Николай Леонов, Алексей Макеев

Потрошитель человеческих душ

Глава 1

Черная «Ауди»-«семерка» лихо шла со стороны Рязани, со скоростью, явно превышающей сто километров в час. Не притормаживая, она вышла на разделительную полосу и начала обгонять колонну иногородних фур. Встречные машины жались к обочине, отчаянно сигналили, мигали светом фар, но водителя иномарки, казалось, абсолютно не волновала создаваемая им аварийная ситуация. Сбавив наконец скорость и свернув с трассы к Турлатово, «Ауди» взвизгнула резиной и снова понеслась в сторону аэропорта.

Рейс из Уфы прибыл без опозданий. Когда пассажиры потянулись через терминал, навстречу им из зала ожидания вырвалась ликующая толпа, потрясающая флагами, самодельными транспарантами и букетами цветов. Встречали какую-то спортивную делегацию, но одному молодому человеку явно было не до спортсменов. Высокий, смуглый, с темными волнистыми волосами, он напоминал голливудского актера своей манерой стоять, поворачивать голову. Позер, бабник и наверняка имеет много денег, которые нажиты не совсем праведным путем, — это первое, что приходило в голову женщинам, чье внимание он невольно привлекал.

— Равиль! — призывно поднял руку молодой человек и поспешил к толпе пассажиров.

Невысокий мужчина с большим кейсом в руке махнул в ответ и задрал на лоб темные очки. Они встретились у высокого окна, выходящего на площадь с цветниками, обнялись, символично прижавшись сначала одной щекой друг к другу, потом второй.

— Ну как долетел? — поинтересовался молодой человек.

— Никогда не думал, что спортсмены столько пьют, — усмехнулся Равиль.

Разговор пошел о самолетах, аэропортах, сервисе и комфорте пассажиров. Спустя несколько минут черная «Ауди» вырулила со стоянки и понеслась в сторону Рязанской трассы.

— Ну, что ты мне скажешь насчет сроков, Мирон? — наконец перешел к какому-то делу Равиль, облокотившись рукой о спинку сиденья. — Время сейчас очень подходящее, очень подходящее, чтобы сделать вброс на рынок.

— Я сказал! — с уверенной ухмылкой заявил Мирон. — Сейчас ты увидишь мои сказочные сады.

— В смысле? — насторожился Равиль. — Ты что, выращиваешь все под открытым небом?

— Ну-ну-ну! — рассмеялся Мирон. — Семена элитные, условия требуются идеальные, иначе декларируемого урожая не дождешься. А я в теплицы знаешь сколько бабла втюхал!

— Теплицы?

— Конечно. У меня тепличное хозяйство. Парочка для огурцов, парочка для помидор, а остальные несут «золотые яблочки».

— Ну ты даешь, — недоверчиво, но все же как-то одобрительно покачал головой Равиль. — И что? Получается?

— Не то слово. Совершенно другой эффект! И гарантия от природных катаклизмов, от глобального потепления, как сейчас говорят. Если хочешь, то и от конца света.

Молодые люди довольно засмеялись. Мирон оторвал правую руку от руля и похлопал по приборной панели:

— А вот этот агрегат я взял весной. Как тебе гарантия успеха нашего предприятия?

— Ты не зарывайся давай! — осадил Мирона Равиль. — Засветишься раньше времени со своими доходами — наживешь беды.

— Да ладно, — махнул рукой Мирон и пропел буквально: — У меня все схвачено и вовремя проплачено! Участковый вовремя получает пакетики со свежими овощами, премиальный фонд ему обеспечен, а больше к нам никто не суется…

— Пошли, Лев Иванович! — Крячко озабоченно посмотрел на настенные часы, потом на Гурова, который яростно стучал пальцами по клавиатуре компьютера.

Их рабочий кабинет выходил окном на восток, поэтому в начале рабочего дня в помещении всегда было солнечно. Гурову это очень нравилось, и обычно по утрам он находился в благодушном настроении, усаживаясь в кресле, чтобы видеть красноватый диск солнца, встающий над многоэтажками на Большой Якиманке. Крячко давно замечал за Львом Ивановичем это утреннее настроение: иронично-благодушное, с потребностью пофилософствовать. Было ощущение, что утро Гуров любил, любил как-то по-своему, и, несмотря на возраст и значительный стаж работы в уголовном розыске, все еще верил, что предстоящий день может принести нечто новое, интересное, позитивное.

Сам Крячко не особенно верил в жизненный позитив, хотя по натуре был бо́льшим оптимистом, чем его начальник. Не унывать, верить, что и это пройдет, что пробьемся, переборем и переживем. У Гурова же характер был сложнее. То ли эмоций добавляла жизнь с Марией Строевой, известной театральной актрисой, то ли это его врожденная черта. Он мог неожиданно замкнуться, стать молчуном, вынашивая какую-то очередную идею или разрешая сложную оперативную задачу, мог быть язвительным, даже занудливым, остро переживая какую-то неудачу. Но чего у полковника Гурова не отнять, так это то, что он в любом состоянии и в любом настроении был верным другом и умным матерым опером. Его работоспособность ни в коем случае не зависела от настроения.

Сегодня Гуров заявился на работу в половине восьмого, буркнул приветствие Крячко, проигнорировал необычно теплое и ласковое июньское солнце над крышами домов и сразу засел за компьютер. Он хмуро бросал взгляды на набираемый текст, на клавиатуру, откидывался на спинку кресла и смотрел в потолок, покусывая нижнюю губу.

— Лев Иванович, — во второй уже раз позвал Крячко от двери, — пошли, а то нарвешься. Орлов сегодня не в духе.

— Иди, иди, Стас, — махнул рукой Лев. — Я сейчас.

Крячко улыбнулся, пожал широкими плечами и вышел. В приемной генерала Орлова толпились офицеры в ожидании начала планерки. Когда их позвали, офицеры с шумом зашли в кабинет и стали рассаживаться по своим раз и навсегда заведенным местам за длинным столом. Орлов смотрел из-под бровей и барабанил пальцами по крышке стола. Наконец в кабинете воцарилась некая выжидательная тишина. Орлов задумчиво смотрел на пустое кресло, где недоставало Гурова, и молчал. Наконец он как бы очнулся и вопросительно глянул на Крячко. Тот улыбнулся извиняющейся улыбкой и кивнул. Мол, бежит Лев Иванович, уже бежит.

Гуров ворвался в кабинет, хлопнув дверью, бросил дежурные слова «разрешите» и «виноват» и прошел на свое место, поглаживая несколько листов бумаги с отпечатанным на принтере текстом и какими-то графиками и таблицами.

Начиналась утренняя планерка в Главном управлении уголовного розыска МВД. В силу своей специфики Главк не просто отвечал за работу территориальных органов по всей стране, не просто обязан был оказывать организационно-методическую помощь подразделениям. Главк в полной мере должен был курировать и непосредственно участвовать в оперативной работе. Особенно, когда это касалось особо тяжких преступлений, серийных преступлений, розыска различного рода маньяков, преступлений против представителей органов власти и многого-многого другого. Главк — это рука на пульсе криминальной ситуации в стране, это мозг и центральная нервная система.

И, как обычно, планерка начиналась со сводки за прошедшие сутки. Столько-то совершено по категориям и по регионам, столько-то раскрыто по горячим следам, что отмечалось положительно в плане организации взаимодействия структурных подразделений, а столько-то по агентурным данным, что поощрялось особо, как личная заслуга оперативного состава. Отдельно анализировалась информация по выявленным, разобщенным и ликвидированным ОПГ, а также ситуация в Москве и Московской области.

Орлов заметил настроение своего старого друга и лучшего сотрудника Главка. Он посматривал на Гурова, видел, как тот скептически усмехается в ответ на некоторые сообщения, иногда хмурится и качает головой. Что-то в этой голове сегодня было. Новое и важное. Орлов хорошо знал Гурова еще по совместной работе в МУРе. Не сразу тогда поладили молодой капитан Гуров и подполковник Орлов. А потом их отношения переросли в дружбу, которая длилась вот уже много-много лет, даже теперь, когда Орлов стал генералом и перетащил Гурова и Крячко к себе в Главк.

