по лесу, подныривая под нависающие сучья, перепрыгивая поваленные стволы, огибая стоящие на пути деревья, и оказался на поляне. На своей собственной поляне.

Он не остановился сразу. Стал тихонько сбавлять ход, бегая по кругу. Перешел на шаг, замахал руками. Восстановив дыхание, полной грудью вдохнул свежий лесной воздух.

Берт тем временем уже обошел все знакомые деревья, обновив обычные собачьи метки.

Поляну эту Урс искал долго. Выбирал. Раньше он тренировался возле самой деревни, там где лес уже поглотил старые огороды. Затем было местечко чуть подальше, возле ручья, но и там ему не понравилось – тесновато было. И только потом нашел он эту лесную полянку. Наткнулся на нее совершенно случайно, лет шесть назад, осенью, собирая грибы.

За прошедшие годы он расчистил ее, расширил, разровнял почву, вырубил кустарник, оборудовал простейшие тренажеры и снаряды. Теперь он считал это место своей законной собственностью. Впрочем, никто и не претендовал.

Урс снял пояс вместе с ножнами, повесил на ближайший сук.

Сперва разминка.

Надо проработать каждый сустав, растянуть каждую мышцу, каждое сухожилие. И позвоночник! Человек живет столько, сколько живет его позвоночник.

Похрустывая сочленениями, Урс наклонялся, скручивался корпусом, качался из стороны в сторону, вращал руками, головой… Его прошибла легкая испарина. Это хорошо! Значит нагрузка верная, все в норме.

После разминки – силовая тренировка.

Давным-давно притащил сюда Урс два плоских камня, отшлифованных рекой. И еще лежало рядом с ними тяжелое березовое бревно. Примитивные отягощения – но ему лучше и не надо.

Солнце поднялось высоко, стало припекать. Высохла трава, обсохли листья, и сразу налетели откуда-то мухи, слепни да мошки.

Би в деревне уже, должно быть, встала. Может и Кречет поднялся. Дварф, по-видимому, ходит от дома к дому со своим топором. А Ланс спит. Совсем расклеился старый копейщик. И Вигор, наверное, еще не проснулся. Он любит понежится в постели… Соседи. Друзья. Старики…

Урс отбросил в сторону камни, откатил бревно. Теперь самое главное, основное – упражнения с мечом.

Сколько же лет прошло с тех пор, когда он несмышленым мальчонкой ушел в город учиться? Пятьдесят? Шестьдесят?.. Много. Уже никого из его учителей не осталось в живых. Убит мастер Чу-ти. Погиб в бою храбрый Лотс. Умер своей смертью великий Рухат. Тот самый, что подарил ему этот меч. Меч воина, а не ученика. Старость убила его, непобедимого Рухата, уникального мастера, человека, у которого за всю жизнь и было только пять учеников. Пять героев-одиночек. И где же они сейчас? Тоже убиты, погибли, умерли. Ушли вслед за мастером. Лишь Урс, самый последний из учеников, преемник Рухата, еще жив, еще борется, помнит наставления учителя, его уроки, хоть и ушел из большого мира, хоть и уединился, сбежал. Не выдержал гонки с молодостью, испугался…

Яростно размахивал мечом Урс. Пот струился по его лицу. Склеил седые брови, разъедал глаза. Длинные волосы разметались в воздухе – бешеное непрерывное движение не давало им опуститься на плечи. С басовитым гулом рассекало воздух блестящее лезвие. Ноги утаптывали землю, врывались в нее мысками.

Нет! Он еще не стар! Есть еще сила! Есть умение! И ловкость! И по-прежнему безукоризненна его техника. Отточена, отшлифована до блеска, словно стальное лезвие меча.

Но человек сделан не из стали.

Да и сталь съедается ржавчиной.

Меч ржавеет, если не доставать его из ножен. Если оставить металл гнить. Если не трогать, не давать работать. Хотя бы вот так – резать только воздух, рассекать тонкую лозу, врубаться в мягкое дерево. Иллюзия битвы. Бескровный бой. Схватка без противника. С самим собой.

Со старостью…

Ладони вспотели. Кожаная обмотка рукояти сделалась скользкой, руки ослабли, ноги стали заплетаться. Сердце колотилось, стучало изнутри в грудную клетку. Хотело разорваться.

Урс остановился.

Закружилась голова.

Он постоял, подождал, пока не отступит тошнота, пока лес не прекратит свое вращение.

Пора возвращаться. Надо завтракать. Хорошая еда – это тоже оружие его борьбы с собой. Но сначала необходимо восстановить дыхание. Расслабиться. Очистить сознание. Вобрать в себя мир, вселенную. «Только познавший мир, познает противника, – так говорил мастер Рухат. – Только познавший противника защитит себя».

Познает ли он своего врага?

Урс воткнул в землю меч и опустился на колени перед крестом его рукояти.

Он прикрыл глаза и стал дышать. Глубоко. Опуская диафрагму. Вбирая воздух животом. Очищая свой мозг от ненужных мыслей. От всех мыслей. От образов. От всего. Только абсолютное восприятие. Не нуждающееся в глазах. Не требующее ушей. Существующее отдельно и входящее во все. Абсолютное знание, приходящее без размышлений. Путь, по которому не идут, но которому следуют. Цель. К которой можно дойти, следуя пути. Единственному. Из трех. Путь Мага. Путь Воина. Путь Бога.

И вдруг Урс почувствовал это.

Тело его потеряло вес. Оно будто плыло по воздуху. Лежало на облаке. И он превратился в свет. Он был вне своего тела. Но продолжал ощущать его, как нечто чужеродное и, вместе с тем, родное, необходимое.

Его глаза были закрыты, он знал это, но он видел. Видел все отчетливо, очень ярко, не так как обычно, как-то иначе, по другому, немного странно, непривычно. Видел все вокруг себя. Все сразу, одновременно. И тело свое видел, сидящее перед мечом.

Урс восхитился новому ощущению.

Никогда он не испытывал ничего подобного. Учителя говорили про абсолютное видение, но он не воспринимал этих разговоров всерьез. Дыхательные упражнения были для него лишь одним из методов тренировки. Медитация – только отдых. Приятный, привычный и с годами необходимый. Отдых, не более.

И вдруг! Сегодня!

Однажды Рухат вел учебный бой с завязанными глазами. Тогда Урс посчитал, что все дело в тонком слухе мастера. Но теперь он знал, как учитель проделывал этот трюк. Теперь он и сам мог бы управлять своим телом, глядя на себя со стороны. Но он не решался. Только наслаждался новыми ощущениями.

Рухат был великий мастер! А теперь и он, Урс, через столько лет, получил еще одну частичку знаний учителя.

Внезапно что-то вдвинулось в поле его зрения. Нечто острое, темное, опасное заслонило собой полмира. Вытеснило мысли. Отбросило назад, в тело. Урс лишь успел увидеть свирепую мохнатую морду, клыкастое рыло, маленькие глазки, горящие злобой.

Он вскочил на ноги, ничего не понимая, схватился за меч, дернул его из земли, встал в стойку.

«Где Берт?» – первая мысль.

И в ответ рычание.

Он повернулся на звук, еще не привыкнув к тому, что надо двигать головой, обращать глаза, фокусировать взгляд.

Ощетинившийся пес скалился на что-то. Шерсть на загривке вздыбилась. Кожа на морде собралась в толстые складки, напоминая морщины на лбу Дварфа. Обнажились желтые клыки.

Урс повернулся в сторону, куда ощерился пес. Как медленно!

Из густых кустов шиповника выдвинулась наполовину темная туша. Горб, покрытый щетиной, клиновидное рыло, короткие ноги. Маленькие тупые глазки, заплывшие жиром. Кабан-секач. Вепрь.

Берт рванулся к дикому зверю.

– Назад! – крикнул Урс, и пес остановился послушно, вопросительно оглянулся на хозяина. Но поздно. Кабан, услышав крик, разглядев своими близорукими глазками человека и собаку, хрюкнул, взвизгнул, метнулся вперед. Тяжелая горбатая туша на кривых ножках, острые клыки опасно загнуты вверх.

Урс бросился на выручку псу. И кабан, словно почувствовал его порыв, сменил направление, развернулся мгновенно и понесся к человеку. Урс выставил меч.

Вепрь летел на него. Глазки налиты злобой. Щетина топорщится.

И Урс, уже готовый к тому, чтоб шагнуть навстречу зверю, и вонзить под лопатку лезвие, напоить его кровью, вдруг увидел себя со стороны.

И увидел все вокруг.

Снова это чувство.

Теперь уже привычное.

И он вдруг понял. Как он смог это понять? Он узнал каким-то образом, что вот сейчас кабан чуть отвернет в сторону, и лезвие меча едва заденет его горб, оцарапает неглубоко кожу, и вепрь мотнет головой, пропахав Урсу бедро, собьет с ног, развернется и вспорет живот, топча вывалившиеся внутренности своими острыми копытцами…

Урс увидел это. Предугадал. И отступил чуть. Подобрал отставленную для большей устойчивости ногу, поправил меч.

Кабан повернулся самую малость, взвизгнул, мотнул рылом, вспорол воздух клыками, но бедра Урса там уже не было – промахнулся зверь! И время остановилось в это мгновение. Урс отчетливо увидел огненный ком в теле вепря – его сердце. Во всех подробностях разглядел точку, куда надо ударить, чтобы лезвие, не встретив никакого сопротивления, пронзило алый ком сердечных мускулов. И ткнул туда мечом. Медленно. Неторопливо. Точно. Подстраиваясь под остановившееся время.

Кабан завизжал.

И тотчас пропало чувство растянувшегося мгновения.

Пропала ясность восприятия.

Меч рванулся в сторону, едва не выскользнув из рук.

И убитый зверь боком повалился на траву. Брызнула кровь. Кабан еще дернул пару раз ногами, мотнул головой, пропахивая борозды в земле, но это была агония. Подскочил к туше Берт, вцепился зубами в жирную шею, затряс головой, заскреб ногами, раздирая плоть, добираясь до жизненно важных артерий.

Но вепрь был уже мертв.

Урс опустился на траву рядом с поверженым диким зверем, ткнул кулаком его мягкий – теперь мягкий – еще теплый щетинистый бок, сорвал пучок травы и хотел вытереть обагрившееся лезвие. Но что-то его остановило.

Меч тоже знает голод.

И Урс поднял меч острием к небу, к солнцу и долго смотрел, как тягучей алой струйкой бежит по узорчатой стали тонкий ручеек крови.

Вигор распахнул глаза.

Толчок неведомой Силы пробудил его, едва не сбросив с кровати.

Сон?

Нет.

Светило солнце, но мир, что стоял перед глазами колдуна, был черен.

Он уловил далекий всплеск энергии.

Урс?

Это не энергия мага.

Это Сила воина.

Урс.

Дварф смотрел, как Би доит корову.

Сегодня он встал рано.

Впрочем, в последнее время он постоянно стал рано подниматься. Его будило какое-то сосущее неясное чувство. Тормошило, не давало спать. Словно звало сделать что-то, заставляло что-то срочно предпринять. Только что именно?.. И Дварф вылезал из-под одеяла и шел к соседям, прислушиваясь к своим туманным ощущениям, пытаясь понять, что же надо сделать? Что же еще он должен совершить? Может совершить…

Би нежно оглаживала коровьи соски. Тонкими струйками брызгало молоко. Звенело о ведро. Дварф, наклонив голову, слушал сочные звуки. И что-то знакомое слышалось ему. Смутное. Забытое. Стук молотов. Отзвуки наковален. Жаркое пламя. Раскаленный металл. Странные, ничего не говорящие образы…

Во дворе вдруг потемнело. Чья-то широкая тень закрыла проем ворот. Дварф обернулся. Повернулась лицом к воротам и Би.

– Урс? Что случилось?

Широкоплечая фигура с веером распущенных по плечам длинных седых волос сжимала в руке меч. Клинок был в крови.

– Дварф, – устало произнес Урс, – собери всех. Ланса только не трогай.

– Да что случилось!? – Би настороженно косилась на лезвие в бурых подтеках.

– Мясо. Много мяса… – Урс перевел дыхание. – Я только что убил кабана. Надо принести его из леса.

– Мясо, – повторил Дварф и улыбнулся. – Сейчас, Урс. Сейчас я всех позову. – Бросив топор, он убежал по направлению к дому Кречета.

Би подошла к Урсу, тронула его за руку:

– Ты не ранен?

– Нет. Все в порядке.

На двор зашел Берт. Глянул вопросительно на женщину, вильнул хвостом. Би присела на корточки, погладила пса.

– Как же вы это?

– Так получилось.

– Зря ты в лес один ходишь. Места наши дикие, сам знаешь. Случится чего…

– Я не один, – сказал Урс. – Берт всегда со мной.

– Да уж… Берт…

Они помолчали, глядя на собаку. Пес довольно помахивал хвостом.

– И все-таки тебе надо быть более осторожным.

– Я осторожен.

– Ты уже давно не мальчик.

Урс вскинул голову, словно его ударили, раздул ноздри.

– Да. Ты права. Я не мальчик.

К ним бежал Дварф, торопился Кречет. От своего дома шел, опираясь на посох, Вигор.

– Какой кабан? Что произошло? Где? – произнес скороговоркой Кречет.

– Я убил кабана. В лесу. Надо его принести. Не оставлять же хорошее мясо червям и падальщикам.

– Мясо… Мясо! – расплылся в улыбке Кречет. – Это же здорово! Мясо!

Приковылял Вигор, пытливо заглянул в лицо Урсу, пристально посмотрел в глаза:

– Как ты себя чувствуешь? – спросил.

– Все в порядке. Он промахнулся. Я попал.

– Я не про то… – замотал головой колдун, но осекся, замолчал, во все глаза разглядывая Урса. – Значит все в порядке? Все хорошо?

– Отлично! – ответил за Урса Кречет. – Сегодня мы будем есть настоящее мясо! Жареное! С кровью!

С отточенного острия меча упала на земляной пол тяжелая бурая капля.

Все смотрели, как она впитывается в землю.

Весь день Би возилась с мясом, говорила дедам, что надо сделать, командовала.

Кречет выпотрошил кабана, умело опалил щетину пучком соломы, выскреб жженую кожу большим кухонным ножом, смыл копоть теплой водой. Дварф выправил свой топор, отточил лезвие и точными ударами, словно заправский мясник, разделал тушу. Вигор принес какие-то травы, чтобы солонина лежала дольше, чтоб не потеряла свой вкус, аромат. Урс снова ушел в лес, пообещав доставить сухое ольховое бревно – давно уже присмотрел, да только раньше коптить было нечего. И действительно, принес на плече толстый ствол, шершавый, чуть розоватый на срубе.

А потом за дело взялась Би.

Срезав с кабана сало, она нашпиговала его чесноком, уложила длинные белые бруски в соленый раствор, присыпала душистыми травами. Лучшее мясо отложила на вечер – пожарить, полакомиться. Ребра отдала Урсу – у того во дворе стояла коптильня, старая, но еще вполне справная. Срезанные ломти мяса уложила слоями в бочонок под гнет, пересыпав солью, добавив траву Вигора.

Вскоре поплыл над домами горьковатый дымок. Это Урс сделал первую закладку в коптильню.

Справный кабан!

Быстро и незаметно прошел в заботах день.

А вечером деды собрались у Би.

Даже Урс пришел. Вытащил его все-таки Кречет, едва ли не силой заставил прийти.

И говорили за столом только о мясе, о кабанах, об охоте и кулинарии.

Наслаждались жареным мясом, смаковали душистые копченые косточки, потягивали прозрачный наваристый бульон.

Расшевелился суровый Урс. Болтали непринужденно Кречет и Вигор. Сбивчиво что-то втолковывал Би Дварф, размахивая руками перед ее улыбающимся лицом.

Было весело и шумно.

Только молча дремал в теплом углу насытившийся Ланс. Иногда, пробуждаясь, он вздрагивал, поднимал голову и обводил задумчивым взглядом развеселившихся стариков. Он вдыхал воздух и чувствовал волнующий запах. Благоухание мяса. Аромат крови.

5

Заканчивалось лето.

Дни стали короче. По утрам стелился над рекой густой холодный туман, серой мокрой пеленой скрывал берега. Обленившееся солнце не торопилось показываться из-за горизонта. Прореживалась ветром листва на деревьях. Птицы собирались в стаи, шумно ругались о чем-то, галдели, затем, договорившись, взлетали дружно и закладывали долгие виражи над деревней, над лесом, над рекой. Парили в воздухе тонкие серебристые паутинки, похожие на оторвавшиеся седые лучики стареющего солнца.

Пользуясь последними ясными деньками, старики готовились к зиме.

Надо было собрать урожай: выкопать картошку, срубить плотные кочаны капусты, вытаскать лук, чеснок, повыдергать морковь и свеклу. Все это надлежало перебрать, подсушить, уложить в погреба на хранение. А кто-то еще не успел заготовить достаточно дров и теперь спешно наверстывал упущенное. Кому-то надо было утеплить избу. Да мало ли что еще…

– Вигор! Вигор! – кричала Би с вершины холма, отойдя чуть от своего дома. Отсюда ей были видны маленькие фигурки, которые медленно брели по далекому ржаному полю и все кланялись, кланялись, кланялись… Кречет, Урс, Вигор и Дварф убирали хлеб. С самого утра они вышли в поле, взяв серпы. Без обеда, без отдыха они захватывали колосья в горсть, привычным движением отсекали стебли и укладывали на землю аккуратными валками.

– Вигор! Колдун! – звала Би, но на поле ее никто не слышал.

Куда он, старый, пошел! Который час без роздыху работает. Ладно Урс, ну, ладно Кречет, но он то, однорукий, зачем на поле вышел? Будто без него не справятся. Ходит, валки поправляет своим посохом, за всеми троими вяжет снопы. И как только он одной рукой управляется? Должно быть, пальцы ободраны в кровь, поясница болит, ноги не гнутся…

Би не выдержала и стала торопливо спускаться вниз, на поле к дедам.

– Вигор! – закричала она, не пройдя и половины пути.

Колдун не слышал. Зато поднял голову Урс, увидел ее, распрямился, откинул свои длинные волосы назад. Остановились и Кречет с Дварфом. Оба заметно уставшие, мелкие бисеринки пота поблескивают на лбу. А Вигор все работает. Наклоняется над валком ржи, зажав посох под мышкой здоровой руки, набирает в горсть колосьев, крепко прижимает своей короткой культей к телу, стискивает, добавляет еще горсть, и еще, и еще. Из последней ловко свивает жгут и обвязывает получившийся толстый сноп. Ставит на землю и делает следующий шаг. И как все сноровисто у него выходит!

– Хватит вам на сегодня, – сказала запыхавшаяся Би, поравнявшись со жнецами.

– Да что уж тут осталось, – ответил Кречет, кивнув на поле. – Еще часа два работы, не больше.

– Ну, хоть Вигора отпустите.

– Забирай, – усмехнулся Кречет, – попробуй. Нас он не слушает, мы уж его прогоняли. Какой, говорим, нам толк с однорукого. А он смотри как наловчился.

– Вигор! – окрикнула Би увлеченного работой колдуна. Тот выпрямился, обернулся на голос.

– Чего тебе?

– Хватит работать. Завтра доделаете.

– Нет. Надо сегодня закончить. Завтра пойдут дожди.

– Какие дожди? – удивилась Би. Она глянула на чистое небо. Ярко светило солнце – нигде ни единого облачка.

– Завтра будет дождь, – уверенно повторил колдун.

– Дождь, так дождь. Пойдем, а они доделают.

– Доделают они, как же… – проворчал колдун, отвернулся и снова принялся за работу.

– Вот видишь, – негромко произнес Кречет. – Пускай трудится, если ему в охотку.

Он перехватил серп и стал срезать колосья, укладывать их под ноги. Рядом с ним встал Урс.

– Пусть, – улыбнулся всеми морщинами Дварф и присоединился к товарищам.

Би смотрела на их точные движения, такие плавные, уверенные. И ей захотелось встать с ними бок о бок, и так же зачерпывать ладонью рожь, ощущая тепло каждого полого стебля, чувствуя приятную тяжесть зерна в колосе, и так же подрезать золотистый хлебный букет, аккуратно класть на землю, слиться с работой, с этим полем, с небом и солнцем, с хлебом… Но свободных серпов не было, и тогда она встала рядом с Вигором и принялась вязать снопы. Колдун искоса глянул на нее, пробурчал что-то неразборчивое, но чуть подвинулся, уступая валок.

Хлеба оставалось совсем ничего – часа на два работы. А потом еще надо было перенести снопы в деревню, обмолотить деревянными тяжелыми цепами, просушить, провеять зерно, отобрать часть на семена…

А колдун назавтра обещал дождь.

Дома было душно. Спать совершенно не хотелось. После работы стонал, жаловался каждый мускул, привычная боль грызла суставы, ломило кости.

Вигор вышел на улицу.

У Би горел свет. Кто там сейчас? Должно быть Кречет и Дварф. Может быть еще Ланс дремлет у печки. Но и они скоро разойдутся по домам – вымотались сегодня, устали. Почти до самого вечера таскали тяжелые охапки снопов, складывали к Урсу на просторный двор, на чисто выметенный дощатый пол…

Вигор стоял прямо, твердо опираясь на посох. За полтора прошедших месяца он сильно изменился. Он словно стал выше, плечи его больше не сутулились. Изменилась походка – теперь он ходил твердо, властно, уверенно – широко отмахивая целой рукой. Прежними остались только эти настырные буравчики в суставах. Годы никуда не делись, навсегда остались с ним.

Заглянуть к Би? Нет, незачем.

Пройтись? Куда? От дома к дому? По мертвой деревне? К пугающему вечернему лесу? Нет.

Вернуться в дом? Там душно и пусто.

А здесь есть целый мир.

Светит живой маячок в окне у Би. Зудят комары, через силу стрекочут кузнечики – уже становится свежо. Под холмом течет река – длинная лента, почти уже черная. Лес, слившийся в единый темный массив, наползает на склон, жутковатый, мрачный. Неясные звуки оттуда – будто из другого мира – некоторые знакомые, некоторые странные, чуждые. Все слышно в вечерней тишине.

И небо. Просторное. Необъятное. Высокое.

На востоке по черному бархату уже поднимается луна. Над головой появились первые, самые яркие звезды. А закат все еще алеет, хотя солнце давно скрылось, закатилось за бескрайний лес…

Вигор долго смотрел на полыхающий запад.

Будет дождь.

Кровавые струпья облаков уже висели над лесом.

Заговорили наперебой неразборчивые голоса. Это вышли от Би гости. Пошли по своим домам. Спать. Отдыхать.

Вигору почему-то не хотелось, чтобы кто-то сейчас увидел его, окликнул, и он тихо спрятался за дом и потом еще долго смотрел на умирающий закат. Смотрел, когда смолкли голоса, смотрел, когда погасли окна изб. Смотрел, когда ночь пришла в этот мир, и уже ничего не было видно, кроме смутных теней на фоне бескрайнего черного неба.

Урса разбудил мягкий негромкий шелест.

«Все-таки прав оказался колдун, – подумал Урс. – Дождь.»

Он некоторое время лежал, вслушиваясь в шепот падающей с неба воды. Глаза его были открыты, но он ничего не видел – было темно. Ночь была по-осеннему беспросветна. Урс улыбался сам не зная чему – просто ему нравилось слушать шум дождя.

Он и не заметил, как снова уснул.

И вновь проснулся.

Сколько прошло времени с момента первого пробуждения, он не знал. Дождь все барабанил по крыше, по окнам. Урс заворочался в постели и это движение окончательно пробудило его, и, прийдя в себя, он внезапно понял, что к ровному шуму дождя примешивается посторонний звук.

Он резко поднялся на локте, слепо таращась в темноту. Ему вдруг стало страшно.

В незакрытый ставень стучали с той стороны. С ночной улицы.

Кто бы это мог быть?

Это не свои. Свои не будут так долго стучаться – знают, что дверь у него не заперта, войдут сразу.

У него открыта дверь! – Урс похолодел.

В ставень все стучали. Негромко, часто, будто бы одними пальцами.

Урс, стараясь не скрипнуть половицами, соскочил на пол и, пригибаясь, стал ощупью пробираться к своему мечу.

Стук прекратился. Урс замер на месте, затаив дыхание. Забрехал, залаял глухо из-под крыльца Берт – почуял чужого.

Чужой! Откуда? Кто? Зачем?

Вновь забарабанили по ставню пальцы. Теперь уже по другому, у соседнего окна, у ближнего ко входу.

И этот дождь! Темно! Не слышно ни шагов, ничего не слышно, только стук. Негромкий, нежданный, пугающий.

Урс дотянулся до меча и медленно, чтоб не звякнула сталь, вытянул лезвие из ножен. С оружием в руке стало чуть спокойней и будто бы даже светлей. Страх отступил.

Берт тоже не спит. Их двое.

Выставив перед собой меч, готовый к любым неожиданностям, Урс быстрыми шагами пересек комнату, распахнул дверь и выскочил на крыльцо. К ногам его прижалось что-то тяжелое и живое, сердце екнуло, заходило в груди бешено, и он уже почти ткнул это невидимое нечто мечом, как понял, что это его пес. Это Берт прижался к хозяину.

– Кто здесь? – крикнул Урс в непроглядный сырой мрак.

Ответа не последовало.

– Ей! – прокричал громче Урс. Глухо зарычал Берт.

Шелестел успокаивающе дождь.

Вдруг прямо перед ними словно из неоткуда выросла тень. Невысокая, бесформенная. Урс вздрогнул и немного отступил назад, направив острие меча на чужака.

– Пожалуйста, уберите собаку, – сказал слабый женский голос. – Можно мне у вас переночевать? Утром я уйду.

Урс, немного поколебавшись, опустил оружие.

– Кто вы? – спросил он.

– Только переночевать. Одну ночь. И я уйду.

Странно было слышать Урсу чужой голос. Тем более женский. Ночью, в такую погоду… Он задумался, решая как быть. Жизнь научила его, что враг может прийти в любом обличье, может говорить любым голосом. Враг хитер.

– Тихо, Берт, – успокоил собаку Урс. – Заходите. – Он распахнул пошире дверь, пропустил вперед себя незваную гостью, быстро огляделся по сторонам, затолкнул Берта в дом – нас двое! – и вошел следом.

Дома было тепло и сухо. Хорошо было, уютно. Урс сходил на кухню – глаза его уже понемногу начали привыкать к темноте – зажег там лампу, принес ее в большую комнату и при неярком свете смог рассмотреть гостью.

Невысокая девушка стояла посреди комнаты и, щурясь, смотрела на огонек. Было заметно, что она очень устала, обессилила. Синие губы ее тряслись от холода, длинные черные волосы вымокли. Насквозь вымокла и мешковатая одежда. В руках у девушки ничего не было. Она пошатывалась от слабости, ноги уже не держали ее. Глаза закатывались, и она с трудом разлепляла веки, взмахивая длинными ресницами.

– Только переночевать, – просительно сказала она.

Урс вытащил из-за печки огромный матрац, набитый соломой, расстелил по полу, поверх кинул одеяло, сказал:

– Раздевайся, – и смутился. Он уже отвык разговаривать с молодыми девушками.

Гостья, покачиваясь, стояла на месте и глядела на него. На высокого старика с длинными седыми волосами, полуголого, мускулистого. Он так и не выпустил меч из рук. Огромная собака спокойно сидела у его ног, вывалив наружу розовую ленту языка.

– Раздевайся, ложись, – сказал Урс. – Я выйду.

И он ушел на улицу, накинув кожаную куртку и поманив за собой пса.

На улице все моросил дождь.

Урс обошел вокруг дома, внимательно осматриваясь по сторонам. Было тихо. Постояв немного на крыльце, он вернулся.

Девушка уже спала, натянув одеяло по подбородок. Она отогрелась, лицо ее порозовело, пухлые губы были чуть приоткрыты. Урс присел перед ней на корточки и долго смотрел на безмятежно спящую гостью. Он внезапно понял то, в чем не хотел себе признаваться. Он будто увидел себя со стороны, ее глазами. Увидел себя стариком.

Он поднялся, положил меч на место, погасил лампу и лег на кровать.

Шуршал по крыше дождь. Девушка негромко дышала, и звук ее дыхания не давал Урсу заснуть. Он лежал, смотрел в невидимый потолок. Ему было горько. Сегодня он увидел себя со стороны. Сегодня он познал своего врага – свою старость.

Старость пришла к нему, приняв обличье юности.

«…Познавший противника защитит себя». Защитил ли себя Рухат?

Бывает, что познав врага, мы лишь осознаем собственную слабость.

Теряем силу…

Кто она, эта девушка, что пришла ночью? Принесла ему знание. Осознание собственной старости…

Слабости…

Случайность? Закономерность?..

Завтра не надо будет вставать рано. Никуда не надо будет бежать. Не надо будет тренироваться. Заставлять себя…

Все кончено…

Урс не заметил, как заснул.

Стариком.

Утром всем стало ясно, что наступила осень.

Плотная серая пелена затянула небо от горизонта до горизонта. Сыпал мелкий дождь. Поддувал несильный, но холодный северный ветерок. За одну ночь краски мира потускнели, приобрели бурые оттенки.

Лето кончилось…

Время шло уже к полудню, но солнца не было видно за низкими непроницаемыми тучами.

Кречет, плотно запахнувшись в плащ, ходил от дому к дому. Мучимый бездельем, бессонницей и непогодой, он не мог найти себе места. Би, послушав его байки пять минут, прогнала – ей надо было возиться со скотиной. Старый Ланс еще спал. Урс, должно быть, убежал в лес, несмотря на дождь. Вигор, предрекший ненастье, сидел дома и был молчалив, скучен и неинтересен.

Теперь Кречет торопился к Дварфу. Хоть коротышка и не отличался большим умом, но он всегда с удовольствием слушал разговоры других и сам любил поболтать, пусть сбивчиво и зачастую не в тему.

Кречет стукнул в окно, торопливо взбежал на крыльцо, отряхнулся и вошел в дом.

Дварф приветствовал его улыбкой:

– Заходи, Кречет. Как мы вчера хлеб вовремя убрали! Вигор точно сказал – дождь.

Кречет снял мокрый плащ, повесил на стену, на единственный свободный ржавый гвоздь. Осмотрелся.

Дварф топил печь. Это было его любимым занятием, пожалуй только колка дров доставляла ему столько же удовольствия. Скрестив ноги, он сидел перед распахнутым, пышущим жаром жерлом и неотрывно смотрел в огонь. Перед ним горкой лежали сухие поленья. Время от времени он брал кочергу и долго мешал горящие дрова и угли, сгребая их в кучку, вороша, тревожа, взбивая вихри жгучих искр.

Уже было жарко, даже душно, но Дварф не мог остановиться, не мог отойти от огня, дать ему погаснуть, умереть. Он кормил ручное пламя. Кормил с рук.

Кречет присел рядом и протянул к огню ладони.

– Красиво, правда? – спросил Дварф, любуясь рубиновыми кубиками углей.

– Красиво, – признал Кречет.

– Скоро зима. Надо будет постоянно топить. Каждый день.

– Еще не скоро. Лето только кончилось.

– А раньше у нас печи топили не только зимой. Всегда. Весь день.

– У кого это у нас?

Дварф нахмурил лоб, еще глубже очертив морщины – задумался.

– У нас, – он улыбнулся и пожал плечами.

– А ты помнишь еще что-нибудь из своей жизни? До того как пришел к нам.

– Да…

– И что же?

Дварф закрыл глаза и стал перечислять, вспоминая:

– Стук… Лязг… Огонь. Много огня. Жар… Тени на стенах. Страшно. Тени горбатые, машут руками… Оружие… Грохот… И пламя. Жарко!

– Слушай, Дварф, ты гном?

– Кто?

– Гном.

– Нет… Я Дварф.

– Это мы тебя так назвали. Здесь. А как тебя звали там? Где тени и много огня.

– Не знаю, – Дварф смущенно улыбнулся. – Я не помню… А что такое гном?

– Если бы я знал, – ответил Кречет и поднялся. Он подошел к окну и выглянул на улицу. Отсюда были видны три дома – его собственный, Вигора и Урса.

– И больше ты ничего не помнишь?

– Не знаю, – ответил Дварф. – Мне много всякого снится. Я просыпаюсь и не могу понять, что мне приснилось, а что было на самом деле.

– И что тебе снилось в последнее время?

– Сегодня мне приснился ты. И еще Вигор. И Урс. И Би… И Ланс… Все приснились. И еще кто-то… А у Вигора было две руки…

– Нич-чего себе! – прищелкнул языком Кречет и плотно прижался лбом к холодному стеклу. Сквозь подтеки воды он увидел две фигуры. Они вышли из дома Урса. Одна фигура и была Урсом. Но вторая… Вторая!.. Это было невероятно, и Кречет подумал, что глаза обманывают его. Он протер стекло ладонью. Точно!

– Эй, Дварф, погляди-ка!

– Что?

– Смотри, кто там с Урсом?

– Женщина… Девушка… А кто это, Кречет?

– Если бы я знал… Куда это они? Никак к Би?

– Вроде бы.

– Одевайся быстро. Пойдем.

– Кто это?

– Не знаю. Давай быстрей.

Кречет набросил на плечи подсохший плащ, оглянулся на копотливо одевающегося Дварфа, сказал:

– Давай, догоняй. Я у Би. – И вышел в дождь.

Земля раскисла, и только трава своими корнями не давала почве окончательно превратиться в жидкую грязь.

Около колодца Кречет поскользнулся и едва не упал.

– Черт! – выругался он и пошел медленней, внимательно глядя под ноги, выбирая где посуше. Подойдя к дому Би, он постучал в окно, предупреждая о своем скором появлении, зашел в сени, разулся, стукнул в дверь и вошел в комнату. И сразу увидел ее.

Глаза его не обманули. Девушка. Чужая. Незнакомая.

Откуда?

Он мгновение пристально разглядывал ее, затем отвел глаза:

– Здравствуйте. Привет, Урс.

– Привет, Кречет. Ты вовремя. Надо бы всех собрать. Эта девушка хочет что-то нам рассказать.

– Сейчас Дварф прийдет. Я скажу, он за остальными сходит.

– Хорошо. Только…

– Что?

– Ланс спит?

– Не знаю.

– Наверное, его звать не стоит.

– Позовем только Вигора.

Девушка пока не проронила не слова. Она неподвижно стояла рядом с Урсом, невысокая, тонкая. Совсем молодая. Непривычно юная.

Из кухни вышла Би.

В сенях затопали. В комнату ввалился Дварф, увидел незнакомку, улыбнулся. Кречет сразу отправил его за колдуном:

– Пока не разделся, позови Вигора.

– Ладно, – Дварф еще раз улыбнулся незнакомке и исчез за дверью.

– Вы садитесь, – сказала Би. – Сейчас чай вскипит. У меня с вечера кое-что осталось. Перекусим.

– Спасибо, – сказала девушка. – Только я тороплюсь. Мне надо идти дальше.

– Поедите и пойдете. Садитесь, садитесь…

Девушка аккуратно опустилась на краешек стула. Кречет уселся на свое законное место возле окна. Урс остался стоять.

Би принесла кружки, разлила чай. Вынесла блюдо с лепешками, сметану – всегда у нее есть чем накормить гостей!

Кречет видел, что незнакомка страшно голодна. И потому он все подвинул к ней и сказал:

– Ешь.

Девушка посмотрела на него.

Старый, высохший, плешивый, маленькие отекшие глазки – представил он себя и усмехнулся своим мыслям.

– Спасибо, – поблагодарила девушка и набросилась на еду.

Би присела рядом с Кречетом, опустила натруженные руки на колени.

«Две женщины в этом доме, под этой крышей. Когда так было в последний раз?» – подумал Кречет.

У Би никогда не было детей. Не было и мужа. Отца ее задрали волки, когда ей исполнился год. Так и жили они вдвоем с матерью. А когда мать умерла от чахотки, Би ушла в город. Пятнадцатилетней девчонкой она напросилась оруженосцем к земляку Лансу. Девчонка-оруженосец! Где это видано? Но Ланс, тогда еще копейщик-десятник имперского войска, взял ее под свою опеку, поставил на довольствие, научил азам ратного дела. И впоследствии ему не пришлось жалеть об этом… Через много лет они вместе возвратились на родину. Стареющий воин Ланс и его верный оруженосец Би…

Вернулся Дварф, привел с собой однорукого колдуна. Вигор, видимо, торопился, не оделся как следует и потому насквозь вымок, хотя улицей идти-то надо было лишь минуту.

Все расселись вокруг стола и молча ждали. Смотрели, как гостья торопливо ест.

– Кто вы? – спросила Би у девушки. – Откуда?

– Спасибо, – юная незнакомка оторвалась от еды. – Я все расскажу… – она обвела взглядом собравшихся. – И это все? Больше здесь никто не живет?

– Есть еще один, – ответил Кречет. – Но он уже старик… Глубокий старик. Он плохо слышит и вообще… Пусть отдыхает.

– Хорошо… – серьезно кивнула девушка. Она на секунду задумалась, решая с чего начать. – Меня зовут Мира. Я из Тополиной деревни. Это в четырех днях ходьбы отсюда, вниз по реке, потом…

– Мы знаем, – перебил Урс. – Большое село.

– Знаете?… – девушка подняла голову, долго смотрела на Урса, и вдруг лицо ее странно задергалось: задрожали губы, уголки рта опустились, искривились брови. На глаза навернулись слезы. Она всхлипнула, закрылась руками и сбивчиво заговорила сквозь рвущиеся рыдания: – Деревни больше нет… Мамы нет… Брата… Отца… Дом наш… Ничего нет… Всех убили. Всех… Только я. Одна. Убежала… Спряталась…

Би встала, подошла к девушке, обняла худенькие трясущиеся плечи, стала тихонько поглаживать. Деды нахмурились, посерьезнели. Только Дварф растеряно улыбался. Мира продолжала, спрятав лицо в ладонях:

– Они пришли утром. Я не знаю кто это. Никто не знал. Они появились из тумана. Я не знаю откуда этот туман взялся. Сначала было ясно. Все работали. На огородах. И тут опустился туман. И они. Выплыли, будто призраки. Их было много. Страшные. Впереди шли белые карлики. У них были кривые когти. Длинные руки. И зубы. Будто иглы. Длинные, тонкие, острые. Карлики шли первыми и убивали всех. Раздирали своими когтями. Впивались зубами. Они рычали… Карлики. Меньше меня в два раза. Рычали. Невидимые в тумане. Они были всюду. Люди кричали. Было страшно. Я тоже кричала. Один схватил меня. Длинная рука из тумана. Но я вырвалась и убежала. Я не знала куда бежать. Кругом этот туман. И крики. И рычание. Под ногами лежали люди. Мертвые и еще живые. Кровь… Крики… – девушка захлебывалась словами. Она отняла руки от своего лица, и старики увидели ужас в ее глазах. – Я падала. Вставала. Запиналась. Я кричала. Туман стал рассеиваться. И я увидела, как карлики заходили в дома. Они убивали всех. Выволакивали мертвых. А потом пришли другие. Худые и высокие. Черные. Скелеты, обтянутые обгоревшей кожей. Их было меньше. В руках они держали серпы. Большие кривые серпы. Они ступали прямо по трупам, по их спинам. Хватали за волосы, выгибали и… и… отсекали головы. И откидывали в сторону. Они молчали… Я забилась под крыльцо. Смотрела сквозь щели в досках. Я не хотела смотреть, но смотрела… А они шли. Карлики и скелеты. Я видела, как из одного дома выскочил мужчина. Он размахивал большим ножом. Такими разделывают телячьи туши. Он кричал. Махал ножом. И карлики повернули к нему. Он убил двоих. Отпрыгнул и разрубил надвое длинного. По пояс. Черный скелет. Но тот не умер. Он прошел еще несколько шагов. Одни ноги. И упал прямо возле меня. У крыльца, где я пряталась. От него воняло гнилью. И не было никакой крови. Он дергал ногами и не умирал. Я видела, что верхняя половина, лежа на земле, размахивала руками и вертела головой. Она тоже была живой… А мужчина все махал ножом и кричал. Отовсюду к нему шли карлики. Смыкались кольцом. Белые. Длиннорукие. А потом… Потом они бросились на него, и он упал. Захрипел… Они сожрали его. Полностью. Ничего не осталось. Только нож… Я забилась глубже под крыльцо, свернулась клубком, но тут пришли эти. Звери, у которых были человеческие лица. Они нюхали землю. Они искали живых. Они приближались. А карлики ждали. Я поняла, что меня найдут. Эти твари. И тогда я побежала. Туман уже рассеялся, и было все видно. Черные скелеты повернули ко мне свои безобразные головы, но не двигались. Они казнили мертвых. Карлики пошли вслед за мной. Они передвигались медленно, я бежала быстрей. Мне повезло – я не была окружена. И я убежала. В лес. В последний момент я обернулась и увидела. Меж домами двигались черные тени с серпами в руках. По моему следу шли карлики. И человеколицые псы. А прямо на меня неотрывно смотрело чудовище. Оно было далеко. На дальнем конце деревни, там, откуда пришел туман. Откуда вышли убийцы. Чудовище было далеко, но я видела его во всех подробностях, так, словно оно находилось в метре от меня. Я не знаю, что это было. Он был закутан в туман. Я видела его глаза, фигуру, но не могу сейчас ни вспомнить их, ни описать. Это страшно. Я закричала и побежала в лес. Но чудовище сверлило взглядом мне спину, оно видело меня сквозь деревья, следило за мной. И в его взгляде я не ощущала злобы. Только холод. Мертвое безразличие… Четыре дня я шла по лесу. Ела только ягоды. Почти не спала. Я бежала, так как знала, что эти существа идут следом. Потом лес кончился. Я вышла к реке. Шла еще два дня и оказалась здесь. Сегодня ночью. Ваша деревня первая, что я встретила на своем пути. Я не знаю, кто эти существа, но я хочу, чтобы вы ушли. Мне кажется, что они придут и сюда… К вам… Убивать… Их много и они не знают пощады. Я уверена, что они направляются именно сюда. Я до сих пор чувствую этот взгляд. Он следит… Уходите. Бегите, пока не поздно. Спасайтесь… – девушка вздрогнула и несколько раз повторила: – Спасайтесь… спасайтесь…

Она замолчала, еще крепче обхватив ладонями лицо, тихо всхлипывая. Выдавила:

– Теперь вы все знаете… Мне надо идти дальше… Я не могу ждать. Это страшно. Ждать их прихода… Мне кажется, что теперь я никогда не смогу остановиться… Буду бежать, бежать…

Старики смотрели на нее, потрясенные рассказом.

– Когда это случилось? – спросил Урс.

– Шесть дней назад. Утром… – Девушка встала. – Я должна идти…

– Да-да, – засуетилась Би. – Подожди, я соберу немного еды в дорогу, – она ушла на кухню.

– Куда же ты теперь направишься?

– Я хочу дойти до Города. Даже если эти существа и придут за мной, там их будет кому встретить.

– До Города? – переспросил Кречет. – До Каменного Города?

– Да, – подтвердила девушка.

– Что ж, – согласился Урс. – Наверно, это правильное решение. В Городе армия. Крепостные стены, ров. Ты там укроешься. Со временем найдешь работу… Жизнь наладится…

– Но Город далеко, – вмешался Кречет. – Ты пройдешь не меньше недели. И, к тому же, если идти кратчайшим путем, то ты не встретишь больше ни единого поселения.

– Я шла шесть дней. Пройду еще столько же.

– Погода меняется. Ты можешь простудится, заболеть.

– Но я не могу ждать, поймите. Сидеть у вас, или еще где-нибудь и ждать. Мне страшно… Я должна идти. Сейчас же… Вы были добры ко мне, и я хочу, чтобы вы пошли со мной.

– В Город?

– В Город.

– Все бросить? И бежать?

– Да.

– Не знаю, – Кречет обвел глазами дедов. Урс покачивал головой, Дварф чуть улыбался. – Нам надо подумать.

– Я не могу ждать…

– Конечно. Ты должна идти сейчас. Ты молодая. Твоя жизнь только начинается.

Вернулась Би, принесла большой холщовый мешок:

– Здесь хлеб, немного сыра, копченое мясо. Возьми.

– Я не знаю… Ведь я для вас никто…

– Бери, дочка… Бери.

– Спасибо. Я никогда не забуду вас… Вы хорошие люди. Добрые. Уходите. Бросьте все. Бегите…

Старики потупились. Мира растерянно глядела на них, не зная какие еще слова подобрать для того, чтобы заставить этих славных людей поверить в реальность нависшей над ними опасности. Они не видели того, что видела она. Как же им объяснить?

– Я должна идти, – тихо, будто извиняясь, сказала она.

– Конечно. Я провожу тебя, – Урс поднялся.

– Подожди, – сказал Кречет. Он встал, снял со стены свой плащ, протянул девушке: – Возьми. Я все равно никуда не хожу… Надень сейчас.

– Спасибо, – она приняла подарок, закуталась. Плащ был велик, и она подоткнула волочащиеся полы за пояс.

– Я должна идти, – в который уже раз сказала Мира. Не могла она просто так уйти от этих одиноких добрых стариков. Оставить их. Покинуть. Всего час назад она увидела их в первый раз. И они будто стали ей родными.

– Иди, дочка, – сказала Би.

– Иди, – повторил Кречет.

– Пойдем, – взял ее за локоть Урс.

– До свидания, – улыбнулся Дварф.

Вигор молчал. Он был суров, как никогда.

Мира пошла к выходу, обернулась в дверях:

– Торопитесь… Они убивают всех на своем пути. Это нелюди… Я буду ждать вас в Городе. Уходите. Здесь вы беззащитны…

– Я сейчас вернусь, – сказал Урс.

И они ушли.

Старики опустились на свои места и долго молчали.

– Что будем делать? – спросил Кречет.

– Как думаешь, это правда? – задала ему встречный вопрос Би.

– Не могла же она все это выдумать!

– Иногда безумцы рассказывают и более странные вещи.

– Ты считаешь, что она безумна?

– С ней что-то случилось. Я не знаю как это повлияло на ее рассудок… Не знаю.

– Она говорила правду, – хрипло сказал Вигор.

– Откуда ты знаешь? – недоверчиво спросила Би.

– Знаю.

– И что тогда нам делать?

– Не знаю.

– На все у тебя готов ответ! – невесело ухмыльнулся Кречет.

– Я останусь здесь! – твердо заявила Би. – Все бросить, бежать куда-то – нет! Нет! Я остаюсь. Вы подумайте – сколько вам лет? Разве вы дойдете до Города? Пешком. В такую погоду. Подумайте о Лансе. Я не оставлю его. А подобное путешествие сейчас для него – смерть! Я остаюсь… Это моя родина. Мой дом…

– Да я, вообще-то, тоже не собирался бежать, – сказал Кречет. – Эти существа могут повернуть совсем в другую сторону. Почему они должны прийти именно сюда? Мир велик… Я с тобой Би. Куда я без тебя?.. А ты, Дварф? Уйдешь?

– Зачем? – улыбнулся Дварф. – Мне здесь нравится.

– А ты, Вигор? Что думаешь?

Колдун поднял голову. Его взгляд был страшен. Страшен настолько, что Кречет отшатнулся и невольно сделал рукой знак, отпугивающий нечисть. Давно, вроде бы, забытое движение.

– Мне некуда бежать, – хрипло ответил Колдун, – Я остаюсь… Но вам бы лучше уйти… Или хотя бы спрятаться…

– Зачем?

Вигор внимательно посмотрел на Кречета, что-то про себя решая, и уже открыл рот, чтобы ответить, как в дверь втиснулся Урс и с порога спросил – громко, во весь голос:

– Ну, что? Вы оставляете меня одного? Я никуда не бегу.

– Мы тоже, – ответила за всех Би.

– Откуда она взялась, эта девочка? – поинтересовался Кречет.

– Ночью постучала в окно, – Урс улыбнулся и развел руками. – Напугала до смерти.

– Ночевала?

– Да.

– А ты там ничего?.. – хитро прищурился Кречет.

– Совсем ты, старый, двинулся! – встряла в разговор рассерженная Би.

– А что? – Кречет изобразил на лице невинность. – Я говорю, сам-то выспался?

– Хватит! – перебила Би. – Когда ты, наконец, станешь серьезным?

– Серьезных и без меня хватает.

– Действительно, – Урс придвинул стул и сел, – надо всерьез поговорить. Что делать будем?

– А что нам остается делать? Жить как жили. Доживать, – высказался Кречет.

– Но эти существа могут в любой момент придти сюда.

– Навряд ли. Что им, больше пойти некуда? Я уверен, что у них есть какая-то цель. Они что-то ищут. Зачем им наша глушь? Что здесь можно найти?

– А если они все-таки придут?

– Я думаю, нам надо просто спрятаться. Если они действительно следуют за девушкой, в чем я сомневаюсь, то дня через два, максимум три, они будут здесь. И что они увидят? Мертвую деревню. Неужели они будут обыскивать каждый дом? А, вообще-то, я уверен, они здесь даже не покажутся.

– Твоя уверенность меня не успокаивает. Но ты прав. Наши дома сложно заметить издалека. И мы должны стать еще более незаметными… Погода пока на нашей стороне.

– Но кто эти твари? Я про таких никогда не слышал.

– Не знаю.

– Я знаю, – прокаркал Вигор. – Вы недооцениваете их. Они придут сюда. К нам. Утром. Они всегда приходят утром, когда воздух насыщен влагой. Эта тварь… эти твари приходят с туманом, они скрываются в нем, появляются оттуда… Ты прав, Кречет, они ищут… И, кажется, я знаю что… Они придут… И вы должны будете спрятаться. Вы будете прятаться каждое утро. До обеда. В подполье…

– Вы? – переспросил Кречет. – А ты сам?

– И я… Тоже…

– Прятаться?! – возмутился Урс. – Я никогда ни от кого не прятался!

– А теперь должен, – отрезал Вигор.

– Ты что-то не договариваешь, колдун, – сказала Би. – Ты что-то скрываешь.

– Я сказал все, что знаю. Девушка не ошиблась. Эти существа скоро будут здесь. И мы должны на время исчезнуть. Теперь мы должны прятаться. Хотя бы по утрам.

– А ты точно знаешь, что они придут?

Вигор на мгновение замялся.

– Да, – сказал он нетвердо, но тотчас взял себя в руки и жестко повторил: – Да!

Старики переглянулись. Они поняли, что колдун ни в чем не уверен.

6

Дождь лил не переставая четыре дня.

Четыре долгих тоскливых дня.

Каждое утро старики спускались к себе в холодные погреба и томились там до обеда в добровольном заключении.

Вечерами они не собирались у Би.

Каждый сидел дома и старался не выходить на улицу.

Они не боялись. Они просто выжидали.

Четыре скучных дня.

И только Вигор не спускался в подпол. Только он не прятался. Наоборот. Каждое утро он выходил на улицу, покидал деревню и долго бродил по раскисшим полям, по берегу разлившейся реки, среди теряющих листву перелесков. Он тоже ждал.

Урс вылез из погреба.

За эти четыре дня он много чего передумал.

И теперь он твердо знал, что больше прятаться не будет.

Это так унизительно – просыпаться и сразу спускаться в холодное подполье, сидеть там и ждать. Скрываться. Стыдно! И как только он согласился на это? Хватит!

Урс сердито отряхнулся, смахнул со штанин паутину и грязь, закрыл лаз в погреб.

Четыре дня унижения. Ежеутренний оскорбительный ритуал. Достаточно!

Берт, запертый на дворе, тихо заскулил, почуяв хозяина.

– Сейчас, Берт, сейчас! – подбодрил пса Урс. Он вышел на улицу, распахнул ворота и выпустил собаку.

– Хватит нам всего этого, – бормотал Урс, – больше никуда не полезу. Сидите там сами. А с меня довольно…

Он обошел свое хозяйство, постоял в огороде. Надо бы еще грядки перекопать. Выбрать корни сорняков. Сжечь ботву. Но сейчас сыро. Подождать, скоро бабье лето. Последние теплые деньки. А уж там…

И вдруг он заметил, что дождя больше нет. Серые обрывки туч быстро бежали по небу, было пасмурно, но с неба не лилось, не капало, не моросило. Погода явно менялась.

– Эт-то хорошо! – громко произнес Урс. И еще более утвердился в своем решении больше не прятаться.

Этим утром Кречет открыл лаз в подполье и уже занес было ногу, но такой сыростью и таким холодом потянуло оттуда, снизу, что он поежился и решил не спускаться.

«Четыре дня, – подумал Кречет. – Прошло уже четыре дня, и никто не показался. Никаких карликов из тумана, никаких долговязых черных жнецов. Никого. Стало быть, я оказался прав. Они ушли совсем в другом направлении. Если вообще они были.»

Выйти на улицу он не решился. Неудобно было перед соседями. Они, должно быть, привычно спустились в свои темные казематы, сидят там, ждут, а он, нарушив договоренность, будет прохаживаться на свежем воздухе. Нехорошо!

Кречет снова лег в кровать, закутался в два одеяла и долго лежал, пытаясь заснуть. Сон не шел. Мыслей тоже никаких не было. Он просто тупо пялился в потолок и нежился в постельном тепле. Дома, вне одеяла, было холодно.

Наконец он не выдержал этого затянувшегося безделья, встал и принялся ходить по комнате из угла в угол. Попутно он обдирал пыльную паутину со стен, а если мог дотянуться, то и с потолка, ногами сгребал в кучу мусор – одним словом наводил порядок.

– Не-е, – протянул Кречет вслух, через некоторое время остановившись и обозревая комнату. – Без основательной уборки тут не обойтись. – И он разметал по полу образовавшуюся груду мусора.

Хождение по комнате согрело его, но самую малость. В холоде ныли кости, хотелось сесть, прислониться к теплому боку печи и греться, греться… Но разводить огонь было нельзя.

Кречет подошел к окну и выглянул на улицу.

Дождь, оказывается, кончился. Ветер гнал по низкому небу длинные рваные лоскуты серых облаков. Деревья уже порядочно оголились. Было тоскливо и выходить из дома теперь и вовсе расхотелось.

Кречет сидел перед окном и решал, а не растопить ли все-таки ему печь? Самую малость. Только чуть. Так, чтобы дыма не было видно. Только маленький язычок огня. Чтобы можно было протянуть к нему руки и погреться. Чтобы лицо зарумянилось жаром. Больше и не надо…

Уговаривая себя, он сперва и не обратил внимания на то, что в поле его зрения появился Урс. Сосед вышел к колодцу, покрутил головой, рассматривая пасмурное небо, потоптался на месте, словно не зная куда податься. Кречет некоторое время лениво следил за Урсом, и вдруг понял, что сосед тоже не спрятался в погребе, а ходит себе по улице, как ни в чем не бывало. А может даже и вчера ходил. Когда все ждали под землей. Вот тебе и договорились!..

Кречет сорвался с места, накинул на себя какую-то рваную одежу – что первое под руку попалось – и выбежал из дома, торопясь, пока Урс не ушел.

Урс увидел его и, казалось, обрадовался.

– Привет, сосед, – первым поздоровался Кречет.

– Здоров.

Они помолчали немного смущенно. Два отступника. Еретики.

– Не могу я так больше, – пожаловался Урс. – Не могу.

– Сегодня? – спросил Кречет.

– Да. А ты что?

– Холодно там. Темно…

– Я никогда ни от кого не прятался…

– Сыро…

– Унизительно…

– Пусто…

– Хватит…

– Больше не полезу…

Они говорили быстро, оправдывались, не слушая друг друга. Затем, исчерпав все аргументы, одновременно замолчали, огляделись и рассмеялись.

– Все! С меня довольно, – сказал Урс.

– Мне это тоже надоело.

Они переглянулись, и Кречет, лукаво прищурясь, сказал:

– Пойдем вызволять остальных?

– А то простудятся еще.

И они повернули к дому Би.

– Ты глянь туда! – сказал Урс и показал пальцем. По склону холма поднимался к домам Вигор. Колдун тяжело опирался на посох и устало смотрел себе под ноги.

– Эй, Вигор! – прокричал Кречет. – Ты что это? Нас заставил прятаться, а сам гуляешь?

Колдун остановился на месте, поднял голову, прокаркал:

– Зачем вы вышли?

– А ты сам что здесь делаешь?.. Хватит уже нам под землей сидеть. Никто же не пришел. Уж четыре дня прошло. Эти твари давно должны бы быть здесь. И где они? Эй! – Кречет приложил ладони рупором ко рту и прокричал в сторону леса: – Вы где? Прячетесь? Выходите! Мы уже заждались! – он выдержал паузу, вслушиваясь, словно действительно ждал, что сейчас раздастся ответ, но лес безмолвствовал, и тогда он вновь обратился к Вигору: – Видишь? Никого нет. Зря ты нас пугал. Они не пришли. Должно быть направились совсем в другую сторону. Что им здесь делать?

Вигор помолчал немного.

– Может ты и прав, – сказал он. – Мне бы очень хотелось, чтобы ты оказался прав.

– Конечно, я прав. Где они? Их нет!

– Нет, – подтвердил Урс.

– Они не пришли, – был вынужден согласиться колдун.

– Значит, завтра начинается нормальная жизнь?

– Я все равно больше прятаться не буду!

– И я тоже. Хватит есть всухомятку.

– Хорошо, – нехотя выговорил Вигор. – Должно быть, они не нашли… Четыре дня…

– Идем, – сказал Кречет. – Надо предупредить Би, что мы все соберемся у нее вечером. Как обычно.

– И все-таки надо быть осторожным, – предупредил колдун.

Кречет только отмахнулся.

На смену дождям пришла солнечная теплая погода.

Конечно, по утрам было зябко, и холодная роса матовой изморосью серебрила буреющую траву, но после восхода воздух понемногу прогревался, и к обеду становилось почти по-летнему тепло. Небо было чистое, только перед самым заходом солнца пронзительная синева подергивалась легкой прозрачной дымкой, кисеей облачных разводов.

Дни становились все короче, и старики торопились засветло закончить все дела, чтобы вечером, когда начнет смеркаться, собраться у Би.

Они не вспоминали больше гостью, принесшую страшную весть. Посмеивались над своими попытками спрятаться в погребах. Опасность миновала. Даже Вигор, казалось, понял это, хотя, иной раз, когда утренний туман был необычайно плотен, колдун темнел лицом, мрачнел и уходил куда-то, покидал деревню, словно отправлялся встречать известное лишь ему Нечто. Возвращался он после полудня, усталый, немного сконфуженный и молчал, игнорируя расспросы соседей. Вскоре старики поняли, что таким образом ничего не добьются и предоставили Вигора самому себе. Что с того, что у колдуна стало на одну странность больше?

Солнце еще не поднялось, когда Урс вышел из дому.

Несколько дней назад он наметил сходить за грибами, но дела по хозяйству держали его, не отпускали в лес. И только вчера вечером, когда все наконец-то было закончено, он приготовил длинный непромокаемый плащ, подшитый мехом, смазал жиром кожаные сапоги, разыскал на дворе подходящую корзину, заточил нож и лег спать с твердым решением опередить солнце и ранним утром выйти на тихую охоту. Собирать грибы Урс любил. Тем более, что других грибников в округе не было, и лес берег свои щедрые дары только для него одного…

Урс тихо свистнул, и из под крыльца высунул свой лохматый нос Берт. Пес недоверчиво посмотрел на хозяина – давно они не бегали в лес, да еще в такую рань! – зевнул, потянулся, выгибая спину…

– Давай-давай, – поторопил хозяин, и Берт вылез на свободу, завилял хвостом, радостно вывалил язык.

Привычной дорогой они побрели к лесу.

Было тихо. Росистая жухлая трава скрадывала звуки шагов. Воздух был неподвижен. Молчали еще не очнувшиеся птицы, лишь стайка нахохлившихся воробьев паслась на лужайке за огородом, склевывая с земли вызревшие осыпавшиеся семена трав.

Лес встретил Урса пощечиной. Мокрая лапа осины шлепнула его по лицу, оставив на щеке желто-красный лист. Урс улыбнулся холодному приветствию, снял прилипший яркий клочок осени и ввалился в плотные заросли кустов. И сразу увидел первый гриб. Красавец подосиновик багровел шляпкой прямо под ногами, а рядом еще один, а вон под нависающей веткой спрятался еще – да их тут целая семья!

Урс вынул нож, опустил на землю корзину, крякнул и, пригнувшись, полез во влажные объятия кустарника. Берт посмотрел на хозяина, демонстративно отряхнулся и уселся возле корзины – ждать и охранять имущество…

Вигора разбудило острое неуютное чувство.

Он выполз из-под одеяла, подошел к окну и выглянул на улицу.

Было туманно. Белые полосы ползли от реки, лентами стелились по земле, змеились, огибая препятствия.

Вигор вздохнул, прикрыл глаза, замер на мгновение. Поднял к лицу руку. Оттопырил короткую культю. Выдохнул, открыл глаза.

Правую ладонь окутывало искрящееся голубое свечение. И словно полупрозрачная сияющая перчатка висела в воздухе перед его лицом, там где должна была быть кисть левой руки. Отсутствующая кисть.

Колдун погасил призрачное свечение и стал одеваться.

Холодный туман наползал на деревню.

Неуютное чувство не уходило.

Урс брел по лесу, повесив на сгиб локтя тяжелую корзину, почти уже полную. Где-то далеко в стороне похрустывали порой ветки, ломаясь под лапами Берта.

Грибов после прошедших дождей наросло много. Их и искать-то не надо было – садись на корточки и собирай вокруг, срезай коротким ножиком толстые ножки, высматривай дальше торчащие из травы шляпки, выбирай что получше, и складывай, убирай в корзину. Добыча, а не охота…

Урс неспешно шел по светлому березняку, ступал по шуршащим золотым листьям, по мягкой лесной почве. Он брел бесцельно, куда глаза глядят, куда ноги несут. Полной грудью вдыхал влажную свежесть, поминутно останавливался, задирал голову и смотрел сквозь изрядно поредевшую листву на голубые полыньи неба, на едва заметный трепет тонких ветвей. Ему было уже не до грибов, он просто любовался осенней природой, шел и шел…

Лес постепенно мрачнел. Все больше стало попадаться беспокойно шепчущих осин, кряжистых дубов, разлапистых елей, все реже мелькали среди темных стволов белые росчерки берез. И землю уже устилало не светящееся золото, а кроваво-алые и бурые листья, серая опавшая хвоя и неопределенного грязного цвета мох.

Урс остановился.

Внезапно стало темно. Пахнуло холодом, хотя ветра не было. Все замерло неподвижно, затихло. Притупились, исчезли звуки. Потускнели краски.

Урс огляделся. От его хорошего настроения не осталось и следа. Он почувствовал себя неуютно, льдистые мурашки побежали по спине.

Дом далеко. Кругом лес. Дикий, нехоженый.

Здесь водятся не только кабаны.

И Берт куда-то запропастился…

Из-за сомкнувшихся деревьев потянуло сыростью.

Надо возвращаться в деревню…

Небо исчезло. Над деревьями зависла невесть откуда взявшаяся серая пелена. Волокна тумана заструились по земле, потянулись щупальцами, обвивая стволы.

– Берт! Сюда! Ко мне! Домой! Идем домой! – прокричал Урс, но голоса не было, гулкие неразборчивые звуки вязли в сгущающемся тумане. Мокрое слепое облако поднялось уже до колен.

Еще минута, и он утонет.

Урс свистнул – вышло змеиное шипение. Он развернулся в ту сторону, где должна была быть деревня и пошел торопливо, то и дело запинаясь об невидимые коряги. Туман, взбудораженный движением, клубился и завивался седыми локонами, отмечая путь, пройденный человеком.

А потом, в одно мгновение все исчезло. Мир превратился в бесконечное непроницаемое облако.

Ослепший Урс наткнулся руками на толстый шершавый ствол – должно быть дуб – и прижался к нему спиной. Поставил на землю корзину. Вспомнились слова Вигора: «…эти твари приходят с туманом, они скрываются в нем, появляются оттуда…», и он выставил перед собой правую руку с зажатым в кулаке ножом. Слишком маленьким, чтобы являться серьезным оружием.

Рядом что-то жалобно заскулило, тесно прижалось к ноге. Урс опустил свободную руку, и его пальцы зарылись в густую мокрую шерсть – Берт! Пес лизнул ладонь хозяина и снова заскулил, жалуясь на собственную беспомощность и растерянность.

– Ничего, – произнес Урс, не слыша своего голоса, – выберемся… выберемся… выберемся… – повторял он беззвучно, словно заклинание и не мог понять, не мог вспомнить, что означает это странное слово.

Он закрыл глаза.

Меч остался дома.

С ним только нож. И Берт.

Он слеп. Беспомощен.

Стар…

Но ведь еще недавно…

Дыхание… Легкость… Восприятие… Абсолютное видение…

И не надо глаз…

Только дыхание. Расслабление…

Он успокоился. Отрешился.

И вновь оказался вне своего тела. Завис над ним, привязанный незримой пуповиной. Он видел себя со стороны, видел не глазами, да и не видел вовсе, а ощущал, чувствовал, верил… И каждое дерево, каждая травинка были частью его.

Туман не исчез. Он просто стал прозрачен. И в нем что-то двигалось. Сгущалось. Что-то еще не живое, но уже и не мертвое приближалось к нему, кралось. Опасное. Урс еще не видел, но уже знал, что приближалось к нему. Бледные карлики с длинными когтистыми лапами и иглами зубов в трещинах пастей.

Смертельно опасные уродцы.

Точно такие, как описывала девушка…

Он поднял руку.

Заставил ее подняться, отстраненно наблюдая за своим телом.

Управлять собой оказалось неожиданно легко. Привычно.

И, сжав в кулаке нож, Урс шагнул навстречу спешащим полуживым сгусткам.

Первый карлик появился из-за ближайшего дерева. Он был уродлив и страшен. Длинные руки почти волочились по земле, клыки прокалывали кожу губ, длинный острый язык, словно алый червь, ежесекундно выскальзывал из пасти и облизывал все лицо: обвислые щеки, бородавчатый подбородок, вытаращенные глаза. Урод был уверен в своей неуязвимости, он шел в густом тумане, он сам был частью тумана, и не одно живое существо не могло видеть его.

Но Урс видел. Он взмахнул рукой, и нож легко вошел в шею карлика. Урс выдернул лезвие и ткнул уродца в спину, под левую лопатку. Тот всхлипнул, и осел на землю.

Еще один выскользнул справа из кустов. Увидел Урса, увидел нож в его руке, но ничего не успел понять – да и мог ли он вообще мыслить? Урс прыгнул к нему, ударил кулаком в висок, очертил тонкую шею острым лезвием, пнул падающее тело, отшвырнул назад – в кусты.

И сразу появились еще двое. С разных сторон. Зарычали, потянулись к нему когтями. Урс метнулся навстречу ближайшему, разрывая дистанцию с другим, полоснул по протянутой лапе, прокрутил нож в пальцах, перехватил, присел низко, лезвием шаркнул карлика по животу, вспорол брюхо, и вставая, ударил под челюсть, отбросил на спину и сразу же развернулся назад, уклонился от когтей, и ножом сверху в череп, размашисто, мощно, а второй рукой словно молотом наотмашь, и, выдернув липкое оружие, еще, не целясь, в падающее тело…

Он остановился.

Больше никого не было.

Четыре мертвых уродца лежали на земле.

Он убил их за считанные мгновения. Неужели они уничтожили целое село?

Задрожали ноги. Перед глазами все поплыло, закружилось. Навалилась слабость. Мир погас. Урс опустился на холодную землю, обретя тело. Открыл глаза.

Он дрался с закрытыми глазами!

Туман таял, спешно отступал в лес. Сквозь прогалины в кронах деревьев показалось небо.

К нему подбежал Берт, лизнул в лицо, завилял хвостом.

– Сейчас, сейчас, – сказал Урс, все еще приходя в себя. Он посидел немного, поглаживая собаку, обернулся, увидел возле кряжистого дуба корзину с грибами, сказал:

– Сходил по грибы! – и засмеялся надтреснуто, глухо. Затем тяжело поднялся и подошел к ближайшему мертвому существу.

– Вигор будет рад, увидев тебя.

«Жив ли колдун?», – возникла пугающая мысль, но Урс отогнал ее.

«Как они там? Живы ли?»

Он снял плащ, нагнулся, расстелил его по земле. Брезгливо взял карлика за ногу. Уродец был словно сделан из воска – плоть подавалась, мялась, от пальцев оставались вмятины. Казалось, что при желании можно скатать это существо в ком, вылепить заново в другом обличьи, и только когти и зубы останутся прежними – острыми, твердыми, опасными. Урс, поборов отвращение, положил мертвое тело на плащ, завернул в узел. Выпрямился, попробовал сверток на вес. Не так уж и тяжело. Он забросил ношу за спину, подхватил корзину, и нагруженный, согбенный, торопливо пошел к деревне. Прочь из леса.

«Все ли там в порядке?»

Берт радостно побежал вперед.

Старый Ланс вышел из дома, опираясь на копье.

Он прищурился слезящимися глазами на встающее солнце, на небо. Замер неподвижно, сутулый, почти горбатый, высохший, облаченный в неряшливое рванье – сам одевался, без посторонней помощи.

Би как раз доставала ведро из колодца, увидела старика, бросила все, подбежала к нему.

– Ты что это, Ланс!? – прокричала она ему на ухо.

Ланс беззвучно пошевелил губами, словно прожевывая слова.

– Не слышу!

Ланс вновь задвигал острой челюстью, потрескавшимися губами. Би едва разобрала, что он говорит, скорее догадалась.

– Урс… Где Урс? – спрашивал Ланс.

– Не знаю, – ответила Би и развела руками. – Куда ты встал?! Рано еще! Зачем вышел?

– Урс… Он видел…

– Да что ты говоришь!? – Би рассердилась. – Я все равно ничего не слышу! Иди домой!

Старик покачал головой.

– Сила… Урс видел… Где Вигор? Где колдун? Позови его.

– Что ты еще придумал?! Не знаю я, где он.

– Позови…

– Иди домой. Я его приведу.

– Я буду ждать здесь! – Ланс упрямо выпрямился и ударил в землю древком копья.

– Какая муха тебя укусила? – раздраженно пробормотала Би.

Заслышав громкую перепалку, вышел на крыльцо Дварф. Он покрутил головой, увидел Би и Ланса, заулыбался, направился к ним. На окошке Кречета отдернулась занавеска, высунулся он сам, вгляделся, исчез, а через минуту присоединился к собравшимся на улице соседям.

Ланс стоял навытяжку, смотрел куда-то вдаль и будто и не видел никого рядом с собой.

– Вот что с ним делать? – пожаловалась Би. – Требует Урса или Вигора. Не видели их?

– Я схожу, – предложил Дварф.

– Вигор ушел, – остановил его Кречет. – Утром туман был сильный. А Урс вчера собирался за грибами. Так что его тоже нет.

– Нет их! Ушли! – прокричала Би застывшему Лансу. – Оба!

– Не кричи. Я слышу. Я буду ждать здесь.

– Вот еще придумал! – она растерянно смотрела на старика, не зная, что еще сказать, что сделать. Кречет чесал в затылке. Дварф задрал голову и беззаботно разглядывал небо.

Все решилось само собой.

– Урс! – произнес Ланс, и взгляд его обрел осмысленность. Все оглянулись.

Урс незаметно поднялся по противоположному склону холма, со стороны леса. Наклонясь вперед под тяжестью ноши, он шел от огородов, направляясь прямо к ним. На сгибе локтя у него висела корзина, полная грибов, и объемный узел болтался за плечами. Впереди бежал Берт.

– Ну ты набрал! – крикнул Кречет, обрадованный тем, что видит соседа в добром здравии.

Урс поравнялся с ними, поставил корзину, сбросил на землю тюк с плеча, и сразу стало понятно, что там вовсе не грибы.

– Где Вигор? – спросил Урс, отдуваясь и утирая со лба пот.

– Еще один! – восхитился Кречет. – Ланс тоже его спрашивает.

– Ланс? – удивился Урс, словно только сейчас заметив опершегося на копье старика.

– Ты видел их? – спросил Ланс, пристально разглядывая Урса. – Видел не глазами, а душой? Я чувствовал проявление Силы. Твоей Силы.

– Да, – сказал Урс. – Ты тоже знаешь это?

Ланс усмехнулся:

– Знаю ли я?.. Кто напал на тебя?

– Напал? – удивился Кречет. – Сила? О чем вы?

– Вигор оказался прав, – сказал Урс. Он наклонился и размотал узел, распахнул полы плаща, явив бледного уродливого карлика, сжавшегося в комок. Би испугано отшатнулась. Кречет и Дварф, напротив, подались вперед.

– Я никогда не видел таких тварей, – признал Ланс.

– Я тоже, – сказал посерьезневший Кречет. – Это о них говорила девушка?

– Наверняка, – ответил Урс.

– Это он! – произнес хриплый голос позади них. Старики как один вздрогнули от неожиданности и обернулись. – Это он, – повторил невесть откуда взявшийся Вигор. – Все-таки он пришел… Сколько их было?

– Четверо. Я убил всех.

– Ты никого не убил, – колдун покачал головой. – Это был дозорный отряд… Они вышли из тумана?

– Да.

– Они обнаружили нас.

– Но я убил всех четверых. Там больше никого не было. Это точно. Кто узнает, что с ними случилось? Эти уже ничего не сообщат другим.

Вигор поднял глаза на Урса, помолчал, спросил негромко:

– Если тебе отрезать палец, ты будешь знать об этом? Или ничего не заметишь?

– Что ты хочешь этим сказать?

Колдун безмолвно покачал головой.

– Тебе что-то известно, колдун? – вмешалась Би. – Рассказывай все! Не молчи. Хватит с нас твоих тайн!

– Они придут завтра, – сказал Вигор. – Утром. Вместе с туманом. Бежать уже поздно…

– Мы не побежим, – заявила Би.

Колдун не обратил внимания на ее слова:

– … они догонят. Вы должны спрятаться…

– Ни за что! – возмутился Урс.

– … Я встречу их. Это мое дело. Я должен его закончить. Только я. Один…

– Твое дело? – переспросила Би. – Почему? Ведь это наша деревня.

– Деревня не при чем. Он… они пришли ко мне. За мной…

– Они пришли к нам, – перебил Кречет.

– Вы спрячетесь, – уверенно изрек Вигор.

– Нет, – твердо сказал Урс. – Я буду драться. Их можно убить. Они слабы. Я ножом уложил четверых.

– Я с тобой, – выпрямился Кречет.

– Вы не понимаете! – колдун раздраженно глянул на дедов.

– Так объясни! – в тон ему ответила Би.

Вигор замолчал, обвел взглядом стариков, внимательно оглядел каждого: раскрывшего рот Дварфа, упрямо нахмурившегося Кречета, сурового Урса, растерянную Би, Ланса, напряженно вслушивающегося в разговор.

– Хорошо, – сдался колдун. – Отойдем. Это долгий рассказ.

– Пошли ко мне, – предложила Би. – Я только-только чай заварила.

– Нет. Я не хочу идти в твой дом, – покачал головой Вигор. – Не могу. Лучше на улице. Под открытым небом. Почему-то мне так спокойней.

– Как скажешь…

Старики отошли в сторону, присели на скамейку, что недавно сколотил Урс под высоким тополем, среди прореженных кустов сирени.

Вигор какое-то время собирался с мыслями, разглядывая землю под ногами. Старики его не торопили, ждали молча. Даже Дварф хранил сосредоточенное молчание, встревоженно разглядывая лица друзей.

Вигор поднял голову, откашлялся в кулак и медленно, неохотно стал рассказывать:

– Вы мало что про меня знаете. Я чужой здесь… А когда-то я был магом. Одним из лучших… – Вигор поморщился. Было заметно, что ему не нравится вспоминать былое. – Однажды, в одной книге я встретил описание любопытного обряда. Вызов демона… Изложенное в книге скорее напоминало пересказ древней легенды, чем пособие по магии. Но мне показалось, что в основе описанного лежит какая-то забытая волшба. И я стал по крупицам восстанавливать утраченное знание… Это длилось долго. Почти всю мою жизнь. Наконец, я понял, как это сделать… Зачем? Я сам не знаю, зачем мне это надо было. Демон. Слово, притягивающее мысли. Я просто хотел создать демона. Призвать его из другого мира. Посмотреть на тварь, что живет вовне… Почти двадцать лет назад я вызвал его… Как давно это было!.. В центре очерченного круга защиты возник Он. Демон метался, визжал, бесился, но не мог вырваться. Он не понимал, где очутился. Я выхватил его из его мира, перенес сюда, пленил. Он был здесь чужим, вне круга он не мог существовать, и, тем не менее, он рвался наружу. Демон! Мой демон… Было плохо видно. Он метался так быстро. И этот туман… Я подошел поближе. Склонился. Вгляделся. Сам не заметил, как левая рука пересекла линию очерченного круга защиты… Рывок внутрь. И сразу боль. Кровь… Он отхватил мне руку почти по самое плечо. Поглотил ее. Я отскочил, кружилась голова. Защита была нарушена. Заструился туман. Я схватил веревку, туго обвязал кровоточащий обрубок руки. Уже ничего не было видно в серой мгле. Только расплывчатые тени. Образы. И тут я потерял сознание… Когда очнулся, ничего вокруг не было. Ни демона, ни теней, ни тумана. И моей левой руки тоже не было… Тогда я подумал, что демон, вырвавшись в наш мир, погиб. Он не мог здесь существовать. Он должен был почти мгновенно исчезнуть… Но через полгода я услышал про него. Серое облако опустилось на деревню далеко на юге, а когда ветер развеял его, то все жители были мертвы. Какие-то твари разорвали их на куски… Я задопозрил неладное и поехал туда. По рассказам свидетелей, я понял, что это был мой демон. Но как он выжил?.. Недоумевал я недолго. Рука. Моя рука спасла его. Он, поглотив плоть, перестроился так, что стал принадлежать обоим мирам… Что я мог сделать? Вместе с рукой я потерял все свое могущество, и я бежал. От людей. От себя. От… – Вигор медленно покачал головой, словно недоумевая чему-то. – Я долго бродил по свету, а потом осел здесь. В вашей деревне. Но, похоже, демон нашел меня…

– Зачем ты ему нужен? – спросила Би.

– Я не знаю точно. Возможно, ему необходимо мое тело для того, чтобы продлить свое существование в нашем мире. Скорей всего именно так… Сейчас он медленно распадается. Пройдет какое-то время, и демон исчезнет. Поэтому голод и жажда жизни гонят его ко мне. Моя рука стала его частью. Теперь он хочет получить меня целиком…

– Сожрать? – уточнил Кречет.

– Да. А пока он пожирает других людей. Это тоже продлевает ему жизнь, приносит некоторое облегчение. Но только я могу остановить полный распад. Моя плоть. И поэтому он ищет меня. Думаю, он меня чует.

– А эти карлики?

– Это он сам. Он лепит их из своего тела, из тумана. Это его конечности, его глаза, уши, пасти, желудки… Убив карлика, вы лишь отрезаете малую часть от демона. И он со временем вновь восстановит ее…

– Значит, зарезав тех четверых, я выдал наше местонахождение? – спросил Урс.

– Рано или поздно он нашел бы нас. Но ему нужен только я… Поэтому завтра вы должны будете спрятаться…

– Что ты хочешь делать? Сдаться? Продлить ему жизнь?

– Нет. Я хочу уничтожить его.

– Но как? Ты больше не маг.

– Я тоже так думал. До недавнего времени. – Вигор поднял перед собой руку, и меж его пальцев заплясали острые язычки пламени. Он сжал ладонь в кулак, и огоньки исчезли. – Я вновь ношу в себя Силу. Правда это уже не та Сила, что была когда-то…

– Ты уверен, что справишься с ним?

Колдун опустил голову:

– Я постараюсь.

– А если нет? Тогда он доберется и до нас. Не так ли?

– Не знаю. Я встречу его в поле, не здесь. И постараюсь увести как можно дальше.

– Так не годится! – сказал Урс. – Я пойду с тобой.

– Точно! – присоединился и Кречет. – Хоть я давно не брал в руки меч, но, думаю, помахать им еще смогу.

– Возьмите меня, – попросил Дварф и заискивающе улыбнулся.

– Я буду драться, – сказал Ланс. Он сжал в худых пальцах копье и потряс им в воздухе.

– Нет, – отрезала Би. – Ты свое уже отвоевал.

– Ты думаешь, что сможешь удержать меня? Загнать в подпол? Я иду с ними!

Би посмотрела на решительного старика, отвернулась, незаметно смахнула слезу.

– Хорошо, но я буду рядом с тобой.

– Что еще выдумала! – возмутился Ланс.

– Ты думаешь, что удержишь меня?

Они долго смотрели друг другу в глаза.

– Обещай, что в схватку не полезешь, – сказал наконец Ланс.

– Я буду возле тебя. Бок о бок.

– Хорошо.

Вигор, слушая стариков, все больше сутулился, сникал. Он понял, что их уже не остановить. Не переубедить. Они твердо решили выйти на бой. Теперь он отвечал и за их жизни.

– Этого демона можно убить обычным оружием? – спросил Урс.

– Можно, но… – Вигор замолчал.

– Что – «но»? – не выдержал Кречет.

– Демон имеет две оболочки, два тела. Одно – это туман. Облако. Я не могу точнее определить. Эта сущность из его мира. Какая она на самом деле, я не знаю. Здесь же она подобна туману. Он лепит из него своих монстров, прячет их, скрывается сам, ослепляет… Второе тело – это тело нашего мира. Переработанная плоть поглощенных им людей. И моей руки. Его физическая сущность. Его сердце и мозг… Мы не можем убить туман. Но его второе тело смертно. Оно живет по законам нашего мира. Иначе и быть не может. Демон осознает это, и поэтому он всегда идет позади своего войска… Если мы уничтожим его тело, то сразу исчезнет и туман, и все твари, созданные им…

– Значит, нам надо прорваться к нему вплотную? Через туман, через карликов?

– И через черных жнецов, и через псов с человеческими лицами, и, быть может, еще через что-то…

– Но туман? Ведь там ничего не видно.

– Это я возьму на себя, – сказал Вигор.

Старики замолчали. Они смотрели на свои дома, на деревню, на недалекий лес, на петлю реки под горой. Обозревали луга, небо. Вглядывались в размытый дымкой горизонт. Все так тихо, мирно, спокойно. И где-то там зреет опасность, затаилась, выжидает утренней сырости, чтобы прийти под прикрытием тумана, чужого тумана, нездешнего, и убить. Всех. Каждого.

День назначен. Осталось так мало.

– Откуда он появится?

– С юга, – Вигор показал рукой. – Я уже чувствую его приближение. Думаю, что лучше встретить демона в поле. Подальше от леса.

– Сколько их будет?

– Много.

– Нам надо держаться вместе.

– Но кто-то должен будет идти вперед. К демону.

– Пойдем все.

– Мы убьем его.

– Убьем, – подтвердил старый Ланс, ударил в землю древком копья, потерял равновесие и начал падать. Би охнула и подхватила его под локоть.

Тело уродливого карлика на плаще стало оплывать, таять. Прозрачная струйка легкого тумана стекала с трупа и поднималась к небу. Еще несколько минут – и тело исчезло.

Старики разошлись по домам.

Один день. Только один день. И, возможно, последний.

Они осознавали это. Понимали, что завтра утром их жизнь может прерваться. Они не боялись смерти, они привыкли к ее постоянному соседству, просто было жаль вот так уйти, бросив дома, друзей. Так обыденно. Оставив мир. Не дожив до конца. Существование для них превратилось в привычку. А с привычками так тяжело расставаться…

Светило солнце, но в лица стариков впечаталась тень. Деды готовились к битве. Поодиночке. Каждый наедине с собой. И со своим оружием…

Кречет облазил весь дом. Он никак не мог вспомнить, где пылятся его парные мечи, давным-давно заброшенные им куда-то за ненадобностью. Наконец, отыскал на чердаке пыльный сверток, перевязанный сопревшей тесьмой. Чихнув, развязал, развернул его, распеленал ветхую тряпицу. Солнечный луч, пробивающийся через узкое чердачное оконце, упал на сталь мечей, и клинки засверкали, заблестели ярко, словно и не было долгих лет, будто только вчера отшлифовал, отточил и выправил их заботливый хозяин.

Кречет задумчиво взял мечи в руки, покачал, пробуя балансировку, погладил пальцами ребристую кожу рукоятей, и в душе его что-то шевельнулось, горячий ком подступил к горлу. Будто бы встретил старых добрых друзей, уже позабытых, и потому еще более желанных.

Он осторожно проверил остроту лезвий, ласково обтер мечи тряпицей и спустился с чердака. Оглянувшись по сторонам – не увидели бы соседи! – встал в стойку. Меч в правой руке, более тяжелый и чуть длиннее, чем меч в левой. Пальцы плотно охватывают рукояти. Запястья свободны, расслаблены. Локти – шарниры. Сила удара – в плечах. Ноги и корпус задают направление движения.

Он взмахнул рукой. Нежно пропел рассекаемый отточенным клинком воздух. Волнение охватило Кречета. Он сделал шаг вперед и описал мечами несложную фехтовальную фигуру – правый клинок рассекает воздух по диагонали снизу-вверх, и рука идет под мышку, левый поднимается вверх острием к земле и затем тоже обрушивается вниз, зеркально повторяя движение меча в правой руке. Простейший удар крестом. Как когда-то давным-давно в школе фехтования.

Получилось! Мечи не задели друг друга, не звякнули, на зацепили тело, не оцарапали.

Руки помнят! Точно ведут сбалансированные лезвия.

Кречет скрестил предплечья, и качнувшись корпусом, описал мечами перекрученную петлю.

Конечно, скорость уже не та, и сила ушла, но сталь не постарела, она по-прежнему остра и смертельно опасна.

Сталь прежняя.

Кречет широко улыбнулся, опустил руки с зажатым в кулаках оружием, поднял голову к небу. Прищурился на солнце.

Прежнее солнце. Неизменное.

Завтра утром он вновь вернется в молодость…

Би отыскала свой лук на дворе. Он спрятался среди вил, лопат и грабель. Оружие войны в окружении мирного инструмента. Здесь же, забившись в самый угол, стоял затянутый густой паутиной колчан с десятком стрел.

Би вспомнила, как поставила их сюда, вернувшись в родную деревню вместе с Лансом. Поставила, чтобы больше никогда не брать в руки. Так она думала. Когда же это было? Лет двадцать назад? Больше? Больше! Стрелы, должно быть, уже давно сгнили, да и сам лук, хоть и пропитан специальным составом, наверняка потерял упругость, и тетива растянулась, чудо, что вообще не порвалась.

Она, сдвинув в сторону инструмент, достала оружие. Сдула пыль, обтерла паутину. Вынесла на улицу.

Так и есть. Стрелы ни на что не годятся. Трухлявое дерево крошится в пальцах, оперение сгнило, только металл наконечников не потерял своей остроты.

Она согнула лук. Отпустила.

Еще ничего. Могло быть и хуже. Только надо тетиву подтянуть. И протереть жиром.

До завтра еще есть время. Впереди почти целый день. И целая ночь. Надо привести лук в порядок и начинать делать стрелы. Выстругивать ровные палочки, вставлять наконечники, крепить оперение, обвязывать, шлифовать, пробовать балансировку, подгонять…

Помнит ли она, как это надо правильно делать? Ничего, руки вспомнят…

Урс вынул меч из ножен, положил на колени. Приласкал, погладил металл своей широкой ладонью.

Большое тяжелое лезвие, сужающееся к концу. Желобок, проходящий по центру. Едва заметный узор хорошей закаленной стали. Острие, скругленное, словно липовый лист. Длинная рукоятка, плотно обмотанная кожей. Все знакомо до мелочей. Каждая микроскопическая выбоинка на лезвии, каждая потертость кожи. Уже не оружие, а часть тела. Продолжение рук.

Урс встал, взял меч в боевую позицию, выставил клинок перед собой. Медленно занес над головой, медленно опустил. Шагнул в сторону, плавно развернулся, очертил мечом круг на уровне пояса. Присел, ткнул вверх…

Для двуручного меча требуется простор. Комната слишком тесна. А вот в поле это страшное оружие. Пластующее тела, отсекающее головы, пронзающее кольчуги.

У этих тварей нет кольчуг.

Тем хуже для них.

Завтра…

Зря он бросил тренироваться. И что с того, что стар? Надо будет вновь начать. Может быть не столь рьяно, поберегая себя, но нельзя лишаться радости общения с другом, который не раз спасал тебе жизнь.

Урс опустился прямо на пол, вытянул вперед меч, залюбовался им.

Завтра будет драка.

Он покажет, на что способны старики.

Они вместе покажут. Деды-воины…

Дварф сидел перед открытой дверцей печи и смотрел на огонь. Отблески пламени румянили его морщинистое лицо, играли отблесками на широком лезвии топора.

– Они берут меня с собой, – сообщил Дварф огню. – Я буду драться. Я уже давно не дрался, но помню, как это делается. Это словно рубить дрова… Раньше я много дрался. С этим топором. Ведь он сделан, чтобы убивать, а я колю им дрова… – он засмеялся и несколько раз повторил, мотая головой: – Колю дрова!.. Дрова!.. Я колю им дрова!..

Потрескивали дрова. Языки пламени согласно кивали. Дварф кинул в огонь полено, кочергой подгреб к нему угли и завороженно смотрел, как загорается дерево.

Жар и тишина вгоняли в сон. Пляска огня гипнотизировала. Дварф заклевал носом, его веки стали смыкаться. Какое-то время он еще пытался бороться с накатившей дремой, но, в конце концов, глаза его закрылись окончательно, подбородок опустился на грудь, и Дварф негромко захрапел, подсвистывая носом…

Вигор мерил нервными шагами свою тесную грязную комнату.

Мрачные предчувствия обуревали его.

Они все выйдут на битву с демоном. Конечно, шансы на победу вырастают, но… А если кто-то погибнет? Если кого-то убьют? Не его самого. Кого-то другого. Би, или Дварфа, или Ланса… Ланс, ну зачем он-то пойдет?.. Какой от него прок?..

Вигор присел на край своей незаправленой кровати, обхватил лоб ладонью, сжал пальцами виски.

Вот что самое страшное – остаться жить, если кто-то из них погибнет. Ходить по земле убитого, дышать его воздухом, смотреть на его дом. На мертвый дом… И знать, что это ты виноват, ты убил своего соседа, своего друга, и никуда от этого не убежишь, потому что нельзя убежать от самого себя, от гложущего демона памяти.

Уж лучше погибнуть самому…

Что он может сделать? Покалеченный колдун, не практикующий волшбу уже… Сколько же? Пятнадцать лет? Только эти травы и, иногда, тайком от соседей, простейшие словесные заговоры, словно какая-то деревенская знахарка. Уподобившись той безумной ведьме, что преследовала его…

Но Сила возвращается к нему.

Всего лишь остатки Силы…

Он не может вернуть былое величие. Жизнь – это дорога в один конец. Дорога, всегда оканчивающаяся тупиком.

Старость – это не приобретенный опыт. Старость – это слабость. Только слабость. И никакой опыт уже ничем не поможет.

Но он сделает все, что в его силах!

Демон ослаб. Он тоже состарился. Этот мир пожирает его. Растворяет в себе. Ослабляет. Демон тоже безнадежно стар.

Это будет битва стариков.

Демон хочет вернуть себе молодость…

Вигор выпрямился, встал, вздернул голову:

– Мы уничтожим тебя, тварь! – крикнул он, и ему показалось, что слова его услышаны. – Приходи завтра, мы ждем! – колдун выбросил перед собой руку. Из-под ногтей вырвались длинные голубые иглы пламени, ударили в бревенчатую стену, опалили ее и мгновенно втянулись назад, в пальцы.

Вигор поморщился. Резкое движение вызвало боль в суставах.

Жалкий больной старик!..

Все решится завтра…

«Если кто-то должен умереть, то пусть это буду я,» – подумал колдун и зажал ноющую руку меж бедер, успокаивая грызущую боль…

Старый Ланс безмятежно спал.

Он очень устал, стоя на улице и слушая разговор соседей. И потому, вернувшись в дом, он с помощью Би залез под одеяло и почти сразу уснул.

Сны его были необычайно яркими, живыми. Они были наполнены причудливо переплетающимися меж собой событиями.

Снился Император в сияющих золотом латах, в шлеме, украшенном бриллиантами, с мечом у бедра, а в руке у него, почему-то, был деревянный круглый щит, из тех, что носит ополчение, необученные войне крестьяне, рыбаки и ремесленники. Снился дворец, точнее бесконечно длинный коридор, уставленный массивными колоннами. И – вот странно – никогда раньше не видел Ланс такого коридора, но почему-то он точно знал, был уверен, что это и есть главная зала имперского дворца… Много чего еще снилось… Проходили мимо ровные фаланги воинов, ощетинившись копьями, словно еж иглами. Выстраивались в карэ мечники, окружая живой стеной стрелков из арбалета. Гарцевала кавалерия. И в этом суетном параде мелькали знакомые лица, и всплывали в памяти давно забытые имена и прозвища боевых товарищей: начальников и подчиненных: Щербатый Рикс, Орик-Богомол, Слай, Кормилец-Франц, Джош-Могильщик, Артокен, Вадис… Подошла Би, встала рядом. Совсем еще девочка, румяная, в руках держит метательные ножи, хочет кинуть в проходящих воинов. Ей интересно – в кого попадет? А он удерживает ее. Не дает метнуть в толпу смертоносные тяжелые лезвия…

А мимо уже проходят простые горожане, знакомые и чужие, лица у всех разные, одежды пестрые. Галдят, переговариваются…

И снова воины. Хмурые. Понурившиеся. Бредут, хромают. Кольчуги побиты, вывалены в грязи, стальные панцири во вмятинах, треснувшие шлемы. Воины, познавшие поражение. И через поражение ставшие настоящими бойцами…

Проходит армия мертвых. Ковыляют в молчании, не слышно ни звука. Страшное зрелище! Рваные раны, отрубленные конечности, гниющая плоть. Никто из них не смотрит по сторонам, взгляд устремлен под ноги, в землю. И сколько здесь знакомых лиц: опять Слай, Джош-Могильщик, Орик, Парк, Оргенс, Триз… И… Кто это там промелькнул в толпе? Знакомый силуэт. Неужели?.. Живой среди мертвых. Или уже мертвый среди живых?..

Император на коне. Склонился над ним, улыбается, а лица-то и нет. Темный туман клубится под шлемом. Ни глаз, ни губ, только злая ухмылка…

Странные сны видел Ланс…

Туманные…

7

Ночь закончилась, но утро еще не наступило. Серое небо слабо светилось на востоке, разогреваясь, готовясь разгореться багровым восходом. Звезды вроде бы уже попрятались, но острый глаз еще мог различить на небосклоне тусклые оттиски самых ярких из них. Было тихо, холодно, влажно.

Медленно разгладились легкие складки ночных облаков. Постепенно прояснилось небо.

И только над горизонтом показался пламенеющий край расплющенного солнца, как вдруг неподвижный воздух разодрал оглушительный лязгающий звон. Это Кречет вытащил откуда-то старый ржавый лемех, повесил его на дерево и теперь, что есть мочи, колотил по звенящему металлу, будоража природу, нарушая вселенский покой.

Утро пришло.

– Вигор! Урс! Дварф! Ланс! Би! – выкрикивал Кречет в полный голос, молотя железным прутом по раскачивающемуся лемеху. И гулкое эхо металось над рекой, отражалось от стены леса, и казалось, что пронзительные звуки слышны повсюду, во всех уголках мира.

Выбежал на улицу Вигор.

– Хватит! – закричал, замахал руками.

Торопливо одеваясь на ходу, выскочил из своего дома Урс, увидел, что все в порядке, ушел обратно.

Выглянула в окно Би. Покачала головой – всегда этот Кречет чего-нибудь да учудит!

Зевая, выполз на крыльцо Дварф. Волочит по земле топор, улыбается.

Только глухой Ланс еще спит…

Обычное утро. Еще рано. Солнце чуть показалось. И даже не верится, что что-то скоро должно произойти. Нелепо даже предполагать, что что-то может случиться. Невероятно! И как только они поверили колдуну?

А Ланс все спит.

Кречет прекратил стучать по подвешенной железной пластине, но звон улегся не сразу. Отзвуки еще какое-то время метались меж рекой и лесом, пока совсем не затихли. Кречет внимательно слушал, как умирают осиротевшие отголоски. Подошел к нему Дварф, поздоровался, встал рядом, тоже вслушался в рождающуюся тишину. Приковылял, опираясь на посох, Вигор – видно, что донимают его буравчики в суставах, раздраженные сыростью и холодом. Вышел из своего дома Урс, открыл двор, загнал туда зевающего Берта, запер. Быстрым решительным шагом направился к соседям, на плече лежит меч…

Надо бы Ланса разбудить. А может и не надо?

– Появится ли демон? – поравнявшись с Вигором, высказал сомнение Урс.

– Он уже идет. Я чувствую это.

– Значит, будем встречать.

– А кого ждем? – спросил Кречет.

Ланс спит. И пусть себе отдыхает на здоровье.

– А Би? Ланс? – ответил вопросом простодушный Дварф.

– Пусть они будут в резерве, – сказал Вигор. – За нашими спинами.

Деды оглянулись на дом старого копейщика. На близкую трещину оврага. Ланс безмятежно спит. И, словно укол исподтишка, неясная мысль – а спит ли?.. Вдруг… Вдруг этой ночью старость его закончилась?.. Надо бы проверить, но…

Показалась Би. Торопится, в руке несет лук, за спину заброшен колчан со стрелами.

– Эй, Би! – крикнул ей Кречет, – Ты обещала остаться рядом с Лансом.

Женщина растеряно остановилась, оглянулась назад, поняла все, поникла, вновь обернулась к старикам.

– Ты должна остаться здесь, – сказал Урс и почувствовал себя предателем. Подлецом.

– Ты не должна идти с нами, – негромко подтвердил общее решение Вигор.

Дварф улыбнулся ей.

– Но… – попробовала она возразить, споткнулась на слове, замолчала, что-то решила про себя. Медленно произнесла: – Наверное, так будет лучше…

– Пусть Ланс отдыхает, – сказал Вигор. – Присмотри за ним.

Деды развернулись и пошли прочь.

– Будьте осторожны! – крикнула им вслед Би. – Я не прощу вам, если кто-то не вернется! – и добавила тише: – И себе не прощу…

Она стояла и смотрела, как уходят старики.

Держа в руках оружие, деды медленно спускались с холма, шли вниз по склону к далекому полю, с которого не так давно они все вместе убирали хлеб. Старики уходили все дальше, закончили спуск, пошли вдоль реки, а Би все смотрела им в спины, и не знала, что же теперь делать. Наконец, она развернулась и направилась к дому Ланса…

А деды уже подходили к намеченному для сражения месту.

Ровное поле, ощетинившееся побуревшей под дождями стерней, находилось в низинке, со всех сторон зажатой невысокими пологими холмами. Лес был далеко. Только одинокая старая береза, уже наполовину засохшая, стояла на склоне одной из возвышенностей.

– Надеюсь, мы перехватим их, и они не дойдут до деревни, – сказал Кречет.

– Они не смогут пройти мимо, – ответил Вигор, – слева лес, а справа река. Я уверен, что демон скоро здесь будет. Не забывай, он пришел за мной, он чует меня. Скоро он явиться сюда со всей своей ордой. Будьте готовы…

– Смотрите! – перебил Урс, встал на месте и вытянул вперед руку, указывая на что-то.

На поле стекался туман. Откуда только он взялся? Белые струи его неторопливо сползали по склонам окружающих холмов, сливались в широкие рукава. Рыхлые комья медленно катились под гору, разрастаясь. И застывали внизу распластанным по земле облаком… А возле старой березы стояла длинная фигура, утонув по колено в сползающих туманных веретенах. На нее и показывал Урс.

– Да это же Ланс! – узнал Кречет. – Он всех нас обставил! Спит он, как же!

– Точно, это он, – подтвердил Вигор.

– Эй! Подождите! – донеся сзади приглушенный расстоянием и сгущающейся влагой голос. Это торопилась за дедами Би. Она не застала своего подопечного дома, догадалась, где его искать, и теперь, задыхаясь, спешила к своим соседям, к друзьям. Торопилась на поле. На поле битвы.

– Что ж, значит будем все вместе, – сказал Урс.

Деды дождались Би.

– Вон он, – кивнул Кречет на неподвижного Ланса, и Би успокоилась, отдышалась, поправила сбившийся при беге заброшенный за спину колчан со стрелами, сказала:

– Я буду рядом с ним.

Никто не возразил.

Загребая ногами туман, старики направились к одинокой березе, возле которой замер, опершись на свое копье, Ланс.

– Что же ты нас не дождался? – укоризненно спросил Кречет.

– Что говоришь? Не слышу, – переспросил Ланс, приложив ладонь к уху и лукаво улыбаясь.

– Ладно, – сказал Вигор. – У нас мало времени…. Я уже чувствую, как приближается демон.

Туман постепенно затоплял низину. Он вздувался, вздымался все выше, становился гуще, что-то в нем менялось, перерождалось. Деды почувствовали его странный запах, необычайную вязкость и холодящий вкус. Туман уже перестал быть обычным туманом.

– Мы ослепнем, – произнес Кречет, чувствуя, как в груди поднимается противный липкий страх.

– Не волнуйся, – ответил Вигор. – Давайте лучше займем позицию.

Все уже было просчитано заранее. Обо всем было договорено. Кречет, Урс и Дварф должны были составить основной отряд, прорывающийся к демону. Под их защитой шел Вигор – приманка, а Би и Ланс должны были находиться в отдалении, на склоне холма возле старой березы, в относительной безопасности, прикрывая стрелами главный отряд.

– Стойте здесь, – сказал Вигор Лансу и Би. – Мы постараемся сделать так, чтобы демон до вас не добрался. Отсюда вам будет видна вся картина боя, если что – кричите, мы услышим.

– Хорошо, – кивнула Би, и внимательно всмотрелась в расстилающееся поле, заранее выбирая зоны обстрела, прикидывая направление и силу ветра, предугадывая движение солнца.

– Следи за Лансом, – шепнул ей на ухо Кречет.

– Все будет в порядке, – ответила она и неуверенно улыбнулась.

Небо исчезло. Над головами висела серая пелена. Поле совсем утонуло в клубящемся тумане, старикам казалось, что они стоят на пологом берегу огромного омута, исходящего дымом и испарениями. И как-то не верилось в реальность всего здесь происходящего. Словно и не они это собрались под этой березой, перед этим жутким живым полем, словно кто-то другой, а они сами – лишь наблюдатели, посторонние лица, волей случая оказавшиеся в телах тех, других, смотрящие их глазами.

– Странно, – пробормотал Урс, наблюдая за текучими трансформациями седых протуберанцев. – Я ничего не чувствую. Ни злости, ни азарта, ни страха. Не верится, что этот демон существует…

– Он уже здесь! – хрипло прокаркал Вигор. – Быстрей! Вперед!

И в тоже мгновение окружающий мир превратился в серую мглу.

– Ничего не вижу! – крикнул Кречет, но колдун уже делал свое дело. Он закрыл глаза, вытянул перед собой руку, сложил пальцы в замысловатую фигуру, пробормотал что-то, и непроницаемый туман перед ним засветился, затеплился розовыми оттенками. Свечение, словно попавшая в воду капля алых чернил, неудержимо расползалось во все стороны, и в считанные мгновения плотная мгла разредилась, подсветилась изнутри сиянием, стала прозрачной. Старики прозрели, но мир, что открылся их глазам, был совсем другим, странным и неудобным. Все вокруг расплылось, все было каким-то размытым, неясным, неотчетливым. Исчезло многоцветие красок. Окружающие предметы выглядели как бледно-розовые тени, очерченные по контуру углем. Весь мир казался плоским и словно был нарисован на листе бумаги крупными неаккуратными мазками.

Но все же они не ослепли.

На дальнем конце поля что-то шевелилось, двигалось, катилось неудержимой волной.

Старики знали, что это. Но еще не видели толком.

– Вперед! – крикнул Вигор. – Там демон!

Кречет толкнул раскрывшего рот Дварфа, тот пришел в себя, и деды бросились навстречу врагу, выстраиваясь в заранее обговоренную формацию: спереди мускулистые Урс и Дварф, двуручный меч и боевой топор, чуть позади Кречет – парные мечи, и в центре образованного воинами треугольника Вигор – приманка, магия и деревянный посох.

Бы вытащила из колчана первую стрелу и наложила на тетиву, высматривая цель. Ланс стоял рядом с ней и щурился слепыми глазами на неожиданно новый мир…

Четыре старика бежали к противнику.

Вигор уже запыхался, каждый шаг отдавал болью в суставы, но надо было держаться рядом с остальными, потому что только так он может выжить, а если он погибнет, или хотя бы на мгновение потеряет сознание, то волшба прекратиться, туман вновь станет туманом, непроницаемым, таящим смерть, и тогда погибнут все. Надо держаться рядом. Быть под защитой мечей. До поры до времени…

Урс наслаждался движением. Он чувствовал каждый свой мускул, каждое сухожилие. Он бежал неторопливо, потому что надо было подстраиваться под остальных, особенно под Вигора, слышно, как тот тяжело дышит за спиной. Урс неотрывно смотрел вперед, он видел неясное шевеление на том конце поля, но ему не было дела до врага, ведь тот был еще так далеко, еще столько времени оставалось, и Урс наслаждался бегом, переставлял ноги, поводил плечами… Все-таки еще не старик! Не старик!..

Дварф мелко семенил короткими ногами и перекидывал топор из одной руки в другую. На каждый второй шаг. Чтобы хоть что-то делать. Он устал, он отвык бегать, да и не бегал он никогда. Ну, какой из него бегун? Он уже хотел было остановиться, и уже стал замедляться, но внезапно вспомнил, зачем они бегут, куда, и вновь засеменил рядом с высоким Урсом, перекидывая топор из руки в руку на каждый второй шаг…

Кречет двигался замыкающим. Колотилось сердце, не то от непривычной нагрузки, не то от холодящего предчувствия схватки. В руках он держал свои мечи, и они были так неудобны, он не знал куда их деть, как лучше взять, оружие сильно мешало, и руки уже устали. «Старик… старик… старик…» – отбивало ритм сердце, и ноги не успевали за ним…

– Не могу больше, – прохрипел Вигор и встал. – Давайте подождем их здесь.

Деды остановились.

Урс оглянулся. Би и Ланс далеко. Стоят возле березы. Два маленьких столбика, почти слившиеся со стволом дерева. Если не знать, что они там, то и не различить, не увидеть в этих неподвижных вертикальных черточках людей. Неужели Би будет оттуда стрелять? Куда она попадет?

Он посмотрел вперед и внезапно увидел, что катящаяся волна знакомых длинноруких карликов уже совсем близка. Вроде бы, секунду назад они были так далеко, и вдруг… В странном плоском мире, высвеченном магией Вигора, расстояния искажались.

Урс повернул голову налево. Дварф перестал перебрасывать топор, и теперь стоял, широко расставив ноги и пристально вглядываясь в приближающиеся фигуры косолапых длинноруких уродцев. На его лице застыло выражение крайней озабоченности.

Карлики заметили их, замедлили ход и стали выгибаться дугой, постепенно охватывая друзей в кольцо.

– Он еще не знает, что мы видим в тумане, – негромко сказал Вигор. – Они будут подкрадываться, не догадываясь, что мы за ними следим.

– Вот идиоты! – пробормотал Кречет, наблюдая за карликами. Его била крупная дрожь. Не от страха, нет. Он сам не знал, почему дрожит.

– Нам нужен демон, – шепотом напомнил колдун. – Будьте внимательны. Поглядывайте по сторонам. Ищите его. Как только он появиться, сразу надо будет прорываться к нему.

– Лучше бы он поторопился, – сказал Урс, рассматривая крадущихся уродов.

Карлики подобрались совсем близко. Они замкнули кольцо, и теперь путь к отступлению был отрезан. Уродцы-лилипуты скалили зубы, так похожие на иглы, раздували ноздри, их руки волочились по земле, царапая почву длинными когтями. Они молчали и избегали прямо смотреть на людей, бросали быстрые косые взгляды… Пока что они прятались. Подбирались все ближе и ближе. Теснее. В упор.

– Еще шаг, и начинаем, – прошептал Урс. Деды склонили головы, давая понять, что услышали. Перехватили оружие, приготовились.

Внезапно в воздухе что-то тихо свистнуло, и один из дальних карликов повалился навзничь, пытаясь выдернуть стрелу, пронзившую его шею. Остальные на мгновение замерли, завертели головами, зарычали приглушенно, неуверенно…

– Пора! – крикнул Вигор, на долю секунды опередив выкрикнувшего тоже Урса.

Кречет лязгнул мечами, и непонятная дрожь сразу исчезла. Его охватило какое-то веселое безумие, бесшабашность, должно быть прорвалось столь долго сдерживаемое напряжение. Он шагнул к ближайшему уродливому коротышке, взмахнул мечом и снес ему голову с плеч. Развернулся вокруг своей оси, резко – даже в глазах потемнело – и разрубил пополам второго карлика.

– Держаться вместе! – рявкнул Урс, вздымая огромный клинок над собой. – Будьте рядом! – выдохнул он, рассекая сразу двоих остолбеневших страшилищ.

Урс успел услышать, как просвистела в воздухе еще одна стрела, пущенная Би, а потом все потонуло в визгах и рычании. Карлики бросились на дедов.

Их было много. Никак не меньше сотни. Они рвались в старикам, тянулись длинными лапами-руками, вытягивали шеи. Белесые и будто бы скользкие тела. Они хотели жрать, жрать, жрать… Тупые, злобные, голодные бестии. Жуткие в своей ярости. Ослепленные злобой. Они мешали друг другу, давились, лезли под удары отточенной стали, затаптывали раненых сородичей. Они рычали и визжали, но все никак не могли дотянуться до желанной добычи…

Кречет ловко орудовал обоими мечами. Блестящие лезвия с гудением рассекали воздух, описывая замысловатые петли. Он не видел противника, он знал только направление, где находится враг. Ему не надо было целиться – вращающиеся лопасти мечей разрубали все подряд: тянущиеся когтистые лапы, бледные тела, уродливые головы. Кречет был окружен смертоносной сталью со всех сторон, и ничто не могло пройти сквозь нее. Ему хотелось кричать, и он кричал во весь голос, но не слышал себя. Только громом стучала кровь в висках. Оглушительно выстукивала: «Руки помнят!». Разносила по венам, по артериям. «Руки помнят!»…

Урс действовал с точностью хорошо отлаженного механизма. Он не выделывал мечом хитрых финтов, как Кречет. Массивный двуручный меч не приспособлен для подобных фокусов. Урс просто выделял из беспорядочной толпы самого ближайшего, самого опасного карлика, делал единственный рубящий взмах, и вновь выбирал следующую цель. Иногда, если это было необходимо, он отступал на полшага, или, наоборот, делал небольшой шажок вперед и все также опускал острый длинный клинок на очередного противника, располовинивая его белое безобразное туловище. Урс не думал. Он все видел, и этого было достаточно. Тело его работало само. Мысли только мешали. В бою надо уподобиться оружию. Быть холодным и неживым. Только так. Только так…

Дварф колол дрова. Иногда на него находило просветление, и тогда он видел, что это не дрова вовсе, а что-то живое, ужасное, и он заливался смехом и еще яростней обрушивал лезвие своего топора на фигуры странного видения, и они вновь превращались в обычные суковатые коряги. Они громоздились друг на друга, множились, размахивали сучьями, норовя зацепить за одежду, вонзиться в глаза, и ему приходилось все быстрый орудовать топором, чтобы они не навалились на него, не засыпали, не погребли под собой. Умом он понимал, что никакие это не дрова, но так ему было привычней, удобней, интересней, и он продолжал играть в эту странную восхитительную игру, выдумывая то, чего нет на самом деле…

Но лбу Вигора выступили крупные капли пота. Колдун стоял на месте и почти не шевелился, только колыхались его беспокойные пальцы, складываясь в замысловатые фигуры. Он подпитывал своих друзей. Своих защитников. Он вливал мощь в их дряблые старческие мышцы, передавал клокочущую энергию в их тела, заставлял их глаза видеть незримое. Это было так трудно делать с одной рукой. Невозможно. Но он делал это. Только бы твари не прорвались к нему. Тогда все погибнут. После его смерти. И демон получит свое…

Би стояла на склоне холма, прислонившись спиной к толстому шершавому стволу березы. Там внизу, на поле, довольно далеко отсюда, кипел бой. Она видела, как три игрушечные фигурки размахивают руками, переступают ногами, и еще одна – длинная, худая тень в центре – замерла неподвижно. Би видела единую живую массу, со всех сторон обступившую ее друзей. Издалека доносились приглушенные нечеловеческие вопли.

– Что там? – спросил Ланс. Старик стоял рядом, неестественно выпрямившись и опершись на копье. Он щурился, пытаясь хоть что-то разглядеть в далекой битве, но толком ничего не видел – лишь сумятицу нарисованных розовых пятен.

– Держатся, – сказала Би, наложила на тетиву стрелу, крепко защемила пальцами, медленно прицелилась, мягко выгнула лук до предела и послала легкий смертоносный дротик в толпу карликов.

– Попала? – заинтересованно спросил Ланс.

– Не промазала.

– Смотри, своих не задень.

– Я в центр не бъю. Целю только в крайних. – Она достала стрелу из колчана, покачала ее в руках, пробуя балансировку и вдруг вздрогнула, едва не выронив оружие. Она почувствовала пронизывающий взгляд, безразлично холодный, острый, бросающий в дрожь. У взгляда было направление, и она скользнула по нему глазами. И увидела.

– Демон, – сказала Би негромко, чувствуя, как захолонуло сердце.

– Где? – Ланс вытянул шею.

– Там, – она показала рукой. Темный расплывчатый силуэт, похожий на гигантский клубок шевелящихся червей, возвышался на голой вершине соседнего холма. Демон обозревал поле битвы сверху. Он видел все, в том числе и их.

Би подняла лук, прицелилась.

Демон смотрел пристально, колюче.

Она потянула тетиву к груди, сгибая локоть, медленно подвела кисть к плечу. Стрела рвалась из пальцев, и Би, еще раз вымеряв прицел, отпустила ее. Выпустила из рук оперенную смерть. Взвизгнув, прошила воздух миниатюрная молния, устремляясь к цели, и Би уже вскрикнула радостно, как вдруг перед демоном всклубилась тьма, и в одно мгновение из ниоткуда появились черные длинные фигуры, высокие скелеты с серпами в руках. Живой стеной они загородили своего хозяина. Один из них пошатнулся, сделал шаг назад и осел на землю. В черепе его торчала стрела.

Невредимый демон не тронулся с места. Черные телохранители с серпами прикрывали его со всех сторон.

Вновь всклубилась тьма – еще восемь скелетов родилось из тумана. Они потоптались какое-то время возле своего ужасного повелителя, а потом, словно бы получив четкий приказ, уверенно двинулись к березе, возле которой стояли Би и Ланс.

Би бросила взгляд на поле. Там по-прежнему деды размахивали оружием, уничтожая длинноруких карликов. Поглощенные схваткой, они не заметили появления демона.

– Вигор! – прокричала Би. – Вигор! Урс! Демон! На холме! – старики не слышали. – Кречет! Дварф! Здесь демон! – она поняла, что никто не расслышит ее голос сквозь рев и вопли, вырывающиеся из сотни нечеловеческих глоток, там, в пылу битвы.

Слишком далеко. Слишком шумно.

– Они идут к нам, – спокойно напомнил Ланс, показывая копьем на приближающихся жнецов-призраков.

– Я вижу.

Скелеты двигались лениво, словно в полусне. Они с кажущимся трудом волочили ноги, их головы-черепа нелепо болтались из стороны в сторону, высохшие руки загребали воздух, разрезали его серпом.

Би выхватила из колчана стрелу. Покатала в ладонях, забраковала. Взяла другую. Попробовала на вес, разгладила оперение, протянула меж пальцев.

– Что ты делаешь? – спросил Ланс.

– Не мешай, – она присела на корточки, выворотила из земли булыжник и тремя сильными ударами затупила хищный клюв наконечника.

– Что ты делаешь? – повторил Ланс.

Би подняла лук, прищурилась, всматриваясь вдаль, наложила затупленную стрелу, прицелилась в самый центр идущей вдалеке битвы. Медленно-медленно оттянула тетиву.

– Эти твари идут к нам, стреляй! Куда ты метишься?

Би не слышала слов Ланса. Она навела стрелу на стоящую вдали игрушечную фигурку с посохом в единственной руке. Она метила в Вигора. Дзинькнув, выскользнула из пальцев тетива, распрямилась, задрожав, дуга лука. Би проводила стрелу взглядом…

Вигор, прикрыв глаза, полностью сосредоточился на волшбе. Как вдруг что-то свистнуло в воздухе и больно клюнуло его в ключицу. Колдун покачнулся от удара и открыл глаза. Плечо запульсировало горячей болью.

Би! Куда она стреляет?!

Вигор оглянулся.

На склоне холма, возле одинокой березы, виделись два расплывчатых силуэта. Один, тот, что был поменьше и поокруглей, бешено размахивал руками и показывал куда-то. Колдун посмотрел в том направлении и вздрогнул.

– Демон! – хрипло прокричал он. – Назад, к Би!

– Вот черт! – выругался Кречет. – Упустили!

Сдерживая непрерывно атакующих карликов, деды стали отступать. Толпа длинноруких уродов изрядно поредела. Десятки разрубленных белесых трупов валялись на земле. Но и старики уже порядком устали. Отбиваясь, огибая нагромождения мертвых тел, четверка изможденных пожилых воинов устремилась к демону. Они еще не видели, как несколько длинных черных теней с крюками серпов в руках бредут, направляясь к Би и Лансу…

– Стреляй в демона, – сказал Ланс. Он был спокоен.

– Не могу. Эти черные твари его закрыли. – Би выстрелила в ближайшее скелетообразное существо. Тот сделал еще два шага и беззвучно повалился в траву. Стрела пронзила его череп.

– Они совсем близко. Ты не успеешь, – сказал Ланс, взял наперевес копье и шагнул вперед.

– Нет! – отчаянно выкрикнула Би и торопливо послала очередную стрелу в приближающихся жутких созданий. Промахнулась. – Назад, Ланс! Отступим! Они медлительны, мы успеем уйти!

– Зачем отступать? Куда?

Черные высохшие существа с серпами в руках приближались.

Би беспомощно оглянулась.

Деды прорвали кольцо карликов и торопились на помощь. Успеют ли? Ведь они устали до изнеможения.

Отступать? Куда?

– Подожди, – сказала Би, и Ланс остановился. Она запустила руку в колчан, выхватила стрелу, согнула лук, отпустила. Попала. И еще раз. И еще…

Только точное попадание в голову умерщвляло эту нежить.

Она вновь сунула руку в колчан, и ее сердце на мгновение остановилось, нырнуло в холодную бездну. Колчан был пуст.

Три черных жнеца были уже совсем рядом. Она видела их сморщенную темную, будто бы обугленную кожу, их беззубые пасти, провалы глазниц с искрами алых зрачков внутри. И огромные кривые серпы, зазубренные по режущей кромке.

Ланс оглянулся на нее, улыбнулся весело, безшабашно. Твердым шагом двинулся к ковыляющим тварям, выставил перед собой копье.

– Нет, Ланс! Нет! – прокричала Би. – Бежим!

– Беги, девочка, – тихо пробормотал старик. – А я сюда не бегать пришел. И не столбом стоять возле этого дерева.

Он хотел обернуться на ходу, чтобы посмотреть на березу, на Би, на далекую деревню, но ноги его заплелись, и он тяжело упал, покатился вниз по склону, не выпуская из рук копья, размахивая в воздухе худыми стариковскими конечностями. Покатился прямо на обугленных жнецов. И, наконец, остановился в паре метров от них, безвольно распластавшись по земле.

Би в ужасе вскрикнула.

Ланс пошевелился, нашарил копье, крепко обхватил древко, встал на колени, тряхнул головой. Вооруженные серпами скелеты замерли на секунду, словно решая, что предпринять, и Би вновь почувствовала на себе колючий взгляд демона.

Ланс поднялся на ноги, выставил копье.

И деды были уже недалеко. Вперед вырвался Урс, он подбежал к самому холму. Дварф и Кречет прикрывали обессилевшего Вигора. Далеко отстали коротконогие карлики. Им уже не догнать улизнувшую добычу. И они уже не смогут защитить демона.

Три черные фигуры двинулись на старого Ланса.

Би сорвалась с места и бросилась к старику. Безоружная. Отчаянная.

Урс зарычал и побежал быстрей.

Ланс размахнулся и вонзил копье в черный череп, прямо в дыру глазницы. Выдернул. На землю опала груда костей, обтянутая сожженной кожей. Старик ухмыльнулся, древком отбил неловкий удар серпа, отступил назад, ткнул следующую тварь меж ребер. Стальное острие с хрустом пронзило грудную клетку и застряло. Ланс рванул копье на себя. Тщетно. Ребра прочно держали наконечник.

«Схватил тигра за хвост», – вспомнил старик любимую присказку Императора. Ему стало смешно.

Пронзенный скелет сделал шаг вперед и махнул серпом, пытаясь достать Ланса. Старик отступил, по-прежнему сжимая древко копья. Еще один взмах серпом, еще толчок, и опрокинутый Ланс сел на землю. Черный жнец навис над ним, удерживаемый засевшим меж ребер копьем. Еще одно жуткое чудовище заходило сбоку.

Ланс засмеялся.

«Схватил тигра за хвост. Теперь попробуй удержи».

Он зажмурился, чувствуя, как рвется копье из рук. Неразборчиво кричит что-то Би. Она не успеет. Ланс открыл глаза, чтобы заглянуть смерти в лицо. Что-то сверкнуло, и обезглавленное черное тело безвольно повисло на копье, серп выпал из обвисшей руки. Вовремя подоспевший Урс еще раз взмахнул мечом, и последняя тварь рухнула на землю.

Подбежала Би.

– Старый дурак! – крикнула она ему в лицо. Ланс виновато улыбнулся и приложил руку ковшиком к уху.

– К демону! – еще издалека прокричал запыхавшийся Вигор. – Оставьте меня! – Он добежал до сидящего Ланса, до разозленной Би. Тяжело опустился рядом с ними на землю, упал прямо на холодную мокрую траву. Проговорил: – Убейте его. Он ослаб. Мы обескровили его…

Демон уже не прятался за спинами черных созданий. Он в открытую стоял на вершине ближайшего холма, бесформенный, похожий на огромный клубок переплетенных червей, на ком шевелящихся щупалец и пристально смотрел на стариков. Его взгляд ощущался кожей, это было так пугающе и так странно…

Урс не слышал слов Вигора. Выставив перед собой клинок, он бежал к демону. Кожаные подошвы сапог скользили на траве, пересохшее горло жгло огнем, бешено стучало сердце, хотелось упасть и не вставать больше и пусть будет, что будет… Но Урс упрямо переставлял непослушные ноги, и неотрывно смотрел вперед и вверх. Туда, где замерли в растерянной неподвижности скелетообразные жнецы, где стоял враг.

Позади, сильно отстав, спешили за Урсом Дварф и Кречет, и смотрел им вслед Вигор, наговаривая что-то под нос, шевеля пальцами.

Жнецы, медлительные палачи мертвых, не представляли большой опасности. Урс был уверен, что с легкостью прорубится сквозь них. А потом подоспеют друзья. Создание, пришедшее из другого мира, обречено. Если только у него нет чего-то в запасе.

Демон словно прочитал его мысли. Он распахнул свои многочисленные щупальца, развел их в стороны, обнажив пульсирующий туман тела, и находящиеся рядом жнецы в одно мгновение исчезли, осыпались угольной пылью. Черная туча повисла в воздухе, заклубилась, уплотняясь. Стала оживать, приобретать неясную пока еще форму. Новая страшная тварь рождалась из мглы.

И Вигор, чувствуя, как сознание покидает его, как тяжелеет тело, и кружиться голова, встал, выпрямился, махнул своим посохом, выкрикивая слова Силы. Его фигуру окутало сияющее облако. Би негромко вскрикнула, пораженная увиденным, закрыла руками рот. Ослепительное свечение растеклось по телу колдуна, обволокло его полыхающим коконом. Би ясно видела, что теперь у Вигора две руки.

Колдун повысил голос, сорвался на визг. Сгустки света срывались с его рук, стремительно уходили ввысь. В воздухе скользили огненные искры, вспарывали мглу, пронзали туман.

Демон пытался бороться с магией Вигора, но тщетно. Черная туча стала расползаться, растворяться, и через считанные мгновения исчезла совсем. Демон остался один. Вигор покачнулся, выгнулся, начал запрокидываться назад. Би подхватила его и осторожно опустила на землю. Мягко погасло сияние. Колдун вновь превратился в изможденного однорукого старика. И только сейчас, глядя на него, держа его тяжелую голову в ладонях, Би поверила, что он действительно очень стар – старше Ланса, значительно старше самого старого из них…

Урс взбежал на вершину холма, оглянулся через плечо.

По склону поднимались Кречет и Дварф, оба смертельно уставшие, шатающиеся, запинающиеся. Чуть дальше, под холмом, сидели, привалившись друг к другу, три человека, три старика: Би, Ланс и Вигор. На поле бродили редкие выжившие карлики, нелепые, растерянные, беспомощные. Волокна розового тумана стелились по равнине – это таяли и улетучивались бесследно тела мертвых уродцев.

Ничто уже не могло защитить демона.

«Мы победили», – удивленно подумал Урс.

Победили!..

И тогда демон завопил.

Неистовый скрежещущий визг ворвался в уши людей, терзая дикой болью, вонзаясь прямо в мозг. Запульсировало в черепах оглушающее эхо, заметалось в поисках выхода.

Кречет рухнул на колени, выпустив из рук мечи. Сложился, охватив разрывающуюся голову руками, повалился на бок. Из прокушенной губы потекла на подбородок кровь.

Дварф упал рядом. Он ничего не понимал. Отшвырнув в сторону топор, он зажал уши ладонями, но это не помогло. Вибрировала каждая косточка, каждый мускул, весь мир до краев был наполнен беспредельным ревом. И Дварф замотал головой, заколотил по земле побелевшими кулаками, стал кататься по мокрой траве, забыв про все на свете.

Би закричала, тонко, пронзительно, изо всех сил напрягая голосовые связки, захрипела, сорвав горло. Но голоса не было слышно. Все перекрывал ржавый визг демона. Все чувства заменились нестерпимой вибрирующей болью.

Острота слуха вернулась к Лансу. Но он не был рад этому. Бледный, полуослепший, беспомощный, он нашарил Би, крепко обнял ее, прижал к себе и впал в беспамятство.

Тысячи неистовых буравчиков в одно мгновение пронзили тело Вигора, вывернули наизнанку суставы, проткнули каждую мышцу, проникли в трубки костей. Колдун сразу же потерял сознание. И прекратилась волшба, позволяющая видеть сквозь непроницаемый туман. Мир обрел привычные очертания и краски. Ярко светило солнце, поднимаясь к зениту. Желтела на поле колючая стерня, истоптанная сотней ног. Жухлая трава покрывала склоны холмов. Вдали чернели деревенские избы, похожие отсюда на странных пасущихся животных.

Туман исчез.

Демон кричал, раздувшись до огромных размеров. И продолжал увеличиваться. Визг его становился все нестерпимей, казалось, еще мгновение, и вселенная развалится на мириады крошащихся обломков…

Урс сделал шаг, превозмогая боль. Совсем маленький шажок, медленный, тягучий, бесконечный. Ноги его подкосились, и он опустился на одно колено, опершись рукой о трепещущую землю. В правом кулаке он намертво зажал меч. Костяшки пальцев побелели, сведенные судорогой. Ногти вонзились в кожу ладони.

Демон был совсем рядом. Урс видел его, неподвижного монстра на фоне колышущего мира. Десятки распростертых щупалец, каждое длиной в несколько метров, каждое усыпано острыми крючьями. Серый туман туловища. Голова, состоящая из распахнутой бездонной пасти и глаз. Глаз? Шесть вытаращенных полушарий, затянутых пленкой, источающих грязную влагу. Глаза ли это?

Урс оттолкнулся рукой, оперся на меч. Он уже почти поднялся, как мощнейший акустический удар вновь прижал его к земле.

Из ушей, из ноздрей, из прокушенной губы сочилась кровь, темными тягучими струйками текла по скулам, вокруг рта, по подбородку, рисуя на лице линии боевой раскраски. Белки наполовину ослепших глаз залила краснота. Боль исказила обычно спокойное лицо до неузнаваемости.

Урс вновь попытался подняться.

Всего несколько шагов. Несколько метров. Несколько простых привычных движений.

Тело не слушалось, парализованное болью. Оно больше не принадлежало ему. Оно стало чужим.

Чужим.

Вот оно! Конечно!

И Урс увидел себя со стороны.

Почувствовал.

И демона.

И корчащихся друзей.

Весь Мир.

Боли не было. Прекратился нестерпимый скрежещущий визг. Стало так хорошо и спокойно. Вернулась сила, а вместе с ней и уверенность.

Он заставил свое тело подняться и сделать шаг.

И еще один…

Демон исходил криком, не замечая ничего вокруг. Еще немного, и теряющие сознание люди погибнут. Лопнут сосуды, и кровь зальет мозг, взорвется сердце, разорвется печень, почки…

Урс взял меч двумя руками, поднял над головой сверкающее тяжелое лезвие.

Еще шаг…

Демон вонял. Из его пасти вырывался тошнотворный ураган, обдавал мерзким запахом.

Урс сделал последний шаг, занес клинок за спину и, рявкнув, со всего маху врубился в туловище монстра, в серый густой туман. Потянул меч к себе, нажал вниз, распластывая неожиданно неподатливую плоть.

Демон распахнул полушария глаз. Все-таки глаза! И, заглянув в них, Урс почувствовал ужас монстра. Страх чужака. Он застыл, ошеломленный навалившимися чуждыми эмоциями.

Раздувшийся до невообразимых размеров демон в предсмертной судороге свел щупальца, спутал их в клубок, словно пытаясь удержать рвущуюся из огромной раны струю тумана. Задел человека, одним движением превратив его в бесформенную груду мяса. Тысячи когтей в одно мгновение исполосовали Урса.

И Урс успел увидеть это, глядя на свое тело со стороны.

Незримая пуповина оборвалась. Урс умер.

Упал на землю меч.

Демон взревел в последний раз и, разметав когтистые конечности, рухнул, накрыв собой искореженное человеческое тело. Струя вонючего тумана взвилась к небу.

Монстр был мертв.

Вигор пришел в себя.

Он открыл глаза и увидел небо.

Сильно болела рука. Правая. Левой не было. И это было так странно. Он привык к постоянной фантомной боли в несуществующей руке. Порой она болела даже сильней, чем правая, живая.

Колдун догадался, что демон мертв.

Заслонив небо, склонилась над ним Би. Он глянул на нее и сразу все понял.

– Кто? – спросил он.

– Урс…

Вигор поднялся на локте. Закружилась голова, во рту было сухо, подташнивало. Он вцепился в руку Би, захрипел яростно:

– Это я его убил! Я! Я!..

– Он спас нас.

Вигор опрокинулся на холодную землю и зарыдал, повторяя:

– Я его убил! Я!.. – слез не было, была только горечь и удушающий горячий комок в горле.

Би опустилась рядом. В скорбном тягостном молчании замерли над ними бледные деды: Дварф, Кречет, Ланс.

Урс мертв. Как странно…

Где-то далеко в лесу куковала кукушка. Шелестела желтыми листьями старая, наполовину засохшая береза. На болоте за холмами квакали лягушки.

– Я его убил…

– Он добился своего, – тихо сказал Ланс. – Он победил старость. Правда для этого ему пришлось взять в союзники саму смерть…

Склонив головы, старики бездумно слушали далекое кукование, баюкающий шелест одинокой березы, монотонный гомон лягушек.

Демон замолк.

Они победили…

8

Шесть домов стоят на холме, окружив кольцом покосившийся сруб колодца.

В пяти из них живут люди. А в шестом, самом крепком, самом ухоженном, живет пес.

Соседи постоянно приносят ему еду, но он почти ничего не ест. Благодарными слезящимися глазами он смотрит на пришедшего, словно выражая признательность за проявленную заботу, и отходит.

Пес быстро стареет. Он не хочет жить.

Иногда он ночует под крыльцом. Если очень холодно, то пес пробирается на двор и зарывается в груду давней прелой соломы. Но обычно все свое время он проводит в огороде за домом. Там, среди старых грядок, похожих на длинные могилы, в дальнем углу привалился к забору невысокий холмик. В самом центре его торчит крест большого двуручного меча. Пес ложится рядом, прямо на сырую землю, кладет свою большую голову на передние лапы и глядит куда-то вдаль своими грустными умными глазами.

Часто к этому холмику приходят люди. Они приносят цветы и что-то тихо говорят, смотря себе под ноги. Пес не понимает их слов, и не понимает, зачем эти цветы. Он оттаскивает нелепые букеты прочь, возвращается и вновь ложится на голом холодном бугорке.

Чаще других приходит однорукий лысый старик с металлическими кольцами в ушах. Пес помнит его, и, приветствуя, всегда делает несколько взмахов хвостом. Человек садится рядом и очень долго говорит что-то тихое в пустоту.

Пес знает, что когда этот лысый старик закончит говорить и встанет, то в уголках его глаз будут блестеть маленькие прозрачные росинки…

Паурм умолк.

Стояла глубокая ночь. Огонь в очаге погас, только угли еще слабо теплились под серым налетом золы.

– Это случилось на самом деле? – спросил Лигхт. – Или ты все выдумал?

Паурм молчал.

– Эй!

В комнате было темно. Град все колотил по крыше, но, вроде бы, чуть тише, чем прежде, как-то мягче, что ли… Подвывал снаружи ветер, бился в стены, просачивался сквозь щели сквозняками…

– Ты там? – Лигхт приподнялся. – Язык проглотил?

– Эй! Не заставляй меня идти к тебе! – пригрозил Дирт.

– Здесь я, здесь… Куда я денусь? – донесся из темноты голос пленника.

– Действительно, куда?.. – Лигхт представил, что сейчас творится на улице и поежился. – И когда только этот град прекратится?

– А он уже перестал, – сказал Паурм.

– Да? Что же это стучит?

– Дождь.

– Дождь?

– Да.

– Так может утром буря кончится?

– Навряд ли.

– Понимаю, – усмехнулся Лигхт. – На тот свет ты не торопишься.

– Это осенняя буря. С моря. Она может зарядить и на неделю, и больше…

– Ого! А сперва ты, вроде бы, обещал два дня.

Паурм пожал плечами. Пожаловался:

– Замерз. Уже ничего не чувствую… Вам понравился мой рассказ?

– Что ж, история твоя действительно неплоха, – признал Лигхт. – Дирт!

– Что?

– Наломай дров, подкинь в огонь. Налей горячего чаю, дай ему. И хлеба немного.

– Ему? – Дирт удивился. – Чай? Хлеб?

– Да! Я что, непонятно выражаюсь? И веревку сними ненадолго, но глаз не спускай! Как поест, свяжи обратно.

– Ладно, сделаю, – неохотно сказал Послушник.

– А я спать ложусь. Поздно уже… Ты дежуришь первый.

– Хорошо.

– Разбудишь меня ближе к утру. Все понятно, что надо сделать?

– Да.

– И не спускай с него глаз!

– Темно же!

– Значит привяжи его к себе.

– Ладно, я все понял, учитель.

– Ну и хорошо.

Лигхт зевнул, растянулся на полу, на постланном одеяле и почти сразу же захрапел.

Дирт вздохнул, поднялся.

– Горячий чай? – буркнул он. – Вору? – ударом кулака он сорвал одну из полок. Взвизгнули ржавые гвозди, грохнула об пол доска. Испуганно фыркнула проснувшаяся лошадь. Дернулась, лягнула хлипкую стену, чудом не проломив дыру.

– Тихо, тихо… – успокоил животное Дирт. – Спокойно. Все в порядке…

Он, присев на корточки перед остывающим очагом, сунул доску в угли и долго смотрел, как занимается огонь. Как по дереву струятся маленькие язычки пламени, голодные и торопливые. Сплетаются, толстеют, расползаются, набирают силу… И вот уже толстая доска полыхает, трещит, стреляет искрами…

– Эй, ты! Вор! – Дирт повернулся лицом ко тьме.

– Что?

– Не спишь еще?

– Нет.

– Сейчас я развяжу тебе руки. Перекусишь.

– Хорошая новость.

– Признайся, ты ведь сбежать хочешь?

– Я хочу жить.

– Не сомневаюсь, – хмыкнул Дирт. – Не вздумай даже дернуться без моего разрешения!

– Не буду, – пообещал Паурм.

– Смотри!.. Эх, была б моя воля, уж я бы тебя!.. – Дирт крякнул, сжал кулак, хрустнул пальцами. – Жду не дождусь, когда Послушание кончится. Надоело!.. Слышишь меня? Эй, ты!

– Что?

– Не знаешь случайно, как заканчивается ученичество?.. А?.. Ну, чего молчишь?

– Не знаю.

– Где уж тебе… Ладно, давай, ползи сюда. Сейчас жрать будешь.

Паурм с трудом опрокинулся на бок, застонал, стиснул зубы – боль пронзила затекшие мышцы. Полежал немного, выжидая, пока боль немного утихнет, а потом, извиваясь, словно червяк, пополз из темноты на свет.

Несомненно, буря стихает. Времени остается совсем ничего – сутки, двое – не больше.

Град прекратился, только дождь бьет по крыше, и ветер гудит.

Еще день-два… Времени мало…

Нет, не убежать – молодой сидит у огня, смотрит пристально, неотрывно. Даже не моргнет. И веревка прочная. Стянули так, что не шевельнешься. Руки, ноги снова стынут. Занамели, стали как чужие…

Нет, не убежать…

Одна надежда – слова.

Одна надежда – убедить.

В старшем есть слабина. Скоро он проснется. Можно будет потолковать с глазу на глаз.

С молодым лучше не говорить. Он опасен.

Старший умней. В этом его слабость.

Еще день-два.

Две легенды.

Надо успеть.

Надо…

Связанный Паурм лежал у холодной стены и вслушивался в гул непогоды.

Вскоре он заснул.

Утром вернулся град. Грянул по крыше, вышиб окно, ворвался внутрь домика.

– Подъем! – проревел Лигхт.

– Что?! – Дирт вскочил, спросонья ничего не понимая, ничего не видя. Метнулся к двери, схватился за меч, подумав, что пленник сбежал. Запнулся о Паурма, чуть не упал. Ледяной горох ударил его в лицо, ветер ожег кожу.

– Что?!

– Окно!

Плененный ураган метался по тесной комнате, ища простор. Бился в стены, в потолок, сотрясал стропила, пробовал балки на прочность.

Лигхт опрокинул тяжелый стол.

– Помогай!

– Что?!

– Окно выбило! Ослеп, что ли? Навались! Надо заткнуть его!

Вихрь кружил острые ледышки, перемалывал в снежную пыль. Вьюжило так, что почти ничего не было видно. Ноги скользили.

– Проклятье! Сейчас крышу снесет!

Прирожденные навалились на стол, толкнули его к выбитому окну. Загородили. Сразу стало тише, но, все равно, буря исступленно рвалась внутрь, свистел ветер, и скакал по полу ледяной горох.

– Неплотно! Поднажми! Проклятье! Давай, полки срывай! С гвоздями! Надо заколотить!

Дирт обрушился на стены, подобно урагану. Содрал несколько широких досок.