Это был полезный тандем: Гуров и Крячко. Два полковника дополняли друг друга, стимулировали друг друга, создавали атмосферу творчества, плодотворного анализа, незаурядной энергии. Станислав Крячко давно и сразу принял лидерство Гурова как должное и как естественное. Ему нравилось работать с Гуровым, нравилась сама работа, и он понимал свою незаменимость в этом тандеме.

Гуров был мозгом, генератором идей, ходячей аналитической лабораторией, Крячко же — настоящий опер, по-мужицки хитрый, кряжистый, хваткий в прямом и переносном смысле. Ходячая кладезь оперативного опыта и оперативной информации. Он помнил все и всех. Был вхож в любой кабинет, и не только своего министерства. Мог черта лысого достать и склонить в кратчайшие сроки к сотрудничеству. И при этом был незаменимым талантливым помощником, вторым человеком, но с какой огромной буквы!

Наконец Орлов не выдержал гуровской пантомимы и поинтересовался:

— У Льва Ивановича особое мнение? Я так понимаю, что касательно наркоканалов?

— Так точно, — пробурчал Гуров, не поднимая глаз. — Если позволите, я могу доложить, пока мы не ушли далеко от темы.

— Слушаем вас, — кивнул Орлов.

— За последние месяцы сводки по слабым наркотикам весьма однообразны. Ни для кого из присутствующих не секрет, что девяносто девять процентов пристрастившихся к употреблению марихуаны, гашиша и иного травяного зелья неизбежно переходят к употреблению сильных наркотиков, таких, как героин. Это ступень! Неизбежная и страшная. Это понимаем мы, это понимают наркодельцы, потому и процветает соответствующий бизнес. Извините за черный юмор, это как детско-юношеские спортивные школы, которые готовят претендентов для школ высшего спортивного мастерства.

— Все? — язвительно спросил Орлов.

— Что касается постановки проблемы, то все, — парировал Гуров. — А что касается коррупции, очковтирательства, системы отписок наверх — это наш фронт работы. Работа на местах ведется слабо, спустя рукава. Я уж далеко не хожу, но и в обозримом расстоянии от Москвы у нас дела идут из рук вон плохо. Я несколько дней анализировал данные по перемещению зелья, по вскрытым каналам и точкам распространения, по химическому составу. Выводы, товарищ генерал, я бы хотел доложить после планерки, чтобы не отрывать товарищей от работы. Речь идет о географической локализации источника.

— Хорошо, задержишься, — кивнул генерал.

Планерка закончилась, поручения розданы, замечания сделаны. Офицеры, шумно двигая кресла, покинули кабинет. Крячко откашлялся и развалился в кресле с видом хозяина.

— Наконец-то и я буду посвящен в святая святых, — важно произнес он, закатывая глаза к потолку. — Торжественный момент!

— Стас! — недовольно проговорил Гуров, наблюдая, как генерал пьет какую-то таблетку. — Стас… я был не готов. Нужно было все осмыслить, очертить, сформулировать. Что ты в самом деле!

— Так, — прокашлялся Орлов и вернулся к столу для заседаний. — Давай, что ты там придумал.

— Петр, — Гуров очень многозначительно постучал костяшками пальцев по столу, — отнесись, пожалуйста, серьезно к тому, что я расскажу. Это не бзик, как думает Стас, и не приступ язвы желудка. Кстати, что с тобой сегодня? И вид не очень, и таблеточки.

— Изжога, — скривился Орлов. — Всего лишь изжога, но причины бывают разные. В данном случае они внешние. Опять в нашей конторе полетели головы с большими звездами на плечах. И теперь верховное руководство на всех уровнях активно прикрывает собственные задницы чугунными сковородками, подставляя направо и налево ближнего своего и дальнего тоже.

— Когда это генерал Орлов боялся клеветников, дармоедов и другую шушеру? — задал Крячко вопрос в пространство. — Генерал Орлов, помнится, всегда был выше всего этого и во главу угла ставил только интересы дела. Стареешь, что ли, Петр?

— Вы больно молодеете, — проворчал Орлов. Потом посидел немного, угрюмо уставившись в крышку стола, и посмотрел на друзей. — Я в самом деле страшно устал. Работать становится все тяжелее и тяжелее, особенно после этой идиотской реформы. Если честно, знаете, чего мне больше всего хочется?

— Догадываюсь, — усмехнулся Гуров.

— Во-во, — улыбнулся наконец Орлов. — Ты, как всегда, прав, Лев Иванович. Позвать вас двоих, скинуть мундир, отвезти к себе домой и выпить как следует. И чтобы молодость повспоминать, и чтобы картошечка с лучком, жареное мясо, соленые огурчики и груздочки сопливенькие в блюдце.

— Изжога, — нейтральным голосом напомнил Крячко.

— Фу на тебя! — с досадой бросил Орлов. — Ладно, с груздочками обождем, а сейчас давайте в темпе про коноплю. Что ты там нарыл, Лев?

— Смотрите, ребята. — Гуров встал и подошел к карте Европейской части России, которая висела на стене. — На сегодняшний день мы имеем по оперативным данным сведения о следующих каналах травки…

И он стал показывать и рассказывать, как соотносил направления каналов поставки этой дряни, объемы поставок, причастность местных жителей, а отнюдь не транзитников. Как свел в одну схему данные о химическом составе транспортируемого и распространяемого зелья. И как сделал вывод, что крупный источник травы находится совсем неподалеку.

— Таким образом, я считаю, что конопля выращивается где-то под Рязанью. И именно в пригородах, а не в одном из отдаленных районов.

— Подожди, ты же сказал, что конопля среднеазиатская? — остановил его Орлов.

— Открой Интернет и посмотри, сколько и каких семян сегодня предлагается. Просто плати деньги и жди посылку по почте. Тоже мне, проблема.

— А почему ты считаешь, что выращивают зеленую массу именно в пригородах Рязани, а не в какой-нибудь деревне?

— Это же элементарно, Петр. Любое сельскохозяйственное производство в глубинке на виду. А в пригородах, в условиях селитебной перегрузки можно спрятать что угодно. Там и пригородные плодовые хозяйства, там и дачные массивы, там черт ногу сломит. Это же «принцип желтого ботинка».

— Что?

— «Принцип желтого ботинка», — пояснил Крячко. — Изобретение Гурова. Ботинок выделяется, если его поставить в одном ряду с тапочками. Желтый ботинок выделятся в череде однообразно черных и так далее. Понимаешь?

— Тапочки надо прятать среди тапочек, а ботинок среди ботинок? — с иронией посмотрел на полковников Орлов. — Я думал, что они там делом в кабинете занимаются, а они шарады и скороговорки придумывают. Лоботрясы!

— Не скажи! — запротестовал Крячко.

— Стой, Стас! — отмахнулся Гуров. — Петр, я делал запрос в рязанский региональный Главк и ничего утешительного не получил. Все у них хорошо, все у них замечательно. Туда надо ехать и на месте организовать всю работу. Толкач нужен! Не забывай, что мы по обороту наркотиков занимаем первое место в мире.

— Это как считать, — запротестовал Крячко. — Если на душу населения, то первое место занимает Колумбия, а если по общему объему на единицу времени…

— Ладно, — кивнул Орлов. — В конечном итоге у нас на шее все равно висит московский канал, и с нас за него спросят. Точнее, меня. Хорошо, доказал! Только Стаса я тебе не дам, у него и тут работы хватит. Один поедешь. К тому же тебе ведь координатор тут на месте нужен. До меня тебе не дозвониться, а Стас разрулит в любой ситуации и раздобудет тебе оперативно любую информацию.

Крячко молча развел руками.

Жену Лев застал сидящей в задумчивости над чемоданом. По всей комнате были разложены платья, костюмы, брючки и блузки. Решалась проблема: как можно при минимальном количестве вещей, взятых с собой, выглядеть вполне прилично. Гуров подошел, сел рядом и обнял Машу за плечи.

— Не кручинься, красна девица, — голосом сказителя произнес он, — сейчас лето, и можно обойтись минимумом одежды.

— Купальником? — улыбнулась Маша. — Закрытый — для холодной погоды, открытый — для жаркой! Есть будешь? Я тебе там на неделю мяса натушила и щей дня на три. Потом будешь покупать полуфабрикаты и пользоваться микроволновкой…

Лев зажал ей рот ладонью и поцеловал в щеку.

— Я не буду есть, я буду смотреть на твою фотографию и предаваться печали.

— Ты будешь пропадать допоздна на работе, — обреченно подсказала Маша, — а потом вообще уедешь в командировку.

— Волшебница, — с удовольствием сказал Гуров, — ясновидящая. Только ты в очередности ошиблась: сначала командировка, а потом все остальное.

— Когда? — всплеснула руками Маша и оттолкнула мужа.

— Завтра. В Рязань.

— Господи, а кому я мяса натушила?

— А пойдем съедим его сейчас, — тоном заговорщика прошептал Лев, — тайно и все без остатка.

— Пойдем лучше чайку попьем, — предложила Маша и потрепала его по редеющим волосам.

Они не стали пить чай, а достали бутылку мартини, фрукты, распечатали коробку конфет и устроили себе прощальный пир. Маша рассказывала театральные байки и хохотала в полный голос. Гуров любовался женой и отпускал шуточки в адрес молодых актеров. Вполне нейтральная тема, никак не связанная с двухмесячной разлукой.

— Они скоро задвинут вас, — сетовал Гуров, — вы — старая школа, а у них новое видение, новое прочтение старых текстов.

— Лева, ты ничего не понимаешь в театральном искусстве. Я же тебе говорила, что театральное образование базируется именно на старой традиционной школе. Есть новые веяния, есть все, но теория не меняется. Ты сначала научись, а потом будешь импровизировать и рассуждать, что нужно современному зрителю.

— Согласен, но они у вас уже считают, что постигли секреты мастерства и пришло время по-иному посмотреть на традиционное искусство.

— К счастью, существуют традиции театра, настоящие режиссеры, а молодежь… молодежь она пока реализует себя на театральных капустниках и на различных молодежных тусовках. У нас есть один парень, я тебе рассказывала…

— Ветров?

— Да, Костя Ветров! Талантливый, многогранный, но беда в том, что он слишком рано хочет многого, рвется на части, пытается попробовать все и сразу. У него сейчас идет борьба со «звездной» болезнью. С одной стороны, доводят поклонницы, а с другой стороны, дороже все-таки творчество как таковое, а не пустые тусовки с элементами языческого поклонения идолу. Будет желание, если тебе интересна жизнь некоторых слоев нынешней молодежи, найди в Интернете его сайт. Там очень любопытные дискуссии проходят на форуме.

— Виртуальные тусовки? Вполне в духе времени. У них не хватает времени даже на живое общение.

— Не зуди, Лева, это же очень здорово, когда у человека совсем нет свободного времени. Тем более у молодого человека. Ты когда уезжаешь?

— Вечером. Поздно. Новороссийским.

— В половине первого ночи?!

— Ну, не получается по-другому! Дела.

— Лева! — испуганно и смешно вытаращила на него глаза Маша. — Я же забыла — у меня фен сгорел!

— Вот проблема, — рассмеялся Гуров. — Нешто поехать в гипермаркет и привезти тебе новый?

— А поехали кататься по ночной Москве, — вдруг предложила Маша. — Хотя… Ладно, тебе завтра рано вставать, а потом еще в командировку ехать. А давай я с тобой? В гипермаркет. Там сейчас, наверное, пусто, и наши шаги будут гулко отдаваться эхом под мрачными сводами…

За Машей утром пришла машина, а Гуров уехал на работу, потом позвонила Маша и сообщила, что они сели в поезд, что поезд тронулся и что она забыла зарядник для телефона, но на вокзале умудрилась в киоске купить другой. Они посмеялись немного, а затем начались рабочие будни.

Вернувшись вечером домой, Гуров включил на кухне телевизор, с аппетитом посмотрел на тушеное мясо, овощной гарнир и решительно открыл холодильник.

После пятидесяти граммов ледяной водки настроение изменилось в лучшую сторону. Он с удовольствием поужинал, вымыл посуду и хитро посмотрел в сторону гостиной. Маша строго внушала ему, что подолгу, да еще по ночам, не стоит сидеть за ноутбуком. Это был ее подарок ему на день рождения — мощный четырехъядерный, с большим экраном и всякими современными наворотами. Вот и есть чем отвлечься и на чем скоротать время до поезда.

Как Лев ни старался, мысли упорно возвращали его к предстоящей командировке. Он пробегал по своей схеме, еще раз анализировал основные ее узлы, а рука, двигая «мышкой», уже открывала «Одноклассников». Зарегистрировался там Гуров совсем недавно, из истинных одноклассников нашел только двух девчонок. Девчонок условно, потому что это были толстые тетки. Сознавать, что школьные годы теперь уже окончательно в прошлом, было несколько грустно. Пока одноклассники менялись с возрастом не так сильно, таких ощущений не возникало. И…

О-о! Новичок! Да это же Юрка Калинин!

Маленький квадратик на фотографии мигал, показывая, что человек находится на сайте. Улыбаясь, Гуров набрал сообщение Юрке и отправил. Ответа не было долго, возможно, Калинин уже вышел из Сети, но вот наконец Юрка ответил.

— Левка! Здорово! Тебя и не узнать, раздобрел, солиднее стал. Как ты?

— Нормально. С тех пор как мы виделись с тобой во время твоего приезда в Москву, все без изменений.

— Ты все в легендарном МУРе? Мы почему-то еще в школе знали, что ты пойдешь по стопам отца-генерала.

— Нет, уже не в МУРе, но в той же системе. Юр, я тут в командировку завтра еду. И в Рязань! Может увидимся, посидим, повспоминаем.

— Отлично! Только не может, а обязательно. Теперь моя очередь тебя принимать. Про гостиницу и не заикайся, остановишься у меня…

Это было приятно, да и гостиницы Гурову за столько лет командировок уже порядком осточертели. И «посидеть» лучше в домашних условиях, а не где-то, откуда потом надо еще поздно возвращаться. И жена у Юрки, помнится, милейшая женщина, и дочь теперь уже, наверное, совсем взрослая. А он изменился! Сухой стал, как палка, щеки ввалились. Калинин никогда толстым и не был, но теперь точно выглядел как жердь. Да-а, меняет всех жизнь!

Хорошее настроение располагало полазить в Интернете, посмотреть новости. А ну-ка, что там Маша говорила про молодое дарование в их театре? Найдем-ка Константина Ветрова.

Сайт нашелся довольно быстро. Оформление было не ахти какое, а вот форум пестрил очень интенсивной перепиской. Причем сам Ветров участвовал в общении не так уж и часто. Некогда или ниже достоинства? Гуров посмотрел на фотографию-коллаж и покусал нижнюю губу. Симпатичный парень, самовлюбленность из него не особенно лезет. Скорее, если так можно сказать, он просто трезво оценивает свои способности как высокие. Ну, флаг ему в руки и успехов в творчестве!

Что это они тут обсуждают? Современные тенденции в театральном искусстве. Понятно, почему Ветров в диалоге не участвует! Бред ребятишки несут несусветный, дилетантство, а туда же лезут. О! О любви и дружбе… Девочки. Понятно, диспут на уровне восьмого класса. Девочек интересует, может ли быть дружба между мальчиком и девочкой, а мальчиков — кто сильнее, акула или медведь.