– Приколачивай!

– Чем?!

– Чем хочешь! Хоть кулаком!

Испугано ржали лошади, раздували ноздри, фыркали. Им досталось – окно находилось как раз напротив, и ветер швырял ледяную картечь прямо в них, беспощадно жалил, безжалостно колотил.

Дирт опрокинул дубовую скамью. Натужно крякнув, отломил ножку. Стал ею вбивать ржавые гвозди.

– Не так! Проклятье! Что ты делаешь? Стол все равно не приколотишь! Просовывай, просовывай под него! Вот-вот! За столешницу! Окно забивай! Стол пусть так стоит! Крепче, крепче!..

– Все! – Дирт вколотил последний гвоздь, опустил руки.

– Надо заткнуть щели.

– Чем?

– У нас есть старое одеяло.

– Его можно просто наколотить поверх. А потом снимем.

– Хорошая идея! Гвозди есть еще?

– В очаге надо посмотреть. Досок много сгорело.

– Давай, займись.

– Хорошо.

– А стол надо на место поставить.

– Сделаем.

– Навались!

Прирожденные отодвинули стол от окна. С некоторой опаской посмотрели на прибитые доски – выдержат ли они натиск бури?

– Надо укрепить, – сказал Лигхт.

– Ладно, приколочу еще несколько, поверх этих.

– Крест-накрест. И сверху одеяло. Вон, смотри, щели какие. Дует!

– Ладно, учитель…

Прирожденные отдышались.

Очаг погас окончательно, стало еще темней.

– Ну, натворили делов! – хмыкнул Лигхт, оглядывая дикий беспорядок: порушенные полки, сломанную скамью, битую, мятую посуду, перекошенный стол, потухший, забитый сырой грязью очаг… – Он восторженно помотал головой, хлопнул ладонями по коленям и повторил:

– Ну натворили делов!

– Да уж! – Дирт расплылся в улыбке. Фыркнул. Захохотал.

– Ну и погода, – Лигхт посмотрел на ученика. Улыбнулся. Звонко рассмеялся, вторя ему.

– Крышу!

– Почти!

– Сорвало!

Они упоенно хохотали, давились словами, размахивали руками:

– Ослеп, что ли!..

– Щели заткнуть!..

– Кулаком!..

Потом вдруг разом успокоились, посмотрели друг на друга немного удивленно.

– Ты чего? – спросил Лигхт.

– Не знаю, – Дирт развел руками. – Странно как-то.

– Испугался?

– А ты видел, какие градины залетали? С мой кулак, не меньше! Чуть стол не расщепили. А крыша-то, крыша! Я же видел, как она приподниматься начала! Стропила так и скрипели! Потолок перекосился! Еще бы тут не испугаться.

– Да-а, – протянул Лигхт. – Отбились.

– Повезло.

– Не проломило бы только крышу.

– Да уж… – Они подняли головы, прислушались к грохоту, к дробному перестуку поверху…

– Не должно, – из темноты подал голос Паурм. – Это не дранка и не солома. Там доски в два пальца толщиной и железо кровельное – на совесть делали.

– Сорвало, наверняка, все железо, – сказал Дирт.

– Нет, – сказал Паурм, – не все. Слишите, как звонко колотит?

– Ладно, давай утепляться, – подвел черту Лигхт. – Завесь окно и щели позатыкивай. А я тут попробую бардак разгрести… И огонь бы развести надо, темно же, не видно почти ничего.

– Может развяжете меня? – попросил Паурм. – Я бы помог…

Прирожденные посмотрели в его сторону.

– Я же заиндевел весь, вымок!..

Они молчали.

– Не сбегу же я в такую бурю!

– Действительно, – согласился Лигхт, но в голосе его не было уверенности. Он пнул ногой россыпь льда, подумал… И решился:

– Ладно! Давай, Дирт, развяжи его. Пускай поможет…

Град стихал.

Когда было восстановлено подобие порядка, лошади накормлены, чай согрет, а вор вновь связан, Прирожденные сели на расстеленное возле очага одеяло. Дирт достал из мешка хлеб, мясо и сыр, разложил все перед собой на чистой тряпице. Неспешно, аккуратно порезал продукты именным кинжалом, разделил на две порции – большая для Наставника, меньшая для себя, Послушника.

– Самое время для новой истории, – сказал Лигхт.

– Я ничего не буду рассказывать вам жующим, – заявил Паурм.

– Это почему же?

– Просто не буду!

– Ты забываешься! – предупредил Дирт, угрожающе приподнимаясь.

– Я же не отказываюсь, – сбавил тон Паурм. – Просто я предлагаю вам спокойно поесть, а уж потом…

– Мы сами решаем, что и когда нам делать! – Дирт обратил гневное лицо к пленнику.

– Тихо, тихо, – успокоил ученика Лигхт. – Спокойно… Может он и прав. Давай сперва поедим. А потом выслушаем его историю. Он ведь неплохо рассказывает, не так ли?

– Не знаю. Мне не с чем сравнивать.

– Тем более ты должен послушать.

– Должен!.. – хмыкнул Дирт. – Будто бы у нас есть другой выбор.

– Конечно есть.

– Это какой же, хотелось бы знать?

– Мы можем слушать. А можем не слушать, – Лигхт лукаво подмигнул ученику. – Чем не выбор?

Дирт промолчал, нанизал на острие меча большой кусок мяса, поднес к огню. Подождал, пока он разогреется, снял с лезвия, впился зубами, зачавкал.

– О чем будет твоя вторая история? – спросил Лигхт у пленника.

Паурм пожал плечами, насколько позволили ему веревки. Сказал задумчиво:

– Сложно сказать…

– Расскажи что-нибудь про дракона.

– Про дракона?.. Нет… Эта история без драконов. Впрочем там будет одно чудовище, но это не дракон. Много хуже, много страшней…

– И что же это?

– Вы хотите услышать самый конец истории?

– Ладно, подождем.

– Всему свое время… – Паурм помолчал. Потом добавил. – Но история эта не про чудовище.

– Про того, кто его убил? – предположил Лигхт.

– Нет. Не совсем. Она о том, что не все у нас получается так, как мы думаем у нас получилось.

– Что-что? – Дирт вскинул бровь. – Как ты сказал? Повтори.

– Неважно… В общем-то история эта ни о чем. О человеке, который шел спасать своего учителя от смерти…

– Ты уже начал рассказ?

– Нет, я жду, когда вы закончите есть.

– Мы уже закончили. – Лигхт допил чай, отставил кружку. Сел, привалившись спиной к горячей каменной кладке очага. Вытянул ноги. – Давай, рассказывай, целый день еще впереди…

– Дайте попить, – попросил Паурм. – В горле пересохло, саднит.

– Дай ему, Дирт, – приказал Лигхт.

Послушник плеснул в пустую кружку холодной воды, лениво поднялся, вразвалку подошел к пленнику.

– Пей.

Паурм сделал два глотка.

– Хватит, – Дирт отнял кружку от его рта. – Остальное получишь позже. – Он вернулся на место, сел рядом с учителем, так же вытянул ноги, так же скрестил руки на груди, так же сощурил глаза…

В маленькой избушке не осталось окон, то единственное, выбитое градом, теперь было заколочено досками и завешено старым одеялом. Но в комнате не было темно. Сумрачно – да, но не темно. Свет каким-то образом просачивался внутрь, через щели в стенах, в потолке, через неплотно прикрытую дверь – теми же путями, что проникали сюда сырые стылые сквозняки.

Стучал по крыше дождь. Забавлялся ветер, царапая ветвями кустарников дощатые стены домика. Бился в дверь, в заколоченное окно…

– Ну?

Чуть слышно на общем шуме шелестела листва…

Паурм, прикрыв глаза, слушал непогоду. Он представлял лес, кусты… Узкую дорогу, скорее даже тропу… Он видел двух товарищей…

– Мы ждем, – напомнил Лигхт.

– Да… да… – Паурм приподнял голову, но глаза не открыл. Сейчас он ясно видел всю картину, во всех подробностях, красках, четко слышал шум леса, голоса людей…

И он начал новый рассказ.

Легенда вторая: Талисман

1

– Ты слышал? – спросил Кирк, остановившись и напряженно вслушиваясь в шорохи леса.

– Что? – Чес, сделав еще два шага, замер на месте и обернулся к товарищу.

– Пока не знаю.

Лесная дорога, скорее даже тропа, по которой вот уже несколько дней шли два друга, сплошь заросла высокой бурой травой. Вплотную к едва различимой колее подступали какие-то корявые плотные кусты, замшелые ветви которых низко провисали над землей и, кто знает, что спряталось под их пологом. Неба совсем не было видно, высоко над головами сомкнулись густые кроны вековых деревьев. Даже острые лучики солнца не могли пронизать частую листву, и внизу, среди корней и гниющих коряг, всегда было мрачно, прохладно и сыро.

Кирк, высокий мускулистый мужчина, по-юношески пластичный, загорелый и в меру небритый, поднял руку, осторожно обхватил пальцами выступающую над правым плечом рукоять меча и медленно, стараясь не звякнуть сталью о ножны, вытащил меч из-за спины. Замер, внимательно вслушиваясь в лесной шум, поворачивая голову из стороны в сторону.

Чес, жилистый, рослый, одетый в длинное одеяние, похожее на рясу, переступил с ноги на ногу и прошептал встревоженно:

– Что?

Кирк поднес палец ко рту, призывая к молчанию. Он пригнулся и быстрым неслышным шагом двинулся вперед. Пройдя несколько метров по тропе, он вновь замер, вслушиваясь во что-то, затем вдруг резко подался вправо и вонзил меч в самую гущу подступивших вплотную кустов. Заросли зашевелились, там что-то хрюкнуло, ветви раздвинулись, и на тропу вывалился бледный бородатый человек в грязных лохмотьях. Он руками зажимал живот, а сквозь пальцы сочилась кровь. Оборванец еще раз хрюкнул, покачнулся, упал, пару раз дернулся на земле и затих. Остекленевшие глаза его были направлены на Кирка.

– Он сидел в засаде, – сказал Кирк подошедшему Чесу, срывая пучок бурой травы и вытирая окровавленное лезвие. – Где-то рядом должны быть его дружки. Надо срочно уходить.

– Он умер? – Чес наклонился, заглянул в глаза мертвецу, попытался нащупать пульс на запястье, тронул шею.

– Идем.

– Мертв. Талисман уже не поможет. – Чес выпрямился, склонил голову, шепча под нос негромкую короткую молитву.

– Тихо! – остановил его Кирк. Мускулистой рукой он отстранил друга и направил меч в сторону кустов. И тотчас захрустели ломающиеся ветки, и из леса выскочили три низкорослых грязных бородача с ножами в руках. Кирк не стал дожидаться, пока они бросятся на него и первым нанес удар. Меч пронзил ближайшего разбойника. Выдернув клинок из раны, Кирк сделал шаг назад, разрывая дистанцию, занес меч над головой, обрушил на голову второго оборванца. Ушел скользящим движением от удара ножом, развернулся корпусом и полоснул мечом по туловищу третьего разбойника. Замер, вслушиваясь в лес. Постоял напряженно, затив дыхание. Расслабился, сказал:

– Все. Больше никого нет.

Чес, подобрав волочащиеся полы своего неудобного одеяния, обошел всех убитых, проверил, не теплиться ли в ком еще жизнь.

– Мертвы. Все мертвы.

– Это точно, – ответил Кирк. – Я умею не многое – только убивать. Но уж делаю это на совесть… Эти бы нас не пожалели… – он пнул ногой ближайший труп, всмотрелся в лицо. – Они что, братья? Как похожи…

– Как думаешь, они не могут быть людьми Хаунта?

– Эти-то оборванцы? Нет. Навряд ли. Обычные лесные разбойники… Кроме того, мы довольно далеко оторвались от него. Надеюсь, он еще не скоро нас догонит.

Он еще раз внимательно осмотрел тела.

– Нет-нет… Хаунт с таком отребьем не связывается. Это точно.

– Оставим их здесь?

– Ну не хоронить же. В этом лесу достаточно могильщиков… Идем, надо торопиться.

Где-то глубоко в лесу захохотало, заохало приглушенно какое-то существо – не то птица, не то зверь, не то вообще какая нежить. Близился вечер.

– Идем, – сказал Чес, и, не оборачиваясь больше, друзья заспешили, следуя плавным изгибам лесной тропинки.

Вечер в лесу наступает быстро. Особенно в таком глухом, как этот.

Постепенно сгустились тени, придорожные кусты превратились в черный монолит, отдельные коряги по краям тропы обернулись пугающими фигурами неведомых существ, кроны деревьев исчезли из вида, и только проникновенный шепот листвы над головой напоминал об их существовании. Поросшая травой колея растворилась во мраке. Идти дальше было опасно – можно было сбиться с пути.

– Привал, – сказал Чес. Он сбросил с плеча мешок и сел на него. Кирк огляделся. Со всех сторон к тоненькой тропинке вплотную подступал черный лес.

– Не самое лучшее место для отдыха.

– Что делать? – Чес пожал плечами. – Навряд ли поблизости есть что получше.

– Забраться бы на дерево… Впрочем, и там небезопасно… Ладно, как обычно, разведем костер и заночуем на земле. Ночные твари боятся огня… Стой здесь. – Кирк раздвинул руками кусты, шагнул в лес и исчез за сомкнувшимися ветвями. Он двигался совершенно бесшумно – важнейшее качество для воина. Ни единая веточка не хрустнула под его ногой, даже лесные птицы не замечали приближения человека и продолжали безмятежно спать.

Через несколько минут Кирк вышел на тропу совсем с другой стороны, заставив вздрогнуть своего сидящего верхом на мешке товарища. Он бросил на землю груду хвороста и вновь растворился в придорожных кустах.

Натаскав порядочный ворох валежника, Кирк наломал тоненьких сухих палочек, сложил их домиком, прикрыл усохшим седым лапником в застывших подтеках смолы.

– Кремень у тебя?

– Да, – Чес залез в бездонный карман своего одеяния, вытащил увесистый камень, протянул другу. – Почему бы тебе не купить спички?

– Хе! – хмыкнул Кирк, расстегивая ремни перевязи и снимая ножны, закрепленные на спине. – Зато ты их покупаешь. Дай-ка их мне…

– Я их выкинул. Они отсырели, головки осыпались. Ты же знаешь.

– Вот потому и не покупаю.

Кирк, ободрав с сухого березового пня полотно бересты, стал отслаивать от него тоненькие прозрачные волоконца и скатывать их в мягкий шарик. Закончив, он вытащил из ножен меч, пробурчал:

– Все собираюсь купить нормальное кресало, да постоянно забываю. Хоть бы ты мне напомнил, – и шаркнул кремнем по стали клинка. Сноп искр вырвался из-под кулака. Кирк ударил камнем еще раз, направив искры на невесомый берестяной ком. Дунул на появившуюся алую точку, ловко схватил затлевший комок, замахал им в воздухе, раздувая огонь. Сунул клок пламени под смолистый лапник, к домику из сухих веток. Затрещала мертвая хвоя, опадая черными горелыми иглами. Кирк придавил корчащиеся ветки парой поленьев. Через минуту костер уже вовсю пылал, постреливая во все стороны горячими углями.

– А ты говоришь спички, – сказал воин, любуясь делом своих рук. Он воткнул меч в землю, протянул ладони к огню.

Тем временем Чес достал из объемистого мешка хлеб, сыр, сухие фрукты, кусок копченого мяса, аккуратно разложил все на серой тряпице. Осторожно извлек из кармана узелок с солью, развязал его. Снял с плеча большую медную флягу, до половины наполненную родниковой водой, поставил рядом со снедью, сказал:

– Ужин готов.

Кирк оторвался от огня, довольно потер раскрасневшиеся руки, хлопнул себя по щекам, прогоняя подступающую дрему, взбодряясь.

– Вот и хорошо. Перекусим и спать. А завтра пойдем дальше, – он достал из-за пояса короткий нож, разделил мясо и сыр поровну, порезал хлеб. – Как думаешь, сколько еще этот лес будет тянуться?

Чес сделал себе бутерброд, откусил. Сказал, блаженно жуя:

– Мы сейчас быстро идем. Завтра к обеду или к вечеру, я думаю, выйдем.

– Скоро твои родные места начнутся?

– Они уже начались. Я здесь травы собирал вместе с учителем. Только тогда все иначе было. По дороге этой постоянно кто-то ездил, и лес не такой дремучий был. А мы уже сколько идем, а кроме диких зверей, да сегодняшних разбойников, никто так и не догнал, не встретился.

– Сейчас все другим путем ходят. В обход. Хоть и дальше, да все безопаснее. Уж больно много грабителей развелось в этом лесу.

В темноте, далеко за пределами высвеченного костром круга, где-то в самой гуще невидимых деревьев что-то негромко скрипнуло, и Кирк дернулся к мечу, привстал на корточки, вслушиваясь в ночные звуки, готовый в любое мгновение вскочить, выхватить оружие… Наконец, убедившись, что никакой опасности нет, он расслабился и вновь взялся за еду.

Друзья некоторое время молчали, насыщаясь, по очереди запивая неказистый походный харч холодной водой из фляжки.

Когда все до последней крошки было съедено, Кирк потянулся и сказал с душой, но негромко, чтобы не разбудить дремлющий лес:

– Эх, хорошо!.. А теперь спать…

Чес вытряс тряпицу, свернул. Завязал соль в узелок, спрятал в бездонном кармане. Затем он залез вглубь мешка, сунул туда голову, завозился, перебирая вещи. Глухо чихнул. Вытащил с самого дна большое одеяло – огромную попону, довольно-таки грязную, местами прожженную до дыр. Поднявшись на ноги, он раскинул постилку возле костра, тщательно разравнял складки. Сложил пополам, так чтобы на одну половину ложиться, а другой укрываться.

Кирк тщательно сгреб угли, положил в костер пару толстых бревен, таких, чтобы их тлеющего жара хватило на целую ночь. Выдернул из земли меч, пристроил его вдоль кромки расстеленной походной постели.

Чес уже спал – заполз под одеяло прямо как был: в сапогах, в грязном одеянии. Под головой неудобный мешок.

Кирк посмотрел на сопящего друга, решая, надо ли снимать кожаную куртку, сплошь утыканную металлическими пластинками, затем, решив, что не стоит, еще раз потянулся и залез к товарищу под бок. Пихнув спящего, он отвоевал себе побольше места, выпростал правую руку из-под одеяла и взял меч. Довольно улыбнувшись, он поерзал немного, устраиваясь поудобней на жесткой комковатой земле. Зевнул. Закрыл глаза…

Тихо потрескивал костер, обгладывая бревна. Изредка негромко кричали ночные птицы. Шелестел лес. Это были мирные звуки. Улыбка на устах Кирка медленно гасла, он и сам не заметил, как заснул.

Ночь прошла спокойно.

Чес спал сном праведника, за всю ночь ни разу не проснувшись, и даже не пошевелившись. Кирк, как и положено воину, даже во сне контролировал окружающее пространство. Несколько раз его что-то будило, он открывал глаза и лежал, сжимая меч, но все было тихо, и тогда он, подбросив в огонь очередное полено, вновь погружался в чуткий сон…

Утром, когда выпала холодная роса, они поднялись, быстро позавтракали, почти не разговаривая – не о чем было, и пошли дальше по тропке, заросшей бурой травой, вдоль стены странного замшелого кустарника.

Когда высокая арка крон разомкнулась над их головами, открыв синее небо с белыми горами облаков, они поняли, что лес скоро кончится.

Показалось солнце. Кусты раздались в стороны, дорога стала шире.

Вскоре друзья увидели на мягкой лесной почве отпечаток подкованного копыта. Судя по следам, лошадь вытащила из леса бревно и поволокла его, оставляя взрытую борозду на дороге. Отпечатков человеческих ног не было видно, но несомненно, где-то уже совсем неподалеку находились люди.

Стена леса все дальше и дальше отступала от полотна ширящейся дороги. Только местами рос по обочинам кустарник, но не тот, что раньше – корявый, покрытый седым мхом, а нормальный изумрудный ивняк.

Дорога резко повернула, огибая островок шелестящих осин, боком вынырнул из-за стволов бревенчатый дом, путники сделали еще несколько шагов и как-то сразу очутились на улице маленькой деревеньки.

Поселение со всех сторон окружал лес, стараясь, впрочем, держался на удалении. Видимо, за годы существования деревни все ближайшие деревья были вырублены людьми. Перед приземистыми, вросшими в землю неказистыми избами, тянулись вдоль улицы высокие частоколы. Заборы пониже отделяли одну избу от другой, расчерчивали поле за домами на квадраты огородов. Несколько толстых высоченных тополей распростерли свои ветви над крышами домов.

– Наконец-то, – сказал Кирк и вдруг потянулся к мечу – из ближайшей избы вышел человек, бородатый, невысокий, грязный, с ножом в руке – точная копия разбойников, напавших на них в лесу. И еще один оборванный кривоногий бородач показался на улице, остановился, глядя в сторону пришельцев. А сколько сейчас разбойников за окнами домов? Готовых схватить ножи и выскочить наружу…

Осиное гнездо. Бандитская деревня, жители которой испокон веку живут разбоем.

Кирк расправил плечи, выпрямился, вздернул голову, демонстративно вытащил меч из ножен, взял его наизготовку.

– Держись уверенно, – прошептал он Чесу, – не спеши. Они словно псы, если почувствуют страх или нашу слабость, набросятся все сразу.

– Я не боюсь, – ответил Чес и посмотрел прямо в лицо стоящему неподалеку оборванцу. Тот, после минутной борьбы взглядами, смешался и отвел глаза.

– Пойдем. Главное не спеши. Не торопись.

Плечо к плечу, друзья пошли по деревне. Кирк легко поигрывал мечом, словно и не замечая ничего вокруг. Чес, многозначительно засунув руку в карман, смотрел прямо перед собой. Еще из нескольких домов вышли на улицу одинаковые хмурые бородачи, остановились за заборами, почти в упор разглядывая странных самоуверенных гостей.

– Должен тебе напомнить, – негромко сказал Чес, – что ты хотел купить кресало.

– Это место мало похоже на базар, – пробурчал Кирк. – И торговых лавок я что-то не вижу.

Они прошли вдоль деревни, и никто из жителей так и не вышел к ним, не решился преградить путь. В полном молчании они стояли возле своих домов, у редких частоколов, провожая взглядами исподлобья нехотя бредущих путников. А когда пришельцы скрылись за поворотом на другом конце селения, они так же молча глянули друг на друга, недоумевая на самих себя, постояли еще какое-то время, словно не зная, чем заняться и вскоре разбрелись по домам…

Кирк оглянулся. Дорога в очередной раз повернула, и оставшаяся позади деревня спряталась за березовым перелеском.

– Удобно они обустроились. Путник увидит их, только когда окажется в самом центре логова. Пойдем-ка побыстрей, а то спохватятся, кинутся в погоню…

– У них есть лошади, – сказал Чес, – если они захотят, то догонят нас, как бы быстро мы ни шли.

– Разумно, – признал Кирк и не стал убирать за спину меч. Так и шел, держа в руке оружие, то и дело оглядываясь, ожидая топота ног за спиной, лошадиного ржания, разбойничьих выкриков и посвиста.

Но погони не было…

Море леса отступало все дальше за спины, впереди расстилалась безграничная равнина, сплошь заросшая высокой травой, и только светлые перелески стояли вдоль обочин. А к вечеру лес и вовсе превратился в синюю зазубренную полосу у горизонта…

Когда солнце скрылось, они сошли с дороги и переночевали в сухой березовой рощице, разведя жаркий костер, плотно поужинав и подсчитав оставшиеся припасы. Кирк спал плохо, ему не давала покоя оставшаяся далеко позади деревня и ее жители.

Он все еще ждал нападения.

2

Разбудил их отдаленный шум, в котором можно было без особого труда разобрать людские голоса и лошадиное ржание. Досадуя на себя, Кирк схватился за меч и выскользнул из-под одеяла. Было прохладно, костер погас, но воин только радовался этому – дым не выдаст их местонахождения.

– Это не они, – уверенно сказал Чес, не поднимаясь с земли. – Может это люди Хаунта, но это не вчерашние разбойники. – он перевернулся на другой бок и, вроде бы, снова заснул.

– Откуда ты знаешь, что это не они? – спросил Кирк у отвернувшегося товарища.

– А ты послушай лучше, – сонно ответил Чес.

Воин внимательно вслушался в приглушенные расстоянием звуки, но так не понял, по каким признакам его товарищ определил, что этот шум не могут производить разбойники из лесной деревни.

– Я пойду посмотрю, что там такое, – сказал он. Чес не ответил, похоже, он действительно спал. Совершенно беззаботно, не обращая внимания на подозрительные звуки…

Березовый перелесок, в котором заночевали путники, располагался метрах в двухстах от дороги. Был он светел, но не прозрачен – молодая частая поросль невысоких берез по периметру перелеска надежно скрывала разбитый бивуак от посторонних глаз.

Кирк покинул поляну с выгоревшим кострищем в центре, оставив на время спящего друга одного и углубился в густые заросли молодых деревьев. Раздвинув руками ветви, он вгляделся в происходящее на дороге и понял, что Чес оказался прав.

Там, на незамеченном ими в вечернем сумраке перекрестке, толпился обоз, судя по всему торговый. Переступали ногами навьюченные лошади, ругались на них погонщики, на потных погонщиков покрикивали люди в дорогих одеждах. Кирк долго следил за суетой на дороге, до тех пор, пока караван, наконец, не разобрался и не тронулся, подняв в воздух тучи пыли. Кирк проводил взглядом уходящих людей и животных, поднялся на ноги, отряхнул колени и вернулся к месту ночевки.

Чес уже встал и развел огонь. В помятом котелке закипал травяной чай, на серой тряпице была разложена еда, свернутое одеяло лежало возле мешка.

– Вернулся? – поприветствовал подошедшего товарища Чес. – Торговый караван?

– Точно. А как ты узнал?

– По лошадям. У торговцев лошади обычно с восточных земель. А они ржут не так, как местные. Потому я и понял, что это не разбойники.

– А для меня все лошади одинаковы. Все на один голос.

– Нет, восточные совсем иначе ржут. Я в этих краях долго жил, научился различать.

– Значит, уже недалеко?

– Не очень. Еще несколько дней. Но, ты знаешь, если возникнет необходимость использовать Талисман, то мы можем задержаться. Обязаны.

– Может, надо было идти с обозом? Он направился в ту же сторону.

– В этом месте на дорогу выходит торговый путь. Без попутчиков мы теперь не останемся, не переживай.

К обеду этого же дня, как и предсказывал Чес, их нагнал караван.

– Посторонись! – рявкнули сзади, и друзья освободили дорогу, остановившись на обочине и разглядывая приближающуюся процессию. Во главе обоза ехали на породистых лошадях два воина в кольчугах. В руках они держали пики, к седлам были приторочены кавалерийские сабли – длинные, центр тяжести смещен к концу клинка, оружие, приспособленное для рубки с седла и почти бесполезное в пешем бою. За воинами, наполовину скрывшись в облаке пыли, двигалась колонна груженых быков и лошадей-тяжеловозов. Рядом с животными, покрикивая, поругиваясь, шли загорелые погонщики. Подрагивала под копытами земля. Гудели, роились мухи и слепни, привлеченные запахом пота. Обоз двигался медленно, и охрану явно тяготило столь неторопливое движение.

– Где главный? – крикнул Чес, когда конные воины поравнялись с ним. Один из охранников внимательно посмотрел на него и махнул рукой куда-то назад.

Всадники прогарцевали мимо. Пахнуло животным потом, заскрипела пыль на зубах. Замелькали ноги, хвосты, шеи, спины быков и лошадей.

– Где главный? – спросил Чес у подошедшего погонщика. Тот остановился, похлопывая проходящих мимо животных и стал обстоятельно растолковывать:

– А вон там, последним идет. Его не видно сейчас, в хвосте он. Замыкающий. На лошади едет. Валтором его зовут. Валтор, сын Нерота. Я всегда с ним хожу. Хороший человек! И его отца я помню… – разговаривая, он не смотрел ни на Чеса, ни на Кирка. Он хлопал ладонью бредущих навьюченных быков и лошадей и, щурясь, вглядывался вглубь проходящего стада, в завесу пыли. – Сзади он. Сейчас подойдет. – Оборвав свой монолог, погонщик сорвался с места, и, так ни разу и не взглянув на друзей, убежал вперед, в начало каравана.

Из пыльного облака высунулась вдруг лошадиная голова с печальными глазами, нависла над Кирком. Тот шарахнулся в сторону, чтоб не оказаться под копытами.

– Я хозяин. Чего хотите? – спросил всадник. Был он молод. Маленькие серые глаза глубоко утонули в глазницах черепа. На острых скулах, на подбородке щетинилась редкая юношеская бородка. Тонкие губы, узкий нос, высокий лоб. Длинные черные волосы зачесаны назад, собраны в косичку, как это принято у членов торговых гильдий.

– Не нужны ли вам лишние руки? – спросил Чес.

Всадник оглядел друзей, спешился.

– Меня зовут Валтор. Отойдем-ка в сторонку, – предложил он и, не дожидаясь согласия, сошел с дороги, на чистый воздух, вывел на травку своего коня, отпустил поводья.

– Лишние руки мне ни к чему, – сказал он. – А вот рабочие пригодились бы. Да только кто вы такие? Воина, допустим, я бы взял. Охрана у меня на этот раз маленькая. Правда, самые опасные районы уже пройдены, но кто знает… А вот ты кто? Маг? Церковник? Мне церковник не нужен. У нас, торговцев, своя религия…

– Его зовут Чес, – вмешался хмурый Кирк.

Валтор вздрогнул. Прищурился, с интересом разглядывая человека в рясе.

– Чес? – повторил он. – Тот самый Чес? Хранитель Талисмана?

– Тот самый, – Кирк кивнул.

– Чес? Чес! Да, конечно! Я слышал о вас. Как же я сразу не узнал? Чес и… и…

– Кирк.

– Точно! Кирк! Хранитель Талисмана и его телохранитель. Лекарь и воин. Я рад, что встретил вас. – Валтор просветлел лицом. – Конечно же, вы можете присоединиться к моему каравану. Я скажу, и вам дадут лошадей. Ночевать вы будете у меня в шатре, я все равно люблю спать под открытым небом…

– Это лишнее, – сказал Кирк. – Шатер нам ни к чему. А вот лошади – это то что надо, я уже порядком сбил ноги. И еще, знаешь ли, еда у нас кончается…

– Да-да. Вы будете есть вместе со мной. Рад вас видеть. Какая встреча! Сам Чес! Хранитель Талисмана!

Пыль улеглась. Обоз ушел вперед.

– Сейчас сделаем остановку, – сказал Валтор, – и о вас позаботятся.

– Мы сами можем о себе позаботиться, – ответил недовольно Кирк. Его раздражало столь навязчивое внимание.

– Нет-нет. Вы мои гости. – Улыбающийся Валтор замахал руками. – Пойдемте.

Караван двигался медленно, и они с легкостью его нагнали, лишь слегка ускорив шаг. Валтор вспрыгнул в седло, поднялся на стременах, выпрямился и прокричал во весь голос:

– Привал!

И тотчас забегали вдоль обоза загорелые погонщики, останавливая животных, уводя их с пыльной дороги на зеленый луг, спутывая лошадям ноги и оставляя пастись. К Валтору подъехали конные воины с пиками:

– Что случилось? Остановка не запланирована.

– Знакомьтесь. Это Чес и Кирк. Они идут с нами. И передайте, чтобы для моих друзей нашли двух свободных лошадей.

– Хорошо, – охранники спешились, отдали лошадей подоспевшим слугам и ушли выполнять распоряжение хозяина.

Тем временем, уже почти все вьючные животные паслись на лугу. Погонщики не стали их разгружать, зная, что дневные остановки всегда коротки.

К спустившемуся с седла Валтору подбежал круглый коротконогий старичок, весь седой, с лицом, изрытым глубокими морщинами, весьма бойкий для своего возраста.

– Это Прокл, – представил старичка Валтор, – мой помощник. Наследство отца. А это Чес и Кирк.

Прокл улыбнулся гостям:

– Я слышал о вас много хорошего…

– Поговорим потом, – перебил помощника Валтор, – а пока принеси нам чего-нибудь перекусить. И не скупись.

Старик склонил голову и, семеня, направился к отдыхающим на обочине погонщикам.

Валтор, скрестив ноги, опустился на траву. Чес остался стоять, задумчиво обозревая окрестности. Присел на торчащий из земли камень Кирк.

– Вы идете в Город? – спросил Чес.

– Да, – ответил Валтор. – Вы тоже?

– Не совсем… До Города мы не дойдем…

– Кому-то требуется помощь Талисмана?

– Да. Мой учитель болен. Он живет недалеко от Каменного Города, в дне пути…

– Осторожней, – негромко предупредил друга Кирк.

– Но в этом нет никакой тайны, – Чес посмотрел на товарища. – Мой старый учитель болен, и я иду к нему.

– Ни к чему посторонним знать, куда мы направляемся, – воин был суров.

– Действительно, мне незачем это знать, – согласился Валтор. – Просто я рад, что Хранитель Талисмана часть своего пути пройдет с моим караваном. Я обязательно расскажу об этом в Городе.

– Вот потому-то мы не должны никому говорить о цели нашего путешествия, – хмуро заявил Кирк.

Вернулся седой Прокл, принес свернутое войлочное одеяло и объемистые кожаные сумки. Выбрав место поровнее и почище, он расстелил войлок, сбросил сумки на землю и стал быстро доставать из них разнообразные съестные припасы: рисовые хлебцы, масло, сушеную рыбу, солонину, ароматную чесночную колбасу… Вынул и установил в центре большую бутыль с вином. Расставил медные тарелки, кружки. Положил рядом ножи со скругленными концами.

– Прошу к столу, – пригласил Валтор. Он поднялся, подождал, пока встанет с камня Кирк, и пересел на войлочное одеяло, скрестив ноги. Друзья устроились напротив. Прокл опустился сбоку, готовый услужить.

Кирк взял хлебец, намазал маслом, положил сверху кусок колбасы, откусил, сощурился, наслаждаясь вкусом, покачал головой. Валтор с удовольствием следил за гостем. Прокл разлил вино.

– Издалека идете? – спросил Чес.

Валтор кивнул, отпивая из кружки кисловатый, хорошо утоляющий жажду напиток.

– А не слышали что-нибудь о человеке по имени Хаунт?

Седой Прокл открыл было рот, чтобы что-то сказать, но его опередил Валтор:

– Нет, ничего не слышали, – он колюче глянул на старика, и тот сник. – Ничего не слышали, – повторил хозяин каравана и, выдержав паузу, спросил: – А кто это?

– Он охотится за нами, – ответил Чес. Кирк опустил руку на плечо товарищу, напоминая, что лучше помолчать.

– Никогда не слышал, – Валтор словно бы в раздумье покачал головой. – И что ему надо от Хранителя Талисмана?

– Не знаю. Он преследует нас, но мы всегда уходили от него.

– Странно… Нет, я о нем ничего не слышал.

От глаз Кирка не укрылось, как посмотрел Валтор на своего помощника, перебивая невысказанные слова. Что-то здесь было не так. Воин решил быть настороже…

Закончив трапезу, друзья поблагодарили Валтора и Прокла за угощение. Все встали, и старик свернул одеяло, убрал грязную посуду и остатки еды в сумки.

Солнце зависло в зените. Было жарко. Разморенные стреноженные лошади разбрелись по лугу, пощипывая траву и отмахиваясь хвостами от надоедливых мух. Осоловелые быки лежали на земле. Пыльные смуглые погонщики собрались в толпу и над чем-то дружно хохотали, задорно хлопая себя по бокам и бедрам. Рядом, слушая их байки, стояли воины из охраны, стараясь держаться особняком, чтоб, не дай бог, не слиться с этой серой грязной толпой.

Валтор выпрямился и зычно прокричал:

– Закончить привал!

И все ожило, зашевелилось. Разбежались по лугу погонщики, подняли быков, распутали ноги лошадям, проверили поклажу, стали сгонять вьючных животных на дорогу, выстраивая в линию. Охранники разделились: часть ушла вперед, часть осталась в хвосте. Еще издалека поклонившись, к Валтору приблизился человек неопределенного возраста, ведя под узцы двух смирных кобыл.

– Лошади, господин.

– Хорошо, – хозяин каравана отпустил его небрежным взмахом руки. – Ваши лошади, – он обернулся к друзьям. – Седла, должно быть, жестковаты…

– Ничего, – Кирк взял уздечку из рук Валтора и легко запрыгнул в седло.

– Спасибо, – поблагодарил Чес, поддернул полы своего одеяния, поправил мешок за спиной, сунул ногу в высокое стремя и одним махом забросил себя на спину лошади.

– Что ж, пора в путь, – Валтор тоже вскочил в седло, привстал, вытянулся, обозревая выстраивающийся обоз, дождался, когда все будет готово и махнул рукой: – Пошли!

Зацокали языками погонщики, захлопали хлыстами. Замычали быки. Земля дрогнула.

Подняв тучу пыли, груженый караван двинулся вперед.

Ехать верхом, не то что идти на своих двоих.

Седла, действительно, оказались жестковаты, и Кирк изрядно натер себе седалище, пока не приноровился к поступи кобылы. Чес, уроженец здешних краев, был прирожденным наездником и сидел в седле как влитой.

Чтобы не глотать пыль, они держались в стороне от обоза. Но мелкие песчинки все равно скрипели на зубах, и слюна была темной от грязи. Стояла жара, солнце пекло немилосердно. Обстановка не располагала к разговорам, и друзья двигались молча, лишь изредка обмениваясь парой ничего не значащих фраз.

Иногда к ним присоединялся Валтор, он что-нибудь говорил, и друзья кивали его словам, даже если ничего не слышали в гомоне голосов погонщиков и животных. Переспрашивать не было никакого желания.

Они минули две вялые деревни. Жители выглядывали из окон, но на улицу не выходили – зной допек и их. Только деревенские ребятишки совершенно безбоязненно шныряли среди усталых, насквозь пропыленных погонщиков и медлительных потных животных, гоняясь друг за дружкой и визжа от детского беспричинного восторга…

К вечеру жара спала.

Когда солнце наполовину ушло за горизонт, над растянувшимся караваном прокатился крик Валтора:

– Привал!

Обоз остановился, и караванщики стали располагаться на ночевку.

Кирк и Чес, стоя в стороне, с интересом наблюдали за суетой животных и людей. На первый взгляд в суматошном мельтешении не было никакой системы. Но приглядевшись, можно было заметить, как отдельные группы выполняют свои привычные обязанности, не мешая остальным. Кто-то собирал по обочинам кизяк, тащил из ближайшего перелеска хворост, кто-то снимал тюки со спин животных, кто-то отводил разгруженных лошадей и быков на луг, кто-то уже разводил костры и готовил еду. Время было дорого.

К друзьям подъехал Валтор. Он остановился рядом, поднявшись на стременах и разглядывая свой караван.

– Красиво, правда? – мечтательно сказал он. – Словно муравьи. Каждый куда-то бежит, что-то тащит. Каждый делает свое дело… Мои люди…

Подошел Прокл, склонил голову перед хозяином, сказал:

– Шатер установлен. Стол накрыт.

– Хорошо, – Валтор обернулся к друзьям. – Прошу за мной. Время ужинать. – он вонзил пятки в бока лошади, тронулся с места, повернулся в седле: – Поторопитесь. Завтра рано вставать.

– Мы идем, – сказал Чес, ласково хлопнул свою кобылу по крупу и направил ее вслед за Валтором. Кирк неуклюже сполз с седла и пошел пешком, ведя лошадь под узцы. У него болел зад…

Вокруг пирамидального шатра громоздилась стена тюков, ящиков и свертков. Передав лошадей подбежавшим конюшим, Валтор, Чес и Кирк отогнули полог и, пригнувшись, вошли внутрь.

Пол был застелен толстым войлоком. Натянутые тряпичные стены чуть колыхались, шли волнами под порывами вечернего ветра, дующего снаружи. По углам горели четыре масляных лампы, освещая окружающую обстановку тусклым желтым светом. «Если хоть одна упадет, здесь все сгорит в одно мгновение», – невольно подумалось Кирку. В центре стоял столик на низеньких ножках, уставленный разнообразной едой и напитками. Вокруг него были разбросаны подушки.

– Присаживайтесь, – с гостеприимной улыбкой на губах Валтор обвел руками пространство шатра. – Не стесняйтесь.

Кирк и не думал стесняться. Он снял меч, положил перед собой, скинул кожаную куртку, опустился возле стола, подгреб к себе несколько подушек и лег на них боком, давая отдых натертому за долгое путешествие верхом месту. Чес присел рядом. Скрестив ноги, напротив них устроился на подушках Валтор.

Полог входа отогнулся, и огоньки ламп колыхнулись. В шатер вошел седой Прокл, сел на войлочный ковер, склонил голову перед хозяином, сказал:

– Все сделано. Груз сложен. Охрана выставлена. Пастухи возле животных. Погонщики ужинают.

– Хорошо, – Валтор кивнул. – Не забудь ночью обойти патрули… – Он довольно потер руки. – Вот и еще один день остался позади. Скоро будем в Городе… Вы ешьте. И ты, Прокл, тоже…

Друзья не заставили себя упрашивать. Они подвинулись поближе к низкому столику, потянулись к теснящимся на нем яствам…

Давно они так не пировали! Отвели душу.

– Спать можете здесь, – сказал Валтор, когда гости насытились.

– Нет, – категорично отрезал Кирк. Ему не нравилась перспектива провести ночь в душном шатре, куда не доносятся тихие наружные звуки, где нет возможности следить за окружающим пространством. За возможным врагом. Достаточно обрезать растяжки, и спящие внутри будут в одно мгновение спеленаты тяжелой тканью шатра, пойманы в тряпичный кокон. – Мы будем спать снаружи. У костра.

– Что ж, – сказал Валтор. – Я не могу вас заставить. И не желаю. Поступайте так, как считаете нужным. Я лишь хочу проявить гостеприимство.

– Мы ценим это, – ответил Чес. – Но право, не стоит так беспокоиться. Талисман сделал нас странниками, и мы просто привыкли спать под открытым небом, – он улыбнулся и развел руками. – Благодарим тебя за еду. Ты добрый хозяин.

– Если вам что-то потребуется, я буду здесь. Я скажу охране, чтоб они пропускали вас в любое время.

– Спасибо, – еще раз поблагодарил Чес.

Друзья поднялись с подушек.

– Не надо нас провожать, – сказал Кирк, останавливая движение Валтора. – Мы знаем дорогу.

Хозяин каравана пожал плечами:

– Хорошо. Я буду здесь. Встретимся утром.

Кирк и Чес вышли на свежий воздух. Отойдя в сторону, Чес тронул товарища за руку:

– Ты излишне груб с ним.

– Не нравится он мне. Не знаю, почему.

– Будь повежливей, он заботится о нас.

– Постараюсь…

Ночь. На небо высыпали яркие звезды, прямо над головой протянулась седая прядь млечного пути. Словно гора, возвышался возле дороги темный перелесок, загораживая часть неба, и поднималась из-за острых пиков елей луна. Стрекотали в траве еще не усыпленные ночной прохладой сверчки. Где-то далеко невнятно скрипела перепелка. На лугу, склонив к земле головы, замерли странные изваяния, неподвижные тени – стоя спали лошади. Отдыхающие быки лежали на земле, почти незаметные в высокой траве.

Тихо позвякивая оружием и доспехами, прохаживались по лагерю молчаливые патрульные воины. В стороне от сложенных тюков и сонных животных горели огни. Там отдыхали погонщики. Друзья подошли к ближайшему костру.

– Доброй ночи, – сказал Чес.

Люди у костра подняли головы.

– И вам, – ответили недружно. Погонщики еще не спали. Кто-то скреб ложкой по дну медного котелка, доедая остатки каши. Кто-то зашивал прорехи на одежде, латал разваливающиеся сапоги. Остальные сидели неподвижно, смотрели в огонь и слушали рассказчика – молодого высокого человека с бледной полосой шрама на щеке.

– Присаживайтесь, – улыбнулся он подошедшим гостям, и рубец на правой стороне лица стянул кожу морщинистыми складками.

Чес и Кирк присели на какой-то большой мягкий сверток и стали слушать продолжение рассказа.

– … а заяц вновь прибегает к медведю и говорит: «волк, мол, к твоей медведице сегодня ночью наведаться собирается». Медведь разозлился. «Пускай, – отвечает, – только сунется». А заяц уже ускакал. Ночью заходит волк в берлогу, а медведь его хвать за хвост! И когтистой-то лапой да меж ног. Оторвал все хозяйство напрочь… Вот с той поры, волк всегда хвост поджимает, когда медведя чует.

Погонщики негромко засмеялись, закивали. Рассказчик повернулся к Чесу:

– Говорят, будто ты Хранитель Талисмана?

Вокруг замолчали, с интересом разглядывая гостей.

– Да.

– А нельзя ли глянуть на Талисман?

– Зачем?

Человек со шрамом пожал плечами.

– Не вериться как-то, что есть еще люди, которым ничего не надо… Правду говорят, что ты лечишь всех: и бедных, и богатых? И денег не берешь?

– Это так.

– И что ходишь по миру, по всем его уголкам, и не можешь сидеть на месте, потому, как жжет тебя Талисман, подгоняет?

– Можно и так сказать.

– И Хранителем Талисмана может стать только чистый человек, не запятнавший честь свою ни убийством, ни ложью?

– Я стараюсь быть таким. Я должен.

– А убив кого-нибудь, или даже просто не оказав помощи, ты теряешь власть над ним?

– Да.

– А правда ли, что сам ты не можешь оставить Талисман, что он часть твоя? Что вы связаны крепче, чем зародыш в утробе и мать его?

– Только вещь и человек образуют Талисман. Только вместе. Нет Талисмана без человека, есть лишь мертвый камень.

– А еще говорят, что Талисман не только лечит, что есть у него тайное свойство, некая возможность, про которую знает лишь Хранитель и никто больше…

– Хватит! – перебил человека со шрамом Кирк. – Ты задаешь слишком много вопросов.

– Хорошо, я не буду больше спрашивать. Лучше я расскажу одну историю. Хорошо?

Кирк безразлично пожал плечами.

Погонщик коснулся своего лица.

– Это история моего шрама. Это моя история. История моей матери и моего отца. Совсем новая история, ей нет и десяти лет. Слушайте… Я родился в маленькой деревеньке на берегу моря. Мой отец всю свою жизнь ловил рыбу, и дед мой ловил рыбу, и прадед… И я должен был заниматься этим. Уж такова наша деревня – все жители в ней – рыбаки. Мы мирные люди, и единственное оружие, которое я тогда держал в руках – это кривой нож для чистки рыбы… Рыба, рыба, рыба… Я помню ее запах, и запах моря, и шум его, и крики чаек, и ветер, швыряющий брызги в лицо, и катящиеся волны… Я давно не был на родине, но это я буду помнить всегда, до самой смерти. Ведь я человек моря… Мы жили тихо, никогда никого не трогали, не задевали. Время от времени к нам приезжал какой-нибудь торговый обоз, и мы выменивали рыбу на хлеб, мясо, железные изделия, инструменты… мало ли что там еще… И вот однажды, вместе с таким обозом, в нашу деревню пришел злой человек. Кажется, он был там начальником охраны. Я не помню точно. И имени его не помню. Лишь лицо. Колючий взгляд, широкие скулы, расплющенный неровный нос, губы в незаживающих язвах. И шрам. Белая страшная полоса, идущая от уха до уха. Люди с такими ранами не выживают. Но он жил. Он ходил по нашей деревне и всюду хвастал этим рубцом. От него мы услышали о Хранителе Талисмана. О человеке, который лечит всех. Лечит бесплатно. Лечит любую мразь, потому что должен оставаться святым. Чтобы лечить всех подряд… В это трудно было поверить, но мы собственными глазами видели шрам, и человек говорил, что именно Хранитель Талисмана спас его от верной смерти. Он не рассказывал, как все произошло, не говорил, как получил ранение, кто перерезал ему глотку, когда это случилось. Только демонстрировал шрам и рассказывал о своем чудесном спасении… И вот однажды, этот человек напал на мою мать. Он был пьян. Размахивал огромным ножом и кричал что-то. Он схватил мать и потащил, срывая с нее одежду. Из дома выскочил отец. Выбежал я. Мы бросились на пьяного, но он оттолкнул нас, и продолжал тянуть ее за собой. Что мы могли сделать? Мы, рыбаки, ни разу не державшие в руках настоящего оружия… Отец схватил полено и ударил пьяного по затылку, но тот даже не покачнулся. Из рассеченной головы потекла кровь, и это взбесило его. Он отшвырнул в сторону мать, и она, упав, ударилась виском о камень. Он взмахнул ножом, и отец повалился на землю. Ничего не видя, я с голыми руками бросился на него… Пришел в себя я через несколько дней. Меня подобрали соседи, отпоили травами, перевязали раны… Мать и отец были мертвы. Обоз ушел, забрав с собой убийцу. Я выздоровел, и через несколько месяцев, когда в наш город пришел очередной караван, я покинул деревню… Может быть, когда-нибудь я найду убийцу своих родителей. Впрочем, одного из убийц я уже встретил сегодня. Это ты…

Человек со шрамом на щеке замолчал. Погонщики опустили головы, избегая смотреть гостям в лицо. Кирк стал медленно подниматься, его ноздри бешено раздувались. Чес схватил товарища за руку, потянул, удерживая на месте.

– Убийца?.. – задыхался Кирк. – Убийца!.. Ты…ты… Да он…

– Не надо. Успокойся, – Чес крепко держал друга за руку.

Высокий погонщик посмотрел прямо в глаза взбешенному воину, отчетливо выговаривая хлесткие слова:

– Да, он убил моих родителей! Если бы он не спас ту мразь, то они были бы сейчас живы! А что получилось? Он спас одну жизнь, и погубил две. Одна сволочь и два мирных человека. Как вам такой расклад? Святой! Святой! – он задрал голову к звездному небу и захохотал, словно безумный.

Кирк внезапно успокоился, сел, долго глядел в огонь.

– Пойдем отсюда, – наконец сказал он Чесу.

Друзья встали. Чес покачивался. Кирк обнял друга за плечи, и они пошли в темноту, прочь от неприветливых костров. Человек со шрамом смотрел им вслед и бормотал сквозь стиснутые зубы:

– Святой… святой…

Они отошли далеко.

Кирк осторожно опустил на землю обессилевшего друга, снял с его плеча мешок, достал одеяло, расстелил на холодной земле.

– Ложись, – Он помог съежившемуся Чесу улечься, положил вдоль края постели свой меч, лег сам. Держась одной рукой за рукоять меча, он долго смотрел на мерцающие звезды, и все никак не мог заснуть. Вспоминал, как они с Чесом познакомились. Давным-давно. Как Чес спас его, смертельно раненого. И первый бой, когда он защитил друга, вернул долг. Их долгий разговор о смысле жизни. Их соглашение. Первый спор. Примирение. Вспоминал дороги, по которым они прошли вместе. Встреченных людей. Живых. Раненых. Излеченных. Мертвых. И того разбойника, что подло напал на них, спящих в заброшенной деревне. Губы в язвах, сплющенный нос… Как все повернулось. Ведь тот не должен был выжить после удара меча… Талисман… Как же так?.. Как?..

Глядя в ночное небо, Кирк вспоминал дружбу. Он знал, что Чес, хоть и лежит недвижимо, но тоже не спит. Сказать бы что… Но что именно? Как поддержать друга? Где найти нужные слова? Кирк не умел говорить. Он был воином…

3

Утром случилось несчастье.

Когда погонщики навьючивали животных, старый Прокл, помощник хозяина каравана, обходил обоз с обычной проверкой. Он смотрел, как закреплены тюки, беседовал с людьми, внимательно осматривал копыта лошадей, заглядывал быкам в слезящиеся глаза… И вот, когда он проверял груз на одной лошади, та внезапно вздыбилась, заржала и понесла. Потом погонщики уверяли, что кобылу, обычно такую смирную, вспугнула скользнувшая в траве змея… Прокл не успел освободить руку, ладонь намертво застряла в кожаных ремнях упряжи. Лошадь рванулась, и старик с криком упал. Протащив человека сотню метров, кобыла остановилась, раздувая ноздри, фыркая и косясь испуганными глазами на высокую траву… Подбежали люди, схватили животное под узцы, освободили потерявшего сознание Прокла, аккуратно положили на землю. Старик был неестественно бледен. Рука вывернулась под странным углом, плечо распухло, кожа на предплечье была почти полностью содрана, обнажилось кровоточащее мясо мышц…

– Что там? – Чес выполз из-под одеяла и встал рядом с другом. Кирк пристально смотрел в направлении собирающегося в путь каравана. Чес, прищурившись, глянул туда же.

Далеко! За колонной выстроившихся на дороге животных толком ничего не разобрать. Только видно, как люди столпились над чем-то, кричат, размахивают руками. Что-то там случилось…

– Ну, что там? – переспросил Чес.

– Не знаю. Кричал кто-то. По-моему, лошадь кого-то затоптала.

– Чего же мы стоим? Может помощь нужна, идем!

От далекой толпы отделился человек, поймал подвернувшуюся под руку неоседланную лошадь, вскочил на спину, закрутил головой. Наконец, увидел стоящих поодаль друзей и, хлестнув лошадь ладонью, поскакал прямо к ним. Во всаднике они узнали Валтора.

Хозяин каравана еще издалека закричал:

– Быстрей! Талисман! Прокл ранен!

И Чес рванулся ему навстречу, побежал со всех ног, задрав подол своей рясы. Кирк обернулся на мешок, на расстеленное одеяло, подхватил с земли меч и бросился следом.

Друзья поравнялись с Валтором. Тот спрыгнул с лошади, побежал вровень в Чесом, на ходу объясняя:

– Прокл руку сломал. Кость наружу торчит. Кожу содрал. Кровью исходит. Без сознания лежит…

Чес, не слушая его, бежал к толпе. Ему не было дела до того, что именно случилось. Он знал лишь одно: там, на голой земле, окруженный растерянными людьми, лежит покалеченный человек. Еще живой. И ему срочно нужна помощь. Помощь Талисмана.

Он растолкал сгрудившихся людей, протиснулся, опустился на колени рядом с безжизненным стариком. Торопливо, отдирая непослушные пуговицы, расстегнул ворот своего одеяния. Склонил голову. Двумя руками взялся за тонкий кожаный шнурок на шее, перекинул его через затылок, потянул вверх, вынимая, доставая из-за пазухи Талисман. Черный округлый камень размером с яблоко, вроде бы обычное вулканическое стекло, обсидиановая слеза. Несколько маленьких отверстий проделано в верхней части, золотая проволока продета сквозь них, разбегается по агатовой поверхности блестящими ниточками, оплетает часть камня причудливой вязью. Сквозь золотую петлю продернут кожаный шнурок…

Чес положил камень на ладони, поднес к лицу, к губам, дыхнул на него, обдал Талисман теплом. И в черной глубине камня зажглись маленькие искры, заалели слабые угольки. Чес прижал Талисман к груди, к самому сердцу, и огоньки запульсировали, набирая силу. Лекарь коснулся ожившим камнем своего живота, и пламя, заключенное в стекле, взвилось крохотным вихрем, беззвучно взорвалось в своем ограниченном объеме, впитывая Силу, поглощая через проводника-человека энергию мира. Талисман ослепительно засиял, и даже утреннее солнце померкло. Окружающие люди испуганно вскрикнули и закрыли опаленные лица руками. Опустил взгляд Кирк: он много раз видел действие Талисмана. И только Чес смотрел в самую глубину камня, в бушующее внутри пламя, в сплетающие потоки магической Силы, в неистовство энергий, смотрел и не мог наглядеться. Он единственный из людей мог видеть незримую глазом красоту…

Хранитель Талисмана, лекарь, человек по имени Чес, поднес сияющий камень к лежащему на земле телу. Протянул на вытянутых ладонях. И свечение перетекло на фигуру искалеченного старика. Пробежало волной по безжизненному человеку. Хрустнула сломанная кость, рука выпрямилась, приняла нормальное положение. Сочащееся кровью и сукровицей мясо покрылось блестящей пленкой. Мгновение – и розовая кожа затянула раны. Спала опухоль. Прокл застонал и пошевелился.

Сияние померкло. Пристыженное солнце вновь вернулось на небосклон. Люди открыли изумленные лица.

Прокл оперся на руку, которая еще минуту назад была сломана в нескольких местах, сел, обвел взглядом столпившихся людей и неуверенно спросил:

– А где кобыла? Тюки не свалились?… Что произошло?

Чес покачнулся. Кирк подхватил его за руку, отвел в сторону, усадил.

– Не мешайте! – разогнал он любопытных. – Ему надо отдохнуть.

Недоумевающий Прокл смотрел на толпу, на Кирка, на обессилевшего Чеса:

– Что случилось? – Он глянул на свою руку. Удивленно и недоверчиво уставился на тонкую, будто бы младенческую кожу. Понимание отразилось на его лице: – Талисман?

К старику подошел Валтор, спросил:

– Как себя чувствуешь? Все нормально? – но и так было видно, что все в полном порядке, и он принялся рассказывать своему помощнику о происшествии. Прокл кивал, внимательно слушая. Караванщики стали неохотно разбредаться, возвращаясь к работе. Они то и дело оглядывались на излечившегося старика, украдкой бросали быстрые взгляды на сидящего Чеса, на Хранителя Талисмана. И в глазах их читалось уважение.

К друзьям приблизились Валтор и Прокл. Чес уже почти полностью восстановил свои силы, но продолжал сидеть. Его слегка подташнивало.

– Спасибо, – сказал Прокл и склонил свою седую голову.

– Никак не мог найти вас утром, – повинился Валтор. – Хотел пригласить к завтраку…

– Ничего страшного. Мы перекусим на ходу.

– Я скажу, чтобы вам сейчас же принесли еду.

– Если позволите, – вмешался Прокл, – я лично ее доставлю.

Валтор посмотрел на старого помощника, словно раздумывая о чем-то, сказал коротко:

– Хорошо, – и ушел к каравану, отдавая распоряжения, ругаясь на нерасторопных слуг, что-то втолковывая воинами-охранникам.

Будто бы ничего и не случилось…

Обоз уже почти полностью выстроился на дороге. Погонщики сгоняли последних животных, собирали свои вещи, готовились выходить.

Прокл незаметно исчез, словно провалился сквозь землю и через несколько минут так же внезапно появился. Он нес кожаную сумку, и она, явно, не пустовала.

– Зачем же на ходу, – заговорил он, быстро расстилая покрывало и выкладывая харчи. – Еда не терпит спешки. У вас еще есть время. Обязательно попробуйте вот эту курицу, только вчера зажарили, под чесночным соусом. Главное – не спешите. Ешьте. Наслаждайтесь. – Он украдкой оглянулся на занятого своими делами Валтора и понизил голос до шепота. – Я хочу вам кое-что сказать. Не спешите. Подождите. Путь обоз уйдет. Догоним…

– Давай с нами, – пригласил старика Кирк и сделал широкий жест рукой. – А то ты натащил столько еды, что вдвоем мы не управимся.

– Какой из меня едок, стар я уже, – ответил, улыбаясь, Прокл, но присел рядом, так, чтобы видеть караван.

На дороге уже все было готово. Последние животные вливались в колонну обоза, охрана, разбившись на отряды, уже заняла свои позиции, погонщики ждали команды.

К завтракающим друзьям подошел Валтор.

– Доедайте, – сказал он. – а мы пойдем. Ваши лошади остались вон там, – он показал рукой, – стоят под седлом. Закончите, и догоняйте. Мы не успеем уйти далеко.

– Я побуду с ними, – сказал, словно бы просительно, но вместе с тем твердо, Прокл. И вновь как-то колюче и недобро глянул на своего низкорослого седого помощника Валтор.

– Ладно. Не задерживайтесь. – Он скоро зашагал к обозу, широко размахивая руками. Пройдя полпути, замедлил шаг, оглянулся на друзей, на Прокла, затем вновь заторопился. От каравана навстречу ему отделился неприметный человек, вывел коня. Валтор запрыгнул в седло, еще раз окинул взглядом свое выстроившееся хозяйство, оглянулся, посмотрел пристально на завтракающую в отдалении троицу. Долго смотрел, потом отвернулся, ударил коня пятками, махнул рукой и крикнул во всю мощь:

– Тронулись!..

Прокл наблюдал, как удаляется облако пыли, и задумчиво обсасывал голыми беззубыми деснами кость, оставшуюся от роскошной куриной ножки. Наконец, он отбросил кость в сторону и сказал:

– Прежде всего, я от всего сердца благодарю вас. Судя по всему, раны были серьезными…

– Не стоит благодарности, – ответил Чес, – это моя обязанность, ведь я Хранитель Талисмана.

Кирк сыто рыгнул и вытер губы жирной ладонью.

Старик продолжал:

– Я хочу вас предупредить. Вчера вы говорили про человека по имени Хаунт. Спрашивали про него у Валтора. И он сказал, что не слышал этого имени. Так вот: он вам солгал. Не знаю, зачем он это сделал, что там у него на уме, но ровно неделю назад Хаунт и Валтор встречались и о чем-то говорили.

Кирк отложил в сторону надогрызенную баранью лопатку и спросил:

– Ты уверен, что это был тот самый Хаунт?

Старик пожал плечами:

– Высокий мужчина с черной бородкой. Широкие плечи, мускулистый. Руки длинные. Длинные прямые волосы. При ходьбе слегка хромает. Говорят, что он очень силен. Носит на поясе полуторный меч, без ножен, в широкой кожаной петле…

– Возможно, это он, – Кирк и Чес переглянулись. – Мы никогда не встречались с ним лично… Говоришь, неделю назад? – Кирк почесал в затылке. – А я то думал, что мы от него далеко оторвались… И о чем они говорили?

– Не знаю. Я не присутствовал при разговоре. Впрочем, когда они прощались, я услышал одно слово. – Прокл сделал паузу, отрезал от куска солонины тонкую прозрачную полоску, положил на язык. Он явно наслаждался, если не вкусом мяса, то этой повисшей в воздухе недосказанностью.

– Ну и какое же слово? – Кирка раздражала эта игра.

– «Талисман». Я уверен, что речь шла о вас.

– Но как они познакомились, Хаунт и Валтор? – спросил Чес. – Они знали друг друга раньше?

– Мы встретили его на дороге. Ему была нужна лошадь. И они долго с Валтором торговались. Жеребец Хаунта пал, загнанный. Видимо, он очень куда-то торопился. Уж не за вами ли? Валтор сначала не хотел ему ничего продавать, даже самую последнюю клячу. Но потом они ушли в шатер, о чем-то долго беседовали, и оба вышли довольные. Хаунт получил лучшего коня и ускакал. А перед этим они прощались, и я услышал слово «Талисман». Ваш Талисман?

– Куда он направился? – Кирк проигнорировал риторический вопрос старика.

– Не знаю. Он ушел вперед нас. Должно быть в Город. Все дороги, так или иначе, ведут в Город…

– Значит, Валтор знает Хаунта. И не признался нам в этом… Надо уходить.

– Нет. Вы не можете так просто уйти, – запротестовал Прокл. – Валтор поймет, что я все рассказал вам. Давайте сначала догоним обоз, а уж там посмотрим, что получится… Но так сразу не надо. Не подставляйте меня…

Кирк снова почесал затылок.

– Стоит ли нам так рисковать?

Чес поднялся на ноги, вытер губы, отряхнулся.

– Поехали за ними. Мы должны вернуть лошадей.

– Еще раз говорю, что это опасно, – заявил Кирк.

– Едем!

– Что ж, ты главный. Только не говори потом, что я тебя не предупреждал…

Прокл вытряс покрывало, свернул, засунул его в сумку. Друзья, вернувшись к своему оставленному на месте ночевки имуществу, сложили все в мешок и направились к пасущимся лошадям.

– Ха! – внезапно сказал Кирк. – А их всего две!

Действительно, только две стреноженные кобылы пощипывали траву, растущую на обочине дороги. Прокл остался без лошади.

– Впрочем, я все равно не собирался ехать верхом. Садись, старик, на мою кобылу.

– Что это ты? – спросил удивленный Чес.

– Да так… – воин неопределенно пожал плечами, помолчал, а потом все-таки признался: – Задница болит. Не привык я к седлу. Уж лучше бегом.

Они распутали животным ноги. Чес и Прокл залезли на спины лошадей. Кирк снял с себя меч, стянул тяжелые кожаные доспехи, все отдал другу. Попрыгал, ощущая приятную легкость, крикнул:

– Вперед! – хлопнул лошадь Чеса по крупу и побежал бок о бок с животным, держась правой рукой за луку седла. Старый Прокл улыбнулся и цокнул языком на свою кобылу…

Два всадника неспешно ехали по пыльной дороге, испещренной сотней свежих следов, и третий человек бежал рядом с ними. Иногда, дурачась, он срывался с места, забегал вперед, останавливался и, развернувшись, поджидал отставших товарищей.

Обоз не успел уйти далеко.

Сперва показалась туча пыли, а вскоре они нагнали трех верховых воинов, идущих замыкающими.

– Где Валтор? – спросил у них Чес. Молчаливые охранники неопределенно указали куда-то вперед. Лица их были обмотаны тряпками для того, чтобы пыль на попадала в рот. Но, видимо, это не сильно помогало, и мрачные воины то и дело сдвигали повязки на шею и сердито сплевывали вязкую черную слюну.

Чес, Кирк и Прокл обогнали замыкающий отряд, и, стараясь держаться обочины, пошли вдоль растянувшегося обоза, высматривая Валтора. Наконец, вдалеке они увидели хозяина каравана.

– Эй, Валтор! – рявкнул Кирк, голосом перекрывая рев быков и крики погонщиков. Хозяин услышал его, обернулся, развернул своего коня и направился к друзьям.

– Я буду рядом, – сказал Прокл. Он соскочил с лошади, снял сумку, отдал уздечку Кирку и растворился в пыльной суете движущегося каравана.

Подъехал Валтор, спросил:

– Все в порядке?

Чес кивнул. Кирк, напротив, мотнул отрицательно и сказал:

– Мы уходим.

– Что случилось?

Чес ответил первым:

– Нам не надо в Город. Здесь мы свернем с дороги…

– Но до Города еще три дня пути.

– Я знаю. Мой учитель живет недалеко отсюда. Мы уходим.

– Что ж, – взгляд Валтора был открыт и честен. Радушие его казалось искренним. – Подождите хотя бы до полуденного привала. Я дам вам еды в дорогу. Нальете вина вместо воды. Если хотите, я заплачу вам за излечение моего помощника…

Друзья переглянулись.

– Ну… не знаю… – неуверенно сказал Чес. Он посмотрел на высокое солнце. Не так уж и много оставалось до полудня. – Разве только до привала… Э-э… Хорошо! – решился он. Кирк недовольно покачал головой, но смолчал.

– Договорились, – сказал Валтор, подхлестнул коня и поскакал в голову колонны.

– Надеюсь, он ничего не замышляет, – пробормотал Кирк. Он взял у друга свой меч, свою проклепанную металлом куртку, быстро на ходу снарядился и, поморщившись от боли в паху, вскочил в седло.

Когда солнце замерло в зените, Валтор прокричал громко:

– Привал! Всем проверить поклажу и животных! Не расходиться! Прокл, ко мне! Охрана на позиции!

Повторяя слова хозяина, передавая их дальше по цепи, закричали погонщики.

И караван стал останавливаться, не сразу, постепенно, словно теряя инерцию движения. Подтягивались отставшие животные. Растянувшийся обоз съеживался.

Дозорный отряд конной охраны ускакал вперед, на возвышенность, встал там, обозревая местность. Через несколько секунд один из воинов махнул рукой – все в порядке. Погонщики ходили меж лошадей и быков, осматривали грузы, пересчитывали, поправляли сбившиеся тюки, подтягивали, закрепляли ремни.

Валтор, Чес и Кирк стояли рядом. Все верхом, даже Кирк. Подошел седой Прокл, спросил:

– Звали?

– Забери у наших гостей лошадей. Они уходят.

– Хорошо, – старик был невозмутим. Чес легко спрыгнул с седла, перекинул уздечку через голову кобылы, отдал Проклу. Крякнув, неловко сполз на землю Кирк, стал поправлять сбившуюся амуницию: меч за спиной, тяжелую куртку, ремни перевязи; незаметно поскреб ягодицы.

– Принеси что-нибудь из походных запасов. Нашим друзьям надо наполнить мешок, – сказал Валтор, не спускаясь с седла. – И не торопись. Выбери что получше.

Прокл кивнул, подождал мгновение, не будет ли еще каких приказаний. Хозяин молчал. Старик еще раз кивнул, развернулся и ушел, ведя за собой лошадей.

Издалека донесся дробный перестук копыт. Кирк оглянулся. В облаке пыли мчалась прямо на него четверка верховых воинов с пиками и саблями, притороченными к седлу. Едва не задев друзей, всадники пронеслись мимо и остановились перед Валтором.

– Все в порядке? – спросил один из охранников, по-видимому старший.

– Да. Постойте пока здесь, – ответил хозяин каравана, и Кирк напрягся, почуяв что-то недоброе в словах Валтора, в его интонациях, в коротком холодном взгляде. По какому-то наитию он сделал шаг вперед, загораживая собой Чеса. Правая рука воина словно невзначай потянулась к плечу, над которым торчала рукоять меча, и стала почесывать, скрести ногтями твердую кожу доспехов.

– Значит уходите? – судя по голосу, Валтор был в некотором затруднении. Словно он еще не решил, что же все-таки ему надо предпринять.

– Уходим, – ответил Чес. – Спасибо вам за помощь, за пищу, за компанию…

– Пустое… – Валтор лениво отмахнулся. – Только вот что, – голос его внезапно окреп, зазвенел сталью, глаза повелительно сверкнули. – Хранителю придется остаться.