Стихи-и? Какие это стихи они обсуждают, какое такое свое мировосприятие? Гуров немного пролистал записи и наткнулся на несколько четверостиший, подписанных просто «Я». Пробежал глазами несколько первых строк и… и вернулся к началу. Теперь он уже внимательно стал вчитываться.

Ты молчишь, как ночь, как лес корявый,

Ты уходишь — все, закончен пир.

Пустотой заполнен, как отравой,

Весь беззвучный и бесцветный мир.

Я осталась, онемев, и только голос,

Мертвый, сиплый, странный, ледяной,

Все окутал, как накрыл тяжелой,

Тихой и тоскливой пеленой.

Он не звал и не просил прощенья,

Умирал, а может, и не жил.

И упала я в изнеможеньи

Как уставший колос у межи[1].

Гуров зябко передернул плечами. У автора явно какая-то беда, если это не позерство и не склонность к суициду. Он пролистал немного назад и нашел еще одно стихотворение.

Выжигая темя, выплавляя память,

Светит с неба солнце-существо.

Я в бреду, а листья кружат танец,

Ощущая кровное родство.

Мы одни от крови и от плоти —

Листья, ветви и пунцовый мак.

Ждем, когда же все поглотит

Нас зовущий из могилы мрак.

Ощущения были противоречивыми. Гуров еще дважды прочитал стихотворение и посмотрел в темноту за окном. Она была пронизана огнями уличных фонарей, теплым светом окон многоэтажек, подвижным задорным светом автомобильных фар, которые снуют по хитросплетению городских улиц. Тьмы могилы он не ощущал, зловещего света ночных огней тоже. Может, средства массовой информации, заигравшись с идеей конца света, довели неизвестного автора до такого? Странная девочка… или тетя. Хотя, почему он думает об авторе в женском роде? Ощущения? Возможно. Хотя нет, в первом стихотворении автор говорит от женского лица, просто Гуров не уловил этого за общей мрачностью поэзии. Как же должно быть на душе у человека, если он пишет такое? Желание рыться в Интернете пропало напрочь. Захотелось заняться чем-то активным, например, встать и начать собираться в дорогу. Лев проверял наличие в чемодане носок, нижнего белья, бритвы, а стихи не шли у него из головы. Все-таки не позерство, решил он, в самом деле какое-то иное восприятие мира.

Он попытался представить себе ночную аллею парка. Луна… серебристая, любопытная… Какая еще? Ну, иногда по настроению может и грустная, унылая. Представить ее зловещей Гуров не мог, как ни старался. А сама аллея? Загадочная, уходящая вдаль, в теплую летнюю темноту. И пустынные садовые скамейки по краям дорожки с изящным изгибом ножек. Нет, не видятся они корявыми лапами, норовящими схватить тебя за ногу. М-да, мировосприятие!

В поезде Гуров послушно провалился в сон, откинувшись на спинку. Четыре часа пролетели мгновенно, а когда небо за окном вагона начало светлеть, появилась и проводница с билетом.

На перроне, несмотря на очень раннее утро, было довольно людно. Народ валом валил до Новороссийска, а там — курортные излюбленные города, городки и поселки. А вот провожающих было мало, это стало хорошо заметно, когда все пассажиры скрылись в вагонах и перрон почти опустел. И только теперь Гуров заметил сутулую жердеобразную фигуру, подпиравшую стенку. Фигура оторвалась от стены, вскинула приветливо руку и заспешила навстречу Гурову.

— Здорово, Юрка! — обнял приятеля Лев и уткнулся головой ему куда-то под ключицу.

— Здорово, Левка, — растроганно пробубнил сверху Калинин. — Здорово, чертяка! Рад тебя видеть! Ну, поехали ко мне, я на машине. Доспишь чуток, что в поезде не добрал, а потом…

— Юрик, извини. Захвати мой чемодан, а я к тебе вечером приеду. Смысла нет расслабляться, впереди напряженный рабочий день. Кстати, начнется он через три часа. Может, составишь компанию? Здесь в ресторане и позавтракаем.

Калинин посмотрел на него усталыми глазами и с улыбкой согласился. Они сидели, пили горячий кофе посреди большого пустого зала ресторана и ждали, пока им пожарят свиные отбивные.

— Значит, ты уже полковник! Солидно. Вообще-то, ты всегда был упорным в достижении своих целей. И что, прямо вот в самом министерстве работаешь?

— В самом. В Главном управлении уголовного розыска.

— И что же тебя мотает по стране, раз ты министерский работник? Должен к себе вызывать, на ковер!

— Я начальник маленький, Юрик. Моя работа заключается по-прежнему в том, чтобы ловить преступников. Только теперь приходится подключать для этого местную полицию в разных уголках страны. Ну и учить немного, помогать, делиться опытом. Так что не кабинетный я работник, не радуйся за меня. А ты как?

— Я все так же по инженерной части. Начальник участка в электросетях.

Калинин как-то весь поджался. Гуров решил, что своими расспросами делает школьному товарищу больно. Может, у него нелады на работе? Однако не скажешь же, ладно, меня не интересует твоя работа и твоя жизнь, давай опять о моей жизни разговаривать.

— Жена как? Помнится, у тебя была дочь?

— Тут, Левка, многое изменилось, — упавшим голосом ответил Калинин, но все же поднял глаза и мужественно посмотрел на Гурова. — Жена у меня вскоре умерла, где-то через пару лет после того моего приезда в Москву. Онкология.

— Сочувствую. — Гуров решительно положил свою руку на кисть Калинина: — Это жизнь, такое в ней бывает. Жаль, что это выпало на твою долю, но…

— От судьбы не уйдешь, — кивнул Калинин. — Дочь… растет. В смысле, выросла уже. Ей в этом году двадцать стукнуло…

Гуров догадался, что с энтузиазмом восклицать по поводу того, что она совсем уже невеста, не стоит, и выжидающе посмотрел на одноклассника.

— Свалилось на меня, Левка, — поморщился Калинин и сокрушенно помотал головой, — такое свалилось, что… Сейчас-то я отошел, а тогда… Жену схоронил, как-то свыкся с этой мыслью, да и Таньку растить надо было. А потом Вероничку встретил, и так мне захотелось ее тепла, заботы. Наверное, мужик во мне верх взял, бабы захотелось. Но, надо честно признаться, жить мы с ней сразу начали хорошо, не ошибся я. И к Таньке она по-матерински, и Танька к ней с теплом. Вроде стало налаживаться все, затихать стала боль внутри.

Они переглянулись и поняли друг друга. Оба поняли, что без стопки дальше говорить сложно, а впереди рабочий день.

— Может, до вечера? — предложил Гуров.

— А что вечер? Вечером легче рассказывать? Лучше уж я тебе сейчас все расскажу, отмучаюсь, а вечером… Полегче будет. В общем, забеременела Вероничка, пацана мне родила. Павликом назвали… И все бы хорошо, да только беда меня решила не отпускать, на прочность до конца испытать. Шесть ему было, седьмой пошел. На детской площадке это произошло. Как уж там, не знаю… Качелями его ударило, и прямо в висок. Так в больнице через два часа и умер, не приходя в сознание. Вероничка чуть с ума не сошла, да и я тоже. Тут еще и отношения у нее с Танькой испортились. Вроде как мой ребенок умер, а твоя дочь жива. Чисто психологически я это понимаю, объяснить могу, а примириться — нет. Танька… возраст такой у нее был, переходный, что ли… покуривать стала, замкнулась в себе, слова, бывало, не добьешься. А потом, когда я узнал, она уже втянулась.

— Наркотики? — догадался Гуров.

— Угу. Сначала травку курила, потом таблетки и уколы. Но я ее спас. Не могу тебе пересказать, как я это пережил, как осилил, но спас. Лечилась она долго, сильными препаратами, дорогими. Кажись, обошлось. Только вот другая болячка приключилась. Врачи говорят, что это как раз от тех сильных препаратов. В общем, память она иногда теряет.

— Как это?