– Почему? – Чес притворился непонимающим. Кирк сделал маленький шаг и вплотную приблизился к Валтору, а тот словно и не замечал воина, смотрел прямо на Чеса, неотрывно, жестко, властно выпрямившись в седле, вздернув голову.

– У меня есть для тебя дело, – сказал торговец. – Твой друг может идти, а ты останешься.

– Только я могу решать, есть у меня дело или же нет, – мягко сказал Чес. – Только Талисман и я сам.

– Ты останешься, добром или силой. И пусть твой друг уходит, сейчас же.

– Нельзя угрожать Хранителю Талисмана… – Чес улыбался.

– Я не угрожаю, – отрезал Валтор. Он кивнул своим воинам и приказал: – Возьмите их!

Кирк был готов к такому повороту событий. Он мгновенно вцепился в ногу Валтора, рванул изо всех сил, свободной рукой ухватил предателя за рубаху, выдернул из седла, бросил на землю, наступил ногой на плечо, не давая оглушенному Валтору подняться, вдавил его в землю, выхватил меч, приставил острием к шее торговца, прямо к пульсирующей жилке.

– Один шаг, и он покойник! – прорычал Кирк, – Скажи своим людям, пусть они спешатся и отойдут!

– Выполняйте, – прохрипел распластанный Валтор, – что он говорит…

– Оружия не касаться! – предупредил Кирк.

Безоружные всадники спустились на землю.

– Отгоните лошадей!

Заметив, что происходит что-то неладное, вокруг стали собираться люди. Сгрудились на безопасном расстоянии караванщики. В их толпе Чес увидел знакомое лицо со шрамом на щеке. Подъехал еще один конный отряд из трех человек, но Кирк крикнул:

– Не подходите! – и те, оценив ситуацию, остановились в отдалении, негромко переговариваясь меж собой. Показался Прокл, он нес в руках сумку.

– Стой там, старик! – прокричал ему воин.

– Что происходит? – спросил Прокл.

– Это мы сейчас выясним, – пробурчал себе под нос Кирк и вдавил острие меча Валтору в шею. Из тонкого пореза выступила кровь, вспучилась каплей, прорвалась и потекла темной струйкой по коже. – Что ты собирался сделать? Отвечай! Зачем тебе Хранитель?

Хозяин каравана потерял былую спесь, он заикался, шмыгал разбитым носом.

– Это Хаунт. Это все он. Я соврал вам. Я знаю Хаунта. Я встретил его в пути. Он рассказал про вас. Он ищет вас. Он обещал хорошие деньги за вас. Воин ему не нужен. Воин – помеха. Ему нужен Хранитель Талисмана. Живой. Не знаю для чего, он не говорил…

– Я так и знал, – сказал Кирк и с силой вдавил пятку в хрустнувшее плечо предателя. Валтор вскрикнул. Чес поморщился. – Что будем делать?

– Надо уходить.

– Возьмем его с собой?

– Не знаю.

– Иначе они нас убьют.

– Тебя убьют, – напомнил Чес, слегка улыбнувшись. – Я-то нужен живым.

– Хм… Ты прав. Надеюсь, ты не хочешь моей смерти?

– Нет, конечно.

– Отрадно слышать.

Прокл осторожно приблизился к ним на два шага. Кирк обратился к старику:

– Там еда?

– Да, возьмите, – Прокл бросил сумку им под ноги.

– Надеюсь, это подарок от чистого сердца? – спросил Кирк, склоняясь к лежащей в пыли сумке, и тут случилось то, чего он никак не ожидал. Распластанный Валтор ужом вывернулся из-под меча, откатился в сторону, вскочил на ноги, в три прыжка очутился возле своих спешившихся разоруженных воинов. По лицу его текла кровь. Он странно скособочился, видимо у него была сломана ключица и изрядно помяты ребра.

– Убейте их! – прокричал он, и воины вытащили из-за поясов короткие кинжалы – не только пики и сабли были у них на вооружении.

– Я предупреждал! – рявкнул Кирк, отодвигая друга в сторону и принимая боевую стойку. Их положение было безнадежно: четверо с кинжалами и в кольчугах подступали с одной стороны, с другой приближалась конная троица, а уж у них и пики были готовы, и кавалерийские сабли на месте. И вдруг громкий незнакомый голос остановил движение бойцов:

– Стойте!

Кирк оглянулся, и не сразу понял, что это короткое властное слово изрек старый седой коротышка Прокл.

– Стойте! – повторил старик. Он поднял голову, вытянул руку. В этот момент он уже не казался старым. Он был величественен, грозен, уверен в себе.

– Убейте их, – прохрипел Валтор и закашлялся, брызгая розовой слюной. И вновь двинулись на друзей воины: четверо пеших с одной стороны, трое всадников с другой. И из толпы погонщиков жадно следил за их движением высокий человек со шрамом на лице.

– Властью старшего торговца я запрещаю трогать этих людей!

Охранники замерли на месте. Они пребывали в нерешительности и растерянности, не зная кого слушать.

– Твой отец все узнает, Валтор! – сказал Прокл.

– Уйди, старик! Не мешай!

– Я здесь старший! Твоя власть распространяется только на торговые операции! Оставь этих людей!

– Нет! Убейте их! Сейчас же! Не слушайте этого старого болвана!

– Ты проявил неуважение! – Прокл был разъярен. – Ко мне! К гостям! К Хранителю Талисмана! К обычаям торговцев! Лига все узнает!

– …Убейте!.. – Валтор ничего не слышал. И тогда Кирк сделал несколько быстрых шагов к нему, скользнул мимо растерянных охранников, размахнулся и ударил Валтора кулаком в челюсть. Тот захлебнулся неоконченным словом и опрокинулся на спину.

– Уберите его, – приказал Прокл, и воины, у которых теперь остался лишь один начальник, бросились к безвольному телу, подняли, понесли. Расступилось стадо погонщиков.

– Спасибо, – поблагодарил Чес старика.

– Ты нас спас, – признал Кирк.

– Я просто вернул долг, – ответил Прокл. – Идите, пока он не очнулся. Возьмите еду и идите. Может оставить вам лошадей?

– Не надо, – сказал Чес.

– Не надо, – подтвердил Кирк, – уж лучше пешком. Погони не будет?

– Нет. Это я обещаю. Валтор теперь под арестом.

– Хорошо. Спасибо, старик.

– Не так уж я и стар.

– И оставайся таким…

Они с симпатией смотрели друг другу в глаза и улыбались.

– Пошли, – тронул друга за плечо Чес.

– Счастливо оставаться! – Кирк сжал кулак и выбросил его вверх, салютуя. Прокл тоже поднял руку.

– Всего хорошего, Хранитель Талисмана. Удачи тебе, воин…

Друзья развернулись и пошагали на запад, прочь от дороги, от каравана, от серой толпы погонщиков, от замершего на обочине Прокла. Пошли в бесконечную зеленую равнину, мимо прозрачных перелесков, к недостижимому горизонту…

Они прошли уже много, долго, а потом дружно, не сговариваясь, обернулись.

Обоз слился в единую массу – не разобрать ни животных, ни конных воинов, ни погонщиков. И дороги отсюда уже не видно. Только маленькая фигурка с поднятой вверх рукой отчетливо вырисовывается на фоне далекого бесформенного каравана…

4

Жарило высокое солнце. Друзья шагали по пояс в густой степной траве. Идти было тяжело.

– Я хорошо знаю эти места, – сказал Чес. – Скоро будет река. А там и до нужной нам деревни недалеко.

– Сколько? – спросил Кирк.

– День, два… Кстати, здесь много селений. Каменный Город близко.

– Много? Что-то не заметно.

– Скоро. Уже за рекой…

Ровно сутки минули с того момента, когда друзья покинули караван. Целый день они шли по степному бездорожью, ни разу не остановившись, и только когда солнце опустилось перед ними за горизонт, и потухло закатное небо, он сделали привал. Быстро поужинали, не разводя огня и легли спать прямо под звездами. А ранним зябким утром, чуть только забрезжил рассвет, они поднялись, ежась и зевая, согрелись быстрыми движениями, всухомятку наспех перекусили и вновь выступили в путь. Чес торопился. Он чувствовал, что времени остается совсем мало…

– Боюсь я, – поделился Чес своими переживаниями.

– Ты? Боишься? – совершенно искренне удивился Кирк. – Кого?

– За учителя боюсь.

– А-а… Плох?

– Стар.

– Талисман от этого не лечит.

– Я знаю, – Чес вздохнул. – Болеет он. Одряхлел. Любая болячка прицепляется…

– Давно его не видел?

– Давно. Очень давно… Даже и не скажу, сколько…

– А теперь спешишь, – заметил Кирк, но в голосе его не было укора.

– Умирает он… Я чувствую. Слышу… И сны еще бывают…

– А если мы не успеем?

– Мы должны успеть… Впрочем… Даже, если… есть еще одна возможность…

Друзья шли по абсолютно ровной степи, и все вокруг было монотонно и скучно. Уже давно не попадалось навстречу ни единого деревца, ни плешивого кургана, ни какого-нибудь издали заметного валуна. Только бесконечная недвижимая равнина. Воздух сух и мертв. И даже небо над головой без единого облачка, без движения – тоскливая выцветшая синева с желтым кругом солнца в зените. Они шли, и у них не было другого развлечения, кроме как переставлять ноги и говорить, говорить, говорить…

Через полтора часа они вышли к реке.

Пологие берега поросли невысоким клубящимся ивняком. Как обычно в это время года, река сильно обмелела. Вода отступила к самому фарватеру, обнажив пологое дно, и подсохший ил растрескался ровными тонкими плитками, выгнувшимися по краям. Десятки разнообразных следов впечатались в глину: лапы и копытца, большие и маленькие – сюда приходили на ночной водопой степные животные.

Друзья немного прогулялись вдоль берега, выискивая, где помельче и вброд перешли на другой берег, вымочив ноги по колено. Чес набрал во флягу мутной желтой воды, Кирк ополоснул свое шелушащееся обгоревшее лицо, и они заторопились дальше, к западу.

Далеко впереди вновь показались перелески. Равнина сморщилась складками невысоких холмов. Свежий ветерок шевельнул траву, прогладил ковыль и осоку быстрой невидимой ладонью. Солнце наконец-то стало опускаться, и на небе появились бледные призраки облаков.

Вскоре путники вышли на дорогу, и идти стало значительно легче.

В первой деревне они даже не остановились.

На тесной пыльной улице никого не было. Жители попрятались от жары в своих домах, за мазанными глиной стенами, и только по пасущейся на лугах скотине и по зеленым огородам можно было понять, что эта маленькая деревня живая, просто сейчас впала в оцепенение, пережидая дневное пекло.

Кирк и Чес быстро прошагали мимо невысоких мазанок, крытых соломой, мимо зреющих рожью полей, миновали изумрудные покосы, раскинувшиеся вокруг небольшого кристально-чистого озерца, поднялись на вершину долгого холма и увидели впереди еще одно селение.

– Теперь так и будет, – сказал Чес. – Земля здесь плодородная, Город недалеко, люди живут хорошо. Близко живут, тесно – деревня к деревне, село к селу.

– Сколько еще нам идти?

– Завтра будем на месте.

– Завтра? Даже не верится.

– Где-нибудь к вечеру…

Друзья спустились с холма и вошли в село. Здесь, в отличие от оставшейся позади оцепеневшей деревни, рядом с бедными мазанками стояли и дома побогаче, было даже несколько двухэтажных строений, сложенных из камня. Дорога не просто пронизывала селение насквозь, а петляла по нему, растекалась сетью переулочков. Всюду ходили люди, по большей части крестьяне, но были и другие, одетые получше: торговцы, ремесленники, лавочники… Никто не обращал внимания на двух пришельцев, пыльных и усталых, бредущих по улице, осматривающихся по сторонам.

– Большое село, – сказал Кирк. – Наверняка, здесь есть харчевня. Я бы не отказался отдохнуть в прохладном месте и выпить кружечку пива. Такая жара!

Чес промолчал, но когда они проходили мимо бревенчатого дома с подвешенной над крыльцом дубовой бочкой, он остановился и сказал:

– Давай зайдем.

Они вошли в скрипучую двустворчатую дверь, прищурились, стоя на пороге – глаза с яркого солнечного света не сразу привыкли к сумраку внутри.

Здесь было свежо, приятно. Большой зал, заставленный длинными грубыми столами из неструганных досок, был почти пуст. В углу сидела небольшая компания крестьян, они что-то негромко обсуждали и потягивали пенистый напиток из тяжелых оловянных кружек. За высокой стойкой стоял хозяин заведения. Он крутил в руках медное блюдо, протирая, шлифуя его салфеткой. За спиной хозяина находилась чуть приоткрытая дверь, по-видимому в кухню, и через образовавшуюся щель тянуло умопомрачительным ароматом жаренного мяса. Кирк почувствовал, как сладко закружилась голова и потекли слюнки – последнее время они ели лишь два раза в день – утром и вечером; перекусывали быстро, всухомятку, все холодное. Он нащупал в кармашке на поясе тяжелый цилиндрик сложенных монет, прикинул, во сколько им встанет угощение, сколько денег останется, махнул рукой хозяину, подзывая. Увлек за собой Чеса, усадил на лавку, сел рядом, объявил:

– Сейчас мы наконец-то нормально поедим.

Толстый, лоснящийся лицом хозяин вылез из-за стойки, подошел к ним:

– Что закажете?

– Пиво, кружку холодной воды, две порции мяса, большую яичницу. И свежий хлеб. Самый свежий!

– Только что испекли. Сейчас все будет, – хозяин ушел в приоткрытую дверь за стойкой. Через минуту вернулся, кивнул Кирку и вновь занял свое место, отшлифовывая медное блюдо – вечное занятие скучающего трактирщика.

– Ты ведь пиво не будешь? – осведомился Кирк, повернувшись к другу. – Я только себе заказал.

– Нет, конечно. Я не пью, ты знаешь.

Держа в руках большой поднос, уставленный дымящимися тарелками, в кухонную дверь протиснулась дородная женщина. Она на удивление грациозно выпорхнула из-за стойки, легко обогнула торчащие углы столов и лавок, поставила поднос перед друзьями и исчезла.

Кирк хлопнул в ладоши, склонился над блюдом с тушеным мясом, вдохнул острый ароматный пар.

– Шедевр!

Хозяин глянул на воина поверх пламенеющей меди, широко улыбнулся.

Кирк все составил на стол, отодвинул освободившийся поднос в сторону, разделил многоглазый круг яичницы пополам, разломил надвое горячий хлеб, взял в руку плоскую, изгрызенную сотнями зубов ложку. Сказал:

– Приступим, – и жадно набросился на еду.

Чес пробормотал благодарственные слова и присоединился к трапезе. Он ел неторопливо, аккуратно, наслаждаясь вкусом горячей пищи.

Когда на столе осталась лишь пустая посуда, Кирк поднялся из-за стола, подошел к стойке, сказал хозяину:

– Еще одно пиво, – и осведомился: – Сколько это все будет стоить?

Лоснящийся толстяк поставил сияющее блюдо на полку, положил салфетку на стойку и, понизив голос до шепота, спросил, украдкой показывая на сидящего Чеса:

– Это Хранитель Талисмана? Да?

Кирк осторожно кивнул.

– Я узнал вас, – хозяин заискивающе улыбнулся. – Я рад, что вы зашли ко мне. Эта такая честь… Все бесплатно. Я угощаю. Что вам будет угодно.

– Спасибо, – пробормотал Кирк, убирая руку с пояса. Столбик монет остался нетронутыми и это хорошо, ведь Чес не признает денег, никогда их не берет, а без денег никуда… Репутация – это хорошо, но все-таки воину не нравилось, что их так легко узнают. Нельзя забывать про Хаунта. Ему не составит труда отыскать их в этой густонаселенной местности…

Хозяин наполнил кружку пивом, подождал, пока осядет пена, долил до верха, поставил перед Кирком. Воин вернулся к столу.

– Он тебя узнал.

– Меня многие узнают. А здесь особенно.

– Хаунт может отыскать нас.

– Он везде может отыскать нас. Ты боишься его?

– Я остерегаюсь. Мы же почти ничего о нем не знаем…

Кирк понемногу потягивал холодный напиток и размышлял. Кто такой этот Хаунт? Что ему надо? Уже который год он охотится за ними, преследует, нанимает людей. Видели ли они его когда-нибудь? Был ли он хоть раз в рядах своих разбойников, вместе со своими бандитами? Может они даже скрещивали мечи? И, кто знает, может Чес когда-нибудь лечил его с помощью Талисмана? Хромой, длинноволосый… Сколько встречалось таких на пути?.. Кто же ты, Хаунт? Где ты сейчас? Что тебя гонит к нам?

Чес, оставив задумавшегося друга, поднялся, подошел к хозяину за стойкой, поздоровался:

– Добрый день.

– Добрый, – толстяк расплылся в улыбке, – чего-то желаете?

– Я хочу узнать, не слышали ли вы что-нибудь о старом маге, живущем сейчас в деревне возле Змеиного ручья.

– Маг? – переспросил хозяин. – Змеиный ручей?

– Да. Там есть небольшая деревня без названия. Домов двадцать.

– Я ничего не слышал про мага, но деревню эту знаю. Вон, видите, сидят крестьяне? Они оттуда. Приехали к нам на базар торговать. Снимают у меня комнату. Поговорите с ними. Может они помогут.

– Спасибо, – Чес признательно кивнул приветливому толстяку и направился к сидящей в углу компании.

– Здравствуйте.

Крестьяне прекратили тихий разговор, отставили кружки, настороженно подняли глаза. Чес улыбнулся им и спросил:

– Вы из деревни, что стоит около Змеиного ручья?

Крестьяне молчали. Наконец один из них, одетый чуть получше остальных, ответил коротко:

– Да.

– У вас живет старый маг… – сказал Чес, не спрашивая, но и не утверждая и замолчал. Сидящие люди ждали продолжения. И Чес спросил прямо:

– С ним все в порядке? Как он?

– А ты кто будешь? – осведомился крестьянин.

– Я его ученик.

– Ученик? У него нет учеников.

– Я Хранитель Талисмана. Меня зовут Чес. Вы слышали что-нибудь обо мне?

– Хранитель Талисмана, – повторил крестьянин, и по его интонации стало ясно, что это ему ни о чем не говорит. – Чес? Чес… Кажется, я слышал это имя… Допустим, ты ученик старого колдуна. Но что ты хочешь от нас?

– Значит он жив?

– Он при смерти. Он уже давно болеет, вот уже год почти не вставал с кровати, а последнее время и вовсе слег. Он наш сосед, и мы кормим его, когда он приходит в себя. Пытаемся кормить. Он умирает…

– Чем он болен?

Крестьянин хмыкнул и ответил:

– Старостью… Я не лекарь. И уж тем более не знаю болезней колдунов… Он страшно выглядит. Ужасно. Словно тело его уже давно мертво, но душа все еще теплится в нем. Живой мертвец.

Чес побледнел. Хотел еще что-то спросить, но передумал. Все уже было сказано.

– Спасибо, – сказал он и отошел от стола.

– Эй, погоди! – окрикнул его крестьянин. – Я вспомнил, где слышал твое имя. Колдун звал тебя в бреду. Звал на помощь. Но это было давно. А сейчас он просто лежит в беспамятстве. Ты опоздал. Ему уже нельзя ничем помочь.

Чес упрямо мотнул головой.

– Я должен.

Крестьянин пристально посмотрел на него и сказал:

– Если ты действительно можешь, то излечи его. Он никудышный колдун, но хороший человек. Он помогал нам, когда был здоров. Лечил травами, снимал порчу со скотины, предсказывал погоду… Помоги ему, ученик…

Чес молча выслушал, развернулся, подошел к Кирку, тронул его за плечо.

– Нам надо торопиться.

– Я готов, – воин поднялся, оправился, махнул рукой, прощаясь с хозяином харчевни, и друзья вышли на улицу.

Солнце ослепило их.

Мимо проходили люди, спешили по своим делам.

– Ты сказал ему, куда мы направляемся? – спросил Кирк.

– Да.

– Это очень неосмотрительно.

– Уже завтра мы будем на месте. Остался только один день.

– И одна ночь… А чтобы погибнуть, хватит и одной секунды.

– Ты прав. У нас совсем нет времени. Поспешим.

Друзья спустились с широкого крыльца и пошли по улице.

Вскоре село осталось позади.

До самой поздней ночи они шли по дороге, ведущей на запад.

На пути им встречались деревни, и друзья, не останавливаясь, проходили мимо. Если была такая возможность, то они огибали селение стороной, по полям и лугам. А затем вновь выходили на пыльное полотно дороги. На этой предосторожности настоял Кирк, он боялся преследования.

Днем было жарко, и селения, мимо которых проходили товарищи, были тихими и пустынными.

К вечеру жара спала, и путников, подходящих к очередной деревне, еще издалека встречал лай деревенских собак. На огородах, на полях работали крестьяне, они поднимали головы, выпрямляли спины и провожали взглядами торопящихся усталых незнакомцев: воина и человека в странном одеянии, похожем на рясу…

Кирк поглядывал по сторонам и молчал. Чес, который вернулся в страну своего детства и юности, с головой ушел в восторженные воспоминания и все болтал, не смолкая ни на секунду. Воин слушал его краем уха, воспринимая лишь обрывки нескончаемого потока слов.

– … Моя мать родом из этой деревни. Но я ее совсем не помню. У нее было много детей, и когда мне исполнилось пять лет, она отдала меня в монастырь. Я ее больше никогда не видел, и даже не знаю, что с ней случилось…

– … А здесь я пас коз. Вон те развалины возле леса и есть монастырь. Он сгорел уже после моего ухода. Не знаю, почему его не отстроили заново…

– … Это мое любимое место… Смотри как красиво! Особенно здесь хорошо осенью. Осины полыхают багровым пламенем, отражаясь в черной воде озера. Желтеют полегшей травой холмы. А там всегда были озимые пашни, ровные изумрудные квадраты, зеленые даже поздней осенью, до самого снега…

– … Здесь я в первый раз встретил учителя. Он шел в монастырь, и я, пастух, угостил его хлебом и парным молоком…

– … Этот лес называется Волчьим. Много людей погибло, проходя мимо. Особенно зимой, когда волки голодны и собираются в стаи…

– … В пятнадцать лет я ушел из монастыря. Учитель взял меня к себе. Он жил тогда отшельником, в маленькой лесной избушке…

– … Он был величайшим магом. Но почему-то не хотел передавать мне своих знаний. Кажется, он предчувствовал, что мне уготована другая судьба, что я стану Хранителем Талисмана…

– … Те крестьяне в харчевне сказали, что он никуда не годный колдун. Что он, словно какая-то знахарка, лечил их, снимал сглаз, предсказывал погоду. Неужели старость так изменила его? Где его величие, мощь? Если бы только они знали…

– … Я ушел от учителя, когда мне исполнилось двадцать два года. Я был обижен на него. Я хотел силы, хотел знаний, а он так ничего и не открыл мне. Только постоянно поучал и воспитывал. Рассказывал странные сказки, смысл которых я не понимаю до сих пор…

– … И все-таки он мой учитель. Наставник. Он готовил меня к будущему. Благодаря ему я научился разбираться в магии, в стихиях, в энергиях. Но никогда не творил волшбу сам, не умел. Он вылепил меня. Сделал человека из маленького грязного пастушка, из деревенского мальчишки… Он заменил мне родителей, открыл для меня мир…

– … Я до сих пор думаю и не могу решить… То, как Талисман попал ко мне в руки, было ли это волей случая, или все было заранее предопределено? Предчувствовал ли что-то учитель? Знал? Иногда мне казалось, что он видит будущее…

– … Через десять лет я вернулся и нашел его. Я уже был Хранителем Талисмана. Он слышал обо мне. И гордился мной…

– … Уже тогда он был стар. Сколько же ему сейчас?…

– … А потом я вновь покинул его. Между нами было так мало общего. Я был Хранителем Талисмана, а он был магом. Волшебником…

– … Он жил здесь, потом уходил куда-то, странствовал, через некоторое время возвращался. Иногда никто ничего не слышал о нем годами. Чем он занимался? Где жил?..

– … Порой я слышал его голос. Он говорил что-то, но что, я не мог разобрать. Слова звучат вот здесь, в голове, его голос, его интонации. Они невнятны, но каким-то образом, через некоторое время я понимаю, что он хотел мне передать…

– … Он умирает. Я знаю это. Нам надо успеть…

Солнце село. Постепенно стемнело. Высыпали на небо звезды, а Кирк и Чес все шли и шли в ночи. Светила ущербная луна и ее света хватало для того, чтобы не сбиться дороги. И только далеко за полночь друзья сделали остановку. Поели, не экономя припасов, и легли спать.

Но им не спалось. Они оба молчали и, лежа на спине, смотрели в высокое небо, полное звезд. Чесу даже эти звезды казалось родным, и он грезил наяву, все вспоминал и вспоминал. А Кирку чудилась близкая погоня, и он крепко сжимал в руке холодную ребристую рукоять меча.

Заснули они только под утро.

И сразу проснулись.

Уже светило невысокое солнце, красное, опухшее.

– Пора, – сказал Чес.

Друзья поднялись, чувствуя себя разбитыми, обессилевшими. Сказывались вчерашний переход и короткая ночь.

– Уже совсем рядом, – пробормотал Чес, еще не окончательно очнувшись, но уже запихивая в вялый рот куски вонючей солонины, тяжело пережевывая еду. – Надо спешить. У нас совсем мало времени. Он слаб. Он уходит. Сегодня… – Какое-то щемящее предчувствие гнало его вперед. Он знал, что остались считанные часы.

5

– Пройдем мимо перелеска, – Чес сидел посреди дороги, на полупустом мешке, небрежно бросив его прямо в мягкую дорожную пыль. Он снял затертые до дыр в подошвах кожаные сапоги и, блаженствуя, шевелил пальцами ног. Кирк присел чуть в стороне, на обочине. Он похлопывал ладонями себя по бедрам, по икрам, массировал закаменевшие, сведенные судорогой усталости мышцы. Чес говорил и показывал рукой:

– Поднимемся во-о-он на тот холм, где сосна на вершине. И оттуда уже будет видна деревня… А под холмом бьет родник. Вода там холодная, вкусная. С него начинается Змеиный ручей… Надеюсь, он еще там. Сколько, все-таки, времени прошло…

Солнце перекатилось у них над головами и теперь начало медленно спускаться к закату.

Чес достал из кармана лоскут мягкой замши, подпорол его игрушечным ножиком, разорвал надвое. Затем взял в руки прохудившийся сапог, сунул кожаный клок внутрь, закрыл дыру в подошве. Повозил лоскут, пристраивая понадежней, и осторожно, стараясь не сбить заплату, обул правую ногу. Тоже проделал и с левым сапогом.

– Ну, что?.. Пора! – Он хлопнул себя по коленям, встал. Поднял мешок, отряхнул его низ от пыли, забросил лямки за плечо. Кирк, кряхтя, поднялся с травы.

– Пора, так пора.

– Через полтора часа будем на месте.

– Наконец-то…

Друзья направились к далекому перелеску, к пологому, возвышающемуся над степью холму с зонтиком сосны на вершине, к невидимой еще безымянной маленькой деревне, что стоит у истока Змеиного ручья…

Чес привалился плечом к толстому шершавому стволу, липкому от подтеков пахучей смолы. Высоко над головами друзей раскинулась узорчатая крона сосны; она словно бы растеклась по небу, вцепилась в него ветвями, расплющилась под тяжестью. Сквозь сплетения зеленых кистей игл с трудом пробивались редкие лучики солнца, и внизу, у мощных спрутообразных корней, частично вылезших из земли, было тенисто. Легкий ветерок обдувал вершину холма.

Чес закрыл глаза, подставил ветру улыбающееся загорелое лицо.

Рядом Кирк оперся спиной о ствол вековой сосны и восхищенно смотрел на открывшийся простор.

Вокруг холма, всюду, от горизонта до горизонта развернулось желто-зеленое покрывало степи. Местами на нем, словно диковинные крепости, щетинились частоколами деревьев перелески. Серой ровной нитью рассекала степь протянувшаяся с востока на запад дорога. Синяя жилка ручья выбегала из густого кустарника, растущего под холмом, долго петляла по равнине и, наконец, терялась где-то на половине пути к горизонту. Небо, огромное, живое, зависло над миром голубым куполом, поддерживаемое в центре столбом могучей сосны.

И несколько темных коробочек вросли в землю там внизу, выстроились вдоль дороги, прильнули к жилке ручья. Ровные прямоугольники вспаханных полей резко выделяются на фоне безграничной неокультуренной равнины. Деревня!

Чес открыл глаза. Улыбка сбежала с его лица. Нехорошее предчувствие вдруг ужалило сердце. Зов…

– Пойдем.

– Красота какая! – выдохнул Кирк. Еще никогда не доводилось ему видеть ничего подобного. Что-то словно перевернулось в душе, в один короткий миг для него открылось нечто незнакомое, волнующее. Нахлынули неведомые ранее чувства. И все стало таким мелочным, таким ненужным и пустым рядом с этим чарующим раздольем и величием…

– Пошли, – вновь сказал Чес, и Кирк очнулся.

– Туда? – он показал рукой на далекие крохотные домики.

– Да.

Друзья заспешили вниз по склону, и мир стал уменьшаться. Сдвинулся, сузился горизонт. Вогнутая необъятная равнина постепенно приняла нормальный вид. Исчез из поля зрения вьющийся по степи ручей. Небо поднялось на недосягаемую высоту и не казалось больше куполом мира.

Горячая пыльная дорога сбежала с холма.

Видные с высоты деревенские дома вновь затерялись среди складок степи, попрятались в высокой траве, словно испуганные птенцы куропатки.

Через час они вошли в деревню.

Солнце все уверенней опускалось к земле. Посвежело. Крепчающий ветер нагонял облака с севера, уже затянул ворочающимися белыми горами добрую половину неба.

– Будет дождь, – сказал Чес.

Избы стояли вдоль дороги, выстроились по обочине в две выгнутые шеренги. За рядами домов тянулись возделанные поля и зеленели грядками огороды. Никого не было видно, только разгуливала в пыли серая коза, вся в репьях, с обвисшим розовым выменем и обломанными рогами.

– Эй! – крикнул Чес. – Кто-нибудь!

И тотчас где-то у дальних домов залаял глухо и злобно пес. Лаял он придушенно хрипя, словно рвался бешено с цепи, сдавливая себе шею.

Распахнулось окно ближайшей избы. Показалось улыбающееся старушечье лицо.

– Кто это пришел? – старушка щурилась, разглядывая путников. – Неужто Чес вернулся? Сначала колдун, а теперь и ты. Уж не к нему ли? Поздно пришел, теперь уж только попрощаться… – она говорила быстро и не очень разборчиво, шамкая беззубым ртом, шлепая губами.

Чес всмотрелся, не сразу узнал:

– Анерта? Ты, что ли?

– Не признал? А я-то тебя сразу признала, как только увидела. Сколько лет прошло, а ты не изменился…

– Вот уж не думал… – сказал Чес и осекся.

– Живая, живая, – поняла старушка. – Хоть годов уж мне не считано. Почитай, кроме меня тебя здесь никто и не помнит. А я-то сразу признала, как голос твой услыхала, все глядела, ты или не ты. Кто это с тобой? Вроде не из наших…

– Где учитель? – перебил ее Чес.

– Кто? Колдун-то? Да в избе Туков. Помнишь Туков? Старый Тук и малый Тук, – седая высохшая Анерта засмеялась. Обнажившиеся красные десны неприятно контрастировали с ее бледным лицом. – Умерли они. Оба. В один день. А колдун там. Только умирает он. Тоже. А может уже умер. Не знаю. Я никуда не хожу почти…

– Третий дом? – Чес помнил Туков, но уже позабыл, где они жили.

– Что? А! Третий, третий… Тополь там стоял. Теперь только пень гнилой. Молния в него ударила. В дерево. Туков и убила. Тукнула молния, – старушка просто лучилась счастьем. – Теперь колдун там. Умирает. Только тополя-то нет. Вот он долго и умирает. Дерево-то тукнуло. Прямо с неба, видела я. Грохоту было! Страх! А ты к нему? Так поздно уже. Умер он… А может и нет еще…

«Я здесь. Поспеши», – вдруг возникли слова в голове, и Чес вздрогнул. Не слушая больше безумную речь смеющейся до икоты старушки, он схватил Кирка за локоть и потащил за собой.

Давился ожесточенным лаем пес.

Из нескольких домов вышли люди, встали возле дороги, облокотились на заборы. Они видели, как незнакомцы разговаривали со старой помешанной Анертой, но не слышали о чем. Заинтересованно они смотрели на пришельцев и ждали, не заговорят ли те с ними. Но друзья не обращали на них внимания, спеша, проходили мимо. И голос в голове Чеса все повторял ровно и спокойно: «Я умираю. Торопись». Зов. Слова наплывали, то стихая, то усиливаясь. Пульсировали, звенели, грохотали.

«Быстрей!»

Боль заполнила пустоту черепа. Умирающий учитель звал своего ученика.

«Поспеши!»

Чес запнулся и зарылся лицом в дорожную пыль. Поднялся на четвереньки, затряс лязгающей головой.

Кругом стояли люди, смотрели на него, гадая, кто же это? Зачем пришел? Куда торопится? Они не знали его. Прошло сколько времени, что все старые знакомые либо умерли, либо покинули деревню. Только помешанная Анерта осталась… Вот оно – долгожданное возвращение на родину…

«Торопись! Я умираю!»

Заливается лаем привязанная собака.

Кирк помог другу встать. Спросил озабоченно:

– Все в порядке?

Чес кивнул и сморщился от боли.

– Да что с тобой? – Кирк заглянул другу в глаза.

– Учитель зовет меня. Я слышу. Он умирает.

– Где он?

Чес ткнул пальцем в дом на том конце деревни. Третья изба по левой стороне. Поросшая мхом крыша. Рухнувший двор. Раздавленное крыльцо в три ступени. Огромный гнилой пень возле покосившегося забора. Дом Туков…

Хрипит, давится обезумевший от ярости к чужакам пес…

– Держись за меня, – сказал Кирк.

«Торопись!!!»

И вдруг голос оборвался. Тишина. Пустота.

Звон…

Чес покачнулся и замер, приходя в себя.

Что-то загремело, затрещало. Из-за дальнего забора выскочил на дорогу громадный черный кобель, взметнул мощными лапами пыль, понесся к друзьям огромными скачками. На шее болтается измочаленная веревка. Клыки оскалены, рык рвет горло…

– Да это же Хранитель Талисмана! – ахнул кто-то из сельчан, узнавая. – Чес!

Кирк сделал шаг вперед, навстречу несущемуся бешеному псу, одним неуловимым движением выхватил меч. Застыл, уже зная свои действия наперед: руку в плотном кожаном рукаве сунуть в пасть, как можно глубже, к дальним зубам, и мечом снизу в косматое брюхо, коротко, резко. Главное не упасть, не дать собаке сбить с ног! Устоять!

– Стой, Буйный! – прокричал звонкий мальчишечий голос, и, перемахнув через забор, наперерез собаке бросился пацаненок лет пятнадцати, сам тонкий, ручки-прутики, соломенные волосы, выгоревшие на солнце. Замелькали быстрые босые ноги, худые, голенастые. Лягушонок! И откуда только такой взялся? – Назад, Буйный! Ко мне!

– Уйди! – прорычал Кирк.

Мальчонка несся наперехват собаке.

Чес очнулся, поднял голову. Боль бесследно исчезла. Сознание прояснилось.

Зов прекратился.

Кирк бросился на помощь мальчику. Промелькнула мысль: «главное, не подставлять шею!».

Завизжали женщины. Мужики бросились к изгородям выламывать длинные увесистые жерди.

А на востоке, на вершине далекого холма, возле огромной сосны остановился всадник, обозревая раскинувшиеся перед ним просторы, что-то высматривая, о чем-то раздумывая. Посмотрел, подумал, затем подхлестнул коня и бешено понесся вниз…

– Нет, Буйный! – мальчишка бросился на шею псу. Кобель рявкнул, клацнул зубами, мотнул телячьей головой, и паренек, заливая кровью серую пыль, беззвучно прокатился по земле и замер безжизненно, растопырив руки острыми локтями. Кирк, чувствуя, как холодеет сердце, подскочил к замершему над телом разъяренному псу, торопливо взмахнул мечом и ударил не целясь. Смертельно раненый зверь взревел, но успел все-таки сделать последний прыжок, метя воину в шею, и Кирк подставил руку, пихнул плотно сжатый кулак прямо в пасть, в скользкое горло, как можно дольше вглубь, не давая сомкнуться страшным челюстям. Коротко размахнулся мечом и воткнул клинок в лохматый бок. Пес захрипел, попытался стиснуть клыки в предсмертном яростном спазме, но сил у него уже не было, и он свалился к ногам воина, заскреб лапами пыль и издох.

Кирк опустился перед мальчиком. Из рваной раны на тонкой шее пульсирующими толчками выхлестывала алая кровь. Она стекала прямо в пыль и превращалась в черную грязь, в страшное густое тесто.

Закричала, запричитала, ломая руки, какая-то женщина, должно быть, мать мальчика. Упала на колени.

Подбежал Чес, торопливо стал расстегивать истерзанный ворот рясы, добираясь до висящего на шее Талисмана. Он не глядел на истекающего кровью паренька, он смотрел вперед, на неряшливый дом у дороги, на крыльцо с проломанными ступенями, и неясные юркие мысли бились в его голове, черные мысли, недостойные, жуткие: мальчик умирает, минута, и он умрет, и можно будет не трогать Талисман. Почему он не умер сразу? Почему пес не убил его?.. Учитель! Что с тобой, почему ты молчишь? Ответь! Что мне делать? Ты совсем рядом, ты умираешь, может, ты уже умер, но я не могу бросить мальчика. Не могу! Надо спешить. Помощь нужна обоим. Но он ближе и нельзя пройти мимо. Нет, ближе учитель. Ближе, роднее. Кто этот мальчик? Никто. Чужой ребенок. А учитель? Учитель! Торопись…

Мысли жили сами по себе, отдельно от Чеса. Хранитель Талисмана не слушал их, не слышал. Он уже ни о чем не думал, полностью погрузившись в созерцание. Он положил оплетенный золотом камень на ладонь, коснулся им губ, сердца, живота. Передал Талисману частицу своей жизни, своей энергии. И камень потеплел, вспыхнул ослепительным сиянием, заставив людей зажмуриться и закрыться руками. Волна горячего света пробежала по распростертому на земле телу, и кровь свернулась, затянулась рана, зарубцевалась в одно мгновение.

Мальчик пошевелился.

Люди открыли лица.

– Хранитель Талисмана, – прошептал кто-то, – я слышал о нем.

И Чес покачнулся и стал падать. Долго, медленно. В ушах звенело, перед глазами бегали черные мушки, все вокруг поплыло куда-то, размылось, исчезая из вида.

Кирк подхватил падающего навзничь друга. Опустился с ним, положил его голову себе на колени.

– Принесите воды, – крикнул он держащимся на удалении местным жителям.

– Пойдем… пойдем… – с трудом проговорил Чес. Он никак не мог сфокусировать взгляд на лице товарища. – Третий дом. Где пень рядом. Там учитель. Пойдем…

– Сейчас…

Подбежал мужчина, принес ковш с ледяной водой, отдал Кирку, спросил:

– Может молока?

– Давай, только быстро…

А мальчик тем временем поднялся на ноги и стоял, пошатываясь, посреди дороги. К нему подбежала мать, обняла, прижала к себе. Стала покачиваться вместе с ним, тихо плача ребенку в плечо. А паренек смотрел растерянно на мертвого пса и бормотал чуть слышно:

– Зачем, Буйный?.. Зачем?.. Зачем?..

Чес пытался глотать воду, но она стекала по подбородку и проливалась в пыль. Наконец, он слабой еще рукой отстранил ковш и сказал:

– Я в порядке. Пойдем. Быстрей.

Кирк посмотрел на него, оценивая, спросил:

– Ты уверен?

– Помоги мне. Там учитель.

И воин встал, поддержал товарища, обнял за плечи, и они пошли вперед. Оставалось всего несколько шагов. Трудных шагов.

– Молоко, – крикнули сзади. Не оглядываясь, Кирк протянул руку, ему вложили в ладонь большую кружку, и он в три глотка жадно опустошил ее. Отбросил в пыль.

– Вам помочь? – спросил другой голос из-за спины.

– Что мы можем сделать для вас?

– Спасибо за мальчика!

– Куда вы идете?

– Зачем?

– Вам нужна помощь?

И шепотки:

– Ты видел Талисман?

– Говорят, он родом из наших краев.

– Земляк.

– Его зовут Чес.

– А второго?

– Не знаю.

– Должно быть, они идут у старому колдуну.

– Точно!

– К умирающему.

– Он еще жив? Ты видел его сегодня?

– Не видел, не знаю…

Уже все жители деревни собрались на улице. Те, кто не видел происшедшего, слушали маловразумительные пересказы свидетелей. Мужчины все еще держали в руках шесты и палки, выдранные из заборов. У некоторых в руках были топоры и ножи. Эти люди выбежали из своих домов на шум, еще не зная, что происходит, и теперь недоверчиво смотрели на пришельцев.

– Хранитель Талисмана. Он лечит всех от любых болезней. Каждого, кому требуется помощь. Бесплатно.

– Я слышал о нем, но никогда в это не верил.

– Вот он. Это не бог, чтобы в него верить. Это человек.

– Земляк.

– Вы видели, как он это сделал?

– Что?

– Вылечил внука Мироха.

– Мальчика, сына Виты?

– Его.

– Вон он стоит, смотри. Только чуть бледный.

– Видишь шрам?

– А что случилось?..

Толпа переговаривалась десятками голосов, вопрошала, отвечала, слушала. Толпа знала все.

Чес и Кирк подошли к покосившемуся забору. Воин одной рукой поддерживал своего ослабшего товарища, в другой держал меч. На некотором отдалении от друзей, за их спинами кучились переговаривающиеся жители деревни. Они следовали по пятам за воином и Хранителем Талисмана, не решаясь подойти ближе, но и не расходились, словно чего-то ожидая.

Издалека донесся глухой перестук.

Кирк отворил скрипучую калитку.

Далекая дробь сделалась громче, и стало понятно, что по дороге скачет всадник. Несколько человек из толпы обернулись на приближающийся шум, но деревенские дома, повторяя плавный изгиб дороги, загораживали обзор и отсюда ничего не было видно.

Калитка была слишком узкой для того, чтобы пройти вдвоем. Кирк спросил:

– Как ты, нормально?

– Да, – ответил Чес. – Можешь отпустить. Я уже в порядке.

Над крышами домов показалось облако пыли. Перестук копыт близился, еще мгновение и всадник станет виден. Люди расступились, освободили дорогу.

– Чес! – прокричал кто-то громко и властно. – Кирк!

Друзья разом обернулись на зов незнакомого голоса. Кирк сделал шаг к дороге. Чес застыл, привалившись к заборному столбу. До учителя рукой подать. Всего несколько метров. Несколько ступенек…

Из-за домов вымахнул взмыленный жеребец. Едва не сбив стоящих на обочине людей – крестьяне шарахнулись в стороны, – проскакал мимо. Перед домом Туков всадник натянул поводья, и жеребец послушно встал. Человек соскользнул с седла.

Кирк, прищурившись, разглядывал незнакомца, столь стремительно ворвавшегося в деревню. Высокий, отлично сложенный, великолепные доспехи, на поясе меч из лучшей стали. Величавая осанка, прямой надменный взгляд золотых глаз. Уверенные движения. Прирожденный!

– Я пойду, – сказал Чес и шагнул по направлению к сгнившему крыльцу.

– Стой на месте, – приказал незнакомец и выхватил меч, – иначе я убью этих людей.

Чес замер и медленно повернулся.

– Кто ты?

Кирк уже знал ответ:

– Хаунт.

Человек театрально поклонился и сказал:

– Ты прав. Это я.

– Я не знал, что ты Прирожденный. Что тебе надо от нас?

– От тебя, воин, ничего. Мне нужен Талисман. А тебя я отпускаю. Иди, ты свободен.

Кирк поднял меч в боевую позицию. Нахмурился, упрямо опустил голову.

– Я не уйду.

– Глупец! Неужели ты думаешь победить Прирожденного? – Хаунт развеселился.

– Мне все равно. Я готов умереть…

– Достойные слова…

– Я дал слово защищать Хранителя Талисмана. Я обязан ему жизнью, и ничто не заставить меня нарушить обещание.

– Как красиво ты говоришь, – Хаунт издевательски смотрел на воина. – Ты заранее приготовил эту речь?

– Что тебе надо? – спросил Чес.

– Я же сказал. Мне нужен Талисман.

– Но ты не сможешь им воспользоваться.

– Я и не собираюсь сам заниматься этим… Ты не понял: мне не нужна часть, мне необходимо целое. Ты тоже пойдешь со мной. Бесполезный без человека камень мне ни к чему…

Деревенские жители напряженно вслушивались в разговор. Поняв, что схватка неизбежна, они стали потихоньку отступать, стремясь незаметно исчезнуть, надеясь спрятаться в своих домах, за бревенчатыми стенами, запереть крепкие двери, захлопнуть ставни.

– Всем стоять на месте! – прокричал Хаунт. Он схватил ближайшего крестьянина, крепкого молодого мужчину с увесистой дубинкой в руке, сжал ему плечо цепкими сильными пальцами, бросил на землю, приставил к его груди меч. – Если все будут вести себя хорошо, то никто не пострадает! – объявил Хаунт. – Иначе ваша деревня будет справлять пышные похороны. Если останется, кому справлять.

Люди замерли.

– Отпусти их. Они ни при чем, – сказал Кирк.

– Нет уж. Теперь вы от меня не сбежите. Только дернитесь, и я вырежу половину этой деревни. Обещаю. Не пожалею ни женщин, ни детей, ни стариков.

– Зачем тебе Талисман? – спросил Чес.

– Ты слышал о Тарсии?

– Тарсии Марэ?

– Странное имя, не правда ли?

– Он мертв.

– Я знаю. Безумный некромант ушел в загробный мир к своим любимым тварям. Ну не забавно ли?

– И какое тебе дело до мертвых?

– Тарсия нужен мне живым.

Чес вздрогнул, заглянул прямо в смеющиеся золотые глаза Хаунта.

– Талисман не лечит мертвых.

– Так ли? – прищурился Хаунт и пнул распростертого в пыли крестьянина, вдавил в тело острое лезвие.

– Он прав. Талисман не лечит мертвых, – подтвердил Кирк, немного подавшись корпусом вперед.

Хаунт посмотрел на воина, предупредил:

– Не двигайся! – он оглянулся, обвел взглядом оцепеневшую толпу перепуганных деревенских жителей и заговорил, вновь обращаясь к Чесу: – Неужели ты не сказал всей правды своему телохранителю? Неучто ты утаил главное свойство Талисмана? А я-то думал, что меж близкими друзьями не бывает тайн…

– О чем он? – спросил Кирк, но Чес промолчал. Хаунт продолжал говорить, издевательски ухмыляясь:

– Разве ты не сказал своему товарищу, что Талисман может поднимать мертвых? Или ты берег его от соблазна? Думал, что твой друг захочет оживить своих родственников, свою матушку или отца? Умершую от столбняка сестричку, или убитого в пьяной драке братика? А? Ты этого боялся, Чес? А зачем ты сам пришел сюда? Ответь честно! Вылечить своего убогого учителя или оживить его труп?..

– Замолчи, Хаунт! – выкрикнул Чес. – Хватит!

– Нет, я еще не все сказал. Я деловой человек. И я делаю тебе предложение: ты идешь со мной и поднимаешь из могилы Тарсию. А я, в свою очередь, отпускаю этих людей и твоего друга.

– Я не буду возвращать к жизни этот кошмар. Этого убийцу, этого сумасшедшего некроманта, это проклятие мира. Он и так слишком долго жил, пока его не уничтожили, собравшись вместе, девять светлых магов.

– И твой учитель был среди них.

– Да!

– Как хитро все сплетено! Как все запуталось! И теперь ты должен исправить ошибку своего учителя.

– Нет. Ты не заставишь меня…

– Я бы не был столь категоричным. – Хаунт зло пнул лежащего перед ним крестьянина, попав тому прямо в солнечное сплетение. Человек задохнулся, захрипел, скорчился, прижав руки к животу, а Хаунт, воспользовавшись его беспомощностью, отнял от тела меч, сделал быстрый скользящий шаг назад к толпе крестьян, полоснул клинком бледную пожилую женщину, и она, коротко вскрикнув, повалилась на землю. Из разрубленного плеча хлынула кровь. Женщина молчала, кусая губы и зажимала рану руками. Чес рванулся было к ней, но Хаунт уже стоял на своем месте, приставив окровавленное лезвие к груди молодого крестьянина, корчащегося в пыли. Кирк заскрежетал зубами от бессильной ярости.

– Не двигаться! – сказал Хаунт. – У тебя есть еще немного времени подумать, пока эта женщина истекает кровью. Я позволю тебе оказать ей помощь, если ты дашь слово, что пойдешь со мной. А если нет… Ты будешь виноват в ее смерти. И в смерти других.

– Это… Это… – Чес заикался. Он был бледен. Его взгляд метался. – Это подло…

– Да. Но с тобой можно разговаривать только так.

– Объясни, зачем тебе нужен Тарсия?

– Он мне нравится. Думаю, он будет рад поработать со мной. Знаешь ли, мне постоянно не хватало помощника-мага. Не то что бы у меня никогда не было напарников. Нет. Просто все мои знакомые маги по самые уши напичканы этой мурой про равновесие и добро. А мне нужен абсолютный злодей. Сильный. Могучий. Что же поделать, если таковых больше не осталось? Придется доставать с того света.

– Я никогда не понимал Прирожденных, – устало проговорил Чес. – Почему вы так любите убивать? Вы словно соревнуетесь, кто уничтожит больше людей. Вы же безумны!

– Вот-вот. И мне требуется безумный напарник. Я даже знаю, где находится его могила. Нам надо только придти туда, выкопать останки, а затем ты используешь свой Талисман.

– Вы же убьете сотни людей…

– Надеюсь, что тысячи.

– Ты сумасшедший.

– Мне это нравится… Ну так что? У тебя совсем мало времени. Смотри, вон оно вытекает по капле и уходит в землю.

– Последнее время у меня постоянно нет времени, – пробормотал Чес.

– Что? – не расслышал Хаунт.

– Нет. Я отказываюсь.

– Ты отказываешься? – Хаунт удивился. – Действительно?.. Но ты своим отказом убиваешь этих людей.

– Нет! – твердо сказал Чес. – Это ты их собираешься убить. А я отказываюсь убивать те тысячи, что погибнут, если я верну в мир Тарсию.

– Черт! Черт! Черт! – Хаунт разъярился. – Все равно ты пойдешь со мной! Сейчас же!

– Нет! – Чес покачал головой. – Ты можешь убить меня, можешь забрать Талисман, но ты не в силах заставить меня делать то, чего я не хочу.

– Так или иначе я добьюсь своего! Я сломаю тебя! – забыв обо всем, Хаунт шагнул к стоящему возле калитки Чесу. – Я сниму с тебя кожу, вытащу ногти. Ты не вынесешь пыток, ты пойдешь со мной…

Путь Хаунту преградил Кирк.

Лежавший в пыли крестьянин поднялся на ноги, поднял выроненную дубинку и отбежал в сторону. Толпа нерешительно попятилась. Люди смотрели на Хаунта, на Чеса, на Кирка. Простые крестьяне, не воины, даже не охотники. Их было много, но они не знали, что делать. Они боялись Прирожденного. Хранитель Талисмана был для них чужаком. Воин – пришлым незнакомцем… Но пожилая женщина, истекающая кровью, потерявшая сознание, оставленная ими на дороге, была их соседкой… И люди остановились в отдалении, пока еще нерешительные, и что-то шевельнулось в их душах, и они потупили глаза, и увидели свои руки с зажатыми в кулаках ножами, топорами и палками. И толпа забормотала, затопталась на месте, задышала, припоминая и брошенного в пыль селянина, и ранение женщины, и коня, ворвавшегося в деревню, едва не потоптавшего людей…

На горячей дороге перед толпой лежал мертвый пес. Вытянул лапы, оскалил клыки. Над ним вились разбухшие сытые мухи, садились на раны, ползали в шерсти.

Взбесившийся пес.

И убитый…

Кирк преградил дорогу разъяренному Хаунту. Он сделал быстрый выпад-укол, но Прирожденный легко отбил клинок, парируя направленный в незащищенное горло удар. Чес отступил, давая бойцам простор. Он оглянулся на дом, на ступени крыльца. Сейчас у него была возможность уйти. В дом к учителю.

Но он не мог. Не мог оставить друга…

Меч Кирка был значительно короче, чем оружие Хаунта. Да и кожаные, проклепанные металлическими пластинками доспехи не шли ни в какое сравнение с отличной длинной кольчугой на теле Прирожденного. На целую голову Хаунт был выше Кирка, а ведь Кирк никому не казался маленьким.

Сшиблись в воздухе мечи, высекая искры. Зазвенела, загудела вибрирующая сталь.

– Ты умрешь! – прорычал Хаунт.

– Я уже однажды умирал. Это не страшно, – ответил Кирк.

Противники вышли на дорогу. Глядя друг другу в глаза, заходили по кругу. Мечи чуть склонились, нацелившись остриями в лицо врага, выжидая.

Хаунт сделал обманное движение корпусом, качнулся вправо, а сам отступил влево, полоснул лезвием на уровне живота. Кирк отпрыгнул. И вновь противники закружили на месте. Атакующий всегда больше уязвим. Он открывается в момент атаки. Это знали оба, и Кирк, и Хаунт. И потому они не спешили, выжидая удобного момента, ошибки или неверного движения.

Вновь с лязгом сшиблись клинки.

Словно два хищных зверя, кружили на месте бойцы, неотрывно глядя в глаза друг другу. Каждый изучал противника, его манеру боя, его движения, короткими выпадами и легкими ударами прощупывал оборону.

Хаунт не хотел рисковать. Он был уверен в своих силах, он знал, что никто из обычных людей не может сравниться с ним в поединке на мечах. Но он осторожничал, потому что неоднократно видел, как слабые побеждают сильных. Хаунт накрепко запомнил правило, что сказал ему однажды мастер фехтования, у которого он время о времени брал уроки: лучше переоценить противника, чем себя, лучше недооценить себя, чем противника…

Кирк отлично понимал, во что ввязался. Он не питал никаких иллюзий и не надеялся на чудо. Но шанс на победу был. Ничтожный шанс. И, кроме того, он дал слово…

Кирк увидел или, скорее, почувствовал, что противник сейчас бросится в атаку. Чуть сузились зрачки, неуловимо напряглось лицо, замерло дыхание, меч немного отклонился в сторону, ноги сдвинулись на сантиметр. Все это отметило подсознание Кирка, и он, ни секунды не мешкая, бросился на врага. Хаунт, застигнутый нападением врасплох, отступил, парируя серию молниеносных ударов. Дважды меч Кирка коснулся груди противника. Но кольца кольчуги были крепки, и Прирожденный остался невредим. Легким боковым движением Хаунт ушел с линии атаки, вновь принял стойку, поднял меч, ухмыляясь.

– А ты неплохо дерешься, воин. – Он нанес два сокрушительных диагональных удара. Скрутившись корпусом, Кирк успел увернуться от первого, под второй подставил клинок. Принятый на лезвие удар был настолько силен, что рука, держащая меч, сразу онемела. Рукоять едва не выскользнула из ослабевших пальцев. Хаунт размахнулся, готовя третий мощный удар, и Кирк был вынужден отскочить. Клинок Пророжденного просвистел перед его лицом, едва не оцарапав кожу.

– Как тебе это? – захохотал Хаунт. Он, давая отдых своему противнику, легко поигрывал мечом, жонглировал, перекидывая его из руки в руку. Прирожденный забавлялся.

Кирк, поймав мгновение, когда оружие соперника порхало в воздухе, метнулся к врагу, пригибаясь, и круговым маховым движением своего меча попытался подсечь его ноги. Хаунт подпрыгнул, и тяжелый клинок просвистел под ним, скосив по пути обглоданный куст репейника.

Кирк выпрямился и нанес размашистый удар сверху. Прирожденный без труда отбил его и перешел в контратаку…

Чес стоял возле забора и следил за боем. Он видел, что Кирк устал. Что каждый его новый удар слабее, чем предыдущие. Что ноги его не так быстры, как в начале схватки. Что ему все трудней парировать мощные атаки неустанного забавляющегося Хаунта. Но чем он мог помочь своему другу? Ведь он никогда не был бойцом. Он – Хранитель Талисмана. Он лекарь. Он ходит по миру и помогает людям. Разным людям. Всем…

Чес перевел взгляд на стоящую в отдалении толпу.

Люди тоже наблюдали за поединком. Среди них был мальчик со шрамом на шее, спасенный им паренек. И его мать рядом. И молодой мужчина с разбитым лицом и зажатой в кулаке дубинкой. И Анерта с распущенными по сутулым плечам пепельными волосами. И прочие: кто с колом, кто с ножом; с топорами, с вилами, с косами. Они выбежали на улицу, когда пес грыз мальчика, вооружившись чем попало, а теперь стояли молча, потому что эта драка их не касалась. Что им дела до двух незнакомцев? До трех. Пусть даже этот третий – Хранитель Талисмана, их бывший земляк. И что с того?

Они лишь слышали о нем.

Они никогда его не видели.

Он чужак здесь.

Эта драка их не касается.

Не касается?!

В пыли лежала женщина. Жива ли она еще? Пыль под ней пропиталась кровью.

Гудели мухи.

И поодаль валялся мертвый пес…

Чесу было горько.

Неужели, делая добро, он ничего не доказал людям? Неужели мерзавцы, спасенные им от смерти, так и остались мерзавцами? Так ничего и не поняв…

Здесь нужен другой Талисман! Исцеляющий не тела, а души…

Что проку от возвращенной жизни, когда люди понимают лишь смерть? Когда благородство считается слабостью, а уважения добиваются силой…

Но разве они виноваты в этом?

Такова их жизнь…

Чес отвернулся и посмотрел на старый покосившийся дом.

Там находится учитель. Умирающий, или уже умерший. Знает ли он ответы на незаданные вопросы? Сколько он не сказал? Что он не успел высказать? Хочет ли он говорить?..

Чес, опустив взгляд, распахнул калитку и вышел на дорогу. Он медленно прошел мимо сражающихся бойцов и опустился на колени рядом с телом пожилой женщины. Чуть повернул ее голову, убрал прядь волос с холодного морщинистого лба, заглянул в распахнутые глаза. Осторожно коснулся пальцами шеи. Мгновение ждал, а потом незнакомая ему ярость всколыхнулась в душе, заклокотала в горле, и он вскочил и закричал во весь голос, надрывно и хрипло:

– Она мертва! Мертва! – он выплевывал слова вместе со слюной в толпу крестьян, исступленно размахивал руками, рвал ворот своего длинного одеяния, зачем-то пытаясь добраться до бесполезного теперь Талисмана. – Слышите! Мертва!!! Вы убили ее!!! ВЫ!!!

Голос его сорвался, и Чес зашелся в хриплом кашле, выхаркнув на ладонь несколько капель крови. Опустошенный, он сел в пыль и закрыл лицо руками. Плечи его тряслись. Тело содрогалось приступами кашля. Оглушительно стучала в висках кровь. Колотилось сердце.

Толпа загудела и дрогнула.

Чес этого не видел…

Хаунту надоело забавляться. Он взял меч обоими руками, чуть развел локти в сторону. Немного отступил назад.

– Сейчас я тебя убью, – холодно объявил он.

Кирк остановился, тяжело дыша. Глянул на врага прямо, дерзко. Молча поднял меч к левому плечу. Помедлил мгновение и бросился в атаку.

Прирожденный рванулся ему навстречу.

Внезапно Кирк пригнулся, уклонился чуть в сторону, упал, ловко перекатился через плечо, и оказался сбоку от противника. Быстрый низкий взмах меча, и Хаунт взревел от боли. Из рассеченного бедра хлынула кровь. Кирк хотел уже вскочить на ноги, как Прирожденный бешено развернулся и описал круг лезвием меча. Кирк покачнулся. Левая рука повисла плетью. Он все-таки поднялся, но тут подскочил хромающий Хаунт и обрушил на него серию ударов. Кирк, чувствуя как подкашиваются ноги, как кружится голова и мутнеет в глазах, сумел отбить неистовые выпады, но последний удар вырвал меч у него из рук. Сверкнув на солнце, выбитый клинок взмыл высоко в небо. Хаунт зарычал и завершая отработанную связку движений, ткнул в обезоруженного противника, словно в соломенный манекен.

Кирк повалился на спину. Чужеродная сталь приятно холодила грудь. Он вцепился в нее пальцами, сжал кулаки. Боли не было. Что-то горячее и соленое влилось в горло. Последнее, что увидел воин, был кувыркающийся в воздухе меч, медленно падающий на дорогу. Его меч…

Мир замолк и померк.

Когда Кирк ударился лопатками о землю, он был уже мертв.

Его меч упал, вонзившись в землю.

И чья-то рука тотчас выдернула его.

Хаунт поднял глаза.

На него надвигалась многоликая толпа.

Сидел в пыли Чес.

Вились мухи.

Клонилось к западу солнце.

Впереди шел молодой мужчина с разбитым в кровь лицом. Глаза его горели яростью. Он отшвырнул в сторону свою дубинку – ее тотчас поднял кто-то другой – и перехватил поудобней меч. Оружие убитого Кирка.

Прирожденный попытался вытащить свой клинок из тела поверженного противника. Но мертвец крепко держал лезвие. Зажал его намертво, стиснул в кровоточащих кулаках. Хаунт рванул изо всех сил. Труп дернулся, но меч не отдал.

Толпа подходила все ближе и ближе, катилась, словно волна. Лица людей были подобны гипсовым слепкам – неподвижны, бескровны, мертвы. Рты напряжены, глаза устремлены на врага.

На убийцу.

На Хаунта.

На Прирожденного.

А тот все дергал свой застрявший меч и никак не мог совладать с мертвецом.

Чес поднял голову, прошептал:

– Как много сегодня смертей.

Он встал и, растерянно качая головой, направился вслед за толпой.

Хаунт взревел:

– Не подходите! Назад!

Брошенный камень смял его лицо. Запузырилась на губах кровь.

Крестьянин с мечом в руке подошел вплотную к убийце и, неловко размахнувшись, ударил Хаунта в плечо.

– Назад! – брызгая кровью, прокричал Прирожденный, выпуская застрявший меч, и закрываясь руками.

Толпа нахлынула на него, опрокинула, покатила по пыльной дороге. Он еще какое-то время сдавленно кричал, погребенный под людской массой, а затем его голос смолк. Люди расступились, раздались в стороны. Остановились в отдалении, испуганные своим деянием. Медленно, поодиночке, стали расходится, избегая смотреть соседям в глаза. Теперь им надо было спрятаться от самих себя.

Через несколько минут улица обезлюдела. Только грязная коза бродила меж домов, и уже далеко за деревней несся прочь жеребец, оставшийся без седока.

В небе на севере пророкотал гром.

На сером истоптанном полотне дороге осталась цепочка мертвых тел. Пес. Пожилая женщина. Кирк. Хаунт.

Чес подошел к другу. Взялся за рукоять меча, засевшего меж ребер. Осторожно вынул клинок из тела, брезгливо отбросил в сторону. Присел рядом, сказал, глядя в мертвое лицо:

– Подожди, друг. Я схожу посмотрю, как там учитель и сразу вернусь. – Он горько улыбнулся сквозь навернувшиеся слезы, подумав – ну куда может деться мертвый?

Чес рывком поднялся и направился к покосившемуся дому Туков. Вслед ему жалостливо проблеяла коза. Заворчали тяжелые облака, заволакивая небо, наползая на солнце.

В комнате было темно и неприятно пахло.

– Учитель, – позвал негромко Чес.

К бревенчатой стене привалился шаткий стол с грубой лавкой, сколоченной из трех досок. Возле маленького окна стояла кровать. На ней что-то лежало.

Чес вздрогнул и отшатнулся.

На грязной постели, наполовину прикрытый одеялом, лежал страшный человек, высохшая мумия, скелет, обтянутый кожей.

Лысый череп в пигментных старческих пятнах. Глазницы, закрытые морщинистыми перепонками век. Острый тонкий нос. Сизые губы, изъеденные язвами. Впалые щеки, покрытые коростой. Огромные уши с металлическими кольцами, продетыми сквозь опухшие мочки.

– Учитель, – повторил Чес, справившись с собой, и подойдя ближе. Он подождал немного и, уже не надеясь на ответ, позвал по имени: – Вигор!.. Вигор, ты жив? Я пришел.

Скелет открыл глубоко запавшие глаза и долго, не мигая, смотрел на стоящего рядом Чеса.

– Это я, учитель. Ты узнал меня? Ты слишишь меня, Вигор? Это я. Чес. Твой ученик.

Пошевелились изъеденные губы. Чес склонился над старым магом.

– Я не понимаю, что ты говоришь. Я пришел к тебе. Все-таки успел. Я слышал твой зов, учитель. Я спешил.

– Я не звал тебя, – прошелестел надтреснутый голос.

– Как же так? – удивился Чес. – Но я слышал тебя.

– Нет, не меня… Ты слышал себя. Это эхо. Оно повсюду следует за тобой.

– В конце-концов не важно, что именно я слышал. Я здесь, чтобы вылечить тебя, учитель.

Скелет на кровати тихо затрясся, резкими неглубокими толчками выдыхая воздух. Чес испуганно смотрел на эти странные спазмы, пока не понял, что Вигор смеется.

– Меня не надо лечить, – прошептал старик. – Это не болезнь. Это неизлечимо. Да и я не хочу. Зачем?

– Но… – Чес развел руками.

– Нет, нет… Я просто очень стар. От этого не лечат. Мы, маги, живем значительно дольше обычных людей. Значительно… И потому мы делаем много больше ошибок…

– Я так торопился, я слышал твой зов…

– Я сделал так много ошибок в своей жизни… И не хочу снова этим заниматься. Хватит…

– Мой друг погиб, потому что я шел к тебе, учитель…

– Мои друзья тоже умирали. Я привык к этому. Пора и мне… Умирать надо, когда привыкаешь к смерти. Сживаешься с ней. А я привык уже давно…

– Но, учитель! Неужели я шел напрасно?

– Если ты шел, значит это уже не напрасно…

Прокатился над крышей гром. В комнате еще больше потемнело.

– Что там? – спросил Вигор, встревожено пошевелившись.

– Гроза, – ответил Чес, думая о своем.

– Это хорошо. Уходить в дождь – хорошая примета.

– И что мне теперь делать, учитель?

– Жить.

– Но зачем я шел сюда, к тебе?

– Чтобы не стоять на месте.

– Учитель! Ты всегда так говоришь, словно… словно…

– Да. Я только и делаю, что говорю. А все потому, что боюсь слушать… Больше слушай, и меньше говори. Не повторяй моих ошибок.

Сверкнула молния, высветив вспышкой убогую комнату. Через мгновение раздался оглушительный треск.

Вигор улыбнулся. Сухая кожа губ треснула, и ранки засочилась сукровицей.

– Открой окно, – попросил старик.

– Там буря.

– Открой.

Чес подчинился. В комнату ворвался свежий ветер. Вигор заерзал, поднял худую руку и сделал странное движение, словно попытался поймать ветер в ладонь. И только сейчас Чес заметил, что у мага вместо левой руки торчит из плеча лишь короткая культя, жалкий обрубок.

– Как хорошо, – сказал улыбающийся старик. Он закрыл глаза и долго лежал так, с поднятой рукой, в кулаке которой был зажат предгрозовой порыв ветра.

– Я не хочу больше жить, – тихо пробормотал маг. – Я, словно пес на могиле…

Он открыл глаза, удивленно уставился на Чеса, спросил:

– Кто вы? – Затем тело его напряглось, выгнулось дугой. В широко распахнувшихся глазах появилось понимание. Он еще крепче стиснул кулак и внезапно расслаблено опал на постель.

– Учитель, – коснулся костлявого плеча Чес. – Учитель! Вигор!

Маг не отвечал. Он смотрел застывшим, уже ничего не видящим взглядом в лицо своего ученика.

Разорвалось с грохотом небо, первые тяжелые капли рухнули в пыль, заколотили по крыше, по стенам. Сразу прекратился ветер, словно начавшийся дождь прибил его в земле. И только крохотная частица урагана билась в тесном кулаке мертвого мага.

6

Он не ощущал своего тела.

Это было так странно.

Не было мышц, сухожилий, костей. Не было кожи. Ничего не было. Только уютное тепло обволакивало его со всех сторон. Он, невесомый и бестелесный, купался в этом бархатистом тепле.

Было абсолютно темно. Потому что у него не было глаз.

Было совершенно тихо. Потому что он не мог слышать.

Он парил в вечности.

А потом пришло понимание времени. Смутное и неясное.

И тьма прояснилась. Стала сереть, теряя свой абсолют, и теперь она уже не могла называться тьмой.

Кружились в бледном тумане странные образы. Кругом плавали уродливые зародыши слов.

Родился звук. Стук. Пульсация. Биение. Трепыхание.

Сформировалось осознание Я.

Вернулось имя.

Кто-то звал его. Звал издалека. Звал по имени. Но в заклинании было еще много других странных слов, колючих, неприятных, опасных. Незнакомых.

Голос приближался. Он был повсюду.

Зов пробуждал.

Страх.

Нежелание.

Хотелось кричать, но даже этого он не умел.

Не смел.

Что-то сдавило его, затрясло.

Вернулась память.

Непонимание.

Но он подчинился голосу и стал пробуждаться…

Кирк открыл глаза.

И увидел грязные закопченные доски, потрескавшиеся, сплошь затянутые паутиной.