— Да так. Идет по улице, идет, а потом как накроет ее, и все — ничего не соображает, не помнит. Два раза с поезда снимали, три раза в полиции ночевала. Боюсь…

— А врачи? Может, лечение какое-то?

— Мне кажется, что браться никто не хочет. К кому только не обращался, все без толку. По мне же видно, что не олигарх. Был бы олигархом, так давно бы уже целыми клиниками вокруг меня хороводы водили и диагнозов мудреных десятка два предъявили бы.

Глава 2

Подполковник Гончаренко встретил Гурова в своем кабинете. Он восседал с типичным начальственным лицом в глубоком кожаном кресле с высокой спинкой. Создалось впечатление, что этот невысокий лысеющий человек специально забрался так глубоко в кресло, чтобы потом ему было сложно выбираться оттуда и бросаться навстречу полковнику из Москвы. Именно так, чтобы этими потугами показать, как рад, как он ждал этого гостя и на что ради него готов.

Гуров дождался, пока Гончаренко выпутается из мебели и подбежит к нему с протянутой рукой, позволил усадить себя в кресло у приставного стола, молча выждал, пока подполковник закажет кофе и выставит початую бутылочку хорошего коньяка.

— Может, делом займемся, Олег Сергеевич? — сухо поинтересовался он. — Оставьте кофе и коньяки в покое. Меня интересует сводка за последний месяц, о которой я вас предупреждал два дня назад.

— Да, конечно. — Промакивая лысинку носовым платком, Гончаренко кинулся к селектору и приказал секретарше вызвать к нему какого-то Матурина.

Гуров, чтобы не сидеть истуканом и не смотреть этому неприятному подполковнику в глаза, поднялся и, потягиваясь, прошелся по кабинету.

— Мне будет нужна группа, — сказал он наконец.

— Простите, не понял вас?

— Группа оперативников в мое личное подчинение на все время командировки. В Следственном управлении кто занимается наркотиками?

— Там… разные следователи…

— То есть вы не знаете специализации. Ладно, разберемся…

Дверь громко хлопнула, и четкие шаги прошли к столу.

— Вот! Вы просили вам подготовить, — с вызовом прозвучал голос с легкой хрипотцой.

Гуров удивился. Значит, кто-то еще недолюбливает этого Гончаренко? Интересно, за что? Он обернулся и увидел молодого мужчину в светлых мятых брюках, мятой льняной рубашке и с красными глазами. Если бы не светлые волосы, мужчина выглядел бы страшно небритым. Любопытно, у них тут неряшество в моде или этому диву есть причины?

— А здороваться с представителями московского Главка у вас не принято? — поинтересовался Лев и стал ждать реакции визитера.

— Виноват, — сухо ответил Матурин, — по этой части у нас начальство, а я больше по оперативной работе.

— Ты… это, — хмуро попытался поставить подчиненного на место подполковник, — давай-ка тут без гонора. Ишь…

Что ишь, Гуров так и не услышал, но опытным глазом безошибочно угадал в этом небритом и невыспавшемся человеке настоящего оперативника. Наверняка после тяжелого ночного дежурства, поэтому и на взводе. Ему бы бумаги дописать, начальнику передать да поспать часика четыре. А он должен какие-то папки срочно носить да прогибаться перед московским чиновником. И не зря именно его Гончаренко с папкой вызвал.

— Разрешите идти, — по-военному отчеканил Матурин, но в струнку не вытянулся.

— Иди давай, — махнул рукой подполковник.

— Матурин! — окликнул сыщика Гуров, когда тот уже взялся за дверную ручку. — Вы сколько еще намерены пробыть в управлении?

— Примерно час! А потом, если позволите, я бы поспал немного после «ночи».

— Поспите. Но я попрошу вас все же дождаться меня в вашем кабинете. Надолго я вас не задержу.

Матурин кивнул и молча вышел.

— Чего это вы его? — не понял Гончаренко. — Хороший работник, но только… того. Если бы не его исключительные деловые качества, давно бы в участковые загнал. А так приходится терпеть. Воспитываешь его, воспитываешь! Опять пришлось звание задержать. Ему бы уже года два, как в майорах ходить. Сам виноват!

— Слушайте, Олег Сергеевич, а почему вы попросили принести вам сводку именно этого офицера?

— Ну-у, он ее готовил. Он же у нас по наркотикам работает…

— Хорошо, сводку я возьму с собой и посмотрю потом. Сейчас назовите мне номер кабинета, в котором работает Матурин.

— Хотите с ним лично поговорить? 24-й. Так я его сейчас сюда вызову!

— Отставить! — рявкнул Гуров. — Если мне будет нужна ваша помощь, я вам скажу. Группу я сформирую сам.

Гончаренко попытался что-то там пояснить ему в спину по поводу кадров, которые он знает лучше, но Лев ждать не стал. Он деловито прошел приемную, поймал за локоть какого-то лейтенантика, который посоветовал ему спуститься этажом ниже, где находится 24-й кабинет и капитан Матурин.

Гуров толкнул дверь и увидел три пары глаз, недовольно уставившихся на него. Матурин смотрел с некоторой обреченностью, а его двое коллег помоложе, которые не совсем были в курсе визита, явно готовы были нахамить. Полковник решил сразу расставить все точки над «i».

— Гуров Лев Иванович, — представился он, глядя на молодых сыщиков, — Главное Управление уголовного розыска МВД России. Мне нужно пообщаться с капитаном Матуриным, так что, парни, оставьте нас минут на двадцать. Если не трудно.

Опера поперхнулись, и их как ветром сдуло. Лев покачал головой: начальства никто не любит. Он повернул свободный стул и уселся на него, положив ногу на ногу.

— Как вас зовут, Матурин?

— Игорь Васильевич! А что привело вас в наше скромное учреждение, если не секрет?

— Я понимаю, что вы вымотались за время дежурства, но все же не стоит нарушать субординации. Как говорил Мюллер Штирлицу, я старше вас по возрасту и по званию. Поэтому не надо зарываться.

— Извините, — вяло ответил Матурин.

— Вот так-то лучше. Мне пояснили, что вы один из лучших сыщиков вашего управления и занимаетесь как раз теми вопросами, ради которых я сюда приехал. И этот отчет, — Гуров бросил на стол капитана папку, — тоже составляли вы. Так?

— Насчет отчета — так, а насчет остального не знаю, — рассмеялся Матурин.

— Значит, так, я уверен, что данная сводка или отчет составлены на скорую руку и для отписки начальству, — заявил Гуров, наблюдая, как лицо капитана наливается недовольством и даже злостью. — Я бы на вашем месте так же поступил. Поэтому! С сегодняшнего дня вы переходите в мое прямое подчинение. С текущими делами решим завтра утром. Мне нужны вы и еще один молодой сообразительный и энергичный сотрудник, желательно с хорошей физической подготовкой. Назовите мне этого кандидата и можете отправляться спать, скажем, до шести часов вечера.

— Вот это подарок! — восхитился капитан и посмотрел на московского полковника уже с интересом. — Ладно, тогда с меня ответный презент. Есть у нас один лейтенант. Молодой, да из ранних. У него два недостатка: он патологически честен, что ставит на его карьере большой жирный крест, и слишком увлекается спортом. То и другое с возрастом пройдет, но я боюсь, что он успеет испортить себе самые цветущие годы.

— И?

— Леша Нефедов! Отличник учебы и заядлый каратист. Могу позвать прямо сейчас.

— Звоните, — кивнул Гуров на телефонный аппарат.

Через три минуты перед ним вырос очень миловидный юноша с пушком на верхней губе. Он представился, блистая еще курсантской выучкой, и замер, выжидательно поглядывая то на Матурина, то на грозного московского полковника.