Он попытался сориентироваться в пространстве, осмыслить свое положение. И ему это удалось, хоть и не сразу и с большим трудом.

Он лежал на спине и смотрел в потолок.

Что-то шелестело вокруг, шептало негромко и сонно, и он долго не мог понять, что это всего-навсего дождь. А когда наконец догадался, то отчего-то обрадовался непонятно чему и улыбнулся.

Тело казалось чужим, неуютным и непослушным. Он словно влез в новый, еще не разношенный костюм.

Кирк попробовал поднять правую руку и удивился тому, как легко она послушалась. Но при этом он совершенно ее не ощущал.

Сотни острых иголочек вонзились в подушечки пальцев, пробежались по предплечью, укололи плечо. Кровь заструилась по сосудам. Он слышал ее движение.

Кирк осторожно пошевелился. И тогда ожило все онемевшее тело. Мурашки холодной волной пробежали по спине, ноги свело судорогой. Легкая приятная боль вернула ему тело.

Он выждал, пока перед глазами перестанут мелькать черные хлопья, и кровь прекратит бить в барабанные перепонки. Перевернулся на бок.

Немного удивленно он разглядывал маленькую убогую комнату с кроватью у распахнутого окна и грубым столом, привалившемся к бревенчатой стене. Было темно, но и в полумраке он сумел рассмотреть, что на мятой постели кто-то лежит.

Капли дождя врывались в дом через узкое открытое окно и падали прямо на кровать, на постельное белье. На неподвижного человека. Спящего?

Кирк, подтянув руками онемевшие от застоявшейся крови ноги, неуклюже принял сидячее положение и, вывернув шею, глянул в другую сторону, себе за спину.

На полу совсем рядом с ним – и как только он не заметил раньше? – бесформенной грудой лежало тело его друга. Чес, бледный и неестественно худой, вытянулся на некрашеных подгнивших досках, разметав в стороны руки. И в правом кулаке он зажал черный холодный камень, оплетенный золотой вязью. Талисман…

Кирк вдруг во всех подробностях вспомнил свою последнюю схватку. И холод стали в пронзенной груди. И кувыркающийся в небе меч. И гаснущий мир.

Он вспомнил слова Хаунта о том, что Талисман может возвращать мертвых к жизни.

Он все понял.

Он опрокинулся на спину, подполз к другу, коснулся пальцами его тонкого запястья, нащупал пульс.

Чес был жив. Слабо билась под кожей синяя жилка.

Кирк облегченно вздохнул, взял в руки Талисман и, повинуясь какому-то безотчетному импульсу, поднес камень ко рту, обдал его своим дыханием.

И внезапно Талисман ожил. Яркий уголек засветился в глубине черного стекла, уютное бархатное тепло окутало ладони. Кирк вскрикнул от неожиданности и выронил камень.

Искра внутри Талисмана погасла.

Кирк не стал его поднимать. Впервые в своей жизни он по-настоящему испугался.

Кирк с трудом встал на ноги, оперся на стену, пережидая, пока пройдет дрожь в коленях. Осторожно подковылял к неуклюжей кровати, закрыл окно и склонился над человеком, лежащим на мокрой постели.

Даже темнота не могла скрыть уродство старости.

Кирк смотрел на тело и уже знал, что этот страшный однорукий человек мертв.

Прошла целая минута, прежде, чем он понял, что усохший старик и есть учитель Чеса. Тот самый маг, к которому они так торопились.

Кирк прошелся по периметру комнаты, ведя рукой по шершавым бревнам стен. Нашел низкую дверь. Оглянулся на Чеса, вернулся, убедился, что друг дышит и на некоторое время застыл возле него безмолвным часовым, охраняя покой товарища.

В окно что-то ударилось. Может залетела какая-то птица, может просто порыв ветра швырнул в стекло картечь тяжелых капель. Кирк вздрогнул и пришел в себя.

За окном было темно.

Внезапно ему стало жутко. Холодящий ужас охватил его. Он больше не мог находиться в этой темной, пропахшей старостью комнате с лежащим на кровати мертвецом, в этом насквозь прогнившем доме.

Он торопливо вышел на улицу, сдерживая себя, чтобы не побежать. И едва не упал, споткнувшись на поломанных ступенях крыльца.

Стояла глубокая ночь. Сверху, с невидимого неба, сыпал дождь. Черными неясными тенями вырисовывались ближайшие дома. Весь остальной мир прятался во тьме, отгороженный завесой падающих капель.

Кирк подставил лицо дождю. Поднял вверх пустые ладони.

Он чувствовал себя странно. Ему казалось, что это уже не он. Что это кто-то другой, похожий на него, с его мыслями, с его памятью. Но не он. Не воин по имени Кирк.

Он умер.

И ожил.

Но что-то в нем изменилось…

Какая-то тень, четырехногая и рогатая показалось из-за угла дома, вздернула бородатую голову и проскрипела диким голосом. Кирк шарахнулся в сторону. И засмеялся над своим страхом.

Коза. Ободранная, вымокшая, жалкая.

Посмеиваясь, он вернулся в дом. Нашел в углу дорожный мешок, что обычно носил Чес, достал из него свернутое одеяло, подложил другу под голову. Сел рядом, стараясь не смотреть в сторону, где лежал на кровати мертвый старик и стал ждать.

Возле ног на полу валялся брошенный Талисман.

Чес пришел в себя лишь под утро. Дождь к тому времени уже прекратился. Небо на востоке постепенно бледнело. Ветер сменился. Быстро бежали к северо-западу клочья низких туч, словно торопились скрыться от приближающегося солнца.

Кирк дремал, сидя на холодном полу и уткнувшись подбородком в грудь. Сквозь сон он почувствовал движение возле себя и мгновенно очнулся.

Чес, опершись на локоть, смотрел прямо на него и улыбался. Он по-прежнему был бледен и худ, но в ввалившихся глазах его светилась неподдельная радость.

– Ты жив, – с трудом выговорил Чес. Губы его не слушались, язык распух. Говорить было неудобно и тяжело.

– Это все Талисман? – спросил Кирк.

– Да.

– Все-таки, он может лечить и мертвых? Поднимать мертвецов?

– Да. Но есть одно «но».

– Какое?

– Один раз. Всего лишь один раз Хранитель может использовать Талисман для того, чтобы оживить умершего. И после этого он теряет власть… Он перестает быть Хранителем… – Чес замолчал. На лбу его выступил пот. Он поправил одеяло в изголовье и лег на спину, уставившись взглядом в потолок. Сказал безразлично:

– Я больше не Хранитель Талисмана.

Кирк выдержал паузу, давая другу отдышаться. Он понял, что оживление потребовало огромных затрат энергии, и что Чесу сейчас очень трудно разговаривать, двигаться, даже просто дышать. Ему нужен отдых. И все же Кирк не удержался и спросил:

– А Хаунт? Что с ним?

– Крестьяне разорвали его. Толпа.

– Они убили Прирожденного?

– Да. Он ничего не успел сделать. Ты держал его меч.

Кирк показал головой в сторону кровати возле окна.

– Это твой учитель?

– Да. Вигор. Маг.

– Он был жив? Ты говорил с ним?

– Да.

– Сейчас он мертв.

– Я знаю.

– И ты вернул меня. Не его. Хотя мог бы…

– Он не хотел жить.

Они помолчали. Чес закрыл глаза, слушая, как колотится загнанное сердце. Кирк смотрел за окно, наблюдая неспешное рождение серого утра.

– И что теперь? – тихо спросил Кирк.

– Что?.. – медленно проговорил Чес, смакуя слово. – Что?.. Что… – он улыбнулся, не открывая глаз. – Теперь ты Хранитель. Талисман твой.

– Я – Хранитель? Ты шутишь?

– Нисколько. Ты Хранитель Талисмана. Он выбрал тебя. Теперь вы вместе, одно целое.

– Но я же воин. Убийца. Я не могу!

– Неужели ты ничего не чувствуешь? Ведь ты заново родился. Ты чист, как дитя.

– Я же не умею…

– Не умеешь быть тем, чем являешься? Просто возьми его.

Кирк потянулся к валяющемуся на досках черному камню, увитому золотым плетением, но тотчас одернул руку.

Чес перевернулся на бок, взял Талисман, протянул другу.

– Бери, не бойся.

И Кирк принял черный камень, зажал накрепко в кулаке, ощущая, как оживший Талисман греет ладонь. Чес с улыбкой смотрел на товарища.

– Ты доверишь мне свой меч? – спросил он.

– Зачем? – не понял сперва Кирк.

– Теперь ты Хранитель Талисмана. А я…

– Смена ролей, – подхватил новый Хранитель.

– Точно.

– Но ты же не умеешь…

– Научишь.

– Нам многому надо будет научиться друг у друга.

– У нас впереди много времени.

– А ты не боишься?

– Боюсь.

– И я тоже.

Друзья рассмеялись, тихо и немного смущенно.

На улицу пришло утро.

7

Днем были похороны.

Хоронили Вигора, пожилую женщину и Хаунта – ее убийцу. Деревенское кладбище было маленькое, и три свежие могилы расположились совсем рядом, в тесном соседстве.

Жители деревни косились на Чеса и Кирка, стараясь держаться от них подальше. Ведь они готовились копать четыре могилы. Они собственными глазами видели мертвое тело воина, лежащее в дорожной пыли. И вот теперь он жив.

Некромантия – запретная магия, магия отверженных.

Крестьяне перешептывались и переглядывались, но чужаков не прогоняли.

Под землю опустили три белоснежных кокона. Зарыдала, запричитала дико полоумная Анерта. Угрюмо молчали люди. Посыпались на ткань саванов комья мокрой земли…

Похороны закончились. Селяне стали торопливо расходиться.

А изможденный Чес еще долго стоял возле свежего холмика, под которым навсегда упокоился его учитель. И рядом замер Кирк, поддерживая друга за локоть…

Уже покидая кладбище, Чес оглянулся и внезапно встал на месте, тронул Кирка за плечо, привлекая его внимание, показал на что-то рукой.

По ту сторону низкой кладбищенской изгороди, не на освященной земле, но совсем рядом с ней, рыл яму мальчик. Копал большой несоразмерной лопатой, которая не каждому бы взрослому подошла. Но он упорно ковырял ею неподатливую почву, лишь иногда останавливаясь для того, чтобы поплевать на ладони. У ног паренька лежал мертвый лохматый пес.

Они ушли из деревни почти сразу после похорон, когда солнце стало спускаться к горизонту.

Никто не вышел их провожать. Улица была пуста. Но проходя мимо изб, мимо проемов окон, они чувствовали, что за ними следят, смотрят напряженно в спины.

– Куда направимся? – спросил Кирк.

– Мне все равно, – ответил Чес. – Талисман нужен везде. Выбирай. Теперь ты главный.

Кирк пожал плечами.

– Тогда вперед. Здесь одна дорога.

– Дорога всегда одна, – сказал Чес, и подумал о том, что теперь он стал говорить как Вигор – его учитель…

Друзья спешили на запад. Где-то там были люди, которым требовалась помощь.

Они шли, потому что не могли стоять. Лекарь с фигурой ратника, Хранитель Талисмана. И истощенный боец в рясе церковника, с тяжелым мечом, закрепленным на спине.

Дирт рывком поднялся, схватился за рукоять меча, шагнул к замолчавшему пленнику.

– Стой! – Лигхт крепко схватил ученика за плащ, удержал на месте.

– Что? – Дирт раздраженно повернулся. – Я убъю его!

– Нет!

– Почему?

– Сядь! Успокойся!

– Но, учитель… Он же нас, Прирожденных, назвал… Ты понял, кого он имел в виду, говоря о чудовище? Хуже дракона, много страшней – это о нас!

– Понял, понял… Сядь!

– Этот Хаунт! Это же мы! Это он так о нас!

– Тебе давно пора привыкнуть, что Прирожденные особой любви не вызывают.

Добрую минуту Дирт стоял, бешено раздувая ноздри и метая яростные взгляды в сторону Паурма. Потом потупил взор, отпустил рукоять меча, демонстративно вытянул руки, показывая учителю пустые ладони и сел у очага – лицом к огню, спиной к рассказчику, боком к Наставнику.

– Успокойся… – негромко сказал Лигхт. – Тебя слишком легко вывести из равновесия. Это очень большой недостаток для воина. Ты должен научиться сдерживаться.

Дирт обиженно молчал.

– Ладно, – примирительно сказал Лигхт, тронув ученика за плечо, – вечер уже скоро. Давай, перекусим… Эй, Паурм! Есть хочешь?

– Да, – пленник шевельнулся.

Лигхт хмыкнул:

– Ничем не могу помочь… – он выдержал паузу. Подбросил в очаг обломок полки, пошевелил угли, погрел руки над огнем. Произнес назидательно: – Ты сильно рискуешь, рассказывая нам такие истории. На этот раз мы просто оставим тебя без пищи. Хотя могли бы лишить головы.

Он поднялся, поправил ремень, одернул плащ. Прошелся по комнате, проверил прочность заколоченного окна, попробовал, крепко ли заперта дверь. Склонившись над пленником, внимательно осмотрел веревки. Долго стоял возле лошадей, гладил их, похлопывал, заглядывал в глаза. Молчал. Думал…

Град давно прекратился. Только дождь шелестел по крыше, и порывистый ветер набрасывался иной раз на домик, бился с разбегу о вздрагивающие, поскрипывающие стены.

– Кажется, становиться тише, – заметил Лигхт.

– Да, – подтвердил Паурм. – Но выходить пока рано. Тем более, что я еще не рассказал последнюю историю.

– Последнюю? Она имеет какое-то отношение к предыдущим?

– Конечно.

– Интересно… И какое же?

– Зачем торопиться?

Лигхт хмыкнул.

– Действительно, куда тебе торопиться?

– На тот свет! – громко объявил Дирт, вставая на ноги. Он подошел к сваленным в кучу сумкам, с сосредоточенным видом долго рылся в них, вытаскивая какие-то свертки, пакеты, извлекая разнообразные вещи, перекладывая их, сортируя по каким-то признакам…

– Еда кончается, – подвел он итог. – Хлеба правда, много, еще недели на полторы хватит, а вот мясо и сыр доедим завтра. Овес кончился, но есть немного отрубей.

– Деньги пересчитал? – спросил Лигхт.

– Да.

– Все в порядке?

– Да.

– Вино у нас есть?

– Немного.

– Доставай. Пара глотков нам не помешает.

– Хорошо, – Дирт деловито кивнул и стал выкладывать на одеяло продукты…

Трапеза прошла в молчании. Лигхт размышлял о чем-то. Дирт громко чавкал. Паурм смотрел на Прирожденных и тяжело сглатывал густую слюну.

Вечер все не шел.

Было тоскливо, и даже выпитое вино не могло развеять скуку.

Дирт долго оттачивал клинок меча, потом взялся перебирать арбалетные стрелы – ровнял оперение, шлифовал наконечники. Лигхт сперва бродил по тесной комнатушке, не зная, чем себя занять, потом сел перед очагом, вытащил кинжал и стал рассеяно вырезать что-то из обломка доски. Не закончив, бросил деревяшку в огонь. Взял следующую…

А вечер все не шел.

Все шелестел дождь, и бился в стены ветер. Сквозь многочисленные щели втягивались внутрь серые щупальца света, размытыми штрихами ложились на грязные половицы…

Прирожденные скучали.

Только Паурм дремал безмятежно. Казалось, ему ни до чего нет накакого дела, ничто его не волнует, даже скорая собственная смерть.

– Может пора? – спросил Дирт, кивнув в сторону связанного вора. – Кажется, непогода стихает.

– Погоди, – Лигхт помотал головой.

– Чего еще ждать?

– Я хочу услышать его последюю историю.

– А потом?

– А вот потом…

– Вор должен быть наказан.

– Именно, – в голосе Лигхта почему-то не было обычной твердости. Дирт искоса глянул на задумчивого Наставника, спросил:

– Можно это сделаю я?

– Только быстро. Я обещал ему.

– Это обещание ничего не стоит. Он же не Прирожденный!

– Зато я – Прирожденный.

Дирт задумался на секунду. Сказал:

– Хорошо. Я сделаю это быстро – один взмах меча – и головы как не бывало.

– Думаешь это так легко? – спросил Лигхт.

– А что тут сложного?

– Здесь нет плахи и меч твой – не топор палача.

– Ерунда! Один удар…

– Проверим.

– У него же шея, как у цыпленка.

– Поглядим.

– Ты мне не веришь?

– Ты рубил когда-нибудь головы?

– Нет еще.

– А говоришь!

– Все равно – один взмах и…

– Посмотрим.

– Спорим?

– Давай!

– Три золотых.

– По рукам!

Прирожденные обменялись рукопожатием, скрепив спор, и посмотрели в сторону Паурма.

Вор, ни о чем не подозревая, спал.

Вечер все не шел.

– Эй! Вставай! – Дирт ткнул пленника мыском сапога.

– Что? – Паурм открыл глаза, прищурился, заморгал часто.

– Хватит тебе дрыхнуть!

– Я заснул?

– Да еще как!

– Сколько я проспал?

– Кто же знает? Уже, похоже, вечереет. Пришло время твоего последнего рассказа, – Дирт скривил рот в усмешке. Повторил со значением: – Последнего рассказа!

– Ладно, – Паурм откашлялся. Попросил: – Дайте чего-нибудь попить. Хоть пару глотков, горло смочить.

Дирт обернулся к Наставнику. Лигхт кивнул, разрешая.

– Надеюсь, на этот раз ты проявишь больше уважения к Прирожденным, – сказал Дирт, поднося воду связанному вору.

– Больше ни слова о Прирожденных, – заверил Паурм.

– То-то же! – Послушник сунул кружку в рот пленнику – клацнули зубы. Наклонил – по небритым щекам потекла вода. Паурм, по-птичьи дергая головой, жадно глотал. Дирт смотрел, как ходит вверх-вниз кадык пленника, и живо представлял, как отточенный меч врубится в эту шею, вклинится меж позвонков, рассечет горло. Из перебитых артерий брызнет кровь, зальет грудь, плеснет на землю. Обезглавленное тело рухнет палачу под ноги, словно прося прощения, дернется несколько раз, потом затихнет…

Дирт примерялся. Метился…

– Спасибо, – Паурм выпил всю воду, рыгнул. Попытался утереть плечом мокрое лицо. Не сумел. Посетовал: – Есть-то как хочется! Еще бы хоть крошку хлеба…

– Обойдешься, – Дирт отошел, поставил пустую кружку на стол, занял свое место у очага, бок о бок с Наставником.

– Эта твоя последняя история – она долгая? – спросил Лигхт.

– Не дольше предыдущих, – сказал Паурм.

– Вечереет. До ночи успеешь рассказать?

– А куда вы все время торопитесь?

– Ну… – Лигхт только развел руками, не зная, что ответить.

– Делать-то вам все равно нечего, – сказал Паурм. – Так что слушайте… – он привалился к стене, поерзал, пытаясь найти более удобное положение. Ему удалось чуть-чуть выпрямить отекшие ноги – сразу же стало намного легче, и спина уже не так ныла. – Слушайте историю про старую ведьму…

Вновь Паурм замолчал, собираясь с мыслями, вспоминая, додумывая, выстраивая…

Прирожденные терпеливо ждали.

Прошло несколько минут, и пленник негромко заговорил…

Легенда третья: Ведьма

1

Она поднималась в гору, тяжело опираясь на кривую клюку. То и дело останавливалась и задирала голову к небу, разглядывая облака, видимые сквозь просветы в кронах деревьев.

Кругом был лес.

Старая ведьма в рваном тряпье, изможденная, усталая, упрямо пробиралась сквозь чащобу. Она что-то ворчала себе под нос, быть может напевала, а может произносила какой-то наговор – она сама не знала, что шепчут ее губы, какие неподьемные слова ворочает язык.

Ведьма устала.

Она хотела спать.

Упасть на землю, свернуться в комочек, закрыть глаза и уснуть.

А еще она хотела есть.

Но более всего ей хотелось встретить колдуна.

И потому она продолжала свой упрямый подъем в гору.

Таура.

Девочку звали Таура.

Ведьма уже стала забывать имена прочих – не всех, но некоторых. Тех, кто редко обращался к ней за помощью.

А вот Тауру ведьма забыть не могла…

Дом был опутан зелеными косами вьюнка. Высокая крапива загораживала окна. Кругом часто росли молодые березки, и ведьма не сразу поняла, что пришла в деревню.

В ту самую деревню, что так долго искала.

Она прошла вперед и огляделась, пытаясь представить, как выглядело это селение раньше. Когда в избах жили люди, когда лес только подступал к задворкам, когда деревья не решались запустить корни по ту сторону заборов, в огороды, потому что здесь было кому защитить свою землю.

Но в конце-концов лес свое получил…

На вершине холма стояли пять домов. Стояли, образуя кольцо. Повернувшись лицами друг к другу, отвернувшись от осаждающего леса.

Когда-то изб было больше – целая деревня стояла на склонах холма, маленькое сельцо. Но все прочие дома давно развалились, истлели, утонули в земле. Заросли ивняком и крапивой останки рассыпавшихся срубов. Только местами видятся замшелые бревна – словно гнилые кости торчат из зеленых курганов.

– Эй! – крикнула ведьма в сторону уцелевших домов. Крикнула просто так, на всякий случай – и без того было ясно, что дома давно покинуты.

– Я пришла! – объявила ведьма, зная, что никто ее не услышит.

– А ты снова убежал! Трус!

И все-таки теплилась надежда, что колдун сейчас откликнется. Выйдет к ней – дряхлый, страшный. С посохом в руке.

Ненавистный.

– Где ты? – ведьма понизила голос. И без того она слишком устала. – Тебе не скрыться от меня…

Ей вдруг почудилось, что в недалеких зарослях кто-то негромко засмеялся. Она вздрогнула, стиснула в кулаке жалкую клюку, повернулась в сторону, откуда, как ей казалось, доносилось издевательское хихиканье.

– Кто здесь? – спросила ведьма.

Возможно, смех только чудится. Быть может это ветер треплет траву. Или мелкий зверек убегает, почуяв человека. Ведьма знала, что слух иной раз подводит ее. Последнее время она часто слышала звуки, которых на самом деле не было.

– Выходи! – приказала она.

Хихиканье смолкло.

Ведьме вдруг стало жутко. И она усмехнулась, удивляясь сама себе, своему страху.

Из зарослей выпорхнула большая серая птица, села на молодую березку – та согнулась – вскрикнула почти по-человечьи, уставилась на ведьму.

– У-у! Что б тебя!

Птица дернула головой, разинула клюв и негромко засмеялась.

– Пошла прочь! – ведьма взмахнула клюкой, фыркнула, плюнула. И птица послушалась – распахнула крылья, оттолкнулась от пружинящей березки и взмыла к небу.

– Хохмач на плач, плакун на смех… – торопливо забормотала ведьма, кружась на месте, топая ногами, словно пританцовывая. – К безроду грач, к народу грех…

Отговорив свою странную скороговорку, она трижды ткнула узловатым костылем в землю, плюнула себе под ноги и какое-то время стояла недвижимо, склонив голову к плечу, словно бы вслушиваясь во что-то. Затем она удовлетворенно кивнула и направилась к одному из домов – самому крепкому, как ей показалось.

Внутри было на удивление чисто и светло. В небольшой комнате стояла кое-какая мебель – стол, деревянная кровать, грубое подобие шкафа с настежь распахнутыми дверцами, два стула – один из них опрокинутый валялся в центре комнаты. К желтому боку печи прислонился большой топор с широким лезвием. И – странное дело! – нигде не заметно ни пылинки, ни паутинки. Казалось, что хозяин только что, сбив второпях стул, выбежал из дома и сейчас, с минуты на минуту вернется.

Но в доме пахло нежилым…

Ведьма прошлась по комнате – рассохшиеся половицы скрипели под ногами. Поочередно выглянула во все окна. Присела на угол кровати, еще раз внимательно осмотрелась, пытаясь определить, сколько же прошло времени с той поры, как дом был оставлен. Где хозяин? Умер? Ушел? И кто он?

Быть может именно здесь и жил колдун?

Где он сейчас?

Ведьма с опаской провела рукой над постелью – знала, что нельзя отдыхать на месте колдуна, иначе он может получить власть над спящим человеком. Ладонь ничего не чувствовала. Либо колдун ушел очень давно, либо это не его дом.

Либо же он достаточно умен, чтобы…

Ловушка?..

Ведьма встала с кровати, отступила на шаг, на всякий случай пробормотала короткий наговор.

И все равно ничего не почувствовала.

Она слишком устала. Сон одолевал ее. Ведовством надо заниматься, когда есть силы. Иначе только навредишь себе.

Ведьма еще раз прошлась по комнате, отыскивая место поудобнее. Угол, где и отдыхается быстрее, и черные видения не тревожат спящего.

В конце концов она свернулась калачиком возле печи, рядом со старым боевым топором и мгновенно заснула.

Посреди ночи ведьма очнулась. Вскочила на ноги, спиной прижалась к печи.

Колотилось сердце, бухало оглушительно, сотрясало грудную клетку. Во рту было сухо, язык распух, губы жгло. И все никак не хотели открыватся глаза.

Колдун и демоны. Невообразимо голодные. Ненасытные. Они ползли к ней, тянули когтистые лапы и щупальца. Разевали бездонные пасти. В тишине. Рядом. Во тьме комнаты.

Веки слиплись. Ведьма ослепла.

Она тихо заскулила и проснулась, теперь уже по-настоящему.

В избу заглядывала луна. Щупальце серебристого света протянулось от окна прямо к ведьме, легло дорожкой на доски пола.

Что-то пробежало по потолку. Ведьма вздрогнула.

Мыши.

Всего лишь маленькие грызуны на чердаке.

Она заставила себя успокоится. Перевернулась на другой бок, уткнулась лбом в холодые печные кирпичи. Подтянула колени к подбородку.

И вскоре вновь уснула.

2

Утром она обошла деревню. Точнее тот маленький круглый пятачок на вершине холма, который еще не успел зарасти лесом. Не заходя внутрь, осмотрела каждый из домов, что стояли тесным кольцом. Едва не провалилась в темную, дышащую влагой дыру – старый колодец, оставшийся без сруба. Заглянула в расселину оврага, спрятавшегося в густом ивняке. Разглядела на его дне россыпь бревен и досок. Поняла, что кольцо раньше состояло из шести изб…

Позади одного из домов, там, где когда-то был огород, ведьма наткнулась на маленькое кладбище. Четыре едва намеченных холмика густо заросли крапивой, и ведьма поначалу даже не заметила их, но потом почуяла что-то. Остановилась. Прислушалась… Здесь глохли все звуки. И запах становился горьким, словно слезы. Тускнели краски… Скорбное место. Освященная смертью земля. Захоронения…

Ведьма знала, как надо обходится с растениями, и потому крапива не жалила ей руки, позволяя выдергивать себя из земли.

Ведьма потратила долгих два часа, очищая почву. Она должна была убедится, что колдуна здесь нет. После того, как крапива была повытаскана и сложена в стороне, а дерн взрыт на глубину ладони, ведьма легла на первый холмик и обняла могилу руками. Уткнувшись лицом в сырую землю, вдыхая аромат перегноя, она устремила все свои чувства вниз, вглубь, пытаясь уловить отголоски Силы…

Здесь колдуна не было.

Она перешла на второй холмик. Затем на третий.

На четвертой могиле она почуяла это. Сила! Сердце вдруг куда-то провалилось, остановилось дыхание. Ведьма еще плотней вжалась в землю, еще глубже вонзила скрюченные пальцы…

Нет! Не то…

Это Сила воина. Не колдуна. Не мага.

Останки Силы.

Это не его могила.

И ей сразу стало легче.

Ведьма поднялась на ноги, отряхнулась.

Когда она шагнула с могилы в неполотую крапиву, то обо что-то запнулась. Ведьма наклонилась и подняла собачий череп. Долго смотрела в пустые глазницы, гадая, чтобы это значило – невероятно, но от черепа исходила Сила. Что же это был за пес? Ведь никакое животное не способно овладеть даже зачатками волшбы. Никакое существо кроме человека не может контролировать Силу. Разве только дракон. Но драконов не бывает.

Уже не бывает.

Пес-Дракон? Немыслимо!

Удивленная ведьма покачала головой и бережно спрятала череп в карман своего невообразимого платья.

Кто знает, какая Сила в этих костях?

После тщательного осмотра деревни у нее не осталось сомнений – дома были покинуты не менее десяти лет назад.

Слишком давно…

И все-таки ведьма нашла дом колдуна.

Поочередно она обходила избы. Осторожно поднималась на крыльцо, входила в темные сени. Ждала, пока глаза привыкнут к сумраку. И открывала дверь в жилые комнаты. Тщательно обыскивала помещения, сама не зная, что надеясь отыскать. Потом выходила во двор, осматривала и его: сеновал, стайки для скотины, пристройки – каждый уголок, всякий угол.

Она была осторожна, так как ждала какой-нибудь подлости, какой-нибудь западни.

Почему умерли люди, могилы которых она видела?

Еще никогда раньше колдун не расставлял ей ловушек, но он был коварен. И «никогда раньше» не значит «никогда в будущем».

Ведьма была готова ко всяким неожиданностям…

В одном из домов, судя по всему, раньше жила женщина. Ведьма нашла здесь множество разнообразной одежды и подумала, что сюда стоит вернутся, чтобы обновить свои лохмотья.

Конечно, нельзя носить вещи мертвеца, но ведьма знала, какие слова надо сказать, дымом каких трав необходимо окурить чужие вещи, чтоб они забыли прошлого хозяина.

Ведьма не боялась мертвых. Она знала, как с ними надо себя вести.

Она ведала многое…

Дом колдуна ведьма почувствовала, едва ступив на крыльцо. Ступени еще хранили отпечаток Силы, хоть и прошло столько лет.

Собравшись с духом, она вошла в сени – вдоль стен висели мертвые пыльные букеты, и ведьма усмехнулась:

– Колдун! – сплюнула она. – Ты опустился до того, что стал собирать травы?

Конечно же, ей никто не ответил. Но она и не ждала этого. Ведьма стремительно ворвалась в открытую дверь и оказалась в небольшой комнате. Тень Силы чувствовалась здесь еще сильней, и ведьма невольно втянула голову в плечи. Сама она не умела использовать Силу. Она была просто ведьмой – не колдуньей. Она умела слушать и слышать, могла заговаривать, наводить порчу, лечить. Она ведала травы и слова, но Стихии Силы были для нее недоступны.

Здесь не было ловушек. Это знание пришло откуда-то извне, и она поверила в это, не могла не поверить. Правда мелькнула мысль: «А что если это и есть ловушка?»

Нет. Здесь чисто.

Вполне возможно, что колдун и вовсе забыл про ее существование. Ведь она потеряла его на несколько лет, не могла догнать. Он забыл. Он перестал бояться.

Но она шла к нему. Искала.

А все это время он, оказывается, жил здесь, в этой глуши, в этой деревне. Сидел и чего-то ждал.

Чего-то? Ее?

Нет!

Он боялся. Боялся, что его демоны придут за ним.

Но он боялся не за себя…

Ведьму вдруг озарило. На какое-то мгновение она словно бы сама превратилась в колдуна. Уловила обрывки его мыслей и эмоций. Услышала слова. Имена.

Кречет. Дварф. Би. Урс. Ланс.

Урс – в этом имени была скорбь.

Би – так звали женщину.

Кречет – он умер после Би.

Ланс – это его дом на дне оврага.

Дварф. Неизвестность.

Старики…

Ведьма покачнулась и едва не упала. Все это время знание было в доме и ждало ее – ведунью, способную воспринять, услышать, усвоить. Теперь же оно ворвалось в нее. Обрушилось.

Заломило лоб и виски, словно от глотка ледяной воды. Голова вспухла.

И тотчас все пропало.

Она вновь стала собой. Все то, что она услышала, вдруг отступило на задворки памяти, истаивая – так истаивает воспоминание об увиденном сне сразу после пробуждения.

Ведьма попыталась удержать уходящее знание. Но запомнила лишь имена. И смутные образы.

Би. Ланс. Кречет. Урс. Дварф.

И Вигор. Ненавистный. Убийца стариков и детей. Родитель демонов.

Он снова ускользнул…

Когда ведьма вышла на крыльцо, в его ступенях больше не было Силы. Дом умер.

Она вернулась в избу, где провела ночь. И вновь поразилась, насколько же чисто внутри.

Кто жил здесь раньше? Дварф? Кречет? Урс?

Почему этот дом не похож на остальные?

Впрочем, они все разные…

Ведьма присела на край кровати. Теперь она точно знала, что постель колдуна не здесь. И потому не боялась.

Хотя, быть может, это постель мертвеца.

Она прошептала заговор и повела рукой, схватив в щепоть воздух. Плюнула на пальцы. Отпустила. Разметала воздух ладонью, разогнала по комнате.

Теперь это была ее постель.

Ее дом.

Ведьма опрокинулась на заправленную кровать – ни единая пылинка не поднялась с одеяла – и, прикрыв глаза, задумалось, что же делать дальше.

Через минуту она вдруг поняла, что страшно проголодалась.

Последние несколько дней она и думать забыла про еду. Она торопилась сюда, в эту деревню, на встречу с колдуном-убийцей. А вот теперь, когда выяснилось, что колдуна уже много лет, как и след простыл, желудок ведьмы проснулся и потребовал пищи.

Ведьма спустила ноги на пол и в который уже раз осмотрела новообретенное жилье.

Она представила, как здесь должно быть хорошо летом, когда в комнате пахнет свежеиспеченным хлебом, и белые занавески на открытых в раннее утро окнах треплет ветерок, и мычит корова на подворье, напоминая о дойке… А зимой вьюга беснуется за бревенчатыми стенами, завывает в печной трубе, швыряет комья снега в закрытые ставни, но внутри тепло и спокойно, пляшет огонь во чреве печи, и мурлычет кот на коленях хозяйки. Тихо. Так мирно…

Но приходит колдун. Демон. И горят дома. Дети кричат, захлебываются плачем. А потом вскрикивают и захлебываются кровью. И кругом тела. Черные, обугленные. Страшные. Кто-то еще жив, скребет землю руками, стонет. Но в тумане идут тени. Жуткие неторопливые тени с серпами в руках. Склоняются. Хватают… Кровь…

Ведьма заскрежетала зубами. Стиснула кулаки.

Кровь уже не уходит в землю. Земля пропиталась ею насквозь. Пресытилась. Кровь бежит ручьями. Всюду кровь. Ноги скользят на ней, а ты бежишь, падаешь, пытаешься встать, ползешь в этой страшной грязи, ковыляешь на четвереньках, обезумев от ужаса. И ужас идет за тобой…

Ведьма вдруг вспомнила все с самого начала. Увидела необычайно ярко, остро, словно все произошло только вчера. Пережила заново.

Таура. Ее звали Таура. Маленькая девочка, босоногая, светлая, вечно растрепанная, с ободранными коленками…

Таура пришла под вечер, когда садилось солнце, и длинные многорукие тени тянулись от голых деревьев. Она легонько стукнула в дверь и торопливо проскользнула в открывшуюся щель.

– Здравствуй, Мама, – ведьму в деревне все величали Мамой, зная, что ведунью нельзя называть по имени.

– Здоровья и тебе, Таура.

– Ты помнишь меня? – обрадовалась девочка.

– Конечно. Я помню и тебя, и твою сестру. С чем ты пришла?

– Наша корова. У нее пропало молоко.

– Давно?

– Уже четыре дня.

– Почему вы сразу не позвали меня? – ведьма нахмурилась, но поняла, что может напугать ребенка и повторила чуть теплее и тише: – Почему вы не позвали меня сразу?

– Мы с сестрой приходили вчера, но тебя не было.

– Я уходила на дальние луга. Вечером я вернулась.

– Но… – девочка смутилась, потупила взгляд. Ведьма поняла: не всякий взрослый решится идти вечером по тонкой лесной тропе, что ведет к избе деревенской ведуньи. Стоит ли говорить про маленькую девочку.

– Не бойся меня, Таура.

– Я не боюсь тебя, Мама, – девочка глянула ведьме в лицо. – Тебя я не боюсь. Но лес…

– Не стоит бояться леса. Его надо просто любить. Так что там с коровой?

– Отец просит тебя зайти к нам. Он говорит, что если корова перестает доится, то это плохо.

– Да. Твой отец прав, – ведьма кивнула. Уж ей-то не надо было объяснять, чем может быть вызвано отсутствие молока у коровы. – Мы выйдем прямо сейчас.

– Да? – девочка обрадовалась. – Здорово! – все-таки она боялась пробираться одна через лес, пусть и идти-то надо было десять минут, не больше.

– Ты подождешь меня? – спросила ведьма.

– Да, Мама.

– Я быстро.

По приставной лестнице ведьма вскарабкалась к потолку, заползла в темную дыру и оказалась на чердаке. Она вытянула руку в сторону – с тихим треском лопнула свежая паутина – и пальцы сразу нашли огарок свечи на маленькой полочке меж стропил. Спички были рядом. Ведьма зажгла свечу и, пригнувшись, направилась в дальний угол. Там головами вниз висели странные букеты – трава, цветы, прутья, крысиные хвосты, крылья летучих мышей… Ведьма выбрала веник, состоящий из чистотела, стрел чеснока и березовых прутьев, туго перевязанных осиновой корой. Сняла его с маленького гвоздика, сдула пыль, плюнула, понюхала…

Может он и не потребуется.

Хорошо бы.

Девочка сказала, уже четыре дня.

– Таура! Ты там?

– Да, я жду.

Ведьма вернулась к отверстию, через которое забралась на чердак. Потушила свечу, поставила на полку, рядом со спичечным коробком. Присела на корточки, глянула вниз.

Девочка замерла возле лестницы. Маленькая, хрупкая, светлая. Задрав голову, с любопытством смотрит наверх в черную дыру. Личико сияет, словно солнышко.

– Я спускаюсь, – предупредила ведьма и опустила ногу на самую верхнюю перекладину лестницы…

Они вышли из леса, когда солнце уже почти село. Отец девочки встретил их.

– Ты все-таки ушла на ночь глядя, – выговорил он дочери, стесняясь присутствия ведьмы.

– Она все сделала правильно. Ты не должен ее ругать.

Мужчина смутился.

– Да, Мама. Конечно. Но ведь уже поздно.

– В самый раз, – ведьма улыбнулась. – Где ваша корова? Я должна на нее посмотреть.

– Иди домой! – отец развернул Тауру и подтолкнул ее по направлению к дому. Девочка сделала два шага, но потом остановилась, обернулась и спросила:

– А можно я пойду с вами?

– Нет, – твердо сказал отец.

– Нет, – сказала ведьма.

– Почему?

– Иди домой! – повторил мужчина. Ведьма промолчала.

Когда Таура ушла, хозяин провел гостью во двор. Ведьма старалась не смотреть по сторонам, чтобы невольно не причинить вреда скотине и домашней птице. Самой же потом придется снимать собственный сглаз.

– Уже четвертый день. Ни капли, – пожаловался мужчина.

– Это плохо. Ты знаешь, что это может быть?

– Приходящий Ночью?

– Можешь называть его так. Но у него есть настоящее имя…

– Не надо! – вскрикнул мужчина. Ведьме показалось, что он сейчас бросится на нее и зажмет ей рот ладонями.

– Хорошо, – она кивнула. – Это действительно может быть Приходящий Ночью.

Мужчина опустил руки. Он был испуган.

– Но, быть может, ваша корова просто больна.

– Ни единой капли, – негромко повторил хозяин. – Уже четыре дня.

– Я посмотрю, – ведьма вошла в стойло, где, лениво пережевывая жвачку, дремала понурившаяся корова.

– Осторожней. Она у нас с характером, – предупредил отец Тауры.

– Ничего. Я ее не разбужу, – ведьма провела рукой перед глазами животного, что-то негромко сказала. Затем присела на корточки и внимательно осмотрела вымя.

На первый взгляд все было в порядке.

– Где вы ее пасете?

– Обычно сразу за домом.

– Недалеко?

– Рукой подать.

– А на ночь загоняете сюда?

– Да.

– Ворота запираются?

– Да. Изнутри на засов.

– Сено даете?

– Сейчас только свежую траву.

– Где косите?

– Возле леса.

Ведьма встала, обошла корову кругом, похлопала по бокам, провела по шее, заглянула в уши. Обхватив голову животного, попыталась услышать…

– Это не Шар…

– Тихо! – вскрикнул хозяин.

Ведьма запнулась. Выдержала паузу.

– Это не Приходящий Ночью. На вымени нет омертвевших участков. И шкура чистая… Нет, это не он.

– Тогда почему нет молока?

Ведьма внимательно глянула на мужчину. Сказала уверенно:

– Она скоро сдохнет.

– Она болеет?

– Нет, корова здорова. Но скоро она околеет.

– И потому она не дает молока?

– Верно.

Мужчина хмыкнул, недоверчиво покрутил головой.

– Она что, чувствует собственную смерть?

– Да.

– Так что же с ней случится, ты можешь сказать?

– Не знаю.

– Звучит странно. Но я верю тебе, Мама…

Что же именно случится, это ведьма узнала скоро. Слишком скоро. Уже утром…

Она осталась ночевать у хозяев. Таура обрадовалась гостье, но было поздно и сразу после ужина девочку отправили спать. Взрослые еще какое-то время сидели за столом в полумраке, говорили о крестьянских заботах, жаловались на нелегкую жизнь, сетовали на плохую погоду, а когда окончательно стемнело, тоже легли.

Ведьме почему-то не спалось.

Не давало покоя то, что она почуяла возле коровы.

Предчувствие скорой гибели.

Храпел хозяин на широкой лавке у печи, на полатях ворочались девочки. Скрипел где-то возле потолочной балки сверчок, и за стенами порой начинали осторожную возню мыши.

Ведьма мерзла. Она куталась в одеяло, сжималась в комочек, но никак не могла согреться.

В конце-концов она все же забылась некрепким сном.

А утром ее разбудил промозглый холод.

И страх.

Предчувствие гибели.

Она оторвала тяжелую голову от подушки. Глянула в окно. Ей показалось, что стекла залеплены снегом.

Снег? Летом?

Туман! Необычайно густой туман был на улице. И постепенно вливался в дом, в комнату. Втекал через распахнутую настежь дверь.

Странный туман, обжигающий холодом.

Испуганно мычала корова. На улице кто-то что-то кричал. Вопил.

Захлебывался туманом.

Ведьма приподнялась на локте.

Кроме нее в комнате никого не было. Хозяева куда-то ушли.

Может это кричит кто-то из них?

Она отбросила одеяло, села на постели.

Тем временем густое облако серой непроницаемой мглы все расползалось по избе, стелилось по полу. От него веяло холодом и сыростью. И жизнью. В тумане что-то медленно двигалось, какие-то неясные тени, сгустки, завихрения.

Ведьма хотела встать, подойти ближе и сунуть руку в это промозглое облако, попробовать его на ощупь, как тут прямо под окнами дома кто-то дико закричал. Ведьма вздрогнула. Крик тотчас оборвался. И в это же мгновение она услышала негромкое звериное рычание. И жуткое чавкание.

Туман – туман? – уже подбирался, подползал к кровати.

И вдруг она поняла – узнала, почувствовала – что это не просто туман. Не туман вовсе.

Она затравленно огляделась – куда? – окна были залеплены мглой, в дверях клубилось ужасающее облако. Туман был всюду.

А еще эти приглушенные туманом звуки. Крики. Негромкое и оттого еще более жуткое рычание под окнами. Чавканье.

Она зажмурилась, боясь увидеть нечто такое, что способно в одно мгновение помутить рассудок, соскочила на пол – босые ступни утонули в седых волокнах, ногам сразу стало нестерпимо холодно – и ринулась прямо в дверь, выставив перед собой руки.

У туман был странный аромат и вкус.

Ведьма едва не остановилась, сделав первый вдох-глоток. Ей показалось, что она сейчас задохнется. Но она сдержала поднимающуюся к горлу панику, нащупала дверной косяк и метнулась наружу, прочь из избы.

И тотчас упала на пороге, обо что-то запнувшись, подскользнувшись на чем-то. Онемел ушибленный локоть.

Ведьма попыталась встать, отползти, но падение оглушило ее, и она, потеряв ориентацию, все натыкалась на какую-то стену, слепо шарила руками вокруг, и под ногами ее было что-то мягкое. То, обо что она споткнулась.

Труп.

Кровь.

Таура. Это была Таура. Маленькая девочка с личиком, похожим на солнышко.

Ее тело лежало на пороге.

Таура.

И у нее не было головы…

Ведьма вздрогнула. Сдавила виски кулаками, заскрежетала зубами.

Маленькая девочка, которая называла ее Мамой. Маленькое тельце под ногами. Кровь…

Есть расхотелось.

Ведьма встала и долго бесцельно бродила по дому, пытаясь забыть то, что только что так необычайно ярко привиделось ей в воспоминании.

Ночью она проснулась и долго лежала, уставившись в темноту, туда, где должен был быть потолок. Она размышляла, что же теперь ей надлежит делать. Где и как искать ненавистного колдуна. Куда пойти, на что надеяться…

Когда забрезжил рассвет, она забылась чутким сном.

Через час ведьму разбудил дикий голод.

3

Утро выдалось зябкое – чувствовалось приближение осени. Пласты тяжелого низового тумана вылизывали траву, медленно стекая в овраг. Не было видно ни леса, что рос вокруг холма, ни протекающей внизу реки – все вокруг утопало в непроглядном седом облаке.

Ведьма спустилась с крыльца, погрузившись в туман по пояс, и направилась к сараю. Она шла осторожно, боясь оступиться, плыла, вытянув перед собой руки, готовая смягчить падение.

Сарай был битком набит дровами.

Ведьма набрала охапку сухих березовых поленьев и так же осторожно вернулась в избу. Свалив дрова возле печи, она отряхнулась, присела на корточки и стала сдирать с поленьев тонкие локоны бересты. Она не торопилась. Пока туман не рассеется, идти все равно некуда.

Некуда идти…

Развести огонь в печи – это значит оживить дом. Согреть его, дать ему Силу.

Только хозяин растапливает печь. Или хозяйка.

Где теперь искать колдуна? Неужели придется остаться здесь? Пережидать зиму.

А колдун тем временем уходит все дальше, и слабнет память, и ненависть уже не та, что была раньше. Время дорого, задерживаться нельзя.

Но куда идти?

Хоть куда! Лишь бы идти!

Нет, пока надо отдохнуть. Иначе свалишься на полдороге, или, еще хуже, рухнешь в тот момент, когда приблизишься к колдуну. Когда захочешь обратить на него свою ненависть, протянешь руку, чтобы коснуться пальцем, чтоб передать проклятие и тотчас свалишься в голодный обморок. То-то он посмеется!

Надо отдохнуть, поесть, набраться сил.

День-два. Быть может неделю.

Не больше.

А потом… Куда?

Ведьма засунула ворох бересты в печь. Поверх положила четыре полена. Достала из рукава толстую спичку, чиркнула о половицу и какое-то время задумчиво смотрела на огонек, подбирающийся к пальцам…

Нельзя останавливаться. Иначе погаснешь, растеряешь пыл. Надо идти, идти, идти. Стремиться к своей цели. Чтоб ожечь, опалить ненавистью. В этой ненависти вся сила…

Ведьма поднесла спичку к растопке, и огонь перекинулся на сухую бересту. Затрещал, разгораясь. Черный дым потянулся в глубину печи. Занялись сухие поленья.

Ведьма протянула руки к пламени. Прикрыла глаза, наслаждаясь теплом.

Но что-то мешало полностью расслабиться. Что-то настораживало, какое-то едва уловимое воспоминание. Ощущение…

Что-то не так.

Что-то…

И вдруг она вздрогнула.

Стул!

Она обернулась, чтоб убедиться.

Стул, который вчера был опрокинут, сейчас стоял посреди комнаты. Кто-то поднял его, поставил, когда она спала. Кто-то был здесь. Рядом с ней. А она даже ничего не почувствовала.

Стул. А еще этот неестественный порядок в избе. В нежилом, заброшеном доме.

– Эй! – ведьма огляделась. Сердце набрало обороты и гулко колотилось в груди. – Кто здесь? Покажись!

Как же она не заметила сразу? А может сама вчера подняла его?

Нет! В доме кто-то побывал.

Хозяин?

– Дварф! – наугад позвала ведьма. – Я знаю, ты здесь. Выйди, тебе нечего бояться.

Ей показалось, что где-то за печью кто-то негромко захихикал.

– Дварф!

Под печью прошуршало, сдавлено пискнуло, и ведьма вспомнила о мышах.

Она поднялась, подошла к стулу, потрогала его, словно желая убедиться, что он на самом деле стоит на четырех ножках, а не валяется на боку, опрокинутый.

– Зачем ты это сделал? Ты хочешь, чтобы я тебя заметила? Тогда почему ты прячешься?

Никто не отозвался. Даже мыши – мыши ли? – смолкли. Только трещал огонь в печи.

– Кто здесь?

Комната постепенно разогревалась.

Примерно через час, когда солнце и ветер разогнали остатки тумана, ведьма вышла на улицу. Она тщательно обследовала почву вокруг дома. Изучила траву, сухие ветки, осмотрела каждый сколь-либо заметный камешек…

И ничего не нашла. И не почувствовала.

Но кто-то же был в доме! Кто-то поднял стул.

И он пришел, не оставив ни малейшего следа. Либо прилетел, либо пробрался под землей.

Или же… или он всегда был в доме. Даже сейчас там.

Но кто? И где?

Ведьма отступила на несколько шагов. Заслонилась ладонью от солнца, подняла голову, рассматривая избу.

Спрятаться можно на чердаке или в подполье. Можно укрыться и во дворе, допустим, наверху, на сеновале.

Ведьма еще раз обошла вокруг дома – вдруг все-таки где-то что-то пропустила, не углядела – а потом вернулась в избу. Прошла на кухню, взяла с полки большой кухонный нож, сжала его в кулаке и громко объявила, глядя прямо перед собой:

– Эй! Я иду искать!

Никого она не нашла.

Только в просторном пустом подполье, где было сыро и темно, где тенета паутины висели по углам, а в крошечные вентиляционные окошечки врывались острые как лезия лучики света, ведьма спугнула здоровую крысу. Серая хвостатая тень скользнула прямо из-под ног, пронзительно пискнула и шмыгнула куда-то в темь, блеснув на прощание злыми бусинками глаз. Ведьма сотворила рукой защищающий знак, хотя чувствовала, что это обычная нормальная крыса и опасности нет никакой.

Борясь с подступающей паникой, ведьма проблуждала во тьме добый час, ощупывая стены, каменные столбы и деревянные сваи, обдирая с лица паутину, отряхиваясь и негромко поругиваясь. Наконец она сдалась и торопливо выбралась на божий свет. Перевела дух… По крайней мере, теперь она была уверена, что внизу спрятаться негде. Почти уверена…

На чердаке, напротив, было светло. Здесь покоились груды ненужный вещей – старые тряпки, разбитая вдрызг обувь, останки мебели, кованные решетки непонятного предназначения, высохшие шкуры, рассыпающиеся в труху веники, еще что-то – ведьма бродила среди этого хлама, то и дело спотыкаясь, хватаясь руками за стропила, чтобы не упасть. Ей хватило нескольких минут, чтобы понять, что это место не предназначено для проживания кого бы то ни было. Но она все бродила среди мусора, высматривая фрагменты каких-то старых конструкций, увлеченно расшвыривая ногами гнилое барахло, выволакивая погребенные древние предметы. Здесь она нашла какую-то небольшую книгу и, хоть сама и не умела читать, но спрятала ее за пазуху, отлично понимая, какое сокровище ей посчастливилось приобрести. Еще она откопала небольшой стеклянный шарик, в глубине которого – если его встряхнуть – поднимались и плавали белые хлопья, похожие на снег. Или на загустевший туман. Ведьма не знала, для чего предназначался этот предмет, но выбросить его она не могла. Нечто чарующее, притягательное было в этом прозрачном комочке, внутри которого бушевала пурга…

Перерыв чердак, ведьма вернулась к лестнице, глянула вниз… И вновь вспомнила Тауру. Свою деревню.

Она открыла глаза, но ничего не увидела – туман был повсюду – и потому вновь зажмурилась. Так обострялись чувства. Так она лучше слышала, острее все ощущала.

Мимо проходили жуткие тени – она слышала их шаги, ресницами воспринимала ничтожные колебания воздуха, чувствовала странный запах, от которого волосы шевелились на голове. Почему они ее не трогают? Не видят? Или они пока еще слишком заняты?

Ведьма сжалась в комочек. Ей нестерпимо хотелось закричать, броситься сломя голову прочь. От этих незримых чудовищ, от трупов под ногами, от тумана, от…

И вдруг она успокоилась. Откуда-то пришло знание, что спастись можно. Главное – не поддаться панике. Не дать страху затмить сознание, поглотить разум.

Что-то приближалось.

Хозяин. Нечеловек.

Ведьма распахнула глаза, привстала, таращась в слепое облако. Протянула вперед руку и потеряла ее из виду. Вернула к лицу.

Нечеловек. Он почуял ее.

Озарение ворвалось в нее, словно струя ледяной воды. Череп будто бы в одно мгновение раздался, разросся до невероятных размеров, вобрав в себя новое знание. Заломило лоб, виски.

Озарение! Так вот оно какое! Нежданное, неуправляемое, желанное. Ее первое озарение. Сила настоящей ведьмы…

Демон. Жаждущий плоти. Существо другого мира. Порождение колдуна. Его рука.

Демон видел ее. Демон видел все.

Она вскрикнула и зажала рот ладонями, вымазав лицо кровью.

Кровью Тауры.

Почувствовала соленый вкус на губах.

И ее тут же вырвало. Вывернуло наизнанку. Протрясло. И отпустило. Ведьма даже не поняла, что с ней только что случилось. Она вскочила на ноги.

Демон смотрел прямо на нее. Тени вдруг замерли на короткое мгновение, получая приказания от своего хозяина – откуда она узнала это? – и двинулись вновь. На этот раз прямо к ней, охватывая кругом, стягиваясь кольцом…

Ведьма не могла ничего видеть в тумане, но теперь она ЗНАЛА, что за твари идут к ней – уродливые карлики с длинными руками-крючьями, с пастями, полными острых зубов. Смертельно опасные карлики.

И были еще одни – худые, черные – палачи мертвых с серпами в руках.

И были еще…

И еще…

Ведьма находилась на грани безумия. Озарение дало ей то, что она не могла переварить своим неподготовленным разумом.

Спасение было в немедленном движении. Она видела брешь в рядах карликов, хотя ничего не могла видеть. Она просто ЗНАЛА, что окружение пока еще сомкнуто не плотно.

И она побежала.

Перепрыгивая через мертвые тела. Огибая невидимые углы домов. Маневрируя меж незримых препятствий. Уворачиваясь от медлительных преследователей.

Крича.

Ощущая взгляд демона.

Она бежала вслепую, но ни разу не споткнулась, потому что ЗНАЛА, где что находиться. Где что торчит, валяется, растет. Знала каждую выбоинку, ложбинку на своем пути. Чувствовала каждый камень, каждую кочку.

Ведьма неслась, закрыв глаза.

Демон безразлично смотрел сквозь нее.

А вокруг была смерть…

– Ладно, – сказала ведьма вслух, завершив свои поиски. – Если ты думаешь свести меня с ума, то у тебя это почти получилось. – Она ухмыльнулась, погрозила кому-то незримому кривым пальцем. – Но тебе меня не запугать!

«А что, – подумала она, – если все-таки это я сама вчера подняла стул? Машинально, проходя мимо».

– Нет! – громко возразила ведьма сама себе. И тут же почувствовала взгляд. Волосы на затылке словно тронуло легкое горячее дыхание.

За ней следили.

– Я чую тебя! – ведьма закружилась на месте, пытаясь понять, высмотреть, где спрятался таинственный наблюдатель. – Выходи!

В избе было светло и каждый уголок был на виду.

Ведьма заглянула под кровать, за печь. Сунулась в окно. Осмотрела шкаф. Топнула по половицам.

Пусто.

– Я поймаю тебя! – пообещала ведьма, устремив взгляд на потолок.

Ей почему-то стало смешно. Она вновь погрозила пустоте пальцем. Спросила:

– Ты же не собираешься вредить древней старухе?

И тут дом дрогнул, словно бы вздохнул. Качнулся пол. С потолочных балок посыпалась труха. Ведьма втянула голову в плечи.

Старый дом осел, фундамент его прогнил и уже не держал сруб.

Но ведьма была уверена, что таким образом хозяин ответил на ее вопрос.

– Вот и хорошо, – сказала она. – Вот и славно.

На обед ведьма сварила похлебку из щавеля, корневищ лопуха и тростниковой мякоти. Конечно, пресновато и не очень сытно, но она с удовольствием поглощала горячую пищу, чувствуя, как с каждым глотком восстанавливаются силы.

Перекусив, она отправилась в дом, где когда-то проживала женщина.

Би…

Долго ведьма рылась в шкафах, выбирая вещи, неиспорченные молью и временем, отбрасывая их на середину комнаты. Вскоре на полу образовалась порядочная груда тряпья. Никуда не торопясь, ведьма села рядом и стала сортировать отобранную одежду, укладывать, увязывать ее в узел.

Близилась осень. Дожди, слякоть. А там уже и зима не за горами. Холод, снег, пронизывающий до костей ветер. И надо будет идти вперед, пробираться через сугробы, через заснеженные поля и перелески, спать под открытым небом, иногда даже без костра под боком. И чем больше тряпок будет на теле, тем теплее, тем лучше будет путешественнику…

Ведьма не замечала, что проговаривает свои мысли вслух. Эти неторопливые тихие монологи уже давно вошли в привычку. Иногда она даже спорила сама с собой, разговаривала на несколько голосов, ругалась, ссорилась, обижалась. Фыркала, жестикулировала, отворачивалась.

Сама от себя.

Слишком долго она была одинока.

Но она не осознавала своего одиночества, потому что у нее была цель – отыскать колдуна. Она была слишком занята.

– Даже не думай, что можешь убежать от меня, – сказал ведьма и покачала коловой. – Даже и не мечтай. Налури отыщет тебя, где бы ты ни был. Налури… – она вздрогнула, поняв, что произнесла вслух собственное имя. Зажала рот. Затравленно огляделась.

Конечно, рядом никого не было. Никто ее не слышал.

Имя ведьмы – великая тайна. Имя – это власть.

– Я догоню тебя, – прошипела ведьма сквозь зубы, злясь на себя за то, что случайно выдала мертвому дому свою великую тайну. Она отшвырнула тряпки прочь и рывком поднялась на ноги. Сухо хрустнули коленные суставы.

– И тогда тебе уже ничто не поможет, – ведьма выставила указательный палец. – Даже если ты убъешь меня, проклятье войдет в твою кровь. Лишь бы мне увидеть тебя. Только бы дотянуться. – Она смотрела на желтый потрескавшийся ноготь, на набухшие суставы, на тонкие, хрупкие фаланги. Слабая рука старухи, немощные пальцы – и страшная сила проклятия в одном только касании.

– Ты отнял у меня все. И все, чего я лишилась, сейчас со мной. Во мне. Я хочу передать это тебе, проклятый колдун. Посмотрим, что ты сделаешь, получив мою ненависть, песье отродье… – ведьма закашлялась, заколотила себя по высохшей груди, затопала ногами.

– Ты!.. Ты!.. – справившись с кашлем, ведьма остановилась на месте. – Что ты сделаешь тогда? Что ты сможешь сделать? – Она засмеялась, и смех ее был неотличим от кашля.

Ближе к вечеру ведьма устроила себе баню.

Она натаскала с речки воды: девять раз спускалась под гору и с полными ведрами поднималась вверх по склону холма, продираясь через заросли кустарника, через крапиву и берелом. До краев наполнила большую лохань. Притащила с улицы несколько увесистых камней, вымыла их, сложила горкой на железном листе и засунула в широкое, дышащее жаром жерло печи. Когда булыжники раскалились, ведьма, прихватив горячий противень через тряпку, выволокла его из огня, подтащила к лохани и вывалила камни в воду. Струя пара с шипением взметнулась к потолку. Туман наполнил комнату. Капельки конденсата заскользили по мгновенно запотевшим стеклам, оставляя за собой блестящие дорожки.

Но вода была еще недостаточно горячей.

Ведьма вынула остывшие мокрые камни и повторила всю процедуру сначала. А потом еще раз.

Вскоре в комнате стало нестерпимо жарко и влажно. Воды в лохани заметно поубавилось, густой пар висел в воздухе.

Ведьма медленно разделась, аккуратно сложила одежду на полу и ступила в приготовленую ванну.

– А-ах! – вырвалось невольно. Вода казалась нестерпимо горячей, но ведьма знала, что это с непривычки. Какое-то время она стояла, выжидая, давая привыкнуть ногам к температуре, а потом стала медленно приседать, все больше и больше погружаясь в воду. Сев на дно лохани, ведьма вытянула ноги, насколько это было возможно, и блаженно вздохнула. Она сильно устала, подготавливая ванну, а теперь усталость словно растворялась в горячей воде, вымывалась из костей, сухожилий и мышц, таяла, уходила…

Ведьма прикрыла глаза.

Но лбу, на висках выступили бисеринки пота. Побежали по лицу, приятно щекоча кожу. Волосы слиплись, напитались влагой, потяжелели…

В печи стрельнуло полено. Ведьма хотела открыть глаза, но уже не смогла…

Она проснулась, когда вода стала остывать. Туман развеялся. Только окна все еще оставались запотевшими.

Ведьма поднялась на ноги и, не вылезая из лохани, долго терла свое костлявое стариковское тело комком загодя зашпаренного мха. Она мылась, чувствуя, что за ней следят. Внимательно наблюдают. Непонятно кто, непонятно откуда, непонятно с какой целью. И – странное дело – сейчас ей нравилось чувствовать на себе пристальный взгляд.

Соскоблив многомесячную грязь, ведьма ополоснулась из ведра холодной водой, вылезла из лохани и насухо вытерлась полотенцем, найденным в доме Би. Накинула на себя халат, так же когда-то принадлежащий Би, и, собрав мокрые волосы в неплотный узел на затылке, принялась за стирку.

Она рассортировала свою старую одежду на две кучки – что-то надлежало выкинуть, заменив вещами, подобранными в доме Би, а что-то еще вполне годилось для дальнейшего использования. Выгребла из бесчисленных карманов десятки мелких предметов – камешки, игральные кости, высохшие пучки трав, замысловатые корневища, колода карт, маленькая уродливая кукла, стеклянный шар с заключенной внутри пургой, грязный комок воска, книга, золотая монета, амулет на кожаном шнурке, небольшой нож, ржавые иглы, воткнутые в пробку, увесистый собачий череп… На некоторые предметы ведьма смотрела так, словно видела их впервые. Она сложила свое богатство в стороне, чтобы, не дай бог, не наступить на что-то ногой, не раздавить. Еще раз прощупала карманы. Вынесла тряпье на улицу, на крыльцо. Как следует протрясла, выколотила. Вернулась в комнату и бросила одежду в лохань. Выволокла из печи противень с раскаленными камнями – один уже лопнул, раскололся на три части, не выдержав резких перепадов температур, другой покрылся частой сеткой трещин – и свалила их в воду, резво отскочив в сторону, чтоб не ошпарило взметнувшейся струей пара.

Замочив одежду, она обулась, набросила на плечи старый кожаный плащ, бывший когда-то собственностью Урса, вышла из дома и направилась к реке.

В молодом лесу, что разросся на склонах холма, было светло и оживленно. Чирикали, подсвистывали мелкие пичуги, в траве звенели стаи комаров, с гудением путешествовали по редким запоздавшим цветкам шмели и пчелы.

В недалеких кустах затрещали ветки. Ведьма остановилась, повернулась в ту сторону. Из плотных зарослей выдвинулась какая-то туша. Стала неуклюже разворачиваться. Показалась массивная голова, увенчанная огромными рогами. Серо-бурая шерсть, слипшаяся на брюхе в сосульки. Длинные сильные ноги. Лось! Зверь тоже остановился, глянул в сторону человека.

Ведьма отвела глаза. Затаила дыхание. Осторожно сделала один шаг в сторону. Второй. Спряталась за ствол дерева. Быстро оглянулась через плечо и заспешила прочь, стараясь двигаться как можно тише.

Лось проводил ведьму взглядом, а когда женщина удалилась на достаточное расстояние, пропала среди зелени, он тяжело вздохнул, фыркнул и, опустив голову, принялся щипать траву.

Убегая от лесного великана, ведьма сошла с тропы, которую протоптала сама, пока носила воду, отклонилась в сторону. И слегка заплутала.

Она продолжала идти под гору, но реки все не было видно. Все больше дичал лес. Сухие косы хмеля опутывали кривые стволы деревьев, местами сплетаясь в прочные сети. Мертвые сухие стволы берез торчали вкривь-вкось, словно гнилые зубы, и от малейшего толчка готовы были обрушиться на голову проходящей ведьмы. Под ноги то и дело попадались какие-то пни, сучья, колдобины, невидимые из-за высокой, почти по грудь, густой травы.

– Чтоб тебе провалиться! – досадуя на лося, выругалась ведьма, оступилась и, уже падая, успела-таки схватиться за подвернувшуюся под руку корягу. Сухой сук треснул, согнулся, но чудом не сломался. Еще бы чуть-чуть – и кувыркнулась бы ведьма прямо в яму, в застоявшуюся воду старицы, в тину и густую ряску, к пиявкам и лягушкам.

Она остановилась, выпрямилась, отдышалась. Посмотрела в сторону солнца. Прислушалась. Попробовала воздух на вкус.

Несомненно, река уже совсем рядом. Впереди.

Обогнув гниющую канаву стороной, она пошла дальше, забирая чуть влево, чтобы, как ей представлялось, вернуться на привычную тропу. Или хотя бы приблизиться к ней.

Вскоре ведьма услышала шум воды. Громкое журчание, плеск и рокот. Ведьма остановилась. Вслушалась, недоумевая: вроде бы, не могла производить такие звуки спокойная лесная речушка. Так шумит по порогам горная стремнина, бешеная, торопливая, ледяная…

А через несколько минут все прояснилось.

Запруда из поваленных деревьев, из переплетенных ветвей и сучьев перегородила русло. Вода перехлестывала через край бобровой плотины, пенилась, прыгала по мокрым стволам, дробилась на капли, на туман, и дрожала в воздухе студеная бледная радуга.

Запруженная речка широко разлилась, затопив окружающие деревья и кусты. На берегах торчали острые пеньки, стесанные острыми зубами. Лес здесь был изрядно разрежен стараниями маленьких трудолюбивых зверьков. Несколько больших осин упали вершинами в воду, но стволы их остались на земле – видимо, у бобров не хватило сил подтащить деревья к плотине.

Ведьма подошла к реке. Держась одной рукой за поваленное дерево, склонилась над водой.

Вода в омуте была спокойной. Черной и одновременно прозрачной. Было видно, как пологое дно уходит вдаль, а через несколько метров вдруг обрывается в бездонную тьму. Среди затопленных кочек ползали медлительные лягушки и улитки. Серебристые мальки, словно неуловимые солнечные брызги, дружными стайками шарахались от неких только им видимих теней, только им ведомых опастностей. Щупальца водорослей, вылезшие из черных глубин омута, двигались сами по себе, независимо от течения. Какая-то слизь, возможно остатки лягушачьей икры, стелилась местами по дну, колыхалась, словно разползшийся, растаявший студень.

Распугав мальков, на мелководье выплыл окунь. Раззявил пасть, застыл, уже почти выставив свой плавник над водой, греясь на солнышке.

Ведьма повела рукой, и окунь, лениво махнув хвостом, отступил в непроглядную глубину.

– Я еще приду за тобой, – пообещала ему ведьма.

Вдоволь налюбовавшись на подводную жизнь, она поднялась и, ступая по травянистым кочкам, стараясь не замочить ноги, подошла вплотную к плотине. Внимательно осмотрела сооружение. Попробовала ногой его прочность.

При желании, по скользким стволам можно было перебраться на противоположный берег.

Рядом с запрудой бобры вырыли узкий канал для отвода излишков воды. Ведьма увидела, как небольшая плотичка, подхваченная стремительным течением, беспомощно кувыркнулась, блеснув чешуей и в одно мгновение была затянута в теснину канала.

– Я еще приду за вами, – сказала ведьма, улыбнувшись. Уже завтра она надеялась отведать свежей рыбки.

Тем временем близился вечер.

Ведьма глянула на остывающее небо и заторопилась.

Она спустилась ниже по течению, туда, где вспененная вода успокаивалась, где на мелководье росли кувшинки и камыш. И душистый резолист. Разувшись, подобрав полы плаща и халата, она залезла в холодную воду и вытащила из песчаного дна несколько толстых, узловатых корневищ. Надергала длинных стеблей резолиста. Выбралась на берег. Обулась, поправила одежду. Увязала свою добычу и заспешила, следуя за речушкой, надеясь выйти к знакомому месту, где несколько часов тому назад набирала воды. Где был такой удобный спуск и тропа. Чуть намеченная стежка к дому.

Вернувшись домой – тропа оказалась не так и далеко – ведьма согрела в старом мятом котелке воды, покрошила туда корневища кувшинки и принялась безжалостно мять их, толочь, растирать. Когда горячая вода запенилась, ведьма сунула в котелок резолист, добавила для аромата несколько листочков мяты, кисточку зверобоя, ромашку, бросила горсть желтых пуговок пижмы и поставила пенящееся варево в печь на угли.

Пока травяное жидкое мыло доходило до готовности, ведьма взяла ведра и вновь спустилась к реке.

Вечерело. В лесу было мрачно, но в любой чаще, хоть днем, хоть ночью, ведьма чувствовала себя как дома. Зачерпнув воды – что-то плеснуло на середине речки, когда она вытаскивала полные ведра на берег – ведьма вернулась в избу. Проверила закоптившийся котелок – вода только-только закипела. Засунула в просторную печь металлический лист с булыжниками. И вновь вышла на улицу – на этот раз нарезать в ближайших кустах гибких ивовых прутьев.