— Поступим следующим образом, ребята, — предложил Гуров. — Ты, Нефедов, сейчас пойдешь со мной. Потолкуем за пределами казенных стен. А ты, Матурин, уж не обессудь, поднимись к Гончаренко и передай мой следующий приказ. Вы двое поступаете в мое распоряжение. С вашим начальником пусть решает сам, но освободит от всех текущих дел с завтрашнего утра. Завтра мне будет нужна служебная машина без полицейских опознавательных знаков и опытный аттестованный водитель. Вопросы есть?

— Вопросов нет, — с удивленной улыбкой покачал головой Матурин.

— Никак нет! — отрапортовал Нефедов и посторонился, пропуская полковника к двери.

Они молча вышли из здания, и Гуров повел своего молодого помощника в сторону виденного недавно кафе. И только за столиком, когда официантка ушла за заказом, наконец серьезно заговорил с ним. Коротко изложил ему информацию о цели своего приезда в Рязань, о причинах, по которым в помощники взял именно капитана Матурина и Нефедова.

— Блин! — то ли обрадовался, то ли восхитился Нефедов. — Вы просто спасли Игоря. Он бьется, бьется как рыба об лед. Вы не представляете, как его и по рукам хлещут, и одновременно результатов требуют. Как он все еще выдерживает и не бросает эту тягомотину? Его уже несколько раз пытались сманить из органов в коммерческие структуры. Он же опер от бога!

Гуров усмехнулся и попросил рассказать, кто из руководства что собой представляет. Картина была обычная. В каких-то областях она выглядела лучше, в каких-то хуже, но в среднем все везде примерно так. Начальник управления уголовного розыска — ставленник, удобный руководству местного ГУВД, человек, который хорошо ориентируется в пожеланиях генералов. Начальник ГУВД и его замы — все, в той или иной степени, замараны, и их больше всего беспокоит, чтобы не всплыло что-то из их прошлых или настоящих грехов. Наверняка кто-то и с криминалом был связан, кто-то с экономическими преступлениями, но просто их не взять. Гуров и не намеревался кого-то тут брать, понимая, что свалить начальника можно только убойным компроматом, доказательствами и свидетелями. А если ничего этого нет, то и воду мутить не стоит, иначе и миссию свою провалишь, ради которой и приехал.

— Значит, хороший он опер? — спросил Лев.

— Настоящий!

— А ты?

— Я! Я зеленый еще, — откровенно выдал Нефедов и засмеялся. — Ну, это так обо мне говорят. Вообще-то, учился я хорошо, теорию знаю, а вот практики не хватает. А помимо того, чему нас учили, есть еще опыт и индивидуальные хитрости матерых сыщиков. Таких, как вы, например.

— Ты меня знаешь?

— Ага, про вас рассказывали на лекциях.

— Хм, — поморщился Гуров, хотя в душе ему было приятно. — Ладно, давай к делу. Догадался, почему я тебя из стен управления на улицу вывел? Чтобы тебя со мной поменьше народу видело. Работа у нас секретная, помешать нам будут стараться не только преступники без формы, но и кое-кто в этом здании. Надеюсь, ты не питаешь иллюзий, лейтенант, что честность и порядочность в человеке определяет наличие у него погон на плечах? Не питаешь, хорошо! Так вот. Есть у меня информация, что неподалеку имеется центр по выращиванию и сбыту наркотиков. Судя по тому, что работа вашего управления в этом направлении буксует уже не один месяц, я делаю вывод, что кому-то это выгодно.

— И мы втроем их накроем? — загорелся Нефедов.

— Накроем, обязательно накроем, — пообещал Гуров. — А теперь тебе задание…

В седьмом часу вечера Гуров подъезжал на такси к дому своего одноклассника. Это было очень здорово, что Калинин жил в коттедже. Выйдя из машины, Лев сразу ощутил приятную ауру коттеджного поселка.

Пользуясь ориентирами, которые дал ему Юрка, он прошел мимо трансформатора на столбе, затем мимо грузовика без колес, а потом увидел светло-коричневую крышу нужного дома. Благодать! Сейчас сядет солнце и прохлада густой зелени накроет все вокруг. Наверное, запоет иволга, наверное, налетят комары. Последнее нежелательно, но оно как-то к душе. В Москве Гуров уже и забыл, что такое комары, а на даче, куда он выбирается очень редко, работает фумигатор.

— Гостей принимаете? — зычно крикнул Лев, открывая металлическую калитку и быстро бегая глазами по отдаленным уголкам двора.

— Заходи! Собаки нет! — как будто понял его опасения Калинин, появляясь на веранде в широких цветных штанах. — Вероника, Татьяна, встречайте гостя!

Первой выбежала стройная девушка с короткими темными волосами. Улыбалась она так, словно ждала гостя много лет, и вот наконец он появился. Есть такие люди, которых природа одарила вот такими щедрыми улыбками.

— Таня, — немного надтреснутым, но не лишенным приятности голосом представилась она. — Проходите, Лев Иванович, папа про вас уже все рассказал.

— Успел уже! — пошутил Гуров. — Только рассказывать-то нечего. Столько лет прошло после школы, я уж и фамилии одноклассников стал забывать. Только имена и прозвища.

— Здравствуйте, — раздался за спиной еще один женский голос.

Гуров резко повернулся. Женщина была под стать Юрке, но все же не так высока. Что-то болезненное проскальзывало в ее облике. Или это просто от того, что она давно перестала ухаживать за лицом, за фигурой. Даже осанка какая-то болезненная.

— Здравствуйте, — постарался выразить максимум приветливости Лев. — Вот, решили с Юрой, что не стесню вас, если поживу несколько дней.

— Живите, конечно, — кивнула Вероника, улыбнувшись одними губами.

Дальше все пошло по стандартной программе. Стол был уже наполовину накрыт, закуски и выпивка расставлены. Сели, хватили по одной, с удовольствием закусили, завели разговоры ни о чем. Потом по второй, и Вероника заспешила на кухню за горячим. Следом ушла все это время тихо улыбавшаяся Татьяна.

— Давай еще по одной, — сморщился как от зубной боли Калинин.

Гуров охотно кивнул и потянулся за бутылкой. Он потихоньку начинал жалеть, что остановился у Юрки. Слишком тягостной была обстановка, какой-то нездоровой, как незримое присутствие инфекции или раковой опухоли. Лев поймал себя на гаденькой мысли: что же это ты, полковник, живешь сытой жизнью, с любящей женой и работой, которая тебе приносит удовлетворение, а как окунулся в чужую неудовлетворенность, даже откровенную беду, так и нос воротишь! Не комфортно тебе? Когда пацанами были и одинаковыми во всем, то было комфортно, а теперь с высоты положения министерского работника уже не то?

Он посмотрел в глаза Юрке, ободряюще улыбнулся и опрокинул в рот рюмку. Появилась Татьяна с тарелками. Она что-то ставила, передвигала на столе, освобождая место под второе блюдо, а Гуров все смотрел на одноклассника.

— Ты, Юрок, не раскисай, — наконец сказал он.

Калинин поднял лицо, посмотрел вслед дочери, ушедшей за женой на кухню, и пробормотал:

— Как тут… Ты же видишь, что нет у них отношений, каждая в своем коконе варится. Это они сейчас перед тобой демонстрируют, а уйдешь завтра на работу, и опять стена. Танька еще ничего, жалеет меня, а Вероничку как подменили. Как чужой человек в доме.

Жена так и не вернулась к столу. Юрка уловил ее голос, вышел на кухню, вернулся с постным лицом и уселся на свое место.

— Прилегла она, — произнес он в пространство. — Нездоровится. Так что посидим втроем. Да, Танюшка?

— Ага, — улыбнувшись, задорно кивнула головой девушка.

Гуров посмотрел на нее и невольно тоже улыбнулся. Говорили о многом, но больше всего вспоминали школьные годы. Татьяна хохотала в голос и махала руками на мужчин. Кажется, Юрка был доволен тем, что у дочери такое настроение. А может, уже давно не слышал ее смеха. Это ведь, наверное, очень страшно — жить бок о бок с человеком и не слышать годами его смеха!

— Вот, Таня, видишь, как ты отцу угодила, — смеялся Гуров, — что разрешила своим ноутбуком воспользоваться и в «Одноклассниках» зарегистрироваться. Так бы и не встретились.

— Это не мне, это ему спасибо, — тихо ответила девушка. — Он же мне его подарил.

Ее улыбка стала какой-то затравленной. Опять перед Гуровым сидел другой человек.

Потом Юрка повел его в дальнюю комнату, где ему уже постелили. Кровать была удобная, деревянная, односпальная. Гуров сидел, расстегивая рубашку на груди, а Юрка куда-то вышел и снова вернулся.

— Вот, смотри, — сказал он, протягивая Льву небольшую фотографию. — Вот он, рядом с ней.

— Кто, вот этот высокий парень?

— Да. Это они куда-то на пикник ездили, на природу. Вот она и хранит. Наверное, все еще любит его. Я уж подумывать стал, а не выбросить ли мне эту фотку? Вроде потерялась и никто ничего не знает.

— Чтобы не мучить ее, чтобы забыла скорее? — Гуров отрицательно покачал головой. — Можешь только хуже сделать. А если у нее истерика случится на этой почве, если она на последних остатках самообладания держится из-за этой неразделенной любви? При ее состоянии и такой стресс. Нет уж, пусть лежит. Уверен, что придет время, и она сама удивится, что столько времени вздыхала и заламывала руки. Возьмет она ее в один прекрасный момент и ничего к нему не почувствует. Перегорело все!

— Хорошо ты говоришь, складно, — невесело усмехнулся Юрка, забирая фотографию. — Тебе бы романы писать.

— Протоколы я пишу, забыл? А еще у меня жена актриса. Тоже забыл? А парень ничего, мужественный, красивый. Ты так и не в курсе, почему они расстались? Может, из-за наркотиков он ее бросил? Он сам по виду не наркоман.

— Кто же их знает? Расспрашивать-то я боюсь. Ладно, спи, товарищ полковник.

— Не товарищ полковник, а просто полковник. Не люблю этого словосочетания. Кому я друг, тому друг, а товарищ — это что-то абстрактное, поддельное, неискреннее. Люди далеко не братья друг другу по своей натуре. Скорее, наоборот.

— А ты, смотрю, тоже не оптимист!

— Избитый ответ, но я все же скажу, ибо это чистейшая правда. Люди друг другу по натуре волки. В основной своей массе, конечно, а не сплошь. Души у них стало маловато, не всякий готов руку протянуть упавшему.

— А ты? — вдруг остановился в дверях Юрка. — Ты при своей работе часто протягиваешь людям руку?

— Юр, ты себе не представляешь даже, как часто, — заверил Гуров. — Я только этим и занимаюсь. Даже преступника поймать и под суд отдать — благо. И благо не для потерпевших и его других потенциальных жертв, которые могли бы быть в дальнейшем. Это благо даже для него. Чем меньше он совершил, тем меньше срок. А там, куда их отправляют, между прочим, все же происходит иногда перерождение, они решают завязать с преступным миром и начать новую жизнь. А кто его туда посадил, кто его подтолкнул к этому решению?

— А ты философ, Лева.

— В моей профессии нельзя иначе, а то с ума можно сойти, если общаться только с преступниками.

Гончаренко ждал Гурова на улице перед входом в здание ГУВД.

— Здравия желаю, Лев Иванович! Вот вам водитель… ты не сутулься, Кикин, не сутулься. В ваше распоряжение и Кикина, и мою служебную машину. Она без опознавательных надписей.

— Хорошо, — кивнул Гуров и внимательно посмотрел на водителя. — Какой стаж за рулем, Кикин?

— Н… не знаю, лет шесть, наверное. Армия, потом полиция. Ни одной аварии, между прочим.

— Не попадал или умудрялся в критической ситуации избегать аварии?

— Да всякое бывало, — с интересом посмотрел на Гурова Кикин.

— Бегом переодеваться! — приказал Лев. — Через час без формы с машиной здесь. Вопросы есть?

— Есть, — тут же ответил Кикин, шевельнув складками наголо обритого черепа. — Бензина маловато, если вы собираетесь много ездить.

Гуров с крайним изумлением посмотрел на Гончаренко, а тот, в свою очередь, озабоченно и с некоторым неудовольствием уставился на своего водителя и пробормотал:

— А… ну, решим, конечно. Ты чего же, Кикин, мне сразу не сказал, что у тебя бензин на нуле?

— А он не на нуле. Просто, если по оперативным делам мотаться, в самый неподходящий момент кончиться может.

Теперь настал черед Гурова с некоторым изумлением посмотреть на молодого водителя. Парень оказался сообразительным.

Через полтора часа Кикин, переодетый в джинсы и футболку, привез Гурова с помощниками на улицу Семашко к Центральному парку культуры и отдыха «Рюминская роща». Серая «Хонда» плавно остановилась перед самым знаком «Остановка запрещена». Кикин опять проявил сообразительность. Еще пять метров и пришлось бы «козырять» удостоверениями, когда нагрянет кто-то из сотрудников ГИБДД.

— Пошли, ребята, — вылезая из машины, сказал Лев, — а ты, Кикин, сторожи технику.

В сопровождении Матурина и Нефедова он вошел на территорию парка и неторопливо двинулся в сторону скандально знаменитого Рюминского пруда.

— Начинаем работать головой. Что с моим заданием, Леша?

— Карту я составил, — озабоченно ответил Нефедов, — только она в машине осталась. Вы же не сказали. Сбегать?

— Зачем? Раз ты ее составлял, то должен на память помнить все.

— Что за карта? — поинтересовался Матурин.

— Докладывай, Алексей, докладывай! — приказал Гуров, заложив руки за спину и наклонив голову.

— Так, карта, — начал Нефедов, поглядывая на капитана. — Значит, я собрал все сведения о задержаниях и изъятии наркотиков объемом больше одной дозы по городу и пригородам и нанес на крупномасштабную карту. А еще я нанес на нее точки распространения и маршруты наркоканалов. Два межобластных и восемь внутриобластных. Это все, что мне было доступно. Кое-кто со мной серьезно разговаривать не захотел, но я помню, что вы мне, Лев Иванович, советовали, и не настаивал.

— Правильно, не надо пока привлекать к себе внимания особо рьяным поведением. Теперь ты, Игорь. Послушай, что Леша перечислит, и сделай свои замечания и уточнения. На память.

Гуров специально устроил этот «мозговой штурм». С одной стороны, он хотел лишний раз проверить, а не ошибся ли в профессионализме и талантах своих помощников, а во-вторых, хорошо знал по себе, что такая разминка ума активизирует мозг лучше любого допинга.

Нефедов перечислил все точки, нанесенные на карту, и, судя по тому, что Матурин его ни разу не перебил, он практически ни разу не ошибся. Ни в датах, ни в объемах, ни в фамилиях и кличках задержанных. С памятью у лейтенанта было все в порядке.

Матурин добавил лишь несколько уточнений и четыре задержания, о которых Нефедов не упомянул. О них лейтенант просто не знал. А потом Матурин добавил информацию, которую почерпнул от своей агентуры. По его мнению, наркоту выращивали где-то совсем недалеко от города и в большом количестве. Этого он своему начальству еще не докладывал.

Гуров перечислил несколько пригородных районов Рязани, где, по его мнению, могли выращивать коноплю. Теперь пришло время удивляться оперативникам.

— Когда это вы успели? — спросил Матурин. — И с географией познакомиться, и выводы сделать?

— А с географией и выводами я сюда приехал, впечатление составил еще в Москве. Собственно, поэтому и приехал, что от вашего начальства ждать активных действий почему-то не приходится. Не знаете почему?

Оперативники усмехнулись, неопределенно дернули плечами и стали смотреть в разные стороны.

— Правильно, — похвалил Гуров. — Сор из избы выносить не стоит. Полковник из Москвы приехал, полковник уедет назад, а вам тут работать. И кто его знает, этого полковника, а вдруг он снюхался с вашим начальством!