Когда она воротилась в дом с охапкой лозин, мыло выварилось.

Ведьма вытащила из лохани замоченное белье, слегка отжала его, бросила на пол. Долго вычерпывала грязную остывшую воду, выплескивала в окно. Затем положила белье в лохань, залила чистой водой. Бросила раскаленные камни, отвернувшись от струи пара. Туда же вылила густое содержимое котелка. Выждала несколько минут, вынула булыжники и принялась за стирку.

Когда тряпки были отжаты и развешены по сучьям ближайших деревьев, когда лохань была ополоснута и вытащена на улицу, а пол насухо вытерт, ведьма разогрела остатки безвкусной похлебки и поужинала.

Стояла глубокая ночь. Через распахнутое окно в избу заглядывала почти полная луна, серебрила половину комнаты. Другую половину кровавыми всполохами освещал алый зев печи.

«Скоро полнолуние, – подумала ведьма. – Не забыть бы…»

Спать не хотелось.

Ведьма отодвинула пустую плошку, выбралась из-за стола. На полу рядом с печью расстелила одеяло. Рассыпала ворох ивовых прутьев. Села, спиной прижавшись к боку печи. Какое-то время не двигалась, наслаждаясь теплом и спокойствием. А потом выбрала несколько длинных лозин, попробовала их гибкость – скрутила, выгнула – и стала плести что-то, похожее на вытянутую корзину.

На чердаке словно кто-то чихнул.

Ведьма посмотрела на потолок, не прекращая работать. Ее руки сноровисто двигались, ловкие пальцы переплетали податливые прутья.

Наверху упало что-то мягкое и затем будто чьи-то маленькие ножки пробежали, протопали по потолку – из угла в угол.

– Кто ты? – спросила ведьма одними губами. – Кто?

Впрочем, она уже начинала догадываться.

4

Ранним утром, чуть только зарумянились облака на востоке, ведьма выволокла большую, почти в рост человека, вершу на улицу.

На небе еще бледнели крапины звезд, и висела луна, пепельная, тусклая, будто бы дотла выгоревшая за ночь. Было холодно. Студеная роса блестела на траве, словно ртуть. Тяжелые капли срывались с ветвей деревьев, ворошили листву, пролетая сквозь крону, и сочно плюхались о землю.

Ведьма взвалила вершу на спину, сгорбилась и ступила в сырой, холодный лес.

Она мгновенно вымокла до нитки. Кусты и деревья гладили ее, льнули, когда она проходила рядом. Их влажные лапы по-приятельски хлопали ее, приветствуя. Щедро осыпали росой.

Чтобы хоть чуть согреться, ведьма ускорила шаг, почти побежала по тоненькой стежке, трава на которой уже успела распрямиться. Неудобная верша колола в бок острыми прутьями, прыгала, колотила в спину. Но ведьма не обращала на это внимания.

Еще даже не спустившись к реке, ведьма взяла чуть вправо, и вскоре оказалась возле бобровой запруды. Здесь все было как вчера: темная и прозрачная вода с бурыми фунтиками листьев на поверхности, колышущиеся в глубине водоросли, трусливые стайки мальков на мелководье. Перехлестывающий через бревна плотины поток, ледяные брызги, веретена хрустальных струй, клочья пены. Не было только дрожащей радуги. Солнце еще не взошло.

Ведьма сбросила со спины свой груз. Постояла немного, отдуваясь. Передохнув, вновь взялась за вершу, потащила ее волоком к узкому каналу, прорытому бобрами. Попутно подобрала несколько ровных сухих шестов. Оставила все около плотины, вернулась назад, туда, где заприметила несколько увесистых камней, поросших мхом. Орудуя палкой, как рычагом, выкорчевала один булыжник, крякнув, приподняла, подтащила к месту, где лежала верша. Бросила на замлю.

– Вот я за вами и пришла, – негромко пробормотала ведьма, отряхивая руки.

Она подошла к каналу, шестом промерила глубину. Отошла на пару шагов, замерила еще раз. Отложила палку в сторону, притащила толстую жердь, перебросила с одного берега на другой. Закрепила маленькими колышками. Затем принесла шесты, что остались возле верши. Один за одним воткнула их в податливое торфяное дно, уперев о тяжелую корягу, лежащую поперек течения. Еще одну корягу сунула наискось в воду, как могла упрочила палками, чтоб все это ажурное сооружение не смыло со временем бурным потоком. И вернулась за вершей. Привязала к ней один конец сплетенной из ивовой коры веревки, закатила внутрь булыжник. Подтащила к сооруженной преграде, прицелилась и кувыркнула вершу в воду.

– Вот так, – сказала ведьма удовлетворенно, привязала свободный конец веревки в торчащему из бобровой плотины пню, натянула…

Теперь узкий канал был почти полностью перегорожен конической мордой верши. У любой, сколь-либо крупной рыбы, попавшей в стремину, практически не было шансов проскочить мимо самоловной плетенки. А уж тем более выбраться из ловушки назад.

Верша впускала всех и никого не выпускала, хотя, вроде бы, силом не держала и все время оставалась открытой…

Ведьма вернулась домой, промокшая и закоченевшая.

В избе – печь еще не прогорела – было жарко. Ведьма кинула на угли последнее полено, глотнула кипяченой воды, разобрала постель, быстро разделась и юркнула под одеяло.

Она поерзала, повозилась, свивая себе гнездышко, скрипя кроватью и похрустывая суставами. Успокоилась.

Через минуту она уже спала.

Над лесом показался румяный краешек солнца. Со стороны реки, из-под холма, из леса потянулись во все стороны тенета испарений, загустели розовым туманом, взбухли опарным облаком. Белая непроглядная мгла поглотила все вокруг, оставив только небо и ползущее вверх холодное солнце. Не дотянулась…

Наступало утро.

Ведьма поднялась лишь к полудню.

Туман растворился. Солнце уже высушило траву, а заодно и чистое белье, вывешенное на улице.

Ведьма босиком прошлась по комнате, заглянула на кухню. Заметила пыль в углах. Открыла настежь все окна, чтоб выветрить печной угар. Убрала постель. Затем наспех оделась, вышла из дома, сняла просохшее белье. Вернувшись в избу, переоделась во все чистое.

И отправилась проверять вершу.

Она еще не вытащила снасть на берег, но уже видела, что без обеда сегодня не останется. Верша была полна живого серебра.

Красноглазые плотицы, полосатые окуньки, широкие подлещики, золотистые лини вывалились на траву, когда ведьма перевернула тяжелый конус плетенки, и заколотили по земле хвостами, запрыгали, заскакали, разевая рты в немом крике о помощи. Но вода была далеко.

Ведьма выбрала никчемную мелочь, отнесла к реке, выпустила помятых, но еще живых мальков в воду – ни к чему гневить речного хозяина. Пробормотала благодарственные слова. А остальную добычу нанизала через жабры на длинный прут и заспешила домой, волоча по земле тяжелую, живую, бьющуюся в панике гроздь.

Верша осталась сохнуть на берегу. Пойманной рыбы должно было хватить дня на два.

Пока в горшке томилась уха, булькая и благоухая, ведьма решила заглянуть в кристалл, с тем чтобы попробовать найти ответ на мучающий ее вопрос.

Из груды вещей, которые все так и лежали в беспорядке возле кровати, она достала ребристый кусок кварца, размером чуть побольше мужского кулака. Окунула его в воду. Вынула, стряхнула капли. Поставила на подоконник, так, чтобы солнечные лучи дробились гранями на блистающее радужное многоцветье. Села перед ожившим камнем, заглянула в его глубину. Сосредоточилась на единственной мысли…

Где он?

Постаралась обо всем забыть. Сконцентрировалась на светящемся кристалле, на игре света, на разноцветных искрах…

Где ты?

Озарение не приходит по первому зову. Озарением вообще нельзя управлять. Но иногда возможно заглянуть в будущее. Увидеть то, чему еще только предстоит свершиться. Увидеть нечто… Либо просто получить некую подсказку. Намек. Символ.

Иногда…

– Где ты, колдун?

Надо лишь сосредоточиться на вопросе. И камень даст ответ.

Или промолчит…

Все вдруг поплыло перед глазами. Искрящиеся грани кристалла словно надвинулись на ведьму, закрыв собой обзор. Закружилась голова, налилась тяжестью, запульсировала кровь в висках.

Что-то было там внутри. Маленькое темное пятнышко. Среди света.

– Это ты, колдун? – пробормотала ведьма, приблизив лицо вплотную в куску кварца.

Расплывчатое круглое пятно, двигающееся в сверкающем тумане.

Отражение?

Она прищурилась, всмотрелась пристально, так, что заслезились глаза и в ушах зазвенело.

И оказалась внутри камня.

Со всех сторон были эти ровные ледяные грани. Огромные. Скользкие. Звонкие.

Нечем было дышать, разве только светом. Ослепительным, белым сиянием, что разлилось вокруг. Что резало глаза болью.

Ведьма вдохнула его.

Свет нес в себе свежесть.

Выдохнула темное облачко, расплывшееся, словно чернила в молоке.

Вдруг из сияния выступила тень, пока еще неясная, далекая – та самая, что виделась ведьме маленьким пятнышком в глубине кристалла. Стала стремительно приближатся, расти…

– Колдун! – с ненавистью крикнула ведьма, но тотчас поняла, что это не он.

И в то же мгновение ее подхватила незримая сила, сжала, стиснула, швырнула прямо на острые кромки сверкающих граней. Одним страшным ударом отбросила назад. Вынесла прочь, за пределы кристалла.

Камень стал камнем.

Ведьма очнулась.

Вздрогнула. Отшатнулась. Неловким движением смахнула потухший кусок кварца с подоконника. Часто-часто заморгала веками. Рукой утерла обильные слезы.

Пришла в себя.

Что же было там, внутри? Подсказка? Или просто отражение ее мыслей, догадок?

И почему он явился ей? Он знает? Он сейчас здесь?

Следит.

Он должен знать!

– Эй! – хрипло прокаркала ведьма. – Выходи! Я тебя видела!

Несколько секунд в комнате стояла тишина. Ведьма замерла, затаив дыхание.

А потом под печкой кто-то завозился, пискнул-хихикнул. И снова умолк, пропал.

– Хватит пряться. Я знаю, кто ты, – уже спокойней сказала ведьма. – Выходи, давай поговорим. Ты, наверное, соскучился.

Полная тишина в ответ.

– Я жду, – сказала ведьма. – Уха почти готова. Ты же не откажешься от горячей еды? Чуешь, какой аромат?..

Молчание.

– Ну, как знаешь. Мне больше достанется. А навар-то какой! Навар!

В темном углу за печью будто бы кто-то причмокнул.

Ведьма отвернулась, с трудом сдерживая лукавую улыбку.

– И чего это я? – громко сказала сама себе, пожимая плечами. – Никого здесь нет! Разве только мыши, но уж их-то я кормить не стану!

Она подняла с пола кристалл кварца, со всех сторон внимательно его осмотрела и спрятала в карман.

Уха действительно была сказочно вкусной, не то что давишняя пустая похлебка из травы.

Ведьма сидела на кухне и обедала, одновременно просматривая книгу, найденную на чердаке. Читать она не умела, но в книге было много рисунков, и рисунки эти были очень даже неплохи.

Четыре всадника в доспехах, вместо голов – обтянутые кожей черепа. Клячи под ними – натуральные скелеты. Едва-едва тащаться в пыли, а по обочинам дороги стоят кресты виселиц. Черный зрачок солнца наблюдает с неба за происходщим внизу. Следит за этими всадниками, за мертвецами на виселицах…

Ведьма перелистнула страницу.

Поле битвы. Всюду тела.

Обезглавленные.

Таура!

Сломанные мечи, пробитые кольчуги, проломленные шлемы, разрубленные щиты. Обрубки людей, утыканные стрелами, пронзенные копьями. На переднем плане мертвая голова, пустыми глазницами обращенная к небу. Там, наверху, распластались в воздухе вороны – черные жирные росчерки на сером фоне облаков…

Еще одна картинка – вереница слепцов, бредущих прямо в пасть огромного страшного чудовища. И улыбающийся мальчик-поводырь, отворачивающийся в сторону, уже готовящийся стряхнуть со своего плеча беспомощную руку первого слепца…

Ведьма долго смотрела на эту гравюру, все никак не могла оторвать взгляд от лица мальчика.

О чем эта книга?

Кто этот мальчик? Что это за чудовище?

Кто эти полумертвые воины, что едут среди висельников? Куда они направляются?

И чьей победой закончилась битва?

Можно ли по отдельным рисункам, по фрагментам понять смысл неделимого? Можно ли в обрывке полотна распознать картину? Можно ли по картине судить о целом мире?

Наверное, можно. Но будет ли вынесенное суждение верным?

Ведь так легко что-то опустить, чего-то не заметить.

Или не суметь прочесть…

А быть может это закон: не умея читать, обо всем судить по иллюстрациям?..

Ведьма закрыла книгу, доела уже остывший рыбный суп, облизала ложку. Вылезла из-за стола, холодной водой ополоснула тарелку. Убрала на полку.

А после долго бродила по дому. Заглядывала в чулан, в пустую тихую горницу, выходила во двор, рыскала на улице. Она словно искала что-то забытое. Потерянное…

Но на самом деле она ничего не искала. Просто ее обуревали мысли, пока еще неясные, неоформившиеся – скорее призраки мыслей – и оттого еще более мучительные, еще более беспокойные. Тошные. Ведьма чувствовала себя виноватой. В чем?

В том, что сидит здесь, есть рыбу, спит в тепле, а тем временем колдун уходит все дальше? Это ее вина?

Нет, не это. Не только это…

Мальчик на картинке, откуда ведет он незрячих стариков? Зачем? Чему он так тихо улыбается? И что думают слепцы, направляясь прямо в пасть чудовищу?

Куда ведет нас наш поводырь? И кто он? Да и есть ли он вообще?

Какие картины представляются слепым?..

Ведьма вошла в лес, спустилась к реке, села на берегу, на выпирающий из земли корень.

Темная, почти черная вода бежала мимо, несла на себе сухие палочки, листья, хвою, обрывки пены, похожие на плевки. Ходили поверху сердитые буруны, заглатывали оказавшийся рядом плавучий мусор, выбрасывали его на пологий берег…

До самого вечера просидела ведьма возле реки. Она следила за кружением маленьких голодных водоворотов, за движением плывущих листьев. Убаюканная тихим журчанием и шепелявым трепетом окружающий осин, она незаметно для себя задремала, скрючившися в неудобной позе.

Когда стало темнеть, ведьма очнулась и направилась домой, тихая и умиротворенная.

Ночью ее разбудил грохот.

Она вскочила. Выставила перед собой руки. Сделала шаг.

Под ноги попало что-то мягкое. Ведьма запнулась и в ужасе вскрикнула. Эй вдруг показалось что это…

Таура!

…чье-то мертвое тело.

Приземистая тень, едва различимая на сером фоне печи, метнулась в сторону и тотчас пропала. Спустя мгновение на чердаке что-то упало, и по потолку из угла в угол протопали частые легкие шаги.

– Чтоб тебя! – выругалась ведьма, схватившись за сердце.

Наверху сдавленно хихикнули.

– Напугал! – ведьма погрозила потолку кулаком. – А ну, спускайся! А не то завтра притащу сюда чертополох и лебеду! Разложу по всем углам! Вот тогда посмеешься!

Она ощупью нашла лучину, чиркнула спичкой.

Горшок, что вечером стоял на столе, сейчас валялся на полу. Железная крышка откатилась далеко в сторону. Остатки ухи жирной лужей растеклись по половицам.

– Ну и посмотри, что ты наделал! – сказала ведьма, вновь обращаясь к потолку. – А еще Хозяин называется!

Наверху затаились.

– Срам! – объявила ведьма.

Она поставила горшок на место. Подняла крышку. Но принципиально не стала вытирать лужу.

И вновь вернулась в кровать.

Утром ей показалось, что ночное происшествие – лишь сон. Лужи на полу не было. И горшок все так же стоял на столе, накрытый железной крышкой.

Ведьма еще немного повалялась в кровати, довольная, что не надо готовить еду. Встала. Оделась. Сходила на улицу. Вернулось с охапкой дров. Быстро, сноровисто растопила печь.

А когда она собиралась поставить горшок к огню, то выяснилось, что посудина совершенно пуста.

И значит это был не сон.

– Тьфу! – в сердцах сплюнула ведьма, взяла большой нож и пошла на двор чистить рыбу.

Она вернулась со связкой выпотрошенных рыбин в одной руке и с пучком дикого лука и чеснока, с мясистыми корнями лопуха, борщевиком и щавелем в другой.

– Привет! – сказали у нее за спиной, и ведьма едва не выронила все из рук. Обернулась.

Маленькое существо – кривоногое, лохматое, долгорукое – застенчиво улыбалось щербатой пастью.

– Пришел, все-таки, – сказала ведьма, делая вид, что ничуть не удивлена. Как-никак, а домового она видела впервые.

– А я никуда и не уходил, – сказал коротышка и знакомо хихикнул. – Куда я отсюда уйду? – Он с интересом посмотрел на рыбу, на коренья и траву, принюхался, смешно повозив конопатым носом и осведомился: – Это в суп?

– Да, – ответила ведьма.

– Такой же как вчера?

– Да.

– Вкусный! – домовой облизнулся, причмокнул.

– Ты же его весь разлил. – Ведьма сложила припасы на стол, присела на кровать, разглядывая домового.

– Я? Разлил? – удивился лохматый коротышка. Он словно не мог заставить себя стоять спокойно: косолапо топтался, потом вдруг срывался с места, удивительно быстро отбегал в сторону на пару шагов, так же резко останавливался… Было заметно, что он нервничает. Видимо, не привык он вот так вот в открытую, днем, стоять посреди комнаты и разговаривать с человеком. Пусть даже и с ведьмой.

– А кто же? Уронил горшок на пол, меня разбудил.

– Ну да! Это я! – гордо признался домовой, притопнув ногой.

– Так ты уху прямо с пола, что ли слизал?

– Так пол-то чистый.

– И вкусно, говоришь?

– Вкусно! Ты меня еще угостишь?

Ведьма неопределенно пожала плечами.

– Только если прятаться больше не будешь.

– Не буду, – сказал домовой и перебежал в темный угол за печью.

– Ты куда? – остановила его ведьма.

– Наверх.

– Прячешься?

– Я приду скоро.

– Через час будет обед готов.

– Я здесь. Я увижу.

Домовой метнулся в сторону и пропал, только занавеска колыхнулась. Ведьма подошла ближе, осмотрела угол, ощупала кладку печи, пытаясь понять, куда испарился шустрый коротышка…

– Сквозь стены ты что ли ходишь? – пробормотала она, ничего не обнаружив. Наверху раздалось приглушенное хихикание.

Они сидели за столом, обедали и разговаривали, словно старые знакомые. Сухая крючконосая ведьма и косматый коротконогий домовой.

– А я тебя в кристалле видела, – сказала ведьма. – Но я и раньше подозревала, что это ты тут шалишь.

– В каком кристалле?

– В камне блестящем. Ты же за мной наверняка следил.

– Это когда у окошка?.. В камне? – домовой удивился. – Меня видела? А как я туда влез? – в глазах его промелькнула искорка лукавства, и он сдавленно хихикнул, возбужденно заерзал на стуле.

Ведьма все никак не могла решить, так ли прост домовой, как кажется. Каким хочет казаться.

– Ты давно здесь живешь? – спросила она.

– Это люди живут, – обиделся домовой, – А мы, Хозяины, обитаем.

– И давно ты в этом доме обитаешь?

– Давно, – односложно ответил домовой, отложил надоевшую неудобную ложку, припал губами к тарелке и стал пить суп через край, бычком, громко хлюпая и чмокая.

– И кто здесь жил? – спросила ведьма.

Домовой оторвался от тарелки, рукой утер бороду и долго смотрел в лицо собеседнице, беззвучно шевеля губами.

– Ну! – поторопила его ведьма. – Кто?

– Когда?

– Что – «когда»?

– Здесь много кто жил. Сначала жил горбатый дед – я даже имени его не помню. Потом он помер и здесь стал жить его внук. Потом он женился и уехал. А поселились Стрижи.

– Стрижи? – удивилась ведьма. – Птицы?

– Нет, – домовой хихикнул, стукнул себя кулачком по лбу, показывая ведьме, какая она бестолковая. – Это семья такая – Стрижи. Долго они жили. А потом все куда-то делись. Разлетелись, – домовой снова хихикнул. – Младших-то, говорят, убили.

– Кто говорит?

– А ты слушай! – домовой повысил голос, и ведьма невольно улыбнулась. – После Стрижей пришел сюда странный человек. Да и не человек вовсе…

– Дварф! – вновь вмешалась ведьма и осеклась. Но домовой только глянул на нее и подтвердил:

– Ага. Дварф. Это его уже здесь так прозвали. А настоящее его имя – Раззерногригт.

– Откуда ты знаешь?

– А я и твое имя знаю, – хмыкнул домовой и ответил: – Он тоже сам с собой разговаривал. Особенно потом, когда один остался. Говорит чего-то и говорит. В огонь смотрит, и рассказывает, рассказывает без остановки. И сам вроде бы не понимает, о чем рассказывает. Потом очнется, дернется, оглядится… Чудной… Вот и про Стрижей он рассказывал, и про подземные кузни, и про озеро из черной крови земной, и про туман, про демона…

Ведьма вздрогнула. А домовой увлеченно продолжал:

– Раззерногригт его имя. Гном он. Но не совсем. Отец его гном, а мать – человек. Полукровка он. Наверное потому такой странный и был. Не в себе. Но он мне нравился. И истории его интересные и сам он. Он меня несколько раз видел, правда толком разглядеть не успевал. Знал, что я рядом. Он думал, что я дух братьев Стрижей, – домовой засмеялся. – Кормил меня, но всегда удивлялся – разве духи едят?

– Гном? Ты уверен?

– Ну, не гном, конечно. Я же говорю – полукровка. Его и из племени выгнали потому…

– Гном, – ведьма покачала головой. – А я думала, это сказки.

– А я думал, что ведьмы – сказки, – хохотнул домовой. – А ты и вправду ведьма?

– Да.

– Первый раз вижу ведьму.

– А я домового.

Они рассмеялись.

– Он умер? – спросила ведьма.

– Кто?

– Разер… Как там его?.. Дварф.

– Не знаю. Когда все умерли, он куда-то ушел. Осенью это было, уже лужи по утрам замерзали. Холодно было… А ближе к лету вернулся. Пожил несколько недель и опять ушел. На этот раз почти целый год где-то пропадал… А ты-то сама навсегда поселилась?

– Нет. Я скоро уйду, – ответила ведьма, и домовой сразу сник, помрачнел. Замолчал.

– Так что там с гномом? Он еще приходил?

– А тебе-то что? – неожиданно зло спросил Хозяин. – Какое тебе дело?

– Эй! – ведьма встревожилась. – Что с тобой?

– Ну тебя! – домовой соскочил со стула, бесшумно скользнул вдоль стены и исчез.

Ведьма растерянно смотрела в угол, где скрылся Хозяин.

– Вот и поговорили… – беспомощно развела она руками. – Вот так так…

Всю эту ночь страшно и тоскливо выла печная труба, хотя ветра на улице не было.

5

Домовой появился к завтраку. Выскочил откуда-то незаметно, окликнул хозяйничающую ведьму:

– Эй!

Она обернулась, вытерла руки о засаленный подол.

– Пришел? Ты что это вчера? Обиделся?

– Дай поесть.

– А ты грубиян.

– Дашь?

– Дам, что с тобой поделаешь? Но ты хоть объясни, чем я тебя обидела.

Ведьма налила горячую уху в тарелку, пододвинула к хмурому домовому.

– Ешь. И рассказывай.

Домовой взял ложку, покрутил ее в руках, отложил в сторону. Припал к краю тарелки, отхлебнул порядочно. Утерся. Недовольным тоном уточнил:

– Что рассказывать?

– Сам знаешь.

– Не знаю, – заупрямился Хозяин.

– Почему вчера убежал? Даже не поблагодарил за угощение.

– Спасибо… – домовой вновь приложился к тарелке.

– Ну?

– Что – «ну»?.. Что?!. – он соскочил со стула, забегал, заметался по комнате, зло фыркая и косясь на ведьму. Он был вне себя. – Дом погибает! Разер… Разер… Тьфу!.. Дварф ушел, вот уже больше года прошло. И его все нет! И топор он оставил. Никогда раньше не оставлял, а тут оставил. Может он совсем ушел? Навсегда! А дом – он не может без людей! Он же умирает, понимаешь? А когда дом умрет, я тогда тоже… За ним. Ведь я – душа дома. Понимаешь? Я думал, что ты пришла навсегда, думал, дом оживет. Он и ожил. А ты уже уходишь! Зачем печь топила? Меня разбудила. Дом. Зачем? А?.. – взъерошенный домовой остановился, жалобно глянул на ведьму. Махнул потеряно рукой и повторил уже негромко и спокойно: – Зачем?

– Но… – ведьма растерялась. – но… я же не знала…

– А-а! Что уж теперь говорить… А ты точно уйдешь?

Ведьма мгновение помедлила, хотя могла бы ответить сразу.

– Да. Я должна.

– Что ж, – задумчиво произнес домовой. – Быть может Раззерногригт вернется. Хотя, когда я его видел в последний раз, он был совсем плох. Стар. Сейчас он, наверное, старше, чем был когда-то Ланс.

Ведьма виновато молчала, потупившись, и теребя в руках и без того замусоленный подол.

Домовой влез на стул, взял ложку и стал хлебать уху.

– Давай, положу еще, – предложила ведьма, когда тарелка опустела.

– Давай, – согласился Хозяин. – А ты что делаешь?

– Да вот, хочу рыбки пожарить. А остаток засолю и высушу… – она запнулась. – На дорогу…

– Собираешься?

– Да. Не могу сидеть на месте. Не могу!

– Ладно уж, – домовой невесело хмыкнул, скривил пасть, – не оправдывайся… Что тебе мой дом? Ночлежка!

– Не говори так! – ведьма вскинулась, словно от удара. – Ты не знаешь всего. Я должна идти! Должна!

– А я ничего и не говорю, – домовой развел руками. – Все мы чего-то должны. Я – заботиться о доме, ты – куда-то идти. Только мне это совсем неинтересно… Рыбой угостишь?

– Что?

– Говорю, когда рыба пожарится, меня угостишь?

– Да, конечно. Только это не скоро. Надо бы сперва масла надавить.

– Ну, ты меня крикни, как готово будет. Я наверху.

Домовой спрыгнул со стула, скользнул к печке и сгинул, словно растворился в воздухе.

– Как ты это делаешь? – спросила ведьма.

Хозяин не отозвался.

Когда рыба была готова, ведьма кликнула домового и тот не замедлил явиться – возник где-то за спиной, фыркнул, спросил:

– Уже?

– Попробуй.

Хозяин не заставил себя упрашивать, мигом уселся за стол, пододвинул к себе горячий противень. Какое-то время чавкал молча, потом проронил:

– Костлявая.

Ведьма вздрогнула, обернулась. Переспросила:

– Что?

– Рыба, говорю, костлявая.

– Да?.. – безразлично сказала она, думая совсем о другом. Она словно перенеслась в прошлое…

– Костлявая, – сказал Тин.

– Что?

– Ты костлявая. Сплошные мослы, – он пощекотал мизинцем ее голый живот, медленно провел ногтем по коже, коснулся груди. – Впрочем, не везде. Кое-где ты очень даже ничего.

– Я ведьма, – сказала она. – Я должна быть костлявой.

Он приподнялся на локте, заглянул ей в лицо, пытаясь понять, шутит она или говорит серьезно. Спросил:

– Правда?

– Да, – она улыбнулась. – Ты хоть раз слышал про ведьм-толстух?

– Слышал, – он навис над ней, поцеловал в губы, провел рукой по бедру…

– Подожди! – остановила она его. – Давай пока просто поговорим.

– А я хочу повторить.

– Ночь длинная.

– Жизнь еще длинней. И все равно ее всегда не хватает.

– Ты говоришь словно старик.

– А я и есть старик. Двадцатидвухлетний старик.

– Тогда я старуха.

– Двадцатилетняя костлявая старуха, – подхватил он.

Они засмеялись. Сцепили руки, обнялись. И долго лежали так, ничего не говоря, но все понимая без слов.

Высоко в небе мерцали звезды. И месяц – острый, новый – словно трещина в темном небосводе.

– А знаешь, – задумчиво сказала она, – я хочу, чтобы у меня родилась девочка.

– Ты не шутишь? – он коснулся губами ее губ и повторил, передавая свои слова изо рта в рот: – Не шутишь?

– Нет…

– Ты выйдешь за меня?

– Нет.

– Почему?

– Потому что я ведьма.

– А я буду твой ведьмак.

– Нет.

– Почему?

– Я ведьма. Ведьма!

– Ну и что?

– Я не могу жить как все.

– А мы не будем жить как все.

– Нет, – она немного отстранилась. – Нет, нет, нет…

Он помолчал, потом заметил, как бы между прочим:

– И, вместе с тем, ты хочешь девочку. Дочь.

– Да, – она улыбнулась, представив маленькое розовое существо у своей груди. – Знаешь, я даже имя ей придумала.

– Какое?

– Я назову ее Таура.

– Таура? Неплохое имя. Но будет ли она счастлива без отца?

– У нее будет отец. У нее будет семья. У нее будет все.

– Это загадка?

– Для тебя может быть…

– Это еще вкусней, чем суп, – сказал домовой. – Эй… эй! Ты слышишь меня?

Ведьма повернулась к нему. В глазах ее стояли слезы.

– Что?

Домовой какое-то время потрясенно смотрел на ведьму, затем натужно сглотнул и произнес:

– Ты… плачешь… Плачешь? Но почему?

– Я уже старая, – прошептала ведьма, – я всегда плачу, когда вспоминаю…

– Знаешь, – домовой отвернулся в сторону, опустил глаза, – ведь кроме вас, людей, больше никто не умеет плакать. Разве только собаки. Иногда. И больше никто. Почему?

– Откуда я знаю?..

– Тебе плохо? – после минутного молчания спросил домовой.

– Да… Нет… Я не знаю… – ведьма смахнула влагу с ресниц, вытерла рукавом глаза. – Просто я не могу удержать слезы.

– Это так странно. И так страшно.

– Страшно, – согласилась ведьма и попыталась улыбнуться.

– Дварф никогда не плакал. И Урс тоже…

– А Вигор? – вырвалось вдруг у ведьмы.

– Вигор? Я плохо его знал. Я его немного боялся, ведь он колдун, настоящий колдун, хоть и однорукий. Знаешь, что он сделал?

– Знаю, – ответила ведьма. – Мне ли не знать?

– Он настоящий колдун, – задумчиво повторил домовой. – Сильный… Но я видел, как он плакал… Я видел…

– Где он сейчас? Он ушел? Куда? Когда?

Домовой задумался, почесал затылок.

– Мне сложно вспомнить, когда это случилось… Давно… Умер Кречет, и тогда колдун оставил свой дом. Дварф еще жил здесь, и перед тем, как Вигор ушел, у них был долгий разговор. Я не знаю о чем… Но когда? Десять лет назад? Пять?.. Нет, больше… И этой же осенью Дварф тоже ушел. Да!.. Потом он вернулся, пожил какое-то время и ушел опять. Куда? Я не знаю…

– А колдун?

– Вигор? Он… он… Раззерногригт говорил что-то. Да! Про деревню на юге. На юго-востоке. Маленькая деревня. Змеиный ручей…

– Что? Говори ясней!

– Не мешай, – домовой сердито отмахнулся, – я вспоминаю!.. Да-да! Селение возле Змеиного ручья, не то в устье, не то на истоке. Туда он и думал направиться.

– Он сейчас там?

– Откуда я знаю? Дай еще рыбы.

– Когда он ушел? Ты можешь вспомнить?

Домовой неожиданно поскучнел, зевнул, отмахнулся:

– Почему я должен вспоминать? Они все ушли и оставили дом умирать. И ты уйдешь… Дай поесть…

Ведьма еще какое-то время пыталась растормошить Хозяина, выведать у него какие-нибудь подробности, но все без толку. Домовой замкнулся, если и говорил, то только про еду, да еще жаловался на одиночество. Ведьме пришлось отступиться.

Прошло шесть дней.

Ведьма ловила рыбу, готовила, убирала дом, штопала постоянно откуда-то возникающие прорехи на одежде, наводила порядок в своей коллекции предметов, раскладывала их по бесчисленным карманам и кармашкам, распределяла вес… Часами бродила по лесу, собирала грибы, орехи, ягоды. Спускалась к реке. И каждый день она говорила себе: завтра ухожу! Но вечером находилась какая-то причина, чтоб остаться еще на день. То рыба, которая сушилась на солнце, вдруг оказалась вымоченной нежданным дождем, то Хозяин пропал куда-то на сутки – а уходить не попрощавшись ведьма не хотела, то еще что-то… Ведьма отлично понимала, что на самом деле она сама выдумывает эти причины, не желая покидать уютный, ставший уже родным, дом.

Она подружилась с бобрами. Часто спускалась к плотине, садилась на ствол поваленной осины и смотрела на студеную воду, перехлестывающую через край запруды. Зверьки привыкли к ее присутствию. Они уже не прыгали в воду, стоило ведьме появиться на берегу, а продолжали заниматься своими делами. Ведьма с интересом наблюдала за ними и иной раз засиживалась дотемна.

В лесу было много и других животных. Ведьма прикормила маленькую белочку, живущую в дупле старой березы, в двух шагах от избы, и теперь серая хвостатая проказница бесстрашно пробиралась в дом и прыгала по полкам, по столу, забиралась на печь, высматривая угощение. Однажды, спустившись в овраг, ведьма нашла там сердитую ежижу с выводком ежат и перенесла их к себе под крыльцо. Натаскала туда сухой травы, бросила несколько грибов, пару кислых яблок с одичалых яблонь. И ежи остались. Теперь, проснувшись порой посреди ночи, ведьма слышала громкое топтание и пыхтение – это ежиха охотилась на мышей… В другой раз, углубившись далеко в лес, ведьма подобрала и принесла в дом подраненного барсука. Он истекал кровью. У него было разорвано ухо и выдран глаз – видимо не поделил что-то со своими соплеменниками, а может наткнулся на какого-нибудь иного опасного противника. Ведьма остановила кровь отварами трав и заговорами, промыла, перебинтовала рану, и уже через два дня оживший барсук бегал по комнате, обнюхивая углы. Еще через день он убежал в лес, и ведьма думала, что навсегда. Но уже к вечеру зверек вернулся, фыркнул, приветствуя свою спасительницу, обежал дом кругом и скрылся в ближайших кустах. Утром ведьма обследовала заросли орешника и обнаружила там свежую нору – барсук не собирался далеко уходить…

А на задворки, туда, куда ведьма выбрасывала рыбьи потроха и головы, повадился ходить молодой медведь. Он совершенно не боялся запаха дыма и не обращал внимания на ведьму, позволяя ей подходить совсем близко. Видимо, он как-то понимал, что это благодаря ей у него есть такая вкусная пища.

Впервые за много лет ведьма была почти счастлива.

Только домовой несколько портил общую картину. Он постоянно ворчал, был хмур и при каждом удобном случае выражал свое недовольство этим зверинцем. Впрочем, ведьма была уверена, что сердит он не на животных, а только на нее одну.

– А что ты раньше ел? – спросила ведьма, наблюдая, как Хозяин уплетает наваристый суп.

– Что было, то и ел, – отозвался домовой. Его рот был набит, и потому говорил он не очень внятно. – Пироги, бывало, ел. Блины. Кашу. Би много чего готовила.

– Нет, я имею в виду, когда ты был один.

– Знамо чего! Ты думаешь я и прокормить себя не могу? Еще как!

– Что? Неужели сам себе готовил?

– Зачем? Тут и без того полно еды.

– Да ну?

– Только ты это есть не будешь.

– И что это за еда?

– Разная. Мухи, пауки, тараканы. Очень вкусные червяки, которые в бревнах живут, но их выковыривать надо. А еще плесень и грибы в подполье.

Ведьма сморщилась:

– Фу!.. И ты действительно это ел?

– Нормальная еда. Вон посмотри на своих зверушек, думаешь, чем они питаются?

– Но они же животные.

– Да и я не человек.

– Но, ведь, и не зверь.

– Я Хозяин, – сказал домовой, – а ты ведьма. Я же не учу тебя, как лечить зверей? Вот и ты не указывай, что мне есть.

Ведьма подняла руки, показывая, что сдается. И объявила:

– Я завтра ухожу.

Домовой фыркнул:

– Ты каждый день собираешься.

– Я уже сложила все вещи. Увязала припасы. Теперь уже точно… Завтра утром я уйду.

Хозяин исподлобья глянул на нее:

– Ты ведь ищешь Вигора? Я угадал?

– Да.

– Я не спрашиваю, зачем он тебе. Не хочу этого знать, но мне кажется, что ты желаешь ему зла…

Ведьма промолчала. Домовой продолжал:

– Не могу сказать, что я его любил. Он не походил на остальных людей… Возможно, в своей жизни он сделал что-то плохое. Возможно, у тебя есть причины его преследовать… – Домовой надолго задумался, отвернулся к окну, пустым взглядом высматривая за стеклом что-то невообразимо далекое. Ведьма невольно посмотрела туда же – все как обычно: и лес, обступивший проплешину на вершине холма, и бескрайнее небо с бледным пятном солнца, просвечивающим сквозь размытые облака, и бритвенно острая линия горизонта…

Домовой встрепенулся и сказал:

– Но он плакал… Урс не плакал, и Кречет не плакал… Только Вигор… Он плакал, а это значит…

Ведьма вдруг испугалась, что домовой сейчас скажет нечто такое, что она после этих слов просто не сможет идти за ненавистным колдуном. А если и сможет, то у нее не хватит ненависти, чтоб наложить проклятье. Она не сумеет. Да и не захочет она уже делать этого. Простит ему все. И деревню. И Тауру…

Простит!..

Ведьме показалось, что пол уходит из-под ног, и она ужаснулась, отпрыгнула от Хозяина, словно от ядовитого насекомого, закрыла ладонями уши и закричала, срываясь на визг:

– Нет! Замолчи! Нет! Он убийца! Убийца!

Домовой вздрогнул. Умолк. Слез со стула. Устало ссутилившись, прошел через всю комнату и растворился в тени запечья.

А ведьма, скрипя зубами, все повторяла свое заклинание:

– Убийца! Убийца! Убийца!..

Но было еще одно слово. Мешающее, неудобное. Слово это засело где-то в глубинах черепа, раздулось, укрепилось и его никак было не вытрясти, не вышвырнуть…

Плачущий.

Страшное слово.

Плачущий убийца.

Так не бывает…

Домовой больше не показывался. Возможно его напугал срыв ведьмы, а, быть может, он просто обиделся.

Ведьма еще раз проверила свою одежду, прощупала все карманы. Развязала туго набитый узел, повторно прикинула, надолго ли хватит заготовленного провианта. Прошлась по комнате, зачем-то заглядывая во все углы, касаясь руками стен, окон, мебели. Едва не запнувшись о разлегшегося на крыльце барсука, вышла на улицу.

Завтра…

Ночной лес не желал засыпать. Трепетали, шушукались осины, шуршала сухая трава, кругом что-то негромко потрескивало, дышало, шелестело, с глухим стуком падали на землю перезревшие яблоки. Казалось, что если как следует прислушаться, то можно разобрать слова, услышать нечеловеческий говор…

В недалеком овраге натужно квакала одинокая лягушка. Едва слышно журчала река на далекой бобровой плотине. Жутковато угукал филин. И совсем рядом фыркало в траве чем-то недовольное ежовое семейство.

Ведьма присела на ступеньку крыльца, закрыла глаза. В руку ей ткнулся холодным носом барсук, и она рассеяно погладила его по плоской спине.

Последний вечер…

Примерно через час ведьма вернулась в теплый дом.

Она залезла в кровать и долго не могла уснуть.

Ей было жалко оставлять поправившегося отъевшегося барсука, и шуструю белочку, и ежиху с чуть подросшими ежатами, и медведя… И дом, и Хозяина…

Но она должна идти.

Слишком много времени потеряно. И об этом она тоже сожалела.

А еще она жалела себя.

Ночью скрипнула незапертая дверь.

Ведьма услышала, проснулась.

Барсук, ежи, Хозяин?

Пахло кровью.

Она приподнялась на локте, таращясь в темь. Спросила неуверенно:

– Хозяин?

Пришло неясное видение – хищник на пороге.

Медведь?

Сверкнули зеленью два глаза. Пропали.

Почудилось?

– Эй? – тихо окликнула ведьма. Она протянула вперед руку, прошептала нужные слова, попыталась почуять…

Боль, кровь, рана. Слабость. Холод. Последняя надежда.

Хищник. Но опасности нет.

– Кто там? – спросила ведьма и спустила ноги на пол. Осторожно она пошла к двери. Тянуло сквозняком – значит, дверь неприкрыта.

На пороге…

Тело!

…что-то темное.

Вновь сверкнули два глаза.

Ведьма остановилась, не решаясь приблизиться.

– Эй!

В ответ раздался слабый скулеж, словно ребенок захныкал. И у ведьмы захолонуло сердце, она качнулась, шагнула вперед, наклонилась к живому существу, молящему о помощи.

Остро пахнуло кровью и псиной. Открылись глаза. Блеснули зубы.

Волк.

Волчонок. Уже почти взрослый.

Она попыталась взять его на руки, но не смогла – тяжело, неудобно. Приподняла, подтащила к печи. Торопливо ощупала, нашла обнаженное мясо ран – волк взвизгивал, но терпел, не огрызался. А может, у него просто не оставалось сил на защиту.

– Сейчас…

Ведьма зажгла лучину, отметив, что спички заканчиваются. Поднесла свет к раненому зверю. Волк заскулил, косясь на пугающий огонь, заскреб когтями по доскам.

– Тихо, тихо, – успокоила его ведьма, погладила по морде, ладонью на несколько секунд прикрыла ему глаза.

Она осмотрела раны: надорвано ухо, укус на передней лапе, но кость, вроде бы, цела. В двух местах – на шее и на ребрах, выдраны клочья шкуры вместе с мышцами.

– Успокойся, – ведьма поводила руками над волчонком, быстро прошептала что-то, пытаясь снять боль и отогнать страх. – Я сейчас. Подожди…

И она, плотно притворив за собой дверь, ушла в ночь искать лечебные травы.

Только утром она поняла, что никуда не уйдет. И словно камень с души свалился.

Еще несколько дней дома.

Пока не поправится волчонок.

Несколько дней.

Конечно, за это время раны не зарубцуются – для этого потребуется пара недель, а столько ждать она не может, но зверь хотя бы оправится, наберет силу и будет в состоянии себя прокормить, когда она уйдет.

– Ты сама себя держишь, – сказала ведьма себе. – Ты не обязана этого делать.

Но она знала, что обязана. Обязана потому, что знание и умение не дается так просто. Природа всегда требует вернуть долг. Лес считает ее своей и этим нельзя пренебрегать.

Зверь пришел за помощью, и он ее получит.

Был уже полдень, а домовой все где-то прятался. Ведьма несколько раз звала его – сначала завтракать, потом обедать, – но он не откликался, даже не скрипнул половицей, не стукнул, не кашлянул. Словно нет его и никогда не было.

Сгинул…

Ведьма сварила густой бульон из рыбы. Налила в миску, остудила. Руками выбрала все кости. И сунула прямо под нос спеленатому волчонку. Зверь заводил носом, заскреб лапами. Ведьма приподняла его, сунула мордой прямо в посудину. Сказала ласково:

– Жри.

И волк стал лакать, взрыкивая, ощериваясь каждый раз, когда ведьма, устав держать тяжелого зверя, меняла положение рук.

– Еще и недоволен, – она легонько хлопнула волка по глазам. Зверь зарычал, обнажил клыки, собрав кожу на морде сердитыми складками. Вновь ведьма хлестнула его, на этот раз по носу. Волк изогнул шею, дернулся, процарапал когтями пол, клацнул зубами, чуть-чуть не дотянувшись до поддерживающей его руки. Ведьма засмеялась.

– Ты посмотри на себя, – сказала она. – Завернут в тряпки, словно младенец, сам на ногах стоять не можешь, жизнь едва теплиться, а все еще огрызаешься. Волчья порода! Что же будет, когда совсем поправишься? Сожрешь меня? Нет, милый! Я здесь главная, привыкай, – она перехватила зверя, сжала ему челюсти, повернула мордой к себе, заглянула прямо в глаза. – Я здесь хозяйка. Я вожак. – Она повысила голос, стала говорить жестче, короче. – Меня трогать не смей! Я тебя кормлю, выхаживаю, а ты огрызаешься? Не на такую напал! Ишь, волчье племя! Что смотришь бешеными глазами? Нет, не вырвешься, – она еще сильней сдавила челюсти, приблизила свое лицо к звериной морде. Дунула ему прямо в глаза, плюнула на ноздри.

Несколько минут они смотрели друг другу в глаза. Пристально, неотрывно. Человек и зверь. Ведьма и волк. Оба не желали сдаваться.

Ведьма уже чувствовала, как слабеет рука, стискивающая челюсти серого хищника. Еще минута, и зверь победит, освободится.

– Ну! – рявкнула она сквозь зубы. – Ну!

Волк глухо зарычал в ответ. Замотал головой, норовя вырваться. Почуял слабину.

Сейчас или никогда!

Изо всех оставшихся сил ведьма сдавила онемевшей рукой пасть волка, попыталась вывернуть ему шею. Оскалилась сама, словно зверь. Задышала прерывисто, тяжело, прямо в морду хищника.

И волчонок вдруг жалобно заскулил, отвел глаза в сторону, признавая поражение.

– Так-то! – удовлетворенно выдохнула ведьма, отпустила челюсти. Потрясла в воздухе затекшей рукой. – А теперь ешь.

Она попыталась еще раз заглянуть волку в глаза, но побежденный зверь избегал ее взгляда, отворачивался, прижимал к черепу уши.

Волчонок признал ведьму старшей.

Вечером появился мрачный Хозяин.

– Привела зверя в избу, – недовольно высказал он и сплюнул на пол. – Только его мне и не хватало.

– А ты где пропадал? – обернулась к нему ведьма. Домовой словно не услышал вопрос. Подошел к спящему волку, наклонился, тронул рукой шерсть, спросил:

– Где ты его подобрала?

– Сам приполз. Ночью. Погрызли его.

– Вижу… Что делать с ним будешь?

– Все, что надо было, я уже сделала. Кровь заговорила, раны очистила, перевязала. Теперь пусть сам выздоравливает.

– Будешь ждать? Или уйдешь, а зверя мне оставишь?

– Подожду еще несколько дней. Недолго.

– Значит остаешься…

– Всего на несколько дней.

– Скоро дожди начнутся. Слякотно будет.

– Ты что, гонишь меня?

– Гнать не гоню, но… – Домовой вдруг дернулся и яростно зачесал волосатую руку. Ругнулся, отодвинулся от волчонка: – Блохи! Принесла заразу!

– Это мелочь. Я тебе настой приготовлю – всех блох повыведет… Есть будешь?

– Давай, – Хозяин прекратил чесаться, сел за стол. Пока ведьма возилась у печи, он издалека внимательно рассматривал волка.

– А живой ли он? – с сомнением в голосе спросил домовой.

– Живой.

– Вроде бы и не дышит… Опоила, что ли, чем?

– Да. Отвар дала. Пусть пока спит, сил набирается… А ты где был?

– Здесь, – домовой фыркнул, пожал плечами. – Где еще? Я ведь из дома ни ногой. Разве только во двор.

– Обиделся?

– Не люблю, когда кричат.

– Извини, – ведьме стало неловко. – Сорвалась. Сама не знаю, как вышло.

– Ладно, чего уж там.

– Понимаешь, – ведьме вдруг нестерпимо захотелось выговориться. Излить душу. Оправдаться, что ли… – Я ведь ищу этого колдуна большую часть своей жизни. Я преследую его с тридцати двух лет. А сколько мне сейчас?.. Я уж и забыла… А когда ты сказал, что видел, как он плачет, мне вдруг показалось… – она запнулась, не находя нужных слов, – показалось, будто сейчас что-то случиться… такое… не знаю даже что… Твои слова… И я больше не смогу… не захочу идти за ним. Не захочу отомстить, прощу… Понимаешь? Все эти годы я желала только одного, жила этим, ради этого – и вдруг!.. Лишиться всего… Мне стало страшно… Невыносимо страшно…

– Что он тебе сделал?

– Он убил мою дочь.

– Вигор? – домовой изумился. – Ты не ошибаешься?

Ведьма повторила жестче, чувствуя, как закипает в груди ярость, клокочет в горле:

– Он убил мою дочь! Убил!

– Как это случилось?

– Он уничтожил мою деревню. И не только ее.

– Не может быть!

– Это так!

– Вигор? Не могу поверить.

– Он наслал на нас туман, в котором были жуткие твари. Он вызвал демона-убийцу…

– Подожди, кажется, я знаю, о чем ты говоришь…

Ведьма уже не слушала, не слышала. Она вещала, закатив глаза:

– Твари уничтожали всех на своем пути, а демон пожирал отсеченные человеческие головы. Я видела это. И ничего не могла поделать. Таура – моя дочь – погибла тем утром. Девочка, моя девочка – она даже не догадывалась, что я ее мать. Я собиралась сказать ей об этом позже, когда она подрастет. Но теперь она никогда не узнает. Проклятый колдун убил ее. Демон сожрал ее голову. А тело валялось на пороге в луже крови. И я топтала его ногами! Топтала тело собственной дочери! Понимаешь!?.. – ведьма вдруг схватила подвернувшийся под руку глиняный горшок и со всей силы швырнула его в стену. Во все стороны брызнули осколки. – Колдун должен за это ответить!.. – она взмахнула рукой, ничего на это раз не схватив, не задев, но железная кружка, стоящая на столе, сорвалась с места, словно подхваченная ураганом, и со звоном впечаталась в дверь.

Ведьма уже не говорила, она кричала в полный голос, размахивала руками.

Воздух в комнате встревожено гудел, ходил вихрями. Словно в дом ворвалась буря и теперь не может найти выход, бьеться в стены, мечется по углам.

Перепуганный домовой намертво вцепился в столешницу, как будто ждал, что и его сейчас подхватит незримая сила, швырнет о стену. А ведьма все бушевала, глаза ее вылезали из орбит, с почерневших губ капала пена, волосы поднялись дыбом и шевелились, словно живые.

– Я много лет взращивала в себе ненависть! Я копила ее! И вот я несу свою ненависть к нему!

В печи взорвалось полено. Сноп искр выплеснулся наружу. Несколько горящих угольков упали на пол. Комнату стало заволакивать дымом. Домовой пищал что-то неразборчивое. Ведьма гремела:

– Вот моя Сила! Таура! Вот мое проклятие! Ненависть!..

С грохотом сам по себе опрокинулся стул. Домовой не выдержал, сорвался с места, в мгновение ока исчез в темном углу. А ведьма выкрикивала уже что-то совсем нечленораздельное, неразборчивое, дикое. Половицы прогибались под ее ногами. Скрипели потолочные балки. Хлопали ставни, дверь. С полок валилась посуда. Трещина побежала по желтому боку печи.

– Стой! – домовой выскочил откуда-то, держа в руках ведро с водой. – Хватит! – Он размахнулся и окатил ведьму. Опустевшее ведро, гремя жестью, отлетело в сторону. – Остановись!

Ведьма замерла в неестественной до жути позе. Несколько долгих мгновений стояла недвижимо, словно одеревенев, а потом стала медленно клониться назад, заваливаться, падать. Хозяин подскочил, подставил руки, немного смягчив падение.

– Что же это такое? – Он суетливо заметался вокруг безжизненной ведьмы, заглядывая ей в лицо, трогая шею, руки. – Живая?.. Живая!..

Он немного успокоился. Тряпкой собрал с пола разлитую воду. Стащил с кровати одеяло, укутал потерявшую сознание ведьму, подоткнул с боков… И забегал по комнате, качая головой, горестно вздыхая, глядя на порушенный порядок:

– Вот несчастье, – бормотал он, хватаясь то за одно, то за другое. – Вот несчастье-то!

В углу на груде старого тряпья безмятежно спал волчонок.

Ведьма очнулась через полчаса.

К тому времени Хозяин залил занявшийся огонь на полу, поднял уцелевшую посуду, поставил на полки.

– Что случилось? – спросила ведьма, поднимаясь и удивленно осматриваясь.

Комната была затянута дымом. На досках возле печи – черное выгоревшее пятно. Кругом вода, битая утварь, опрокинутая мебель…

– Тебе лучше знать, – фыркнул в ответ домовой.

– Что со мной было? Я ничего не помню. Это я натворила?

– А кто же еще? Зверь твой?

В полной растерянности ведьма разглядывала учиненный погром. Потом дернулась, просветлела лицом, словно ее осенило. Спросила:

– Какой сегодня день? Какая луна?

– Это имеет значение?

– Сегодня полнолуние?

– Да.

– Конечно же! Я совсем забыла! – ведьма схватилась за голову. – Полнолуние!

– В чем дело? – домовой встревожился. Кто знает, что еще способна учудить ведьма?

Она отмахнулась:

– Уже ничего. Уже поздно.

– Что поздно? Что с тобой бывает в полнолуние?

Ведьма смутилась.

– Просто мне надо быть осторожней. В такие дни я могу потерять над собой контроль. Я могу перестать быть собой.

– Как это? Почему?

– Не бери в голову, – ведьма досадливо отмахнулась. – Забудь!

– Забыть? – ядовито переспросил Хозяин. – Посмотри кругом! Что еще ты скрываешь от меня? Может в следующий раз ты вовсе разнесешь мой дом?

– Следующего раза не будет, – сказала ведьма. – А порядок мы сейчас наведем.

– Мы!.. – хмыкнул домовой. Но взял тряпку и стал вытирать лужи на полу.

Ведьма принесла с улицы веник и принялась сметать мусор в кучу.

Про то, что случается в полнолуние, они никогда больше не говорили.

Волчонок поправлялся на удивление быстро.

Всего два дня прошло с того момента, как ведьма подобрала его на пороге, а глубокие раны уже зажили, затянулись розовой блестящей кожицей. Разорванное ухо подсохло и больше не кровоточило.

– День-два, и отправишься домой, – сказала ведьма, в очередной раз осматривая своего подопечного. – Хватит меня задерживать. За зайцами, конечно, ты еще долго бегать не сможешь, но ничего – будешь питаться мышами. Проживешь…

Она смазала новую нежную кожицу травяной мазью – волчонок повизгивал, дергался, но терпел.

– Ишь, волчье племя! – покачала головой ведьма. – Вот, что значит молодость: другой бы при смерти лежал, а ты еще и недоволен. Тихо, тихо! – Волк хотел слизать с ран жгучую мазь, но ведьма придержала ему голову. – Обожди немного, впитается.

– Все возишься? – из кухни вышел Хозяин, остановился в стороне, подольше от зверя. Волчонок повернулся на голос, оскалился, зарычал. Домового он не боялся. – Когда ты его отсюда спровадишь? Надоел он мне!

– Скоро… Тихо ты! – ведьма ладонью хлестнула волка по носу, и зверь спрятал клыки, прижал уши, но все равно ворчал тихонько, косясь на домового.

– Сожрет он меня! – горестно вздохнул Хозяин.

– Тебя еще поймать надо, – усмехнулась ведьма. – Ты известный мастер убегать и прятаться.

– Что есть, то есть, – гордо признал домовой. – Со мной никакой зверь не сравнится. А уж про человека и речи быть не может. Глазом моргнуть не успеешь, а меня и нет!

– Нежить, одно слово! – сказала ведьма, и Хозяин оскорбился, фыркнул:

– Ты думай, чего говоришь! Это вурдалаки, призраки, суккубы – нежить. А мы – Хозяины.

– Хозяины! – поддела его ведьма, пренебрежительно отмахнулась свободной рукой, будто отгоняла муху. – Вы кто? Духи?.. Духи! Значит – нежить.

– Какой я тебе дух?! – возмутился Домовой. – Это баньши – дух. А я – Хозяин… Ишь, чего надумала – дух! – он снова фыркнул, потряс головой. Повторил на разные лады: – Дух… Дух?.. Дух!.. Отвешу сейчас подзатыльник, тогда почуешь сама, какой я дух.

Ведьма замеялась.

– Ладно! Убедил… А что, действительно есть они?

– Кто?

– Баньши, вурдалаки, призраки, суккубы.

– Баньши есть, – домовой посерьезнел, понизил голос, словно боялся, что его подслушают. – Сейчас, правда, они редко встречаются, а вот раньше – почти в каждом доме жили.

– И здесь?

– Здесь нет, – домовой поморщился. – Никогда не было.

– Почему?

– Они с нами, с Хозяинами, не уживаются.

– Что так?

– Не знаю… Так уж заведено. Или Хозяин в доме, или баньши.

– Чудно. – Ведьма отпустила волка, поднялась. Волчонок тотчас начал вылизывать свои раны, хищно поглядывая в сторону привалившегося к бревенчатой стене домового.

– Говорю, сожрет он меня, – Хозяин опасливо отступил на несколько шагов, спрятался за стол. – Проглотит целиком и даже не подавится.

– А вурдалаки? – спросила ведьма.

– Чего? – не понял домовой.

– Вурдалаки бывают?

– Не видел, – коротко бросил Хозяин и жалобно попросил: – Убери ты отсюда эту зверюгу. Хотя бы во двор.

– Потерпи еще пару деньков… А слышал что-нибудь?

– Чего слышал? – рассеяно переспросил домовой.

– Про вурдалаков.

Домовой помолчал немного, потом обронил язвительно:

– Слышал.

– Чего?

– А ничего… Страшные твари. И будто бы в них ведьмы превращаются, которые волков выхаживают. Трех волков лечишь и – пожалуйста! – готовый вурдалак. У тебя это первый?

Ведьма хихикнула. Подтвердила кивком:

– Первый.

– Вот… Еще двоих выходить осталось. Только, сделай одолжение, не в моем доме.

– Ладно, – ведьма рассмеялась, промакнула рукавом заслезившиеся глаза. Спросила:

– Есть будешь, Хозяин?

Домовой фыркнул, пожал плечами:

– А что еще мне остается делать? За скотиной у нас ты ухаживаешь, – он кивнул в сторону волка, и вновь ведьма не смогла сдержать смех.

Прошло еще три дня. Долгих, пустых.

Ведьма скучала. Делами по дому она уже не занималась, так как твердо решила уходить. Только пекла из лопуховой муки горькие лепешки и сушила грибы в дорогу. Поговорить было не с кем – домовой, опасаясь поправившегося волка, появлялся теперь редко. А если и возникал вдруг, то долго не засиживался – перекусит быстро, бросит пару слов и опять нет его. Только хихикнет порой где-то за печкой, или скрипнет досками на чердаке, или рявкнет в печную трубу…

Как-то сразу закончилось лето – в считанные дни. Ночи теперь стали долгими. По утрам солнце не торопилось показаться из-за горизонта, а когда все же выползало на небо, то спешило поскорей пробежать свой обязательный маршрут и спрятаться за щетиной далекого леса. Даже днем было сумрачно – совсем низко, почти цепляясь за острые вершины елей, волочились друг за дружкой полотнища серых облаков. Но дождя пока не было.

В лесу стало пусто и гулко. Осины роняли покрасневшие листья, березы принялись дружно желтеть, поседели лиственницы-великанши. Лес сделался прозрачным, болезненным.

И зверей что-то не было видно. Попрятались в хатках бобры. Куда-то запропастилось ежиное семейство. Разжиревший барсук усиленно готовился к зиме, совсем позабыв про ведьму. Линяющая белочка все реже заглядывала в избу, не прыгала по окнам, не стучала в стекло.

Ведьма остро ощущала собственную ненужность. Ей почему-то казалось, что все на нее обижены. И Хозяин, и звери, и лес… Разумом она понимала, что это глупо – так думать. Но разум редко создает настроение…

Ведьма готовилась уходить.

– Утром я уйду, – объявила она, собирая в узел неказистый походный харч. Домового рядом не было, но она знала, что он слышит каждое ее слово. – Теперь уже точно. Слишком много времени я здесь потеряла.

– А я думал, что тебе здесь понравилось, – домовой появился из-за печи, и волк тотчас вскочил, зарычал глухо. Шерсть на загривке вздыбилась.

– Тихо! – прикрикнула ведьма на зверя, замахнулась для острастки. И волк послушно лег на свое место. – Понравилось, – подвердила она, повернувшись к домовому.

– Я надеялся, что ты останешься.

– Не могу.

– Я думал, что ты простишь Вигора.

– Никогда.

– Ну, быть может, не простишь, но прекратишь желать ему зла. Он казался мне неплохим человеком. Хоть и был колдуном.

– Он убил мою дочь, – холодно отозвалась ведьма. – Все давно решено, и никто меня не остановит. Хватит! Даже говорить не хочу на эту тему.

– Он не желал зла ни тебе, ни твоей дочери, никому.

Ведьма молчала, делая вид, что не слышит.

– Он уже сам себя наказал. И ты не сможешь наказать его больше, какую бы кару ты ни придумала. Быть может, твоя месть даже облегчит ему страдания.

– Прекрати! – Ведьма ладонями закрыла уши, замотала головой. – Не жалаю ничего слышать!

Волк опять вскочил, напружинился, готовый кинуться на домового. Оскалился, глухо зарычал. Хозяин поспешно скользнул в тень, успев бросить напоследок:

– Твоей дочери не станет лучше!

Волк рванул с места, клацнул зубами, но домовой уже исчез.

Ведьма вышла из дома, когда еще было темно.

В руке у нее был свежеоструганный легкий посох из сухой сосны, за спиной болтался узел с провиантом. В бесчисленных карманах латанного-перелатанного одеяния скрывались десятки предметов, нужных и, возможно, бесполезных.

– Иди сюда, – сказала она волку, и зверь послушно ступил на крыльцо, прижался к ноге. – Беги! – она подтолкнула его в сторону леса, легонько стукнула посохом. Волк рванул к недалеким кустам, но неожиданно остановился, обернулся, словно заподозрив что-то неладное.

– Ну, что же ты? Иди домой! В лес!

Волк не двигался.

– Ну! Прочь! – она вдруг разозлилась, топнула ногой. – Пошел!

Волчонок, поджав хвост, глядел на нее. Долго глядел. А потом присел на задние лапы, вытянул шею, поднял морду к темному небу и жутко завыл.

Ведьму пробрала дрожь.

Стараясь не обращать внимания на тягостный вой, она затворила входную дверь и спустилась с крыльца. В последний раз обошла дом кругом, проверила, закрыты ли окна. Потом подумала, что это не имеет значения – в избе остался Хозяин, он проследит за порядком.

Какое-то время. Пока дом будет жив. Но сколько он простоит без жильцов?

Откуда-то пришло знание, что недолго. Недолго, потому что лес был рядом. Потому что скоро зарядят дожди, и зима предстоит студеная, снежная, и весна будет полноводная…

Дом не должен пустовать…

Ведьма пальцами коснулась бревенчатой стены. Сухое старое дерево казалось теплым, живым.

А волк все выл, не желая уходить.

– Замолчи! – крикнула ведьма и осеклась…

Она заглянула на двор, закрыла дровяной сарай. Несколько минут простояла возле дерева, где в дупле жила белка. Ведьма надеялась, что зверек почует ее, высунется из своего убежища, скользнет по стволу вниз, цепляясь острыми коготками за шершавую кору, балансируя пушистым хвостом. Прыгнет на плечо, заглянет в лицо. Поприветствует. Попрощается.

Но белка не показывалась.

И барсук не вылез из норы, когда ведьма поворошила посохом в кустах.

Совсем рядом кто-то негромко засмеялся.

– Хозяин! – обрадовалась ведьма.

Но это был не Хозяин. Большая серая птица выпорхнула из кустов, села на молодую березку, прогнувшуюся под ее тяжестью.

– Чтоб тебя! – ведьма махнула палкой, но птица не испугалась. Она дернула головой, словно что-то проглотила, и вновь засмеялась, нагло тараща глаза-плошки.

– Хохмач на плач, плакун на смех… – начала бормотать ведьма, но запнулась, зашлась в трескучем кашле.

Птица взмахнула крыльями и в один миг слилась с предрассветным серым небом.

Волк прекратил выть.

– Я ухожу, – наконец-то откашлявшись, сказала ведьма.

– Помни, что я тебе говорил, – раздалось откуда-то сверху.

Она развернулась, задрала голову, отступила на пару шагов.

На крыше, возле печной трубы, стоял домовой. Его темный силуэт четко вырисовывался на фоне постепенно светлеющего неба, но кроме очертаний фигуры ничего нельзя было разглядеть.

– Все-таки вышел? – спросила ведьма. – А я думала, ты так и не появишься.

– Уже ухожу. Прощай! – Хозяин шустро пробежал по коньку крыши, на самом краю зацепился руками за выступающую доску, кувыркнулся вниз и исчез в чердачном окошке.

– Прощай, – сказала ведьма ему вдогонку. И задумалась, а о чем, собственно, он просил помнить? Что такого говорил домовой?.. Но переспросить было уже не у кого.

Ведьма повернулась лицом на юго-восток. Небо в той стороне уже теплилось первыми отблесками зари. Незаметно гасли звезды.

– Ухожу, – прошептала она и сделала первый шаг. Дальше было легче.

Она вошла в тихий лес и заспешила вниз под гору, держа направление на восход.

Ей хотелось обернуться, еще раз посмотреть на деревню, на дом. Быть может, увидеть Хозяина. Но она почему-то боялась оглядываться и торопилась, спешила, почти бежала, словно убегала от неведомого преследователя.

Вскоре мертвая деревня на вершине холма осталась далеко позади.

Кругом был лес.

Ведьма не знала, сколько же еще ей придется идти. Она подозревала, что долго. Но это мало ее беспокоило. Рано или поздно она найдет Змеиный ручей и небольшое селение не то в устье, не то на истоке. Колдун будет там. Должен быть.

И там они встретятся.

Ведьма стиснула зубы и на ходу вонзила посох в подвернувшуюся гнилую корягу. Трухлявый ствол развалился, рассыпался, и по его останкам, по лоскутам коры, по рыхлым, изъеденным гнилушкам, заметались в панике рыжие муравьи.

Ведьма прошла мимо, не заметив, что только что уничтожила муравейник. Целый маленький мир.

6

Вот уже пятый день она чувствовала, что ее преследуют. Преследуют почти с того самого момента, как она оставила заброшенную деревню и вошла в лес.

Кто?

Ведьма не знала.

Иной раз она затылком ощущала пристальный взгляд, или слышала, как позади с хрустом ломается ветка. Порой, обычно вечером или ночью, ей казалось, что она видит какую-то тень, беззвучно скользнувшую во мраке за границами освещаемого костром круга. Преследователь не предпринимал никаких враждебных действий, но ведьма была готова к любым неожиданностям.

Кто?

Она даже не знала, человек это или зверь. Или что-то еще…

Нежить!

…гораздо более страшное, опасное.

Несколько раз она пыталась уйти от преследования, оторваться. Она ускоряла темп движения, шла без обычных остановок, местами петляла, словно заяц, перебиралась вброд через встреченные речки, шла по ручьям. Бесполезно!

За ней продолжали следить.

Зачем? Связано ли это с поисками колдуна?

Ведьма пребывала в полном неведении.

Было темно. Под ногами шуршали опавшие листья. В лицо то и дело тыкались ветки, и ведьма сердито отмахивалась от них, не уставая ругаться.

Почти вслепую она брела по ночному лесу, подняв одну руку, чтобы защищать глаза, и вытянув перед собой другую, с зажатым в кулаке посохом. Она не спешила, опасаясь налететь со всего маху на неожиданно возникающие препятствия, но и останавливаться на отдых пока не собиралась. Лес здесь был довольно чистый, без обычного бурелома под ногами, без частокола сомкнувшихся стволов, густо оплетенных высохшими косами хмеля. Чистое небо с россыпями звезд проглядывало сквозь изрядно поредевшие кроны. Вот-вот должно было показаться узкое полукружье месяца, и тогда станет чуть светлей, и можно будет ускорить шаг.

Ведьма торопилась выбраться из леса. У нее закончились спички, уже почти не осталось нормальной еды, да и мысль о неизвестном преследователе не давала покоя, торопила, подгоняла…

Чу! Ведьма встала, обернулась. Ей показалось, что в нескольких шагах позади прошуршала опавшая листва.

– Эй, – опасливо сказала она в густую темноту, в путаницу лесных неясных теней.

Лес настороженно молчал.

Несколько долгих минут ведьма простояла, напряженно вслушиваясь и всматриваясь туда, где ничего не было видно. Потом раздраженно сплюнула на землю, ругнулась сквозь зубы и пошла дальше.

Высунулся из-за вершин деревьев месяц. Чуть просветлело, но идти стало немногим легче – очертившиеся, вытянувшиеся тени сбивали с толку.

Чтоб отвлечься от мыслей о преследователе, ведьма стала вспоминать прошлое. И вновь память вернула ее в то время, когда она была вполне счастлива. И не понимала собственного счастья…

По тропинке к ее домику направлялся мужчина средних лет. Он был еще довольно далеко, и ведьма пока не видела, кто это.

Она сбросила с колен разомлевшего кота, поднялась с кресла, поправила платье и вышла на улицу встречать гостя.

– Здравствуй, Мама, – сказал гость и поднял руку, приветствуя ее. Ведьма узнала – это был Кустук, сын Гаса и Елины. Недавно, еще и года не прошло, он женился на молодой Роне. Свадьба была большая, шумная. Гуляли две деревни. Пригласили и ведьму, но она не пошла. Она никогда не ходила туда, где собирается много народу. Нельзя… Но молодожены не забыли ее – сами принесли угощение и подарки, когда празднество закончилось.

– Здравствуй, Кустук, – она назвала его по имени и улыбнулась, показывая, что рада его видеть. – Заходи. – Она открыла дверь и пропустила гостя перед собой.

Мужчина сразу же, едва только вошел в комнату, сел на скамью. Это было против обычаев – сперва должна была присесть ведьма, и только затем, после ее разрешения, мог усесться и посетитель. Но ведьма была молода, и потому не придавала значения старым обычаям. Порой она прощала своим гостям и более крупные промахи.

– С чем пришел? – спросила ведьма.

Мужчина выглядел смущенным. Он коротко глянул на ведьму, сконфузился, опустил глаза, вздохнул.

– Проблемы с женой? – догадалась ведьма.

Кустук покраснел.

– Да… Нет… Не совсем. Я не знаю… – он теребил угол рубахи.

– Рассказывай, – поторопила его ведьма. – Ты же пришел за помощью? Тогда тебе надо все выложить. И не стесняйся меня.

– Да, конечно. Я… просто.. не знаю с чего начать. Может я тороплюсь? Может мне не надо было приходить? А подожать немного?..

– В чем дело?

Кустук вздохнул:

– У нас нет детей.

Ведьма улыбнулась:

– Ты действительно торопишься. Дети рождаются не раньше через девять месяцев.

– Да, да. Я знаю. Но нам не удается зачать, понимаешь?

– У тебя нет силы?

– Нет, – он замотал головой. – С этим все в порядке. У нас все хорошо получается… Но безуспешно… Понимаешь, Мама?

– Да. Понимаю.

– Я боюсь, что Рона бесплодна.

– Или ты сам.

– Или я…

– У тебя были связи с другими женщинами?

Кустук смутился еще больше. Ведьма успокоила его:

– Не волнуйся, об этом кроме меня никто не узнает.

– Да. Я спал с другой женщиной. Но тогда я еще не был женат.

– У нее нет от тебя детей?

– Нет-нет, – поспешно заверил он. – Мы не хотели, мы делали все, чтоб…

– Понятно, – прервала его ведьма. – Может у тебя были какие-нибудь болезни?

– Нет, Мама. Я здоров.

– Как часто вы… – ведьма сделала неприличный жест рукой.

– Почти каждую ночь.

– Слишком часто.

– Мы пробовали по-всякому.

– Что ж… Мне надо будет тебя осмотреть. И Рону.

– Когда?

– Завтра.

– Хорошо, мы придем.

– Думаю, я смогу вам помочь.

– Я люблю ее.

– Рада слышать. Возможно, ей потребуется поддержка.

– Все, что угодно.

– И еще одно…

– Да? – Кустук изобразил внимание.

– Вопрос оплаты.

– Деньги?

Ведьма поморщилась:

– Нет. Конечно же, нет. Ты должен знать, что обычно я не беру денег.

– Что же тогда?

– Услуга… Когда твоя жена забеременеет, ты окажешь мне услугу. Если она забеременеет… Я посредственная знахарка. К тому же еще совсем молодая.

– Все, что скажешь, Мама.

Несколько минут ведьма пристально разглядывала молодого мужчину, сидящего перед ней. Кустук, смущенный столь явным интересом, потупился, не зная, что сказать и надо ли вообще открывать рот.

– Ты хороший человек, Кустук, – произнесла наконец ведьма. – Я знаю тебя и твоих родителей. А Рона – хорошая девушка…

– Спасибо за добрые слова.

– Это не просто слова. Это правда… Я беременна.

Он вздрогнул, поднял глаза, гадая, для чего она говорит это. И именно ему…

– Да?

– Четвертый месяц. Я знаю, у меня девочка. Ее зовут Таура.

– Хорошее имя, – похвалил Кустук.

– Она дочь ведьмы. И ты понимаешь, что это значит.

– Она сама станет ведьмой.

– Да. Но я не хочу лишать ее детства. Я не хочу, чтоб она жила так, как когда-то жила я. У моей дочери будет нормальная семья – и мать, и отец, и братья, и сестры. До поры, до времени…

– И кто будет ее отцом? – спросил Кустук, уже зная ответ.

– Ты, – ведьма ткнула пальцем в его сторону. – Ты станешь ей отцом, а Рона – матерью. Ваша родная дочь станет ей сестрой, а сын – братом. Это то, о чем я прошу. Такова плата за лечение. Согласен?

Кустук какое-то время молчал, потом сказал неуверенно:

– Я… я не могу решать это один.

Ведьма кивнула.

– Понимаю. Поговори с женой и приходите завтра. Я буду вас ждать.

– Хорошо, Мама, – мужчина встал, склонил голову, прощаясь.

– Иди, – взмахом руки отпустила его ведьма.

Кустук поднялся, шагнул за порог, но в дверях остановился, обернулся. Спросил:

– Ты заберешь ее потом к себе?

– Да. Она станет ведьмой. Ведь она моя дочь.

Он хотел еще что-то сказать или спросить, но, постояв в нерешительности несколько секунд, в конце-концов промолчал и вышел из избы, тихо прикрыв за собой дверь.

Ведьма подошла к окну.

Кустук быстро уходил прочь.

Она положила руку на живот и негромко сказала:

– Смотри. Это идет твой папа.

И тут она вспомнила настоящего отца своей еще нерожденной девочки.

Ты костлявая…

Она вспомнила Тина. Его руки, лицо, глаза. Его светлые волосы, всегда пахнущие речной водой.

Его убила лошадь, которую он собирался подковать. Ударила копытом точно в переносицу. Раздавила лицо. Проломила череп.

А ведь она знала уже тогда, что так случится. Знала раньше. Когда он лежал с ней под ночным небом…

Он был уже мертв, когда касался ее груди. Когда целовал губы. Гладил бедра.

Костлявая…

Уже тогда она знала. Только не хотела поверить собственному знанию.

– Твой папа – мертвец, – прошептала ведьма и тихо заплакала.

Кустук скрылся за деревьями.

Ведьма запнулась обо что-то и едва не упала. Заныл ушибленный палец.

– Теперь ноготь слезет, – безучастно констатировала она, прощупывая ступню сквозь плотную кожу сапога.

Она присела на поваленный ствол, поросший мхом, достала из кармана засохший ломоть лепешки. Отламывая по маленькому кусочку, она долго пережевывала эрзац-хлеб и разглядывала звезды, видные сквозь частые прорехи в скелетах крон.

Ей подумалось, что если и есть в мире нечто неизменное, то это звездное небо. Бледная полоса Млечного Пути, знакомые рисунки созвездий – это вечно. Звезды все те же, что и десять лет назад, и пятьдесят, сто… Проходит человеческая жизнь, сменяются поколения, а небо – вот оно – все так же мерцает неугасающими искрами, блистает недосягаемыми бриллиантами… Так было всегда. Так будет…

Будет ли?

Если так было всегда, значит ли это, что так будет вечно?..

Лепешка кончилась. Только сухие крошки остались на ладони. Ведьма поднесла руку ко рту, вдохнула жесткие крупицы хлеба. Вновь глянула на небо.

Быть может, звезды это остатки миров? Мельчайшие крошки, рассыпанные по небу. Острые, колкие. Крошки, оставшиеся после… После чего? После Великого Сотворения? Или после Великого Разрушения?.. А есть ли разница? Для Сотворения всегда необходимо Разрушение. А Разрушение невозможно без Сотворения. Это замкнутый круг, это правило, на котором держится весь Мир.

Уничтожение и Созидание…

Ведьма смотрела в черную бездну, полную мерцающих звезд. Она отстраненно размышляла, и не понимала, о чем думает. Это были не ее мысли. Это было постороннее знание, которое она не была готова принять.

От Млечного Пути оторвалась маленькая искорка, покатилась по небосводу, медленно, будто слеза по щеке. И – странно – падающая звезда была алой. Красной, словно рубин, словно бусинка крови. Ведьма никогда раньше не видела алых падающих звезд. А, быть может, она просто не обращала внимания на их цвет?

Звезда потухла.

Кто-то умер… – подумала ведьма. – Когда умирает человек, его звезда срывается с неба и гаснет, словно искра над костром… Но почему тогда звезды так редко падают? Смертей намного больше. Намного… Должно быть, не у каждого человека есть звезда. Есть ли она у меня?

А у Тауры?

Звезды падают, но рисунок на небе от этого не меняется. Млечный Путь не редеет. И созвездия все такие же. Почему? Как это может быть?..

Ведьма сползла с мшистой коряги и охнула – затекшие ноги пронзила судорожная боль. Она нагнулась, растирая бедра, икры. Невольно вспомнила вновь:

Костлявая! Сплошные мослы!

– Видел бы ты меня сейчас, Тин, – пробормотала она.

Может и видит, подумала ведьма. Смотрит откуда-нибудь с неба и все видит. Все знает. Все. Даже то, что ты не уберегла его ребенка. Нашу дочь…

Смотрит!

Она вздрогнула. По спине пробежал холодок.

За ней следят!

Медленно ведьма выпрямилась, осторожно обернулась. Всмотрелась в тени меж деревьев. Там прятались десятки страшилищ. Кусты, коряги, камни – неверный свет луны уродовал их, превращал в монстров. Поди высмотри среди них настоящее чудовище…

И тут она увидела – во мраке сверкнули глаза. И пропали.

Ведьма вцепилась в посох. Затаила дыхание.

Долго напряженно ждала.

Но больше ничего не случилось…

По крайней мере, теперь она знала, что ее преследует не человек. Это были глаза зверя.

Она шла всю ночь, и к утру ее стал одолевать сон.

Какое-то время она боролась с наваливающейся дремотой, и, как ей казалось, вполне успешно, а потом, как-то внезапно, вдруг, она очнулась от неожиданного сильного удара и не сразу поняла, что случилось.

Она лежала на земле, лоб саднил, ниточка жидкой старческой крови щекотала правый висок. В ушах ровно гудело, перед глазами метались черные мушки. А высоко в небе плыли облака, и, глядя на них, ведьма удивилась, что как-то смогла прозвевать рассвет.

Она села, протерла глаза, встряхнула головой, сильно ущипнула себя за бок, чтоб взбодриться. Вытерла кровь со свезенного лба.

Видимо, все-таки заснула. Прямо на ходу. И головой впечаталась в ствол старой, уже наполовину засохшей ольхи.

Долго ли она шла вот так, вслепую, словно лунатик?

Еще повезло, что не свалилась в какой-нибудь овраг или яму. Переломала бы ноги и все! Так и осталась бы в этом лесу…

Ведьма долго ругала себя, хлопая ладонями по тощим коленям, а потом поняла, что все ругательства произносит вслух, в полный голос и разозлилась еще больше.

– Вставай! – скомандывала она себе и рывком поднялась на ноги. – Идем до полудня! Там передохнем!

Впрочем, где-то в глубине души она знала, что и в полдень отдыха не получится. Обманывать себя было удобней. Обманутой легче идти.

Так она и брела до самой ночи, сперва убеждая себя, что устроит привал в полдень, а потом, когда полдень наступил, она выторговала у себя еще три часа, затем еще два… Она шла, шла и шла, мотаясь из стороны в сторону, словно пьяная, чудом не падая с ног.

Когда стемнело, ведьма на четвереньках заползла под мшистые лапы ели, шалашиком нависшие над землей, свернулась калачиком на сухих осыпавшихся иголках в ложбинке среди мощных корней и мгновенно заснула. Ее уже ничто не волновало – ни отсутствие огня, ни нехватка еды, ни неведомый зверь, преследующий по пятам… Ведьма знала, что лучшее средство от голода и страха – это усталость.

Утром она проснулась от холода, перекусила остатками хлеба и рыбы, запила водой из текущего неподалеку ручья и продолжила свое изматывающее путешествие.

Дом, оставшийся далеко позади, казался теперь не более чем красивой сказкой.

Лес кончился неожиданно.

К тому времени ведьма уже потеряла счет дням.

Она продиралась сквозь плотные заросли какого-то кустарника, похожего на шиповник, руками закрывая лицо от колючих ветвей, и потому ничего перед собой не видя. И вдруг заросли кончились. Наклонившаяся вперед ведьма потеряла опору и вывалилась из кустов, беспомощно растянувшись на земле.

Какое-то время она лежала неподвижно, не в силах пошевелиться. Потом подняла голову, медленно осмотрелась. И коротко что-то каркнула. Если бы кто-то оказался рядом в тот момент, то он ни за что бы не догадался, что это хриплое карканье было криком радости.

Лес кончился!

Ведьма лежала на краю пашни.

А на той стороне подпаренного поля виделись аккуратные домики. Из труб тянулись к небу прозрачные сизые дымки. Окна пламенели отблесками заката, и казалось, что внутри изб бушует пожар.

Примерно через полчаса ведьма, собравшись с силами, поднялась на ноги и поковыляла по неровным комьям пашни к недалекой деревне. Не прошла она и четверти пути, как вновь затылком почуяла пристальный взгляд. Остановилась, обернулась.

– Покажись! – крикнула в лес.

Теперь уже преследователю не спрятаться. Негде. Впереди только поля и луга, селения и дороги.

Ведьма стояла долго, опершись на побитый сосновый посох. Ждала. Отдыхала. Незаметно стала засыпать. Потом вдруг опомнилась, встрепенулась. Глянула на небо – сколько времени прошло? – сердито плюнула в сторону леса и заспешила, заторопилась к маленьким деревенским домикам. К людям.

И в тоже мгновение позади раздался тоскливый вой. Каркая, взлетели с пашни серые вороны, закружили над полем, над спотыкающейся ведьмой, торопящейся к спасительному жилью.

Вой оборвался на пронзительной ноте.

И ведьма поняла, что преследователь вышел из леса.

Она отбросила мешающий посох и побежала, неуклюжая, словно старая подраненная перепелка. Она боялась обернуться и знала, что ей не уйти – уже слышала дыхание приближающегося зверя, но все еще на что-то надеялась.

– Люди! – крикнула она – Помогите!

До ближайшего дома оставалось не более полусотни шагов.

– Эй! – выкрикнула она, и споткнулась о вывороченный камень. Ударилась больным пальцем с почерневшим ногтем. Покатилась по земле, взвыв от боли и от обиды.

Зверь налетел на нее, обдав вонью. Схватил за одежду, дернул, отскочил. Вновь бросился.

Ведьма закричала, замахала руками, заколотила ногами. Откатилась в сторону, повернулась к врагу.

Волк!

Одной рукой она уцепилась за загривок зверя, локоть другой глубоко сунула в зубастую пасть. Только бы не дать добраться до горла! Попыталась перевернуться, подмять волка под себя, но зверь вырвался, отскочил, запрыгал вокруг ведьмы, заметался из стороны в сторону. И только тут она увидела волчье порванное ухо и шрам на шее, еще не закрытый шерстью.

– Ты! – крикнула она, схватила горсть земли и швырнула в сторону танцующего волка. – Ты! Сволочь! Гад!.. – она ругалась, кидала комья и камни, брызгала слюной, бушевала. – Так это ты! Волчья кровь! Сучье племя!..

А волк скакал кругом, принимая все за игру.

Постепенно ведьма успокоилась, в последний раз плюнула в сторону зверя и кое-как поднялась на ноги. Она была полностью опустошена и ко всему безразлична. Все силы поглотила вспышка ярости.

– Ладно, пойдем, если уж так… – слабым голосом проговорила ведьма, пытаясь отряхнуться. – Зверюга ты бестолковая!

В тридцати шагах от них поле заканчивалось и начинались деревенские изгороди.

По всей деревне дружно лаяли собаки, почуяв чужака. Волк убежал, но ведьма знала, что он вернется, стоит только выйти за околицу.

Она постучала в окошко крайнего дома. Прохрипела:

– Есть кто, хозяева? – Язык ворочался с трудом.

Отдернулась занавеска, показалось женское лицо.

– Что надо? – глухо донеслось сквозь стекло.

– Еды.

– Сейчас, – занавеска вновь задернулась, но не плотно. Сквозь оставшуюся щелочку был виден стоящий на подоконнике горшок с кустом цветущей герани. Ведьма села на завалинку. Прикрыла глаза. Подбородок сам уткнулся в грудь.

Заскрежетал отодвигаемый засов. Скрипнули ступени.

– Иди сюда, – окрикнули ведьму с крыльца. А она уже не могла двинуться. Руки, ноги будто стали чужими, отнялись. Веки склеились. Все звуки словно бы доносились с опозданием, слышались глухо и невнятно.

– Ну, что ты там? Померла?

Ведьма стала медленно клониться вперед. Краем сознания она понимала, что падает, и ничего не могла поделать.

– Я сплю, – сказала она, но слова заглохли еще в гортани. – Сплю, – повторила она мысленно и мешком повалилась на траву.

Очнулась она в доме. Открыла глаза и увидела низкий закопченый потолок. Он колыхался, таял, расплывался.

Все тело ныло: каждая мышца, каждое сухожилие. Пошевелиться было невозможно.

– Сколько прошло времени? – спросила она в пустоту. – Я давно здесь?

Ей никто не ответил. И ведьма вновь впала в забытье.

Ее разбудил стук.

– Хозяин? – негромко позвала она, вообразив, что это домовой гремит посудой на кухне.

Стук прекратился.

– Проснулась? – спросил заботливый женский голос. – Есть будешь?

– Буду, – отозвалась ведьма, все еще не совсем понимая, где находится.

– Сейчас…

Было тепло, мягко и сухо. Сладко пахло топленым молоком и свежим ржаным хлебом. Потрескивал огонь в печи. Где-то на улице драли глотки петухи, изредка лениво тявкали собаки.

Ведьма нежилась. Ей казалось, что она сейчас спит, что ей все сниться, а стоит только открыть глаза, как сон кончится. И снова возникнет лес, безграничный, холодный, сырой. Зверь, идущий по пятам…

Волк!

Она разом вспомнила все. Перепаханное поле. Схватку с волком. Деревенские дома. Изгороди. Окно. Горшок с цветущей геранью…

Она отбросила в сторону одеяло, села в кровати, осмотрелась.

Широкая светлая комната, низкий потолок. У противоположной стены еще одна кровать: аккуратно заправлена, застелена цветастым покрывалом, взбитые подушки сложены ровной горкой. Возле входной двери – большой шкаф. Рядом вешалка. На полу тряпичные дорожки. Дощатая перегородка, за ней виден угол кухни – дышащая жаром печь, умывальник над бадьей, полки, скамья… На всех подоконниках цветы: герань, мокрец, столетник. Сами окна наполовину задернуты чистыми льняными занавесками. А за занавесками, за окнами – утро…

– Сколько я здесь?

– Третий день, – отозвалась женщина из-за перегородки.

– Я… спала?

– Как убитая.

– Все время?

– Пару раз просыпалась, – женщина вышла с кухни, вынесла на деревянном подносе кружку с молоком и большой ломоть хлеба, щедро намазанный янтарным медом, – но все равно ничего не понимала. Бормотала невесть что… Я уж было подумала, ты никогда в себя не придешь. Не оправишься… – Она поставила поднос на кровать, сказала: – Ешь.

Ведьма взяла хлеб, поднесла к лицу, вдохнула аромат. Улыбнулась.

– Как тебя зовут, хозяйка?

– Мира.

– Хорошее имя.

– А тебя?

– Меня?.. Ну… Я привыкла обходиться без имени.

– Но должна же я к тебе как-то обращаться.

– Зови меня Мамой.

– Мамой? – женщина покачала головой. – Нет. Лучше я буду звать тебя Странницей.

– А чем плоха Мама?

– Моя мама умерла.

Ведьма промолчала, не зная, что сказать. Принялась за еду.

Молоко было горячее и сладкое. Сверху плавала коричневая пенка.

– Вкусно!.. – сказала она, когда кружка опустела и хлеб был съеден до последней крошки. – Я не Странница. Зови меня ведьмой.

Женщина вздрогнула. Глянула искоса. Взяла поднос. Унесла его на кухню, спряталась за перегородкой.

– Не бойся меня, – сказала ведьма. – Я не сделаю тебе ничего плохого и скоро уйду.

Женщина на кухне гремела посудой.

– Не буду задерживаться… Я уйду сегодня. Сейчас же, – ведьма спустила ноги на пол. – Где моя одежда?

– Я хотела ее выстирать, но там было так много всего… – Мира вышла из-за перегородки, прислонилась к теплому боку печи, вытирая руки полотенцем.

– Ты ничего не трогала? – встревожилась ведьма.

– Нет. Подумала, что лучше пусть все останется на месте.

– Правильно.

– А ты настоящая ведьма? – осторожно справилась хозяйка.

– Настоящая?.. – переспросила ведьма и пожала плечами, не зная, что на это ответить. – Обычная…

– В соседней деревне тоже есть знахарка. Одна-единственная на всю округу – потому к ней лечиться отовсюду идут. Но только она обижается, когда ее ведьмой называют.

– Я не обижусь. Принеси мою одежду.

– Да, конечно. Сейчас.

Мира повесила полотенце на гвоздик, вбитый в стену, и вышла в сени. Через минуту она вернулась с ворохом одежды в руках.

– Тяжело. Как ты это носишь?.. – сказала она, положив тряпки на кровать.

– Привыкла.

Ведьма долго перебирала одежду, тщательно проверяя карманы: не выпало ли что, не пропало ли? Потом встала – ее мотнуло в сторону, – и начала одеваться. Мира наблюдала за ней.

– Ты устала, – констатировала она. – Тебе надо отдохнуть. Издалека идешь?

– Да.

– Останься.

– Нет. Мне надо идти. Дальше будет легче.

– У тебя есть еда?

– Нет.

– А деньги?

– У меня никогда не было денег. И не будет. Они мне не нужны.

– Но что ты будешь есть?

– Я ведьма.

– Ведьмы не едят?

Вопрос остался без ответа.

Ведьма оделась и спросила:

– Ты слышала что-нибудь о Змеином ручье?

– Нет… – ответила Мира, выдержала паузу и неуверенно добавила: – Не знаю. Не помню. Вроде бы, нет… Ты идешь туда?

– Да. Может быть, кто-нибудь знает что-то?

– Если хочешь, я поспрашиваю в деревне.

Ведьма на мгновение задумалась. Уточнила:

– Сколько времени на это уйдет?

– Точно не могу сказать. Постараюсь обойти всех сегодня. Если не успею к кому-то, то спрошу завтра… Оставайся…

– Ну, не знаю… – ведьма колебалась.

– Я только что хлеб испекла. Вечером пироги будут.

– Ты одна живешь?

– Да… Одна. Уже давно…

– С чем пироги?

– С грибами.

– Ну… хорошо… – ведьма сдалась. – Я задержусь на один день. До завтра.

– Принести еще молока? – спросила Мира и тихонько улыбнулась, довольная своей маленькой победой.

– Неси! – согласилась ведьма. – И хлеба с медом тоже… А потом я еще подремлю. Устала.

– Давно ты одна? – спросила ведьма за обедом.

– Давно, – ответила Мира. – Я еще была совсем девчонкой, когда моих родителей не стало.

– Что с ними случилось?

– Их убили…

– Понимаю… Извини…

– Ничего. Я привыкла.

Они неторопливо хлебали наваристый куриный бульон и открыто с приязнью разглядывали друг друга.

– Я ведь не местная, – сказала Мира. – Моя деревня была далеко отсюда. А после смерти моих родителей я какое-то время жила в Городе. Но там мне не понравилось.

– Почему?

– Не знаю, – Мира пожала плечами. – Шумно. Грязно. Каменные дома. Людей много. Все это постоянно давит, мешает как-то… У меня там голова часто болела. Вот и ушла снова в деревню. Хотя и работа была, и жилье.

– А муж?

Мира вздохнула.

– Не сложилось как-то.

– Вот и у меня тоже… не сложилось….

– Был у меня хороший человек. Мне с ним так хорошо было… – Мира отложила ложку и задумалась, облокотившись на стол.

– И что же? – с интересом спросила ведьма.

– Ушел к другой. Вот тогда я окончательно и решила бросить Город.

– Не жалеешь?

– Его?

– Что ушла.

– Нет. Не жалею. Здесь хорошо.

– А его вспоминаешь?

– Уже нет. Раньше вспоминала. Злилась. А теперь… – она махнула рукой.

– И так больше никого и не нашла.

– Не нашла… Да и не искала особенно. А сейчас уж и подавно, годы не те.

– Какие твои годы, – улыбнулась ведьма. – Тебе еще рожать и рожать.

– Ну, не знаю. Как судьба распорядится.

– Судьба в этих делах плохой помощник. Давай я тебе поворожу.

– Нет, не надо, – Мира замотала головой.

– Почему?

– Боюсь я, – она извиняюще улыбнулась, немного отдвинулась от стола, от ведьмы и повторила: – Боюсь.

– Глупая! Чего же тут бояться?

– Нет, не надо. Пожалуйста.

– Как скажешь, хозяйка… А может тебя приворотной травки дать? И наговор нашептать?

– Нет, нет. Ни к чему мне это.

– Ну, ни к чему, так ни к чему…

Ведьма, наклонив тарелку к себе, дохлебала бульон. Мира из глянянного горшка черпаком выловила кириное крылышко и отдала гостье. Второе крылышко положила в свою миску.

– Ходила, спрашивала, пока ты спала, – сказала Мира, когда ведьма принялась объедать мясо с косточки. – Никто ничего не знает. Сейчас опять пойду, еще не у всех побывала… А он далеко, Змеиный ручей этот?

Ведьма пожала плечами.

– У нас ведь люди далеко не ездят, – сказала Мира. – Живем своей землей, ничего нам не надо. А если что-то и потребуется, то в соседнем селе на базаре все можно купить.

– Далеко село-то?

– Далеко. Два дня пути, если пешком и напрямик.

– Ну, это совсем рядом. А деревни поближе есть?

– Есть. Вон прямо по дороге, если сейчас выйти, то к вечеру первая и будет.

– Одна у вас здесь дорога?

– Одна.

– И вот еще что… – ведьма глянула в окно. Около дома Миры, возле самого крыльца, возникала из ниоткуда тоненькая тропка. Уже через два дома она набиралась сил и превращалась в утоптанную дорогу, уходящую в бурую степь, точно на юго-запад. Кто знает, может Вигор был здесь?..

– Да? – напомнила о себе Мира. Ведьма перевела взгляд на нее.

– Ты поспрашивай так же, не проходил ли через вашу деревню старый колдун. Лет десять назад. Или даже больше.

– Хорошо. Спрошу. Только ведь давно это было, вспомнят ли?

– Должны. Он такой… видный… Старый, однорукий, лысый колдун с большими ушами…

– И железными кольцами в них, – подхватила Мира.

– Ты его видела? – встрепенулась ведьма, отложила наполовину обглоданное куриное крылышко.

– Да. Давно.

– Где?

– Он жил в деревне на холме. В лесу. Там и другие старики были. Я помню, одного звали Урс. А остальные…

– Дварф, Би, Кречет, Ланс. И Вигор. Колдуна зовут Вигор. Я ищу его.

– Он жив? Так может он и сейчас там?

– Нет. Я оттуда иду. Сейчас в деревне никого… – ведьма запнулась, вспомнив домового, – никого не осталось. Вигор ушел.

– Я с трудом его вспоминаю. Это было так давно… – Глаза Миры затуманились. – Уже почти ничего не помню, все так смутно… Я была не в себе, бежала, до смерти напуганная, усталая… Ночь. Дождь. Наткнулась на дом, долго стучала, теряя силы… Потом я уже в комнате. Урс с мечом. Огромная собака… Утром они меня накормили, Урс и остальные старики, а когда я уходила, дали плащ. Помню, я звала их с собой, но они остались… Значит ты ищешь колдуна?

– Да. Всю свою жизнь.

– Зачем?

– Он убил мою дочь.

В комнате стало тихо. Они долго смотрели друг на друга, потом Мира негромко сказала:

– Извини.

– Ничего, – ведьма криво усмехнулась, – я привыкла.

Они еще помолчали.

– Сколько ей было? – спросила Мира.

– Не исполнилось и десяти.

– Совсем маленькая.

– Да.

Мира встала, собрала со стола посуду, унесла на кухню.

– Помочь? – крикнула ведьма ей вслед.

– Не надо.

– Я не могу бездельничать.

– Тогда покорми кур. Зерно на дворе в ящике, вареная картошка в печи, черствый хлеб в мешочке за печью. Картошку поруби, хлеб размочи, все смешай. Корыто в курятнике. А я сама пойду по домам, спрашивать про ручей.

– И про колдуна.

– И про колдуна… – согласилась Мира. И уже стоя в дверях, добавила: – Знаешь, а он мне не показался страшным. Совсем наоборот. Он был словно старый добрый волшебник, усталый и печальный. Подавленный. Чем-то озабоченный…

Плачущий, – послышалось ведьме, и опять ей захотелось заткнуть уши, как тогда, когда она разговаривала с домовым. Но на этот раз она сдержалась, только скрипнула зубами и повторила едва слышно, повторила для себя, не для Миры:

– Он. Убил. Тауру…

Мира вернулась через пару часов. Ведьма сидела на лавке и бездумно глядела в окно.

Уже вечерело – дни стали совсем короткие. Длинные тени протянулись от оголившихся деревьев к домам, легли на бревенчатые стены, на скаты низких крыш.

На дороге посреди деревни ватага ребятишек гонялась за черной дворняжкой. Потрепанная грязная собачонка затравлено огрызалась, припадала к земле, скулила и все пыталась вырваться из окружения, спрятаться где-нибудь. Ей не нравилась такая игра. Зато сорванцы веселились вовсю, визжали, размахивали деревянными мечами и игрушечными палицами…

– Никто ничего не знает про Змеиный ручей. И колдуна никто не видел, – отчиталась Мира.

– Что ж, так и должно быть, – задумчиво отозвалась ведьма, – иначе все было бы слишком просто…

Мира села рядом, отодвинула горшок с цветком, тоже облокотилась на подоконник.

– Что ты с ним сделаешь, когда догонишь?

– Догоню ли?.. – сама у себя спросила ведьма. – Иногда мне кажется, что колдун не существует. Что он просто тень, призрак моей памяти… Оправдание моего существования… – она пробормотала еще что-то неразборчивое, сделала неопределенный жест и замолчала надолго, ушла в себя.

– И все же, что ты сделаешь, если догонишь его? – переспросила Мира.

– Что? – ведьма не расслышала вопрос.

– Что ты хочешь с ним сделать? Убить?

– Не знаю. Наверное, нет… Я лишь посмотрю на него и коснусь ладонью. А что из этого выйдет, я не могу знать. Знаю только, что колдун сделается Проклятым… Нельзя предугадать, как подействует проклятие. Быть может, Проклятый потеряет разум, а может начнет заживо гнить. Или же он станет видеть души убитых им людей, и будет переживать их мучения… Я не знаю…

Ведьма говорила как-то безразлично, отстраненно, а Мире вдруг показалось, что в комнате сгустилась тьма и стало нестерпимо холодно.

– Как страшно… – негромко пробормотала она и вздрогнула, услышав собственный голос.

– Страшно? – усмехнулась ведьма. – А потерять единственную дочь – это не страшно? Видеть десятки убитых, твоих хороших знакомых, соседей – это не страшно? И знать, что еще сотни чужих людей также убиты в других деревнях…

– И это все он? – трепеща, спросила Мира.

– Да… Колдун сам дал мне Силу, он пробудил во мне Ненависть. Теперь я должна вернуть это ему. Таково правило: зло всегда будет наказано, так как оно порождает ненависть. Только так!

– Иногда ненависть можно победить добром, – едва слышно произнесла Мира.

– Добро? – ведьма усмехнулась. – Никакое добро не способно вернуть мне мою девочку.

– Месть тоже не вернет ее.

– Месть расставит все на свои места.

– На какие места?

– Месть дает успокоение.

Мира осуждающе покачала головой:

– Ты много старше меня, – сказала она, – и знаешь столько, что мне даже не представить. Но я думаю, что ты ошибаешься. Только смирение может принести успокоение, но не месть.

– Так говорят слабые, – фыркнула ведьма.

– Да, – согласилась Мира, – но именно в смирении сила слабых.

– У меня достаточно другой силы, – ведьма рывком встала на ноги, – чтоб оставить смирение прочим. И давай прекратим этот разговор. Нам незачем спорить.

– И все же, что ты будешь делать, если не сможешь найти колдуна? Тебе ничего не останется, как смириться.

– Я найду его, – твердо пообещала ведьма. – Он не сможет от меня убежать. Ему негде скрыться в этом мире.

Мира беспомощно развела руками.

Ночью ведьме привиделась Таура.

Девочка стояла возле большого мертвого дерева и плакала. Было темно, но все видно. Бесконечная каменистая пустыня простиралась от горизонта до горизонта, и – ведьма знала это – еще очень далеко за горизонт. Черное небо прорезали вспышки бешеных молний, но стояла такая тишина, что рыдания девочки, казалось, слышны за многие мили.

– Почему ты плачешь, дочка? – спросила ведьма, тронув ладонью ее светлые волосы.

Девочка подняла личико. Глаза ее были полны слез

– Потому что я должна убить человека, – ответила она.

– Кого? – удивилась ведьма.

– Старого однорукого Вигора, – сказала Таура.

– Но это я должна его убить.

– Нет, я. Ты только мое орудие. А убью его я.

– Ты не хочешь этого?

– Разве это как-то поможет мне? – сказала Таура голосом Миры. – Я все равно не смогу вернуться.

– Сможешь, – откликнулся кто-то третий.

Высокий черный человек, лицо которого было закрыто клубящейся тьмой, встал между девочкой и ведьмой.

– Кто ты? – спросила ведьма, отшатнувшись и вытянув перед собой сухую руку, похожую на мертвый сук.

– Я Хранитель Талисмана. Девочку можно вернуть, как и любого другого мертвого человека. Я способен сделать это. Хочешь?

Ведьма вдруг подумала, что возможно это уже не сон.

– Хочешь? – повторил человек. Тьма, скрывающая его лик, стала бледнеть. Из черноты проступил бледный овал лица – скулы, нос, провалы рта и глазниц.

И ведьма вдруг закричала, с ужасом понимая, что говорит что-то не то, что несет нечто совсем дикое, нелепое, страшное, но она уже не могла остановиться:

– Нет! Нет! Я хочу уничтожить колдуна! Я не хочу возвращать ее! Не хочу! Мне нужен только Вигор! Не она! Проклятый колдун! Мне не нужна моя дочь! Мне нужна месть! Месть!..

– Как хочешь, – равнодушно сказал черный человек, раскинул полы плаща, которые тотчас превратились в крылья, знакомо захохотал – «Серая птица!», – вспомнила ведьма, и мороз пробежал по коже, – присел, оттолкнулся ногами-лапами и взлетел прямо к беснующимся молниям. Миг – и он слился с черным небом. Ведьма умолкла на полуслове, опустила глаза.

Тауры не было.

Только сухое дерево, жуткое и одинокое стояло посреди каменистой пустыни.

Дерево и ведьма.

А над ними бушевала немая гроза.

Ведьма проснулась рано. Было темно.

Сон забылся, помнилась только плачущая Таура и сухое исковерканное дерево. И еще остался какой-то неприятный осадок на душе, непонятное чувство вины.

Спать не хотелось.

Ведьма встала. Тихонько, чтоб не разбудить хозяйку, оделась, наспех заправила постель.

Пора уходить. Через час рассветет.

Скрипнула рассохшаяся половица.

– Встала? – негромко окликнули ведьму с лавки.

– Спи. Я ухожу.

– Мне тоже пора вставать, – Мира выползла из-под большого вылинявшего полушубка, которым укрывалась вместо одеяла, спустила ноги на пол, заразительно зевнула. – Надо печь топить, а то совсем избу застудим. Холодные теперь ночи.

– Осень, – сказала ведьма. – Скоро зима. Мне надо торопиться.

– Каждый час на счету? – улыбнулась Мира.

– Именно.

– Хоть позавтракай.

– Не могу. Тяжело мне. Надо идти, так легче.

– Приснилось что-то? – догадалась Мира.

– Не помню.

– Бывает… Ну хоть в дорогу чего возьми, сейчас я соберу быстренько.

– Не надо. У меня все есть, – ведьма шагнула к дверям, потом вспомнила, остановилась: – Разве вот только спички…

– У меня нет, – развела руками Мира. – Я по старинке, искрами…

– Ну ничего, так обойдусь.

– Я провожу, – сказала Мира, накидывая полушубок на плечи.

Они вышли в сени, отодвинули засов и…

– Нет! – Мира отшатнулась от открывшеся двери. В глазах ее был ужас.

– Что? – Ведьма заслонила хозяйку собой, осторожно выглянула наружу, в сумрак.

Туман. Ничего не видно.

– Что? Кого ты увидела?

– Туман, – Мира отступила еще на шаг. В ее дрожащем голосе слышался панический страх. – Я боюсь его. С самого детства. В тумане умерли мои родители. Их убили маленькие уродцы…

– Вон оно что… – протянула ведьма, прикрыв дверь. – И ты тоже… Но не бойся, это обычная утренняя изморось.

– Я понимаю, – Мира несколько успокоилась. Взяла себя в руки, хотя было заметно, как напряжено ее лицо, как дрожат губы. – Я знаю, но ничего не могу поделать с собой. Я боюсь тумана. Не могу…

– Иди домой, – сказала ведьма. – Я найду дорогу. Чего ее искать?

– Хорошо, – согласилась Мира, но осталась на месте.

Ведьма вновь открыла дверь и, обернувшись, попрощалась:

– До свидания, хозяйка. – Она задержалась на пороге, не зная, стоит ли говорить то, что крутится на языке. И в конце-концов не сдержалась: – А знаешь, ведь это Вигор убил твоих родителей. Это его туман, его демон, его карлики. Все это сотворил проклятый колдун. Это он…

Мира вздрогнула, заслонилась руками, словно хотела этим жестом отгородиться от ранящих слов. Попросила жалобно:

– Не надо, – казалось, что она не совсем понимает, о чем толкует ведьма.

– Да, это его рук дело… Разве теперь ты не хочешь отомстить за смерть своих близких?

– Нет! Нет, нет, нет…

– Странно, – пробормотала ведьма, разом потеряв интерес к этому разговору. Она шагнула в туман и тихонько прикрыла дверь. Какое-то время – довольно долго – она стояла на крыльце, со всех сторон окруженная влажной стылой мутью и предрассветной тьмой. Слушала окружающие звуки: шорох осыпающихся капель, шелест листвы, вздохи сонной скотины… Заставив вздрогуть, проскрежетал засов – это Мира заперла дверь.

Ведьма сошла с крыльца и вновь остановилась под окнами гостеприимного дома. Коснулась ладонью резных наличников. Провела пальцами по шершавым некрашенным доскам. Прислонилась боком к бревнам-ребрам. Почуяла их живую теплоту.

Дом…

Туман начал сереть. Высветлилось небо. Проступили из мглы черные туши изб, показались ближайшие деревья. Деревня словно вырисовывалась на грязном холсте…

Шло время, а ведьма все никак не могла оторваться от теплой стены. Следила зачаровано за неспешным рождением мира, в центре которого находилась сама.

Недалеко прокукарекал петух. Где-то на окраине селения затявкала собака, облаивая собственное эхо.

Уже стали видны изгороди на задворках, обрисовались крестовины истерзанных огородных пугал, показались кособокие баньки… Туман быстро таял, словно снег на солнцепеке. Запылал осенним багрянцем восток.

– Пора, – сказала ведьма и ступила на серебрящуюся росой тропу.

Несколько десятков шагов – и тропа под ногами превратилась в дорогу, ведущую точно на юго-запад.

А еще через десять минут последний дом деревни остался за спиной.

Волк нагнал ее через час, когда поднялось солнце.

– А, волчье племя, – поприветствовала ведьма зверя, когда он настороженно высунул морду из высокой жесткой травы, растущей по обочинам дороги, – где ты все это время прятался? Неужели ждал неподалеку, когда я соберусь уходить?

Зверь никак не отреагировал на обращенные к нему слова. Осмотревшись, он вышел на дорогу, приблизился к ведьме, поджав хвост. Обнюхал ее. Потом забежал вперед, сел, задрав заднюю лапу, по-собачьи вычесывая блох, а когда ведьма поравнялась с ним, вскочил и вновь скрылся в высокой траве.

– Что, не нравится? – весело крикнула вслед ему ведьма. – Это тебе не лес. Привыкай, если уж надумал преследовать меня.

Волк убежал, но ведьма знала, чувствовала, что он где-то совсем рядом и потому было уже не так одиноко и тоскливо идти по пустынной дороге, по монотонной скучной равнине, под серым унылым небом.

Ближе к полудню стал накрапывать дождь.

Ведьма накинула на голову капюшон, сгорбилась, невольно ускорила шаг.

Долго она шла, не поднимая головы, видя только грязь под ногами. Дорога раскисала все больше, обувь вымокла, одежда пропиталась водой и потяжелела. Ведьма зябла. Руки посинели, задеревенели, зубы выстукивали дробь. И, чтобы хоть чуть согреться, она старалась шагать как можно скорей, делала много ненужных движений.

Дождь все моросил и, похоже, не собирался прекращаться.

Это осень, – подумала ведьма. – Теперь так и будет – серо, голо, грязно. До тех пор, пока не ляжет снег. До самой зимы.

Ей стало грустно, захотелось вдруг увидеть солнышко, почувствовать его тепло.

– Тоска по свету, – произнесла ведьма. И тотчас в голову пришла вторая строчка. И она добавила:

– Тоска по лету.

И дальше ведьма шла под ритм родившегося ниоткуда – подслушанного? – стиха, повторяя одни и те же строки:

Тоска по Солнцу, по светлому донцу:

Пустому сердцу некуда деться.

Тоска по солнцу пролезла к сердцу —

Хочет погреться – не может раздеться.

Тучиный праздник, пришел, проказник.

Грустит и плачет, не может, значит,

Уйти так просто, не спрятав донце,

Не сунув Солнце поближе к сердцу…

Вроде бы и веселей стало, легче, и даже чуть теплей. Ведьма подняла голову. Впереди что-то виднелось. Небольшой перелесок, или кусты…

– … как выпить солнца с желтого донца? Тоска по свету, тоска по лету…

Вроде бы даже деревня. Избы. В пелене измороси толком не разобрать. Далеко еще…

– Тоска по Солнцу, по светлому донцу…

И тут она услышала крик. Голос был знакомый, и ведьма вдруг совершенно отчетливо вспомнила свой давешний сон: плачущую Тауру, мертвое дерево, немую грозу, черное небо, россыпи камней… «Я все равно не смогу вернуться», – голос Миры, слова Тауры.

– Забыла! Погоди! Погоди, Мама!

Ведьма обернулась.

Запыхаясь, следом за ней торопилась, бежала Мира, улыбалась и протягивала что-то в руке.

– Забыла! Уж думала не нагоню!

Ведьма шагнула ей навстречу – сделала единственный шаг назад, и тут время словно остановилось. Матовыми бусинками зависли в воздухе капли дождя. Стало необычайно тихо, мертво, и ведьма вдруг поняла, что сейчас произойдет что-то страшное и непоправимое.

Мира находилась шагах в двадцати, когда вдруг из высокой травы высунулась оскаленная волчья морда. Всего одно мгновение, растянувшееся в чудовищный промежуток – и зверь показался целиком. Напружиненный, он неудержимо несся прямо к Мире, а она пока не замечала его. Но вот зрачки ее дрогнули, голова стала медленно поворачиваться, вытянутая рука опускаться…

– Не-е… – закричала ведьма, и это тянущееся «е-е» все никак не могло завершиться, никак не складывалось в короткое приказное «нет!».

С тонким звоном лопнуло натянувшееся время.

Мириады дождинок упали на землю.

-..е-ет! – ведьма рванулась вперед, подскользнулась и рухнула в грязь.

Волк налетел на Миру, ударил грудью, опорокинул. Рванул зубами бок, потом впился в руку, в плечо, в ключицу, все ближе подбираясь к горлу.

– Прочь! – ведьма на четвереньках ползла, бежала к упавшей женщине, к обезумевшему зверю, рвущему ее плоть. – Пшел!

Мира молчала, но была в сознании. Она еще как-то сдерживала хищника, отталкивала волка от себя, закрывала горло, пыталась подняться на ноги, стряхнуть с себя зверя. Но силы оставляли ее.

– Гад! – ведьма сделала последний рывок и навалилась на волка. Схватила его за вздыбленный загривок, потянула, что было сил. Другой рукой заколотила по морде, по носу, по глазам: – Пошел прочь! – она рычала не хуже зверя. Волк дернулся, почти вырвался, повернул оскаленную морду к новому противнику, уже был готов перегрызть открытую голую шею, но тут признал ведьму, свою спасительницу, своего вожака, стушевался, прижал к черепу уши, заскулил. А разъяренная ведьма все стегала его сухой ладошкой, хлестала тонкими пальцами, колотила твердым кулаком, трясла за шкирку: – Ах ты волчья кость! Сучье племя! Убью!..

Волк терпел, повизгивал, потом вдруг рванулся, высвободился, метнулся в сторону, в заросли высокой жухлой травы, что разрослась на обочине дороги.

– Чтоб я тебя больше не видела! – ведьма была готова бросится за ним вслед, но тут Мира слабо застонала.

– Жива! – ведьма охнула. – Жива! Понесла тебя нелегкая! Как же так! – она быстро оборвала лоскуты одежды, осмотрела кровоточащие раны. – Искромсал он тебя как, бедная…

– Ты забыла… Я с мужиками… на лошадях… за соломой они… потом пешком… – шептала Мира.

– Помолчи… Тихо… Погоди немного, девочка!

– Уж не думала, что догоню… И тут ты… – Мира бредила, ее бил озноб. – Забыла… возьми…

– Тихо, тихо, – увещевала ведьма, осторожно трогая раны кончиками пальцев.

– Догнала… Зверь… Туман… Пасть…

– Тс-с… – ведьма оттащила Миру на обочину, на траву и стала успокаивать, поглаживать лицо, покачивать голову, баюкать. – Тс-с…

– Туман… дождь…

Мира, казалось, засыпала. Она прикрыла глаза, и только губы ее чуть шевелились. Кулак правой руки разжался, и из ладони выкатился на траву стеклянный шарик с плавающими внутри белыми хлопьями. Ведьма подняла его, торопливо спрятала в карман и начала бормотать скороговорку заговора. Заводила руками над ранами, будто сплетая невидимое кружево. Стала часто сплевывать на землю. В слюне ее была кровь…

Дождь все сыпал, но ни Мира, ни ведьма уже не обращали на него ни малейшего внимания.

Кровотечение прекратилось, но Мира была чересчур бледна. И ниточка жизни на шее билась слишком слабо.

Надо что-то делать.

Ведьма беспомощно осмотрелась.

Что же там впереди? Селение? А вдруг просто перелесок или сметанные на зиму стога…

Вернуться назад? Слишком далеко…

Надо идти вперед! Там должна быть деревня!

Решившись, ведьма с трудом приподняла бессознательную Миру, забросила ее руки себе на шею, ухватилась кое-как и поволокла нетяжелое в общем-то тело по окончательно раскисшей дороге.

Далеко впереди маячили какие-то тени, размытые пеленой измороси – не то стога, не то кусты, не то деревенские избы.

Она что было мочи колотила в дверь.

– Откройте!

– Кто там? – откликнулся настороженный мужской голос.

– Помогите. Там, недалеко, женщина умирает.

– Кто вы?

– Некогда! Быстрей!

– Умирает?

– Да! Поторопитесь вы!

– Что с ней?

– Волк!

– Где она?

– Здесь, рядом. На дороге. Я не могла дотащить. Увидела дома, оставила и бегом сюда. За помощью. Надо ее принести. И как можно скорей.

– Ладно, сейчас. Погодите.

Ведьма устало опустилась на мокрые ступени крыльца.

Повезло, что деревня оказалась так рядом. Десяток небольших домиков, несколько худосочных тополей, заросший пруд возле дороги, недавно убранные огороды – более чем скромное селение, простые люди… Только вот людей-то и не видно. Должно быть, погода не располагает к прогулкам. Все льет, льет дождь…

Дверь отворилась, и из дома вышел человечек, маленький, словно бы даже и не настоящий, весь какой-то серый, тусклый, только глаза светятся яркой синевой. В руках мужичок держал несоразмерно большой нож – такими обычно режут свежеиспеченные ржаные, величиной почти с тележное колесо, караваи.

– Что надо? – он был неловок и явно не знал, как себя вести: то ли спрятать неказистое оружие, то ли выставить перед собой.

– Говорю, женщина на дороге умирает! – ведьма потеряла всякое терпение. – Убери свой ножик! А покрепче тебя никого здесь нет?

– Зачем? – спросил крестьянин.

– Ладно, пойдем скорей! – сердито махнула рукой ведьма. – Вы здесь все такие, что ли?.. – она рывком поднялась, подошла к калитке, открыла ее, обернулась нетерпеливо. – Ну что ты там? Застрял или как?

– Какие – «такие»? – подозрительно спросил мужичок.

– А, ну тебя! – ведьма глянула в сторону, где осталась лежать на траве беспомощная, беззащитная Мира.

И где-то там еще бродит волк…

Серый человечек с хлебным ножом в руке не спешил.

Как же его поторопить?

– Ты хоть догадывешься, кто я такая? – грозно спросила ведьма.

– Нет, – беспечно отозвался мужичок.

– Я – ведьма, – она постаралась придать своему лицу свирепое выражение. – Так что давай, поспешай. Если по твоей милости мы опоздаем, я наведу порчу на тебя и на все твое хозяйство.

– Ведьма?

– Да! Да! – она скрипнула зубами, свирипея по-настоящему. – Именно ведьма! И страшно злая!

– Хорошо, хорошо, – человечек засуетился, сбежал с крыльца. Казалось, что он хочет одновременно оказаться в нескольких местах.

– И даже не думай спрятаться! – предупредила его ведьма.

– Нет, нет, – заверил растерявшийся крестьянин. – Куда идти? Кого нести?

– Туда, – она показала рукой. – И бегом.

Они вышли на дорогу – мужичок не забыл запереть за собой калитку – и побежали по чавкающей грязи, зашлепали по лужам. Ведьма торопилась, как могла, серый коротышка не отставал.

Мира была там, где ее и оставила ведьма. Она лежала в той же позе – лицом вверх, одна рука откинута, другая на груди. Ведьма коснулась мраморно-бледной шеи – жилка еще билась, хоть и совсем слабо.

– Бери! – приказала она.

– Чего? – с ужасом в голосе спросил мужичок.

– Ты что, совсем дурак!? – взъярилась ведьма.

– Ее?

– А кого еще?!

– Хорошо, – он на удивление легко приподнял Миру, перевернул, положил себе на плечо – руки ее свесились до самой земли – и спросил: – Куда?

– К тебе домой, болван!

– Домой? – видимо, привычка переспрашивать была неотъемлемой частью его натуры.

– Да!

– Хорошо, – он развернулся и быстрым шагом направился к деревне. Несмотря на свой малый рост, он был силен – заметно было, что неудобная ноша почти не тяготит его. Ведьма подобрала брошенные впопыхах пожитки и пошла следом.

– А может не ко мне? – обернулся к ней малорослый крестьянин.

– А куда тогда?

– У нас тут знахарка есть.

– Ведьма?

– Нет. Не ведьма. Знахарка.

– Ну давай к ней, если недалеко. Надеюсь, она поумней тебя будет.

– Ага. Недалеко… Да вон ее дом. Уже отсюда видно, – он вытянул руку и едва не уронил Миру.

– Ладно, ладно. Шагай. Там разберемся.

Маленький домик знахарки был переполнен летом.

Здесь было тепло, даже жарко. Остро пахло свежескошенным сеном, травой, цветами и хвоей. Пахло нагретой на солнцепеке пылью и дубовыми листьями. Медом и грибами, земляникой и брусничным листом. И еще много чем пахло. Пахло так, что свербило в носу и нестерпимо хотелось чихнуть…

Уличная дверь была не заперта – видимо, она никогда не запиралась, по крайней мере, невысокий мужичок, несущий Миру, не мешкая, по-хозяйски толкнул дверь и вошел в темные сени, где все стены были сплошь увешаны бессчетными пучками сухих трав. Дверь захлопнулась. Стало еще более тесно и темно – казалось, что они очутились внутри стога сена, разом ослепнув и оглохнув. Но каким-то образом крестьянин сумел найти вход среди всех этих травяных веников. Чувствовалось, что он здесь бывал уже не раз.

Они очутились в крохотной комнате, где было страшно повернуться, так много кругом находилось всяких полочек, этажерок, столиков, уставленных какими-то горшочками, баночками, тарелками. Как и в сенях, все стены здесь были завешаны травами. По подоконникам был рассыпан лук, над печью висел чеснок.

– Зверобой, мята, чистотел, береза, крапива, можжуха, цмин, подорожник, лебеда… – быстро бормотала ведьма, поворачивая голову, осматривая стены. – Здесь есть почти все! Но где сама хозяйка?

– Она живет наверху, – крестьянин присел, аккуратно опустил Миру на пол.

– Наверху?

– На чердаке, – пояснил он и показал пальцем на потолок.

– Что вы хотите? – на верхнюю перекладину приставной лестницы, которую ведьма сперва и не заметила, встали босые ноги. Из квадратного отверстия в потолке высунулась женская голова. – Здравстуй, Каген. Кто это с тобой?

– Привет, Ршина, – поздоровался крестьянин. – Это ведьма. Я не знаю, как ее зовут. А эту женщину покусал волк. Может она уже умерла?

Знахарка всмотрелась издалека.

– Это Мира, я знаю ее. Она из деревни у начала дороги… А ты кто, ведьма? Откуда?

– Не время говорить, ты должна ей помочь.

– Что я могу сделать?.. – Знахарка спустилась на две ступени, какое-то время с брезгливым интересом разглядывала ведьму, словно некое омерзительное, но любопытное насекомое. – Кровь, как я вижу, ты уже остановила. Заговорила, наверное? И усыпила ее, верно?.. Теперь остается только ждать… А она жива, ты уверена?

– Жива. Но если ты не можешь ей помочь, то это сделаю я, – ведьма выступила вперед. – Мне нужен прокаленный пепел, горячая вода, дымянка, гречавка, ромашка…

– Здесь я распоряжаюсь, – холодно сказала знахарка, – это мой дом.

– Конечно, но мы должны ей помочь.

– Ты ей уже помогла. А сейчас уходи. Оставь ее и уходи.

– Но… Но почему?

– Ты чужая здесь.

– И поэтому ты меня гонишь?

– Ты ведьма, – Ршина словно бы с отвращением выплюнула это слово.

– А ты?

– Я травница. Знахарка.

– Я тоже. – Ведьма с трудом сдерживала закипающую злость.

– Нет, не тоже. Уходи. Чем быстрей ты уйдешь, тем скорей я вычищу раны Миры.

– Значит так?

– Именно.

Они с неприязнью уставились друг на друга, скрестили взгляды. Старая седая ведьма и средних лет женщина, лицо которой было изъедено оспинами, а волосы по-мужски коротко острижены.

Серый крестьянин кашлянул, напоминая о себе.

– Ладно, – сказала ведьма, – я ухожу. Все равно я не собиралась здесь задерживаться.

– Вот и славно.

– Но прошу тебя, позаботься о Мире как следует. Она была добра ко мне… Ты знаешь, что надо делать.

– Я знаю, – холодно подтвердила знахарка.

– Волк был здоров и не мог передать ей свои болезни.

– Это был твой волк, – не то спросила, не то утвердила Ршина.

Ведьма помедлила, не зная, что сказать. Медленно произнесла:

– Не совсем…

– Так я и знала! – фыркнула знахарка. – Уходи! Ты искалечила Миру, а теперь учишь меня, как надо ее лечить.

– Это не я! – повысила голос ведьма.

– Уходи! Убирайся! Прочь!

– Да кто ты такая?! – ведьма стиснула челюсти, сделала шаг к лестнице, на перекладинах которой сидела знахарка. – Что ты о себе думаешь!?

– Вон!

– Никто не смеет так говорить со мной! – Она сжала кулаки, стиснула зубы.

– Выметайся!

– Да ты!..

Каген-коротышка громко всхлипнул, словно готовясь разразиться рыданиями. Женщины одновременно посмотрели на него. Пока они ругались, он отступил в дальний угол и съежился там в тени, среди травяных веников, дрожа от страха.

Глядя на него, ведьма вдруг поняла, что секунду назад была готова совершить убийство. Она глубоко вздохнула, медленно выдохнула. Прислушалась к биению сердца. Заставила его стучать чуть медленней, немного тише…

– Уходи, – тоном пониже, но все так же непреклонно сказала Ршина.

Ведьма посмотрела в сторону Миры, затем перевела взгляд на знахарку. Напомнила:

– Дымянка, гречавка, ромашка…

– Уходи, я знаю, – Ршина властно указала на выход.

– Надеюсь больше тебя не увидеть, – сухо сказала ведьма.

– Буду рада этому.

Ведьма перешагнула порог, с грохотом захлопнула дверь за собой.

Проскрипели половицы в сенях.

Ршина быстро спустилась с лестницы, подошла к окну и смотрела, как не оборачиваясь уходит прочь непрошенная гостья.

– Почему ты ее прогнала? – жалобно спросил забившийся в угол Каген. – Зачем ты с ней так разговаривала?

– Запомни, Каген, – наставительно сказала знахарка, не отрываясь от окна, – ведьмы еще хуже, чем маги. И, кроме того, скоро полнолуние… Я должна была прогнать ее.

– Но я так испугался.

– Я тоже. Это не простая ведьма. Она что-то несет в себе… Ладно, поставь кипятиться воду, пора браться за лечение.

– Она выживет?

– Мира? Должна. Кровотечения нет – это самое главное. А раз уж она пережила сегодняшний день, то, думаю, проживет и еще много лет. Только вот ее рука… Боюсь, она не будет работать как раньше. Проклятая ведьма! Всегда от них одни неприятности…

Дождь за окном все лил. Капли сбегали по стеклу, и серая улица расплывалась в неровных ручейках подтеков. Ведьмы уже не было видно, но знахарка знала, что она где-то там, пока еще недалеко, шагает прочь раздраженным размашистым шагом, недовольная собой, злая, вымокшая. Чужая.

И Ршина ее немного жалела.

Самую малость.

7

Она прошла много селений, словно бы нанизанных на ниточку дороги. Где-то ее принимали радушно, где-то безразлично. Но нигде не гнали прочь. Путник, кем бы он ни был, всегда мог расчитывать на кусок хлеба и кружку молока. Уж так было заведено.

Ночевать она старалась в заброшенных баньках, на дворах, в сараях. На ночлег в жилых домах она не оставалась, даже когда ее приглашали гостеприимные хозяева. Она избегала общества людей. Потому что близилось полнолуние.

Ночи сделались тревожными. Не спалось, а когда удавалось смежить глаза и задремать, то приходили неспокойные сны. И ведьма просыпалась, выбиралась на улицу, бродила кругами, размышляла. Смотрела на звезды, пытаясь успокоится.

С каждой ночью луна округлялась все больше, становилась все тяжелей.

Раньше было не так, думала ведьма. Тогда я даже не задумывалась об этом. Луна, какой бы она ни была, ни на что не влияла. Ну, разве самую малость… А сейчас… Почему? Неужели это годы?

В чем дело?

Я изменилась? Как?

Или изменился мир?

Теперь приходится прятаться каждый раз, когда близится очередное полнолуние. Что-то меняется в эти дни. В эти ночи. Давит. Тревожит.

Надо быть осторожней. Потому что все трудней оставаться собой. Потому что приходят чужие мысли и чужие чувства. Потому что рождаются образы, которых нет в действительности.

Бывает: очнешься – стоишь и не помнишь, что было минуту, час назад. Сколько вообще прошло времени в этом черном беспамятстве.

Случается: кричишь какие-то слова и не понимаешь их смысла. Но чувствуешь Силу, заключенную в незнакомых звуках. И тогда в животе становится горячо, так горячо, что кажется, будто одежда сейчас вспыхнет…

Так бывает, когда наступает полнолуние.

Может это одержимость?

Или безумие?

Старость?..

Ведьма неоднократно вспоминала свою мать. Как она уходила в лес на несколько дней, когда вызревала в небе багровая луна. Уходила и оставляла свою дочь одну. В пустом доме, где жуткие тени шмыгали по углам, где раздавались тихие шорохи, похожие на голоса. Где слышались осторожные скрипы крадущихся шагов. Где развешанная одежда вдруг оживала и шевелила рукавами, штанинами, подолами, колыхалась, словно череда висельников, прибитых гвоздями к стене. А в окна, на которых никогда не было занавесок, заглядывали с ночной улицы жуткие существа, каких невозможно увидеть…

Мать уходила в лес, чтобы не навредить дочери.

И однажды не вернулась…

Как на нее действовала луна?

Так же? Еще страшней?

Что происходило с ней там, в лесу?

Что с ней случилось?..

Бывают вещи, о которых даже ведьмы ничего не знают.

Вскоре дорога сменила направление, и ведьме пришлось с нее сойти. Теперь она двигалась напрямик. Через заболоченные луга. Через поля, заросшие бурьяном. Все чаще на пути попадались перелески, заросли ивняка и лещины, все меньше встречалось деревень.

Никто в этих краях не слышал по Змеиный ручей. И не помнили, чтобы однорукий колдун проходил здесь.

Уталая, вымокшая до нитки ведьма упрямо пробиралась на юго-восток.

Следом за ней неотступно, словно тень, крался волк.

Дождь не прекращался ни на минуту.

Сперва она думала, что это звериная тропа. Но когда тонкая стежка вывела ее на утоптанную дорогу, ведьма поняла, что люди близко и ускорила шаг.

Уже второй день она пробиралась через редкий прозрачный лес, монотонный и пустой. Уже три дня она не видела людей и не у кого было спросить про Змеиный ручей и однорукого колдуна. Уже вторую неделю лил, накрапывал осточертевший дождь, висела в воздухе водяная пыль…

Вечерело.

Солнце еще не скрылось, проглядывало светлым пятном сквозь серые облака возле самого горизонта, а опухшая полная луна – ведьма не видела, но чувствовала ее – уже поднималась, выползала, словно опарное тесто из кадушки.

– У-у, проклятущая! – сказала ведьма в ту сторону, где должно было быть ночное светило, если бы не свинцовые тучи.

– Эй! – отозвался кто-то из-за спины.

Она повернулась.

Из придорожных кустов высунулся широкоплечий бородач. Прищурившись, он пристально рассматривал ее, и ведьме не понравился его взгляд. Бородач был неряшливо одет. Грива нечесанных волос, похоже, никогда не знала расчески. В правой руке он держал суковатую увесистую палку, очень похожую на палицу.

– Поди сюда, – поманил он корявым пальцем.

– Добрая встреча, – поздоровалась ведьма, не двигаясь с места.

Бородач с сомнением хмыкнул и сам вышел на дорогу. Он был бос, несмотря на холод и сырость.

– Ты кто такая? – хрипло осведомился он.

– Странница, – сказала ведьма, вспомнив Миру.

Вновь бородач хмыкнул.

– Чтоб пройти через этот лес, надо заплатить.

– У меня нет денег, – сказала она.

– Тогда что ты здесь делаешь, старуха? – прорычал разбойник, медленно надвигаясь и отводя назад руку с дубинкой.

– Иду, – спокойно ответила ведьма, отступив на шаг.

– Уже пришла, – хмыкнул он.

– Еще нет, – возразила она.

– Видно ты совсем выжила из ума, старуха, – он приблизился вплотную, стал так близко, что ведьма почувствовала запах его слов: вонь чеснока и гнилых зубов.

– Возможно.

– Если не деньги, то что у тебя есть?

– Для тебя ничего, свинья.

– Что ты сказала? – разбойник по-прежнему казался спокойным, но ведьма заметила, как запрыгали в его глазах искорки бешенства, как сжались в тонкую полоску губы, как побелели костяшки пальцев.

А еще она заметила, как за спиной бородача бесшумно раздвинулись ветки, и мелькнула в кустах серая тень.

– Свинья. Вонючая свинья. Так я сказала, – ведьма вдруг поняла, что это не ее слова. Это не она произнесла их, кто-то другой.

Луна!

Она постаралась сдержаться, но уже не могла, ее понесло, и слова закружились ярмарочной каруселью, пестрые, стремительные, бесшабашные:

– От тебя несет, как от паршивой собаки. Ты смердишь, словно куча навоза. Твоя мать, должно быть, выкинула тебя в выгребную яму, едва ты родился. Твой отец – вончий шакал. А сам ты – трусливая жирная свинья, валяющаяся в собственной грязи и только и умеющая делать, что визжать, визжать, визжать!..

Взбешенный бородач зарычал, замахнулся своей дубинкой, и в то же мгновение серой молнией вылетел из леса на дорогу волк, стремительно подпрыгнул, ударил, вцепился в руку…

– А свиней режут! – ведьма – или это уже была не она? – не могла остановиться. – Пускают им кровь! Потрошат!..

Волк, сбив разбойника на землю, отскочил в сторону, выплюнул оторванный, испачканый кровью рукав.

– Свинья!..

Воспользовавшись секундной передышкой, бородач вскочил на ноги, швырнул подвернувшийся под руку камень в сторону серого хищника и бросился наутек. Волк коротко рявкнул, но преследовать убегающего не стал. Остался рядом с ведьмой.

А она хохотала как безумная и тыкала пальцем в сторону улепетывающего со всех ног грабителя:

– Свинья! Свинья!..

Волк обнюхал трофейный лоскут, изучил, лениво его пожевал, потом улегся на замусоленную тряпку и стал невозмутимо выкусывать блох с передних лап, то и дело отвлекаясь и поглядывая на хозяйку.

Внезапно ведьма замолчала. Вздрогнула, отшатнулась. Непонимающе осмотрелась по сторонам. Зашлась в кашле. Сплюнула. Вытерла рот ладонью. Подняла голову к небу.

Постепенно взгляд ее прояснился.

– Так ты и тогда меня защищал? – спросила она у волка. – Ну ты дурень! Ну, волчья кость!.. Ладно, пошли дальше!

Волк пружинисто вскочил, зевнул во всю пасть и совсем уж не по-волчьи довольно замахал хвостом.

Лесная дорога вильнула в сторону, и, как-то разом, вдруг, ведьма оказалась на тесной улочке, где ее поджидали.

– Это она, – сказал знакомый разбойник, левой рукой доставая из-за пояса кривой нож. Локоть правой был замотан серой тряпкой. – Осторожней, где-то тут ее волк.

– Пусть только попробует показаться, – сказал второй грабитель, похожий на первого, как две капли воды. В руках у него была рогатина.

Ведьма оглянулась.

Путь к отступлению был отрезан. Еще два разбойника перекрыли дорогу.

– Так кто я, старуха? – с издевкой спросил раненый кривоногий оборванец, замахнувшись издалека ножом.

– Свинья, – во всеуслышанье заявила ведьма. – Хромоногая вонючая тупая свинья. Сколько раз нужно тебе повторять, чтобы ты наконец-то понял? – И она действительно увидела перед собой свинью, стоящую на двух ногах.

– Пожалуй, придется тебе показать, кто тут настоящая свинья, – ощерился разбойник. – Посмотрим, как ты будешь визжать, когда я начну снимать с тебя шкуру. – Он вновь махнул ножом, но не тронулся с места.

Они боятся, поняла ведьма. Бояться ее, потому что не знают, кто она такая. Четверо вооруженных мужиков против одной старухи.

Она рассмеялась.

– Вы все трусливые свиньи!

Было уже темно, но она видела, как открываются двери домов, и на улицу выходят бородачи, похожие друг на друга, словно братья. С каждой минутой их становилось все больше. Они молчали и медленно подступали все ближе и ближе. Почти у каждого в руках было какое-нибудь оружие: топор, нож, дубинка…

– Сколько же вас здесь? – издевалась ведьма. Ей было все равно, что сейчас случится. Она уже не понимала собственных слов. Она вообще не воспринимала происходящего, ей казалось, что это странный сон, где люди превращаются в свиней, а свиньи разговаривают по-человечески. И все это жутко ее забавляло. – Кто собрал здесь столько свиней?! – смеялась она – Такого большого стада я не видела ни разу!

– Хватит! – бешено выкрикнул ее старый знакомый, бросаясь вперед. Он ударил ведьму в лицо рукоятью ножа – ее отбросило назад – потом коротко размахнулся и ткнул лезвием в живот. Отскочил.

– Больно, – всхлипнула ведьма. Она опустила взгляд и увидела, как из узкой прорехи на одежде сочиться кровь, пропитывает ткань, каплями падает на землю, растекается в лужах. Закружилась голова. В глазах потемнело.

Багровая круглая луна надвинулась, заслонила все вокруг…

А потом родилось страшное слово. Еще никто не слышал, не произносил его в этом мире. Никто не знал, что оно означает. Это было чужое слово. Слово извне.

– Чума, – прошептала ведьма. Она запустила пальцы правой руки в свою рану. Было больно и горячо.

Вынула окровавленную ладонь. Крикнула:

– Чума! – и махнула рукой, окропив разбойника живой кровью. Он отшатнулся, закрылся руками, выронил нож.

– Чума! – вновь ведьма позвала пришедшее из другого мира слово. И увидела: пылающие костры, тысячи тел, вздувшиеся гнойные бубоны, черная кровь… Ухмыляющаяся нездешняя луна, встающая над опустевшими городами… Чума!..

Завизжал бородач, на которого пало проклятье. Повалился на землю, заметался в грязи, раздирая ногтями лицо. Там, где кровавые брызги легли на кожу, вздувались черные пузыри, сочащиеся гнилью.

– Ведьма! – прошелестело над собравшейся толпой. – Она ведьма! – Разбойники в ужасе отступали, пятились, не решаясь повернуться к ней спиной. – Ведьма!

А она уже не могла стоять ровно. Покачнулась и, чтобы не упасть, сделала шаг. Потом еще один…

Луна тянула ее к себе.

Полная луна давала Силу.

Ведьма шла по дороге, по лесной деревушке, и разбойники бежали прочь от нее.

Капает кровь.

Вокруг темно.

Ночь.

Дождь.

Стынут руки. Нестерпимый жар бьется в животе.

Что-то звенит в ушах. Качается земля под ногами.

Слабость…

Сколько прошла?

Неужели это конец? Вот так вот… Нет, надо подняться…

Светает.

Ведьма ползет по дороге. Иногда падает в грязь, замирает надолго и кажется, что больше она никуда не двинется. Но проходит какое-то время, и она вновь встает на четвереньки и снова ползет…

Ползет…

Ползет…

Дождь.

Бегут за шиворот обжигающие струйки. Быстрые, живые, словно змейки…

Сил нет.

Живот уже не горит. Все заледенело. Все…

Когда же конец?..

Странный тягостный звук. Знакомый…

Вой…

Волк. Вот он рядом. Мокрая шерсть под рукой… Исхудал…

Кости… Сплошные мослы…

Его горячий, шершавый язык щекочет занемевшую шею, царапает ухо…

Какой странный запах. Холодный, тяжелый…

Это пахнет земля…

8

– Кажется, приходит в себя.

– Дышит… Мы успели вовремя. Ей здорово повезло, что мы на нее наткнулись.

– Да уж. Так бы и лежала здесь в грязи. Кто же здесь поедет в такую погоду?

– А если б и ехал, все равно не подобрал бы. Оттащил бы в сторону, чтоб на ходу не валялась, не мешала, и дальше.

– Это точно…

Два мужских голоса.

Ведьма открыла глаза и увидела улыбчивое скуластое лицо, обрамленное складками капюшона.

– Добрая встреча, – сказал склонившийся над ней незнакомец.

– Действительно, добрая, – отозвалась она, удивляясь про себя, что не чувствует ни слабости, ни боли, ни холода. – Кто ты? Что со мной?

– С тобой все в порядке, мать.

– Ты знаешь кто я? – встрепенулась она.

Он удивился:

– Нет. С чего ты взяла?

– Раньше меня звали Мамой.

– Хорошее имя… Нет я не знаю тебя. Просто любая пожилая женщина для меня мать.

– Добрые слова, – она села.

Второй человек, чересчур худой и потому немного нескладный, сидел на корточках чуть поодаль. Он внимательно оглядывался по сторонам и почти не обращал внимания на ведьму. На нем был длинный кожаный плащ, под которым поблескивали кольца кольчуги. Над левым плечом торчала рукоять меча.

– Он воин? – спросила ведьма.

– Да.

– Он слишком худ, чтобы быть хорошим бойцом.

– У него мало опыта. Но это ничего не значит.

– А ты кто?

– Меня зовут Кирк. Я тот, кто тебя излечил. Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо. Очень хорошо. Удивительно. Я не понимаю, как…

– Это не моя заслуга, – перебил ее незнакомец.

– А чья тогда?

– Сложно сказать… Моего напарника зовут Чес. Раньше он занимался лечением, а я был воином. Но теперь мы поменялись.

– Почему?

– Уж так сложилось.

Худой человек с мечом за спиной поднялся на ноги и поторопил:

– Нам пора. Ты сделал то, что должен был сделать. А теперь надо уходить.

– Сейчас, Чес, – Кирк понизил голос, кивнул в сторону напарника. – Иногда он слишком нетерпелив. А вот я… Знаешь, мать, после одного случая в моей жизни, – он хмыкнул, – я превратился в болтуна. Люблю поговорить, вот как сейчас.

– Она совершенно здорова. Пойдем!

– Он совершенно со мной не считается, – шепотом поделился Кирк. – Никак не может привыкнуть к своей новой роли.

– Он прав, – сказал ведьма. – Я чувствую себя совершенно здоровой.

– Так и должно быть.

– Ты чудо-лекарь.

– Говорю, это не моя заслуга. Это все Талисман. А я всего лишь его раб. – Кирк улыбнулся, мотнул головой в сторону товарища. – А так же и его раб.

– Талисман?

– Да. Я Хранитель Талисмана. Ты слышала что-нибудь об этом?

– Что-то… смутно припоминаю…

– Не важно.

– Вы спасли мне жизнь. Что я могу сделать, чтобы отблагодарить вас?

Кирк отмахнулся:

– Ничего не надо. Иди своей дорогой, а мы пойдем своей. Только не забудь переодеться, а то простудишься.

– Уж с этим-то я как-нибудь справлюсь.

– Кирк! – вновь окликнул заболтавшегося друга Чес.

– Ладно, нам действительно пора… А уж если кто-то и заслуживает благодарности, то это волк.

– Волк?

– Именно. Волк. Мы шли стороной и наверняка не заметили бы тебя, если бы не его тоскливый вой. Пришлось свернуть, чтобы посмотреть, что же там такое. И наткнулись прямо на тебя.

– Где он?

– Убежал… Скажи, почему он тебя не тронул?

– Мы с ним хорошо знакомы, – ответила ведьма.

– Даже так? – удивился Кирк.

– Да.

– Ну, ладно, мать. Нам действительно пора…

Кирк поднялся, отряхнулся. Чес с недовольной миной на лице ждал поодаль.

– Погодите! – окликнула ведьма. Хранитель Талисмана с готовностью обернулся.

– Что?

– Вы, наверное, много ходите?

– Да уж. На месте не сидим, – улыбнулся Кирк.

– Если нас не задерживают, – немного грубовато добавил Чес. Ведьма сделала вид, что не услышала его слов.

– Наверное знаете эти места?..

Чес, потеряв терпение, сошел с дороги и углубился в оголенный осенью лес. Не оборачиваясь, он уходил все дальше. Высокая нескладная фигура в плаще мелькала среди деревьев, временами теряясь в череде серых стволов.

– Вы слышали что-нибудь про деревню у Змеиного ручья?

– Конечно, – быстро сказал Кирк, тревожно поглядывая в сторону удаляющегося напарника. – Ты идешь в верном направлении, если думаешь попасть туда.

– Далеко она?

– Нет. Не очень. Несколько дней пути. – Он сорвался с места, побежал вслед за ушедшим товарищем, на ходу оборачиваясь и продолжая выкрикивать: – Пойдешь прямо по этой дороге! Там лес кончится! Скоро! А уж оттуда напрямик! Доберешься! Туда! Туда! – он несколько раз махнул рукой, показывая направление и едва не налетел на дерево.

– Я поняла! – крикнула ведьма в ответ. И Кирк кивнул, отвернулся, побежал быстрей, перепрыгивая через коряги, подныривая под низкие сучья. Вскоре он затерялся среди стволов.

Ведьма какое-то время сидела на дороге, на охапке сырой травы и смотрела в лес. Потом опустила глаза и осторожно коснулась живота. Того места, где ткань пропиталась кровью.

– Хранитель Талисмана, – пробормотала она.

Колдун,– подумалось невольно.

При чем здесь колдун? Кирк не несет в себе Силу. Он не колдун, не маг. Он просто Хранитель Талисмана. Раб…

Ведьма встала. Немного кружилась голова, но в целом она чувствовала себя совершенно здоровой.

Теперь уже недалеко. Несколько дней пути.

– А колдун? – негромко сказала она. – Вы случайно ничего не слышали про однорукого колдуна?

Быть может даже видели его?

Почему я не спросила?..

Ее вдруг заколотило. Но не от холода или сырости, а от предвкушения скорой встречи. И она рассердилась на себя, плюнула в дорожную грязь, притопнула ногой.

Вперед. Там лес кончится. Скоро. А оттуда напрямик…

Напрямик.

Ведьма шла по степи, по бурой полегшей траве. Под ногами чавкала жирная грязь. Над головой висели тучи. Сыпал мелкий дождь.

Где-то позади тащился волк. Он старался на глаза не показываться, но в голой степи спрятаться трудно, и ведьма иногда видела, как отощавший зверь увлеченно разгребает мышиные норки – земля из-под лап так и летит во все стороны.

Время от времени на пути возникали небольшие хутора: неказистые жилые домики, пристройки, сарайчики, убранные огороды, перепаханные на зиму поля – все такое тесное, плотное, льнущее друг к другу. Ютились здесь крестьянские семьи, тихие и сонные, ничем не интересующиеся, ничего не знающие. Они по обычаю приглашали ведьму в дом, кормили, предлагали ночлег. Ведьма ела, сушила одежду, осторожно выспрашивала про Змеиный ручей и про однорукого колдуна. И уходила, не узнав ничего нового. А крестьяне, похоже, только с облегчением вздыхали, избавляясь от непрошенной гостьи…

То и дело попадались какие-то дороги, тропы и тропинки, но все они вели не туда, и приходилось идти по раскисшему степному чернозему. По бездорожью.

Напрямик.

Это село не походило на те хутора и деревеньки, что встречались раньше. Здесь, наряду с непритязательными крестьянскими хижинами, стояли дома побогаче, было даже несколько каменных строений в два этажа. Среди немногочисленных в эту пору прохожих можно было встретить и роскошно разодетых торговцев, и облаченных в доспехи воинов, и сборщиков налогов, серых, неприметных, на первый взгляд безобидных, но на самом деле смертельно опасных.

Торговые караваны, крестьянские обозы, странствующие воины, святые пилигримы – все, кто следовал в Каменный Город, проходили через это село…

Вечерело. Ведьма бесцельно брела по улице, не зная, куда заглянуть. В таких селениях не действовал закон гостеприимства, мимо проходило слишком много чужаков. Здесь каждый думал только о себе. Все, что можно было получить, если постучаться в запертую дверь – это кусок черствого хлеба, да и то, если повезет. Говорить с незнакомым человеком никто не станет, а уж тем более отвечать на расспросы.

Пахло жареным мясом.

Ведьма остановилась, принюхалась.

Мясо! Горячее, тающее во рту, обильно политое острым соусом…

Густая слюна заполнила рот. Засосало под ложечкой. Кругом пошла голова.

Ведьма свернула в проулок. Остановилась перед домом, над крыльцом которого висела на цепях огромная пивная бочка. Быстро отряхнулась, отскоблила грязь с подола, поправила одежду. Собравшись с духом, поднялась по ступеням, толкнула двухстворчатую дверь и вошла внутрь.

В харчевне было темно, жарко и душно. Большой зал был заставлен длинными грубыми столами и лавками. За высокой стойкой круглолицый скучающий хозяин шлифовал полотенцем широкий медный поднос. Клиентов у него было немного – всего три человека сидели за столами – и потому он с интересом повернулся в сторону вошедшей ведьмы. Быстро окинул ее взглядом, оценил. Недовольно сморщился. Сказал брезгливо:

– Нищим не подаем.

– Я не прошу подаяния, – громко сказала ведьма. Так громко, что разомлевшие в тепле сонные посетители вздрогнули и невольно посмотрели на нее.

– Тогда чего тебе надо? Пива? – трактирщик изобразил кривую улыбку. – Наше пиво слишком крепко для тебя, старуха.

– Дай мне мяса, – сказала ведьма.

– Хватит ли у тебя зубов?

– Попридержи язык, толстяк, а то как бы он у тебя не отсох, – ведьма пристально глянула хозяину в глаза, и он дернулся, едва не выронив из рук поднос, стушевался.

– Чем будуте платить? – спросил он, справившись с замешательством. И, заискивающе улыбаясь, потребовал: – Покажите деньги.

– У меня нет денег.

– Тогда ничем не могу помочь.

– Но я заплачу.

– Уж не собой ли? – не сдержался трактирщик и, испугавшись собственных слов, нервно хихикнул, закрывшись подносом. Эта странная старуха почему-то пугала его. Что-то было в ней такое…

– Пожалуй, – задумчиво сказала ведьма, подходя к стойке вплотную, – это неплохая мысль.

– Нет-нет, я пошутил.

– Ты хочешь сказать, что я безобразна? Уродлива?

– Я этого не говорил. Вы наверняка понравились бы моему дедушке.

– Ты слишком много говоришь, – она положила руки на стойку, наклонилась вперед.

– Вы правы.

– Я ведьма.

Хозяин вздрогнул, отступил к стене. Пробормотал, заикаясь:

– Извините…

– Принеси-ка мне мяса, а об оплате мы с тобой поговорим после того, как я подкреплюсь.

– Хорошо. – Он нырнул в неприметную дверь за спиной – оттуда полыхнуло отблесками пламени, вырвались клубы пара, словно за этой дверью располагалась не кухня, а преисподняя.

Ведьма села за ближайший стол.

В считанные мгновения зал обезлюдел. Троица посетителей спешно покинули харчевню, едва только услышали, как ведьма назвала себя.

Она улыбнулась. Почему-то люди в больших селениях всегда боятся ведьм. Чем больше селение, тем больше страх.

Вернулся хозяин, окинул взглядом опустевшие столы, вздохнул тягостно, пожаловался:

– Они даже не расплатились.

– Ничего. Переживешь. Где мое мясо?

– Сейчас принесут.

– Должно быть, к тебе заходит много народу.

– Бывает, – со вздохом согласился хозяин. Он был мрачнее тучи.

– Наверное, люди много чего рассказывают.

– Да уж.

– И ты, наверняка, не пропускаешь эти разговоры мимо ушей.

– Ну… – Хозяин замялся, не зная, что ответить.

– Ты ничего не слышал по Змеиный ручей? – напрямик спросила ведьма.

– Что именно тебе надо знать?

– Я ищу старого колдуна, который должен там жить.

Хозяин почесал затылок. Уточнил осторожно:

– Однорукий?

– Да. Ты слышал о нем?

– Кое-что. Немногое.

– Что именно?

Трактирщик пожал плечами:

– Он действительно живет там. Уже совсем старый. Лечит травами, немного колдует. Говорят, помогает соседям. Я сам его не видел. Просто не так давно у меня останавливались крестьяне из этой деревни. А еще тут проходили двое. Хранитель Талисмана и воин. Они тоже искали колдуна.

– Зачем?

– Не знаю. Вроде бы как Хранитель Талисмана – это ученик колдуна.

– Ученик? – переспросила ведьма.

– Так он говорил. Ты знаешь его?

– Да. Я знаю обоих.

– Обоих?

– Колдуна и Хранителя. Один спас меня, а другой…

– Что другой?

– Убил мою дочь.

– Кто?..

Дверь за спиной трактирщика открылась, вновь обнажив кусочек ада. Из клубящегося пара выступила дородная раскрасневшаяся женщина. В руках она держала большое блюдо, накрытое оловянной тарелкой. Быстро поставив посудину на стойку, она коротко глянула в сторону сидящей за столом ведьмы и шмыгнула назад, в кухонное пекло.

– Моя жена, – сказал хозяин заведения. – Она тебя боится.

– А ты?

Он промолчал. Взял блюдо, выбрался из-за стойки, поставил перед ведьмой. Снял оловянную тарелку, выпустив на свободу божественный аромат.

– Твой ужин. Пойду принесу хлеб и ложку.

– Ложку не надо. У меня своя.

– Как хочешь.

Ведьма втянула ноздрями воздух, зажмурилась от предвкушения. В голове родилось новое слово, ранее ей незнакомое, и она озвучила:

– Шедевр!

– Наше лучшее блюдо. Никто так не готовит жаркое, как моя жена, – и хозяин ушел за хлебом.

Закончив трапезу, ведьма облизала ложку, убрала ее в карман и сказала:

– А теперь я выполню обещание.

– Какое? – спросил трактирщик.

– Я должна заплатить.

– Не надо, – хозяин отмахнулся. – Будем считать, что я тебя угостил.

– И часто ты столь добр со своими посетителями?

– Бывет.

– Но ты даже не знаешь, что именно я собираюсь тебе предложить.

– Надеюсь, не себя, – буркнул под нос хозяин, и ведьма его услышала.

– Твой язык слишком остер!

– Да, – повинился трактирщик. – Иногда я просто не могу сдержаться.

– Я очищу твое заведение. Это и будет платой.

– Мне казалось, что у меня не грязно.

– Это не та грязь, которую можно увидеть, – ведьма обвела просторную комнату глазами. Прищуривщись, изучила темные углы, внимательно осмотрела потолок, стены. – У тебя бывает слишком много посетителей.

– И что? Разве это плохо?

– Люди всегда несут на себе грязь своих мыслей и поступков. Каждый из них оставляет невидимые следы везде, где побывает… Я чувствую, здесь скопилось много нечистот.

– Да? – хозяин хмыкнул. – Как-то не замечал.

– Не смейся над тем, чего не знаешь. У тебя часто болит голова? Ты быстро устаешь? Ты плохо спишь?

– Я не молод, хотя, конечно, до тебя мне еще далеко.

– Дело не в возрасте. Твой дом грязен. Здесь полно чужой Силы. В этих стенах скрываются мысли тысяч людей. Темные мысли.

– Ты специально пугаешь меня?

– Помолчи!

– Молчу.

– Принеси мне горячей воды.

– Много?

– Чем больше, тем лучше.

– Ведра хватит?

– Да.

Хозяин ушел на кухню.

Ведьма достала из рукава кусок плотной ткани, расстелила на столешнице. Запустила руку за пазуху, вытащила причудливо изогнутый серый корень, похожий на фигурку человека. Из нагрудного кармана вынула засохший цветок и комочки мха. Из другого кармана излекла кусок бересты, изрезанный странными знаками. Сняла с пояса маленький мешочек, осторожно развязала его, захватила в щепоть немного черного порошка. Припорошила расстеленную ткань. Плюнула на ладонь, прошептала несколько коротких слов, вытерла руку мягкой берестой. Все – и мох, и сухой цветок, и корень, и бересту – положила на тряпицу, связала края. Долго мяла в руках получившийся узелок, нашептывала что-то негромко, дула попеременно то в правый кулак, то в левый, сплевывала…

Вернулся хозяин с ведром горячей воды.

– Поставь на пол рядом со мной, дай мне нож, корку ржаного хлеба, горящую свечу и отойди, – сказала ведьма. Он все послушно исполнил и ушел за стойку. Забился там в угол, настороженно наблюдая за загадочными манипуляциями ведьмы.

А она провела острым ножом по запястью, вытянула руку над ведром так, чтобы капли крови падали в парящую воду и, закатив глаза, забормотала, закудахтала, затрясла головой. Потом одним движением швырнула в кипяток тряпичный узел и сухарь. Выкрикнула что-то похожее на «Жарь!», махнула руками. И вода в ведре вдруг вскипела, плеснула через край.

Ведьма по локоть сунула руки в бурлящий кипяток, и хозяин невольно вскрикнул. Он увидел, как на поверхности воды появилась тончайшая радужная пленка, как она ярко засветилась, заиграла, переливаясь чарующим многоцветьем. По темным бревенчатым стенам, по потолку заплясали отблески.

Ведьма опять крикнула что-то, выдернула руки из ведра, схватила свечу, стряхнула в воду несколько капель воска.

Ухнуло пламя. Огненный столб взметнулся к потолку и сразу опал. Хозяин даже не успел испугаться.

– Все! – выдохнула ведьма.

Она вытащила из ведра мокрую тряпицу и, широко ею размахивая, стала кропить на стены, на пол, на потолок, на столы продолжающую светиться воду…

Через несколько минут ведьма остановилась.

– Хватит… – сказал она, тяжело дыша. – Но в ведре еще осталось немного воды. Будь с ней осторожен – ее нельзя пить, ею нельзя умываться.

– И что же мне с ней делать? – спросил хозяин.

– Все, что душе угодно.

– Вылить-то я ее могу?

– Конечно. Хотя, на мой взгляд, это страшное расточительство.

– Ничего, переживу.

– Ну, смотри сам. Я с тобой расплатилась.

– Да уж, – хозяин саркастически ухмыльнулся. – Ладно хоть не сожгла мое заведение.

– Ты мне не веришь, – сказала ведьма, пожимая плечами. – Но скоро сам почувствуешь, что здесь стало совсем по-другому. Здесь стало чище, легче… А теперь я должна идти.

– Счастливо, – сказал трактирщик. – А может переночуешь у нас? Бесплатно.

– Спасибо за предложение, но мне надо торопиться… И передай своей жене, что ее жаркое – это лучшее, что я когда-либо пробовала.

– Передам. Впрочем, она это и так знает.

Когда ведьма перешагнула порог харчевни, хозяин негромко сказал ей вслед:

– Нет, пожалуй, я не боюсь тебя.

Ведьма услышала и улыбнулась.

Она закрыла за собой двухстворчатую дверь.

На улице ее встретил старый знакомый дождь.

Она переночевала в стоге сена. Внутри было тепло и сухо. Где-то возле головы копошились, попискивали мыши, но ведьма не обращала внимания на их тихую возню.

Она крепко проспала всю ночь. Снилось ей лето, солнце и цветущие луга.

Ближе к утру появился волк. Он обследовал стог, почуял хозяйку и, успокоившись, вновь убежал в степь.

Несмотря на пелену измороси, холм был заметен издалека. Он был так велик, что не воспринимался, как некая возвышенность. Казалось будто вся равнина взгорбилась в этом месте, выгнула спину, словно разъяренная кошка. Ниточка дороги взбиралась по долгому склону и исчезала из вида на вершине, там, где величественная одинокая сосна раскинула по серому поднебесью свою могучую вечнозеленую крону…

Долго ведьма взбиралась на холм.

А когда наконец-то добрела до вершины, остановилась там, оперевшись спиной на толстый смолистый ствол, и огляделась, то не смогла сдержать своего восхищения перед развернувшейся панорамой.

Горизонт утонул в дожде, и потому степь казалась беспредельной. Где-то далеко-далеко были видны косые полосы света, пробивающиеся сквозь разрывы туч. Вилась, прибегая из ниоткуда и убегая в никуда, стальная ленточка реки.

Вот он, Змеиный ручей, – догадалась ведьма. Догадалась потому, что видела у подножья холма скопище игрушечных домиков, черные квадраты полей и огородов.

Та самая деревня – она чувствовала это.

– Ты там, колдун? – спросила она негромко. – Неужели я все же догнала тебя?

И вдруг ей захотелось развернуться и уйти прочь. Потому что это страшно – выполнить все, что задумывалось в этой жизни. Подойти вплотную к исполнению мечты. Заглянуть в пропасть и увидеть там Цель. Увидеть в упор…

Это конец, подумала ведьма. Отомщу я или нет, смогу победить колдуна или, напротив, он уничтожит меня – в любом случае это будет конец. Потому что уже некуда будет идти, незачем будет жить…

Это конец.

Конец всему.

9

Навстречу ей брела пожилая женщина.

Ведьма невольно подумала, что видит свое отражение и испугалась – она знала, что встреча с двойником предвещает большое несчастье. Может быть даже смерть.

Старуха приблизилась.

Нет, конечно же, ничего общего. Только старость и худоба, только неряшливая вымокшая одежда и распущенные волосы. Больше ничего похожего.

– Меня зовут Анерта, – сказала старуха, склонив голову и коснувшись лба раскрытой ладонью – старинный жест-приветствие. – Я еще помню свое имя, а ты? – она скрипуче засмеялась.

Ведьма поняла, что старуха безумна.

– Я знала, что ты придешь сегодня, – отсмеявшись, сказала Анерта. – Я видела тебя во сне. Ведь это ты – слепая странница?

Ведьма промолчала.

– Бредущая во тьме, не видящая света, живущая тем, чего уже давно нет – это ты?.. Ты! Я знаю! – Анерта хитро прищурилась. – Ты! Ты!..

Всего несколько шагов надо было сделать, чтобы ступить на пустынную деревенскую улицу, в окружение домов и изгородей.

Но они стояли на дороге друг напротив друга. Сыпался дождь. Анерта жадно рассматривала ведьму, ведьма молчала, потупив взор. Она знала, что безумие иногда бывает заразным.

– Я ищу… – негромко начала ведьма.

– Я знаю, чего ты ищешь, – перебила ее Анерта. – Ты ищешь спокойствия. Но его нельзя найти…

– Однорукий колдун…

– Спокойствие можно только потерять, как потеряла его ты…

– Вигор…

– И теперь ты бежишь, бежишь, думая, что сможешь его догнать, но нельзя догнать то, что давно упущено…

– Он должен жить у вас, здесь, я знаю…

– И ты не можешь остановиться…

– Я ищу его…

– Потому что тебе негде остановиться…

– Он убил мою дочь…

– Тебе страшно, я знаю…

– Я хочу отомстить…

– И в этом твоя беда…

– Я должна…

– Зверь идет за тобой…

Они говорила вместе, одновременно, не слушая и не слыша друг-друга. Ведьма шептала неразборчиво, безумная Анерта почти кричала. И вдруг они обе замолчали, словно у них разом, в один момент кончились слова.

Стало невыносимо тихо. Только дождь шелестел чуть слышно, и где-то позади, далеко-далеко, тоскливо завывал волк.

– Ты безумна, – прошептала ведьма.

– Ты безумна, – сказала Анерта.

На улице показался еще один человек. Мальчик. Он направлялся прямо к ним. И ведьма, заметив его, облегченно вздохнула.

– Здравствуйте, – склонил голову мальчик, приблизившись.

– Здоровья и тебе, – пожелала ведьма.

– Анерта вас не напугала?

– Нет.

– Разве я способна кого-то напугать? – весело рассмеялась старая Анерта.

– Иди домой, – сказал ей мальчик.

– Я должна была встретить странницу. Так мне приснилось.

– Ты ее встретила. А теперь иди домой.

– Да. Я ее встретила. А теперь мне надо домой. Я ведь теперь так редко выхожу на улицу…

– Мы отведем тебя, – сказал мальчик.

Они проводили Анерту домой – ее изба оказалась совсем рядом, буквально в десяти шагах. А потом мальчик сказал:

– Пойдемьте.

– Куда? – спросила ведьма.

– К нам.

– Зачем?

– Вас ждут. Увидите. – Он потянул ее за рукав.

– Хорошо, – согласилась ведьма, позволяя себя увлечь.

Мальчик привел ее в дом, где было много людей. Все они сидели за большим столом и, казалось, чего-то ждали. Ее?

– Здоровья вам, – склонила голову ведьма. Она была настороже, не зная, чего ожидать от этих людей, односельчан колдуна.

– И вам здравствуйте, – вразнобой поздоровалась комната.

Ей не предложили сесть, не поднесли хлеб и ковшик домашего пива. Ее изучали. Таращились, словно на диковинного зверя.

– Что? – не выдержала ведьма.

Люди переглянулись меж собой, зашушукались. С лавки поднялся коренастый старичок в серой простой рубахе и подвязанных тесьмой штанах. Он ткнул пальцем в сторону ведьмы, задрал козлиную бороденку, задумчиво пожевал бледную верхнюю губу и хрипло осведомился:

– Ты ведьма?

– Да, – она вскинула голову.

Вновь люди зашептались. Ведьма разобрала несколько фраз: крестьяне упоминали о каком-то предсказании.

– Где он? – спросила ведьма. И они ее поняли.

Старичок опять пожевал губу и сказал:

– Недалеко.

– Где он?! – ведьма подобралась. Голос ее стал громче, зазвенел.

– Погоди, – старик жестом остановил ее ярость. – Сперва я должен тебе что-то сказать. Присаживайся.

Кто-то с краю подвинулся, освободив угол скамьи. Ведьма не обратила на это внимания, продолжала стоять неподвижно, только сердце бухало так, словно она только что пробежала несколько миль.

– Где он? – повторила она жестко, пытаясь голосом заглушить грохотание сердца.

– Погоди, – нараспев произнес старик. – Он никуда не денется.

– Он прячется? Он убежал? Он здесь? Где? Где он?

– Убежал? – старик улыбнулся. – Туда не бегают. И не убегают. Туда уходят. Спокойно. Тихо.

– Я хочу его видеть! – ведьма стиснула кулаки, попыталась вспомнить Тауру и – о, ужас! – не смогла.

Хочу ли я видеть его? Хочу?..

– Прости его, – сказал старик, и окружающие дружно закивали. – Он не думал причинить тебе зла.

– Никогда!

– Он и не помышлял, что так получится.

Обезглавленное тело под ногами. Кровь на пороге…

– Колдун убил мою дочь! – Ведьма скрипнула зубами.

Старик поднял руки, сказал негромко:

– Он хороший человек. Он хочет, чтобы ты его простила.

– Никогда!

– Нельзя жить прошлым. Прошлое мертво…

Он увещевал ее, словно ребенка, и ведьма вдруг люто возненавидела этого приземистого опрятного старичка. На какое-то короткое мгновение ей представилось, что это и есть Вигор, проклятый колдун, убийца, и она шагнула прямо к нему, протянула руку, ощущая, как ненависть, изливаясь, жжет и коробит пальцы.

– Ты сожрал голову моего ребенка!

Крестьяне отпрянули, кто-то свалился на пол, кто-то сдавленно вскрикнул. Грохнула опрокинутая лавка. Заплакали дети, спрятавшиеся за печью. Только старик не испугался, не отшатнулся. Он просто сказал:

– Демон убил твою дочь. Демон мертв.

Ведьма сдержалась. Опустила руку.

С пальцев капала кровь, тяжело шлепалась о некрашенные доски, разбивалась в черные кляксы.

– Демон – это Вигор!

– Прости его.

– Нет!

– Отпусти его. Он…

– Нет! Нет!!! – Вновь накатила горячая волна бешенства. Пьяно качнулись стены, надвинулся потолок, грозя раздавить. Все вокруг потемнело, перед глазами заплясали алые искры.

Голова невыносимо гудела, словно в пустоту черепа залетел рой пчел. И из гула рождались знакомые голоса:

– Он плакал, а это значит…

– Твоей дочери не станет лучше!..

– Он показался мне…

– Плачущий…

– Ты безумна!…

– Прости его! Прости!..

Голоса звучали одновременно, но она отчетливо слышала каждое слово.

– Где он?!! – выкрикнула ведьма, пытаясь перекричать собственное безумие. – Где?!!

– Хорошо, я отведу тебя, – тихо сказал старик. – Но он хотел, чтобы ты простила его сейчас.

– Никогда! – процедила ведьма.

Он какое-то время смотрел ей в глаза, потом вздохнул, выбрался из-за стола, крепко взял ее за руку и вывел на улицу.

Следом за ними никто не вышел.

– Вот он, – сказал старик.

Маленький холмик.

– Ты хотела его видеть, и я привел тебя. Смотри.

– Нет… – потерянно сказала ведьма. Она распростерла руки над могилой и почувствовала биение магической Силы…

– Все еще хочешь его догнать? Попробуй.

– Нет, нет, нет… – ведьма упала на колени, вонзила пальцы в сырую землю. – Нет!..

Все-таки ушел, спрятался. Теперь его уже не догнать, не достать.

…что ты будешь делать, если не сможешь найти колдуна?..

Что я буду делать?

…тебе ничего не останется, как смириться…

– Нет! – она стиснула кулаки и со всей мочи ударила в могилу. Впилась скрюченными пальцами в землю, выдрала кусок дерна, неистово отшвырнула его в сторону. – Нет!!!

Она исступленно терзала землю, напоминая зверя, разоряющего нору. Она сорвала ноготь, из ссадин на руках сочилась кровь, но боли не было. Она забыла обо всем. Она хрипела, потеряв голос. Она рыдала.

Она окончательно обезумела…

Холодало.

На мягкую землю кладбища сыпался дождь. Скелеты деревьев горестно качали вершинами. Поднимался ветер.

Старик стоял рядом с могилой и молча смотрел, как ведьма пытается добраться до мертвого мага…

Она слышала смех. Звонкий детский смех.

– Мама! Мама! – Таура звала ее. – Смотри, у меня новый друг!

– Где ты, дочка? – ведьма крутила головой, пытаясь понять, откуда зовет ее Таура, где прячется. В кустах? В высокой траве? За тем деревом?..

Стояло лето. Пригревало высокое солнце. Теплый ленивый воздух благоухал цветочными ароматами и свежестью недавней грозы. Минуту назад мир был начисто вымыт торопливым ливнем…

– Мама!

– Где ты, дочка?

Ведьма вскочила на ноги.

Ну, где здесь можно спрятаться? Все, как на ладони.

– Он показывает фокусы! Мама, погляди!

– Иди ко мне, Таура!

– Не хочу! – девочка весело смеялась. – Иди лучше ты ко мне!

– Но я не вижу тебя!

– Я здесь! Здесь! Рядом!

– Где?..

Разросшиеся лопухи неподалеку. Густой ракитник в нескольких шагах. Мертвый тростник на берегу давно пересохшего болотца… Может там?..

– Я нашла тебя, выходи!

– Не могу, Мама! Он держит меня!

Почему в ее смехе слышится страх?

– Где ты девочка? Где?

– Ты стоишь на мне! Ты меня топчешь! Не надо, Мама!

– Что?

Зеленый холмик под ногами. Неужели?..

Ведьма похолодела.

– Кто твой друг, Таура?

– Его зовут Вигор.

– Колдун!

– Он смешной!

– Колдун! Отпусти ее! Отпусти! Слышишь меня?!

Она набросилась на могилу, вспорола ногтями зеленую шкуру дерна. Погрузила пальцы в теплую плоть земли.

– Отпусти ее!!! Отпусти!!!

Комья грязи в бесчувственных руках, сведенных судорогой.

Сыплется ледяной дождь. Пресно. Сумрачно. Холодно.

Как это? Ведь только что было лето!

Где солнце?

Где Таура?

– Дочка!

– Мама!

Солнце печет нестерпимо, безжалостно. Сжигает кожу. От жара занемели плечи, нестерпимо болят руки.

Таура смеется. И это страшно. Потому что смех доносится из-под земли. Из могилы Вигора.

– Таура!

– Я здесь!

– Таура! Дочка! – Ведьма рыдает. Но слез нет – солнце высушило глаза. И целую бесконечность она давится колючей горечью, глотает ее, все не может проглотить, задыхается…

– Мама! – девочка уже не смеется. В ее голосе грусть и непонимание. – Зачем ты убила Миру?

Ведьма выпрямилась. Выдавила:

– Я?

– Что она тебе сделала?

– Я не убивала ее!

– Ты набросилась на нее и хотела перегрызть горло. Помнишь?

– Это волк. Это не я.

– Волк?

– Да!

– Но это же твой волк. И значит убила ее ты. Зачем?

– Она умерла?

– Я не знаю. Знаю только, что ты хотела ее убить.

– Нет!

– А помнишь дом? И Хозяина? Ведь он верил тебе. Он думал, что ты пришла навсегда. Даже когда ты уходила, он смотрел вслед и все еще надеялся, что ты повернешь назад… Ты обрекла его на смерть!.. Скольких ты еще лишила жизни, ведьма?..

Это же не Таура! Не ее голос. Это голос колдуна!

– Вигор! Это ты? Это ты, я чувствую!

– Нет, это не я… Меня нет, пойми! Существуешь лишь ты…

– Где моя дочь?

– Со мной. Она всегда была со мной. С того самого момента, как…

– Отпусти ее, слышишь!

– Я не держу ее. Ты сама должна отпустить ее…

Доски. Все в трещинах. Черные трещины причудливо змеятся, разбегаются, сходятся, переплетаются…

Гроб?

Потолок! Откуда он здесь?

Где Вигор?..

– Колдун!

– Что? – усталый голос из-под ног.

– Я ненавижу тебя!

– Знаю.

– Я хочу поднять тебя из мертвых, чтобы снова убить.

– Это глупо.

– Я вырою твои останки, искромсаю, сожгу, развею по ветру…

– Это тоже глупо… Делай что хочешь. Мне все равно. Меня уже нет.

– Я хочу видеть тебя!

– Зачем?

Зачем?..

Чьи-то руки переворачивают ее. Ведьма чувствует это, хочет воспротивиться, но не может.

– Зачем? Скажи мне! Зачем ты убил их всех?

– Зачем ты убила Миру?

– Не я! Волк!

– Твой волк! А твою дочь убил не я, а демон.

– Твой демон!

– У нас много общего, – в словах Вигора неподдельная горечь.

Он плакал, а это значит…

Откуда-то издалека доносятся странные, совершенно чужие голоса. Они сильно мешают. Иногда голоса стихают, становятся еле слышы. Порой надолго пропадают. Потом вдруг вновь возвращаются:

– Она слабеет. Все больше и больше. Боюсь, осталось немного.

– Чем кормите?

– Вливаем бульон.

– Не забывайте переворачивать.

– Да, конечно.

– В себя приходит?

– Нет. Постоянно бредит…

Испуганный женский шопот:

– Разговаривает с Вигором…

Ночь. Светит луна, яркая как солнце, но кругом совершенно темно. Кроме выпотрошенной могилы ничего не видно…

– Я хочу поговорить с Таурой, – ведьма спустила ноги в черную яму, бездонную тьму.

– Говори, – устало отозвался Вигор из бездны.

– Таура! Ты слышишь меня?

– Да, Мама…

Долгое молчание.

– Тебя нет, дочка…

– Да.

– Тебя уже давно нет, но я так хорошо все помню…

– Я знаю.

– Все в прошлом…

– Да.

– Мне так тяжело…

– Мне тоже…

– Тебя нет… Ты мертва, дочка…

Голоса усиливаются:

– Смотри, смотри!

– Она плачет!

– Рука шевельнулась!..

Голоса приближаются, наплывают…

– Ресницы дрожат!

– Дышит!

– Зови деда. Кажется она приходит в себя!

Ведьма вздрогнула и открыла глаза.

Сперва она увидела знакомый потолок, разлинованный плетением трещин. Потом кто-то склонился над ней, улыбаясь, и сказал:

– А мы уж думали…

Что о ней думали, ведьма не услышала – она вновь провалилась в беспамятство, но видения больше не мучали ее.

10

За окном искрился снег. Опушились инеем деревья и кусты. Деревенские избы словно бы надели заячьи шапки, теплые, мягкие, чистые. Розовое солнце лишь слегка приподнялось над горизонтом, хотя было уже за полдень…

По укатанной колее, выдыхая струи пара, тащила сани заиндевевшая костлявая лошадь, чем-то похожая на снежного дракона. Следом бежала ватага мальчишек. Вот двое догнали сани, вспрыгнули на запятки полозьев, проехали несколько метров, пока сердитый возница не согнал их, пригрозив кнутом…

– Зима… – задумчиво сказала ведьма. – Сколько я уже здесь?

– Три недели, – отозвался старик.

– Три недели, – словно эхо повторила она и покачала головой.

В избе было тепло. Сухо потрескивал огонь в печи, что-то скворчало на сковородке. Пахло ржаным хлебом.

– И что я делала?

– Ничего, лежала…

– Я разговаривала?

– Да, – старик кивнул. – Бредила.

Ведьма негромко прошептала:

– Я разговаривала с мертвецами…

– Три недели…

– Три недели…

Они помолчали.

– Я ничего не натворила?

– Нет, – сказал старик.

– Я могла.

– Наверное… Твой волк…

– Что? – она вздрогнула. Вспомнила Миру.

– Он ушел.

– Откуда ты знаешь?

– Сначала его часто видели неподалеку, кружил рядом с деревней, всюду оставлял следы. Каждую ночь выл. А сейчас, вот уже вторую неделю, его не слышно и не видно.

– Он никого не тронул?

– Нет.

– Он может вернуться. Мне нельзя здесь находиться.

– Не думаю, что он вернется. Но ты можешь поискать его в Волчьем лесу, это недалеко. Если захочешь.

– Нет, я не хочу… Но все равно, я должна идти.

– Еще слишком рано. Ты слаба. Тебе надо окрепнуть.

– Я стою на ногах, а, чтоб идти, этого достаточно.

– Ты ошибаешься, – улыбнулся старик. – Надо еще знать, куда идти. Зачем…

Действительно, куда? Зачем?..

– Как тебя зовут? – спросила ведьма. – Мы знакомы три недели, а я даже не знаю твоего имени.

– Знакомы… – хмыкнул старик. – Мое имя – Вастис. Я самый старый дед в этой деревне, и поэтому мне до всего есть дело… А как зовут тебя?

Ведьма помедилила лишь секунду.

– Налури.

– Видимо, ты издалека. У нас таких имен не бывает.

Она промолчала.

– Есть хочешь? – спросил Вастис.

– Немного.

– Скоро придет хозяйка, внуки набегут, вот и поедим все вместе.

После обеда их вновь оставили одних.

– Они боятся меня? – спросила ведьма.

– Немного.

– А ты нет.

– Я видел вещи и пострашней, чем усталая больная старуха.

– Еще никто не называл меня так.

– Тебя называли как-то иначе?..

Ведьма посмотрела Вастису прямо в глаза:

– Послушай, старик, ты, наверное, старше меня…

– Да, самую малость.

– Может быть ты знаешь, почему всегда так получается: всю жизнь куда-то идешь, стремишься к чему-то, а в конце-концов находишь лишь смерть…

– Вот этого я не знаю…

Ведьма вздохнула:

– Этого никто не знает…

Она вдруг вспомнила, как пришла в деревню, как ее встретили, словно бы ждали ее прихода.

– Вы ждали меня, Вастис? – спросила она.

– Что?

– Вы знали, что я приду к вам? За Вигором.

– Да.

– Откуда?

– От него.

– От колдуна?

– Да. Он оставил письмо. Мы нашли его уже после похорон.

– Ты умеешь читать?

– Немного.

– И что он написал?

– Он рассказал свою историю и просил прощения. У всех. У тебя. Он знал, что ты вскоре придешь. И велел нам тебя встретить…

Она помолчала. Спросила негромко, нерешительно:

– Он был хорошим человеком?

– Не знаю… Понимаешь, Налури, за свою долгую жизнь я насмотрелся всякого и понял, что люди не делятся на хороших и плохих, так же как и поступки. Творя добро, нельзя быть до конца уверенным, что ты делаешь именно добро. Кто знает, как повернется твое деяние?.. На мой взгляд, по-настоящему хорошим является лишь тот, кто не мешает жить другим. Человек, который ничего не делает.

– Так не бывает.

– Вот именно, Налури. Вот именно… Тот, кто не стоит на месте, обязательно переходит дорогу другим.

Ведьма задумалась.

– Ты многим переходил дорогу, Вастис?

– Бывало.

– У тебя есть враги?

Он слегка улыбнулся:

– Уже нет.

– А друзья?

– Наверное… По крайней мере у меня есть три сына, четыре дочери, двенадцать внуков и два правнука. Кажется, они меня любят.

– А у меня нет никого, – негромко сказала ведьма, отвернувшись в окно. – Куда я теперь пойду? Зачем теперь я? Нигде меня не ждут, никому я не нужна… Я знала, что это конец… Конец всему…

На улице бегали дети, кувыркались в снегу, кидали друг в друга куски наста, радостно кричали при удачном попадании.

– В его письме была одна непонятная строка… – задумчиво сказал Вастис. – Я не знаю, что она означает.

– Какая строка?

– Он велел тебе вернуть голову.

– Голову?

– Что-то такое… Подожди, я не помню точно… Сейчас… – старик вышел из комнаты, через минуту вернулся, держа в руках серый листок. Подошел к ведьме, расстелил письмо на подоконнике, ткнул пальцем в неровные строчки:

– Вот, смотри…

Ведьма мельком глянула на мелкую вязь букв. Отвернулась безразлично.

– Я не умею читать.

– А я плохо вижу, – он прищурился, наклонил листок к свету, прочел по слогам:

– «…скажите ей, что она должна вернуть собачью голову. Там ее ждут…», – он аккуратно свернул листок, спросил: – Ты знаешь, что он имел в виду?

– Собачью голову… – пробормотала ведьма.

– Да. Ее там ждут. Кто может ждать собачью голову? Ты понимаешь что-нибудь?

– Наверное, да, – она встала. – Кажется, понимаю… Где мои вещи?

– Зачем они тебе сейчас?

– Мне надо идти, – ее вдруг залихорадило, заколотило. Она уцепилась за старика, схватила его за рукав, дернула: – Где мои вещи?

– В той комнате. Все на месте. Мы даже не разбирали ничего, не трогали, сложили просто грудой. И как ты такую тяжесть на себе таскала?.. Но что он хотел сказать? Какая голова? Какая собака?

– Она там. В кармане.

– Голова?

– Да.

– Не понимаю.

Ведьма равнодушно отмахнулась.

– Кажется я знаю, где меня ждут, – пробормотала она, глядя в окно, куда-то далеко-далеко за горизонт. – Есть еще тот, кому я нужна. Только бы не опоздать. Лишь бы не было поздно… Надо идти… Вастис, – она повернулась к старику, – мне надо идти! Немедленно!

– Да ты что?! Зимой, не встав еще толком на ноги! Ты же больная!

– Я не могу отстаться. Никогда не прощу себе, если уже опоздала! Меня ждут, понимаешь!? Меня ждут! Меня! А не собачью голову…

– Тебя? Кто? Где?

– Принеси мои вещи! И не спорь!

– Останься хоть до завтра!

– Нет!

– В какую хоть сторону ты собралась?

– Назад.

– Завтра утром от нас пойдет обоз. Я скажу, тебя захватят. Все лучше, чем пешком идти. Еды соберем, одежды теплой дадим. И быстрей выйдет.

– Утром?

– Да. Рано. Еще совсем темно будет.

Ведьма какое-то время размышляла, прикидывала что-то в уме. Потом согласилась:

– Ладно. Я переночую. Но утром уйду. С обозом.

– Стары мы с тобой для путешествий, – покачал головой старик. – Да, чую, тебя не удержишь. Говори, чего собрать в дорогу?

– Чего уж мне собираться-то? Только подпоясаться.

Ночью ведьма не могла уснуть. Лежала с открытыми глазами, думала. Вспоминала домового, брошенную избу.

Может быть, Дварф вернулся? Тогда за дом можно не волноваться.

Нет, расчитывать на это нельзя.

Как там Хозяин? Наверное, снова заснул, впал в оцепенение где-нибудь на чердаке, зарылся в груду тряпья. Ждет, пока кто-то растопит печь. Надеется. Мерзнет.

Надо поспешать!..

Ведьма ворочалась, негромко вздыхала. Все не могла успокоиться. Ей хотелось вылезти из-под одеяла, тихо собрать вещи и – бегом, бегом! – прочь из гостеприимной избы, в степь, в лес, в знакомую деревню на вершине холма…

Домой…

Настоящий дом там, где тебя ждут…

Разбудили ее, как ей показалось, посреди ночи:

– Собирайся, – сказал Вастис. – Мужики скоро будут.

Она вскочила.

– Уже утро?

– Да.

– Как темно!

– Снег идет. Тучи. Все заволокло. Завьюжит, наверное, скоро. Может останешься, переждешь?

– Нет. Да не волнуйся ты! Мне не в первой.

– Ну, смотри!

Она стала одеваться. Старик вышел, чтобы не мешать. Вернулся через несколько минут, принес овчиный полушубок.

– Готова?

– Вроде ничего не забыла…

– Проверь!

Она прощупала карманы. Череп собаки был на месте. Все остальное, кажется, тоже.

– Все здесь.

– Возьми, – Вастис протянул ей полушубок.

– Не надо.

– Бери, говорю! Иначе никуда не пойдешь! Надевай! – он помог ей засунуть руки в рукава, застегнул костяные пуговицы. – Сейчас сумку принесу, возьми. Там еды немного, спички. На первое время хватит.

– Зачем ты это делаешь? – спросила ведьма. – Кто я тебе?

Он слегка улыбнулся.

– Ты моя ровесница. Немного нас осталось.

– И только поэтому ты мне помогаешь?

– Да разве это помощь?.. – он отступил на шаг, окинул ведьму взглядом, удовлетворенно хмыкнул: – Ну, собралась? Пойдем, обоз, наверное, подходит уже… Ты погоди на улице, а я сейчас. Только сумку прихвачу…

Ведьма вышла из дома.

На улице было неестественно тихо. Сыпал снег из низких туч. Белые, словно бы светящиеся хлопья медленно кружили во тьме, плыли в воздухе, мягко оседали на землю.

– Хорошо! – сказал Вастис, выйдя на крыльцо. Он было протянул ведьме небольшую холщовую торбу, но передумал отдавать, закинул себе за плечо:

– Подержу пока.

– Где они? – спросила ведьма и тут же сама услышала – из-за домов, откуда-то из-за околицы, донеслись негромкие звуки: всхрапывание лошадей, фырканье, хруст снега, негромкий людской говор.

– Идут, – сказал старик.

– Откуда?

– Они сперва в соседнюю деревню заехали, там двое тоже собирались на базар, забрали их с собой. Большим обозом идти всегда сподручней. А вот теперь возвращаются.

– Возьмут ли? – засомневалась вдруг ведьма.

– Возьмут! – успокоил ее Вастис. – Я с ними говорил.

Снежная пелена словно бы расступилась, и на дороге появилась впряженная в сани лошадь. Она фыркнула, почуяв незнакомых людей, прянула ушами.

– Кто? Ты что ли, Вастис? – крикнул закутанный в тулуп возница.

– Я! Попутчицу возьмите!

– Вон к Апату пускай прыгает. У него там уже кто-то едет, все им нескучно вдвоем будет.

– Где он?

– Последним идет.

– А ты-то кто?

– Не узнал что ли? Расмит я.

– А! Давно тебя не видел! Извиняй!

– Да ничего. Будешь в наших краях, заходи в гости.

– Зайду.

Сани проехали мимо. Возница приветливо махнул рукой ведьме, она улыбнулась в ответ.

Медленно, скрипя, позванивая сбруей, похрустывая настом, тянулся обоз. Восемь упряжек насчитала ведьма, каждую Вастис приветствовал веселым окриком…

– Где там Апат?

– За мной идет.

– Апат!

– Чего?

– Бери попутчицу!

– Пускай залезает!

– Ну, прощай, старая, – повернулся к ведьме Вастис. – Мало ты у меня погостила.

– Здоровья тебе, старик, – в тон ему ответила ведьма.

– Куда ты теперь?

– Домой, – ответила она. И ей стало радостно, что она может сказать это слово. – Домой, – повторила она.

– Это хорошо, – он протянул сумку: – Бери. Прыгай в сани.

– Спасибо, – сказала ведьма. – За все спасибо.

– Чего уж там…

Она приняла сумку, забросила за спину. Несколько мгновений стояла в нерешительности, не зная, что еще сказать старику, как отблагодарить его…

– Ты, вроде, торопилась, – напомнил Вастис. – Уедут, не догонишь.

– Да, да… – она лихорадочно стала расстегивать подаренный полушубок. Распахнув полы, сунула руку в карман, вынула небольшой округлый предмет, протянула на ладони:

– Возьми. Это каменная слеза. Она приносит удачу.

– Спасибо, – старик принял подарок, сжал в кулаке. Сказал удивленно:

– Горячая!

– Значит, все правильно, – удовлетворенно пробормотала ведьма и побежала догонять ушедший вперед обоз.

– Удачи! – крикнул ей вслед старик.

Она с трудом догнала сани, встала на полоз, уцепилась руками за какую-то доску, развернулась, крикнула, поборов одышку:

– Счастливо оставаться!

Она улыбалась, на душе было светло и радостно, но почему-то ей хотелось плакать…

Вился снег. Вастиса уже не было видно, но ведьма знала, что он стоит возле своего дома и смотрит ей вслед.

– Залезай, – бодро сказали из саней. – Меня зовут Апат. А тебя?

– Налури, – сказала ведьма. Она неловко переваливаясь через низкий плетеный бортик – мешала одежда и сумка за спиной – и упала на груду пахучей соломы. Кто-то зашевелился под боком.

– Устраивайся, Налури, – сказал Апат. Ведьма видела только его спину. – Дорога впереди длинная… Поговорить любишь?

– Да… наверное… – ответила она.

– Вот и ладно. Не так скучно будет… Знакомься – рядом с тобой Паурм. Он тоже попутчик, как и ты.

– Здоровья тебе, Паурм, – сказала ведьма.

– Здравствуй, – буркнул человек, наполовину зарывшийся в солому.

– Он не очень-то разговорчивый, – весело заметил Апат. – Но, быть может, ты расшевелишь его… Ты ведь много ходила по миру?

– Да.

– Паурм ищет одного человека… – Возница обернулся к своим пассажирам. – Эй, Паурм, расскажи ей свою историю! Кто знает, может она поможет тебе.

Паурм завозился, приподнялся на локте. Ведьма увидела его лицо. Бледной полосой на небритой щеке выделялся уродливый шрам.

– Чего тут рассказывать? – пробурчал Паурм.

– Его отца и мать убил какой-то человек, – поделился Апат. – Вот он теперь везде его ищет…

Сани шли мягко и почти бесшумно. Только натужно скрипел снег под полозьми, и тихо звякали удила. Изредка впереди раздавались голоса – мужики перекликались, подшучивали друг над другом, а затем опять умолкали надолго, должно быть забывались дремотой. Дорога здесь была одна – лошади отлично ее знали и привычно тащили за собой сани, никуда особо не торопясь, не нуждаясь в окриках ямщиков.

Снег все сыпал.

– Ты действительно много где побывала? – спросил Паурм.

– Да.

– Я ищу одного человека, но имени его не знаю. Помню лицо: широкие скулы, расплющенный нос, изъеденные язвами губы. Но самое главное – шрам. Жуткий рубец от уха до уха, – Паурм провел рукой по шее, показывая, как выглядит этот шрам. – Не видела такого?

– Нет, не помню.

– Жаль.

– Он убил твоих родителей?

– Да. Мать и отца. И едва не убил меня.

– Ты хочешь отомстить, – сказала ведьма.

– А ты догадлива, – усмехнулся Паурм.

Ведьма задумалась. Сказала негромко:

– Совсем недавно я тоже преследовала убийцу. Хотела отомстить… Я нашла его, и вдруг оказалось, что ничего не могу с ним сделать. Он уже мертв. И он совсем не тот человек, за которым я гналась всю жизнь…

– Как это? – заинтересованно спросил Апат. Паурм молчал.

– Я догоняла чудовище. А нашла обычного человека, который однажды сделал большую ошибку и всю оставшуюся жизнь мучался от этого.

– И что?

– Ничего… Я вдруг поняла, что сама стала убийцей, пока шла за ним.

– Ты? – Апат хохотнул.

– Да. Я.

– Кого же ты убила?

– Это неважно.

– Именно это и важно, – жестко сказал Паурм. – Есть люди, которые заслуживают смерти.

– Нет, не нам решать это, – сказала ведьма. – Я поняла, что рано или поздно все само встанет на места. Главное – этому не мешать… Каждый получает то, что заслуживает.

– Я не собраюсь ждать! – сказал Паурм.

– А ждать и не надо. Жизнь – вот то, что мы заслужили. Наша жизнь – и награда, и наказание.

– Я не понимаю тебя, – пробормотал Паурм.

– Просто ты не хочешь понять. Ты слеп…

Она потеряла интерес к этому разговору. Отвернулась, подняла воротник, уткнулась подбородком в овчину. Вновь вспомнила домового, подумала, тревожась, – как он там? Пока еще не очень холодно, но скоро ударят настоящие морозы, злые, трескучие. Дом промерзнет насквозь…

Надо спешить.

Домой…

Серое небо постепенно высветлялось. Ночь неохотно отступала, отдавая мир робкому утру.

– Нет, – тихонько сказала ведьма. – Это не конец. Это только начало.

Стояла глубокая ночь, когда Паурм закончил свой последний рассказ.

– Так это был ты, – задумчиво пробормотал Лигхт.

– Да, это был я.

– Значит, все это правда? Все эти легенды – вовсе не легенды, а реальные истории?..

Паурм не ответил.

– И что, ты нашел убийцу своих родителей? – спросил Лигхт.

– Нашел.

– И что ты с ним сделал?

– Ничего.

– Ничего?.. Но почему?

– Ведьма оказалась права. Жизнь – кому-то награда, кому-то наказание. Людям незачем вмешиваться, и без того каждый получает по заслугам…

– Я что-то не улавливаю… – сказал Дирт, зевая. – Ты отыскал убийцу родителей и оставил ему жизнь?

– Да.

– Почему?

– Если бы я убил его, это… это не было бы возмездием.

– Как это?

– Вы хотите понять? Хорошо, я расскажу… Да, я нашел человека, за которым гнался почти всю свою сознательную жизнь. Он ютился на окраине грязного городка, в маленьком сарайчике, больше похожем на собачью конуру. В его жилище стоял такой запах, что слезились глаза, и желудок сжимался в тугой комок. Груда гнилых тряпок заменяла ему постель. В одном углу комнаты у него была кухня, заваленная помоями, в другом – отхожее место. Это было логово зверя, а не человеческое жилище… А он и не был человеком… Каждое утро он выползал на свет и ковылял к ближайшей харчевне. Он садился у входа и, поскуливая, тянул руки к проходящим мимо людям. Если ему давали монету, то он, не понимая, что это такое, отбрасывал ее в сторону. И снова тянулся к прохожим, выклянчивая еду или выпивку… Он был стар, беззуб и тщедушен. Лохмотья, которые он носил вместо одежды, нестерпимо воняли. У него не было ничего… Я следил за ним несколько дней. Подходил к нему, наклонялся, заговаривал, надеясь, что он вспомнит меня, мою мать, отца, нашу деревню. Я спрашивал его о рубце на шее, показывал свой шрам. А он только скулил и тянул ко мне трясущиеся руки. Он ничего не помнил, ничего не понимал. Жалкий безумный старик… И вот тогда я осознал, насколько права оказалась ведьма: всю жизнь я преследовал убийцу моих родителей, я гнался за чудовищем, и что же нашел? – развалину! Этот старик не имел никакого отношения к тому человеку, что я искал. И все же он был им!.. Это был он – убийца… Да, я отомстил. Я оставил ему жизнь. Ту жизнь, что он заслужил…

– Ты ушел?

– Да. Ушел. Направился домой, решив, что хватит слоняться по миру. Я думал вернуться в свою деревню, жениться, обзавестись хозяйством… – Паурм тяжело вздохнул, замолчал, повесив голову.

– Но?..

– Но встретил вас.

– Так ты шел домой?

– Да, – Паурм кивнул. – Это недалеко отсюда. Два дня пути, если идти по берегу моря. Рыбацкая деревня. Двадцать восемь дворов, захудалый постоялый двор, старый причал на сваях, около него стая лодок, путаница сетей на берегу. И маленькое кладбище, где лежат мои родители…

– Сколько же ты отсутствовал?

– Не помню.

– Дом твой стоит?

– Наверное… Не знаю.

– Тебя ждут? Помнят ли?

– Надеюсь… Не знаю…

Они замолчали, таращась в темноту, не видя друг друга, но чувствуя ответный взгляд.

Было тихо. Ветер улегся, только чуть слышно шуршал по крыше дождь. На потолке набухали капли, вызревали и падали вниз, шлепались о сырые половицы. В очаге перешептывались дотлевающие угли…

– Тихо как, – прошептал Лигхт.

– Буря прошла, – негромко сказал Паурм.

– Завтра можно идти.

– Да… Послушайте, господин…

– Что?

– Вы обещали, что это будет быстро. Не больно… Сразу… Понимаете, о чем я?

– Да, конечно… Я обещал… Сразу… Конечно…

– Спасибо…

Больше им нечего было сказать друг другу.

– Дирт… – тихонько позвал Лигхт. – Эй, Дирт!.. – он тронул Послушника за плечо. – Ты что, спишь?.. Спит… Уже спит… Пусть. Я подежурю… Спи…

Всю ночь Лигхт глядел на огонь. Размышлял. Иногда он вставал и прохаживался по тесной комнатушке, вышагивал осторожно, стараясь не потревожить спящих. Вслушивался в ровное дыхание Паурма и Дирта…

Он не собирался убивать вора.

Утром было много солнца. Острые лучи пробили стены, крышу, вонзились в пол, расчертили спертый задымленный воздух частой сеткой.

Полоса света легла спящему Дирту прямо на глаза. Послушник сморщился, пошевелил носом, открыл рот. Дернул головой. Попытался отвернуться.

– Подъем! – весело прокричал Лигхт.

Дирт мгновенно вскочил, продрал глаза. Огляделся. Спросил удивленно:

– Уже утро? Я же, кажется, только-только задремал.

– Ты дрых без задних ног, – усмехнулся Лигхт, – и храпом своим пугал лошадей.

– Солнце, – озадаченный Дирт поднял голову, словно надеясь разглядеть светило сквозь потолок и крышу. – Буря кончилась? Сколько же я спал?

– Всего одну ночь. Но солнце уже высоко, – сказал Лигхт. – Нам пора выходить. Собирайся… Эй, Паурм, вставай! Слышишь?! Давай-давай, просыпайся!

– Я не сплю… – отозвался пленник. Он помолчал, потом заметил, не открывая глаз. – Хорошее сегодня утро.

– Да уж, точно подмечено, – хохотнул Дирт. – Надеюсь, ты помнишь, что тебя ждет в это хорошее утро.

– Такое сложно забыть, – тихо заметил Паурм.

Лигхт подошел к выходу, отодвинул засов, сильным толчком распахнул дверь. Зажмурился, заслонился ладонью от слепящего света, расплылся в улыбке. Полной грудью вдохнул свежий воздух. Затаил дыхание, потянулся, напружинился. Выдохнул:

– Хорошо!

Он повернулся к ученику. Приказал:

– Пакуй вещи, снаряжай лошадей, туши огонь. Выходим прямо сейчас.

– А как же завтрак?

– Перекусим в дороге. Мне надоело сидеть на месте. Не терпится размяться.

– Хорошо, Наставник…

Пока Дирт собирал вещи, складывал их в сумки, в мешки, навьючивал лошадей, Лигхт вышел на улицу, прошелся вокруг домика, осмотрелся… Вернулся через десять минут.

– Все кусты поломало, – доложил он. – Лед так и лежит кое-где, не тает. Вот такие куски, – он показал кулак. – Чудо, что этот домик не разнесло в пух и прах. Здорово побило! Я посмотрел, крыша в трех местах проломлена, щепа торчит…

– У меня все готово, – сказал Дирт, увязывая последний тюк.

– Выводи лошадей.

– А наш спор, учитель? – Послушник кивнул на связанного вора.

– Ах, да… Еще и спор… Ну, что ж… Ты выиграл…

– Что? Как это?

– Три монеты твои… Ты чем-то не доволен?

– Но… как же…

– Не спорь. Выводи лошадей. Я сейчас.

Дирт пожал плечами, взял лошадей под узцы, потянул за собой. Поочередно вывел их на улицу, едва не разворотив узкую дверь. Стал поправлять сбившуюся поклажу.

Лигхт тем временем подошел к пленнику, достал небольшой кинжал.

– Только быстро, – попросил пленник и зажмурился.

Что он сейчас испытывает? – подумал Лигхт. – О чем думает?

Он торопливо перерезал веревку. Распутал пленника, рывком приподнял.

– Вставай!

– Не могу. Ноги не держат.

– Держись за меня. Хватайся! Крепче! Не стесняйся…

Они вдвоем вышли из домика. Обнявшись. Высокий Прирожденный в доспехах, при оружии, и жалкий человечек, едва волочащий вдруг отказавшие ноги. Остановились возле лошадей. Дирт, ухмыляясь, глянул на беспомощного вора, взялся за рукоять меча, потянул вверх, вытаскивая клинок из ножен.

– Убери! – властно приказал Лигхт. Положил тяжелую руку на плечо ученику.

– Ты хочешь сам? – спросил Дирт.

– Мы отпустим его.

– Отпустим? Зачем? Чтобы опять догонять?.. А! – Дирт оживился, просветлел лицом. – Понял! Ты хочешь устроить охоту?

– Нет. Мы даем ему полную свободу. Пусть идет, куда хочет. Мы не будем преследовать его.

– Учитель!..

– Не спорь со мной!

– Он же вор! Он украл наши деньги!

– Я знаю.

– Он…

– Замолчи!

– Мы должны…

– Мы ничего не должны!

Дирт онемел – оторопело шлепал губами, открывал-закрывал рот, словно рыба, вдруг оказавшаяся на берегу.

– Можешь стоять сам? – обратился Лигхт к Паурму.

– Наверное…

– Разотри ноги. Слишком много времени ты провел без движения.

– Да, господин. Спасибо, господин.

– Не похоже, чтобы ты радовался… Ты понимаешь, что мы отпускаем тебя?

– Я рад, господин… Я страшно рад.

– Не заметно.

– Я радуюсь тихо.

– Ладно, иди!

– Одну минуту. Еще одну минуту…

Прирожденные смотрели, как освобожденный пленник, присев на сорванную с крыши доску, тщательно и осторожно массирует ноги.

– Учитель, – Дирт справился с собой, обрел голос. – Он… уйдет?.. Вот так просто?..

– Он уже уходит.

– Но почему?!

– Потому что я так решил.

– Мы не можем, не должны…

– Это я уже слышал!

Паурм поднялся, низко поклонился Лигхту:

– Спасибо, господин.

Когда он поднял голову, то Наставнику показалось, что в глазах вора промелькнула знакомая усмешка.

– Прощай! – Лигхт, придержав меч, легко вспрыгнул в седло. Привстав на стременах, осмотрелся. Спросил у Паурма:

– Куда нам лучше направиться?

– Идите на восход. Там будет большое село, много людей и хорошие дороги.

– А ты?

– Мне в другую сторону, – Паурм неопределенно махнул рукой. – Я пойду домой… Прощайте, господин.

– Не наделай опять каких глупостей… – Наставник повернулся к ученику, окликнул: – Эй, Дирт, ты долго думаешь стоять истуканом? Нам пора.

– Да, учитель… – неохотно отозвался Послушник, не двигаясь с места. Набычившись, он смотрел в сторону Паурма. – Сейчас… Одну минуту…

Паурм уходил.

Он шагал по переломанным кустам, по тающему льду, по грязи. Прихрамывал. Торопился. Он высоко поднял голову и смотрел в небо – любовался чистой бескрайней синевой, кругом солнца, легкими облачками у горизонта в той стороне, куда умчалась буря…

Вор…

– Нет… – прошептал Дирт. – Нет! – крикнул он в полный голос.

– Стой! – Лигхт увидел, как Послушник рванул с седла заряженный арбалет, вдавил приклад в плечо, припал к нему щекой, прицелился… – Не смей!

Паурм стал поворачиваться на ходу, чтобы посмотреть, о чем там кричат Прирожденные.

Дирт плавно нажал на спусковой крючок.

Сухо щелкнула тетива.

Тихо свистнув, сорвалась с ложа короткая арбалетная стрела.

Паурм вдруг споткнулся, вскинул руки к небу и стал медленно-медленно падать, запрокидываясь на бок. Он успел-таки в падении повернуться лицом к Прирожденным, и Лигхт увидел в его глазах изумление. И насмешку…

Паурм тяжело рухнул в грязь. Опали поднятые руки. Несколько раз дернулась нога.

Прирожденные, замерев, смотрели на короткую агонию.

– Все! – выдохнул Дирт, когда Паурм затих.

Угрюмый Лигхт молчал, привстав в стременах и смотря в сторону, где в грязной луже скорчился подстреленный вор.

Дирт, сунул разряженный арбалет в ременную петлю, вскочил в седло. Сказал немного смущенно:

– Я не мог сдержаться… Он вор. Он обворовал Прирожденных. Он оскорбил нас, оскорбил Орден… Он не должен был уйти. Я просто не мог иначе.

– Ты его убил… – растерянно пробормотал Лигхт.

– Да… Ну и что? Одним оборванцем в мире стало меньше.

Наставник обратил суровое лицо к ученику. Процедил сквозь зубы:

– Ты его убил… – он покачал головой, словно бы не веря случившемуся. – Ты убил не просто человека. Ты уничтожил все его истории.

– И что из этого?

– Ты не послушал меня! – Лигхт повысил голос. – Вот что!

– Я просто не мог, учитель, – Дирт развел руками, изобразил на лице подобие улыбки.

– Ты сделал это наперекор мне!

– Учитель, я думал, так будет лучше.

– Здесь я думаю!

– Но…

– Ты нарушил мой приказ!

– Не сдержался!

– Ты… – Лигхт дернул головой, словно бы глотая колючие слова, так и рвущиеся из гортани. Прикрыл глаза. Несколько раз глубоко вдохнул, постепенно успокаиваясь.

– Ну, убил, – признал Дирт. – И разве что-то изменилось?

– Изменилось, – сдержанно сказал Лигхт.

– Что?

– Ты.

– Я?

– Да. Твое Послушание закончилось. Я больше не Наставник тебе.

– Учитель!

– Не называй меня так. Я теперь просто Лигхт. Ты равный мне.

– Я больше не Послушник?

– Да.

– Не может быть! – Дирт широко улыбнулся. Хохотнул весело, хлопнул себя по бедрам. – Так просто?

– Просто? – усмехнулся Лигхт.

– Конечно! Если бы я знал раньше…

– Ты не мог ничего знать.

– Вот значит как? Я свободен! Наконец-то я свободен!.. Уч… Лигхт, а как закончилось твое Послушание?

– Мое? Не знаю, стоит ли тебе говорить об этом…

– Почему нет?

– Потому… Ладно. Мне пора ехать.

– Нам?

– Нет. Нам с тобой не по пути. Теперь ты сам должен выбирать свою дорогу… – Лигхт протянул руку. – Прощай, Дирт! Ты был не самым худшим учеником.

Прирожденные обменялись рукопожатием.

– Я хотел, чтобы он остался жить, – сказал Лигхт, глядя в золотые глаза Дирта.

– А я хотел убить его.

– Ты это и сделал, не считаясь с моим желанием…

– Да. Извини.

– Это нормально, тебе не следует извиняться. – Лигхт тронул коня, направил его в сторону поднимающегося солнца. Медленно проехал несколько метров, остановился, обернулся через плечо. Сказал:

– Хочешь знать, чем закончилось мое Послушание?.. Хорошо, скажу… Я убил своего Наставника. Вот так просто… Ты не самым худший ученик, Дирт… – Лигхт невесело усмехнулся, подстегнул коня, пригнулся, припал к его шее, гортанно гикнул, и во весь опор поскакал, понесся по переломанному кустарнику, разметывая лужи веерами брызг.

Content

Михаил Кликин
Три легенды

* * *

Легенда первая: Деды

1

2

3

4

5

6

7

8

Легенда вторая: Талисман

1

2

3

4

5

6

7

Легенда третья: Ведьма

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10