— Зачем вы так, Лев Иванович? — недовольно возразил Матурин.

— Нормально все, Игорь. Я не жалобы принимать приехал и не разбираться, кто и что собой представляет. Времени у меня на это нет и власти тоже. Я опер! И работать приехал как опер!

— Так давайте начнем работать, что ли, — предложил Матурин. — Идея ясна, фронт работы обозначен. Вперед? Только я предлагаю разделиться для большей эффективности. Каждый берет себе территорию и обследует ее…

— А я и не собирался вас катать всем гамузом, — проворчал Гуров.

Настроение у него никак не улучшалось, несмотря на то что помощники у него оказались толковыми специалистами и с ними можно было сделать многое. Неприятно было сознавать, что ты приехал сюда как представитель всемогущего министерства, на тебя, вольно или невольно, тоже смотрят как на всемогущего, а ты только и можешь, что организовать и подтолкнуть розыск. В то время как сытые морды тех, кто на тебя взирает здесь, на местах, кто должен был бы эту работу давно уже начать делать, усмехаются и приветливо машут тебе ручкой. Молодые же опера смотрят на тебя понимающе и снисходительно — конечно, что ты можешь сделать, коль ты такой же «попка», как и мы, только у себя в министерстве.

Сделать Гуров мог, и сделать многое, но для этого он должен приехать с официальной проверкой, с полномочиями проверяющего лица. Тогда он официально собрал бы массу материала, на основании которого полетели бы погоны нерадивых работников и откровенных преступников. А сейчас он был в положении человека, который все видит, все понимает, а сделать ничего не может. Любой его рапорт в министерстве расценили бы как результат того, что он занимался в Рязани не своим делом, сводит счеты с кем-то по своей инициативе или по просьбе кого-то другого. Тут и Орлов не поможет. Кстати, именно Орлова он в первую очередь и подставит своей «самодеятельностью».

Обсудив задачу на сегодняшний день, Гуров посадил помощников в машину и отправился по маршруту их высадки. Нефедова он высадил в районе поселка Октябрьский, где, помимо частного сектора, имелись три дачных кооператива, а капитана отправил обследовать пригородные и очень старые дачные участки на так называемой Лисьей горе. Обилие перелесков, дубовых рощ, березняков и сосняков, разбросанные дачные кооперативы, часть которых расплывалась по брошенным в постсоветское время полям, а часть уходила именно в лесочки и дубравы. Эти участки и товарищества образовались еще в 60-е годы, в самом начале кампании по выделению участков населению. Сюда ходил пригородный автобус, хотя по прямой от окраины города было всего километра два. А еще здесь имелся свой участковый пункт полиции.

Высадив помощников, Гуров отправился на машине на другую окраину города, туда, где новостройки надвигались на остатки некогда мощного плодоовощного совхоза имени Мичурина. Кикин довез его лихо, но аккуратно, поразив своей манерой езды. Ездил он быстро, ловко, но правил не нарушал и аварийных ситуаций не создавал. Редкостное качество: аккуратный лихач.

Не удержавшись, Гуров спросил сержанта, где тот так научился водить машину.

— Я же гонщик, — с довольной усмешкой пояснил Кикин. — Бывший, конечно.

— Да-а? И где же ты гонял?

— В армии, — засмеялся Кикин. — Ясное дело, что по возрасту я не могу быть членом сборной России. До армии автошколу окончил, а в части командир автослужбы оказался заядлым спортсменом, он и собрал команду. И во мне талант узрел. Говорил, что дар у меня — машину чувствую.

Гуров слушал рассуждения молодого сержанта о собственных талантах, а сам думал о своем. Что-то подсказывало, что выбранный им путь не принесет быстрого успеха. Обойти все удобные места для выращивания конопли в пригородах такого большого города, как Рязань, — дело не простое. А если он ошибается еще и в том, что выращивают ее непосредственно в пригородах, то работа окажется вообще напрасной. Стыдища! Как потом Петру в глаза смотреть? Доработался до… маразма.

И все-таки Лев чувствовал, что направление выбрано им правильно. Можно ошибиться в географии, но не в подходе в целом, не в идее, которую он взялся разрабатывать. Преступники где-то рядом, и в этой игре «горячо — холодно» у него как раз очень «тепло».

Позитива размышления добавили, но день, проведенный среди остатков бывшего крупного пригородного хозяйства, окончательно убил хорошее настроение. Очень трудно свыкнуться с мыслью, что в стране имеет место такое вот явление. Что у руля стоят люди, которые не только не умеют руководить, берутся за дело, в котором плохо соображают. И в результате — заброшенные теплицы, заросшие сорняком и подростом фруктовые сады, бесхозные поля. Какой дурак поставил на эти должности других дураков? Почему в наше время, когда столько деловых людей вокруг, когда в стране уверенно правит предпринимательство, все еще назначают на должности по блату, по знакомству? И ладно бы толковых назначали, но ставят-то бестолковых.

Вот и на этой территории тоже. Агрохозяйство, если судить по вывеске, закрытое акционерное общество. Это же коммерческая структура, которая ориентирована на одно — получение прибыли. Откуда же такая бесхозяйственность? Потом Гуров вспомнил других людей, с которыми его сводила судьба во время командировок. Бизнесмен в одном из областных центров, разворотливый мужик, а держит в помощницах бабу, все достоинства которой заключаются в ее связях. Она руководит в его бизнесе капитальным строительством, не имея строительного образования. В результате торговый комплекс принят с нарушениями, которые всплыли потом и накрыли бизнесмена на приличные дополнительные расходы. Потом этот комплекс год простоял без дела, хотя можно было уже сдавать в аренду торговые места. Гуров попытался прикинуть недополученную прибыль и ошалел. Вот это бизнес!

А баба, которая руководила салоном красоты, ни уха ни рыла не понимающая в бизнесе вообще и в салонном в частности. Но руководила она им потому, что салон входил в бизнес ее брата. Но он-то видел, понимал, не мог не понимать, что его сестра губит идею, губит салон, в который вложены просто огромнейшие деньги. Или не понимал? И это не единственные случаи, потому что таких никчемных людей Гуров встречал в региональных министерствах, комитетах. Этих людей тянули вверх, они плохо и неумело работали, но их держали, их переводили с места на место, но все равно держали при себе их высокие покровители. Почему, зачем? Только ли из-за послушания, из-за «управляемости». Только ли понимая, что умный человек на месте этого подчиненного станет умно руководить и подчеркнет глупость своего высокого шефа? Или тут имеет место иная дурь?

Нет, не дурь, в этом Гуров был уверен. Он стал вспоминать знакомых бизнесменов, чью историю жизни знал хорошо. Этот поднялся в 90-е годы. Резко поднялся, сразу с большими объемами. Другой был телохранителем крупного уголовного авторитета, которого убили. Еще один… отсидел в 90-е, вышел и сразу «замутил» хороший бизнес. Еще… поднялся в 90-е, и другой тоже, и еще один. А двое других во время приватизации, на ваучерах. И все они, как хорошо знал Гуров, имели очень и очень толковых наемных помощников, хотя каждый из собственников интеллектом особенно не блистал.

Блистали умом другие, тот, кто был вхож во властные круги, кто жирел возле них со своим скоропалительным бизнесом, кормился от них. Чтобы поднять бизнес, нужны три вещи. Во-первых, связи наверху, чтобы иметь гарантированные и большие заказы, чтобы быть, что называется, «в струе». Необязательно иметь госзаказы, можно кормиться вокруг инвесторов, которые все равно зависят от местных чиновников, можно урвать свой кусок от большого и долгого строительства, скажем, завода в вашем регионе. Пусть на каких-нибудь бетонных работах или электромонтажных работах. Во-вторых, нужно иметь вверху людей, которые будут у тебя без боязни брать «откаты». Это твой входной билет в этом бизнесе, твоя гарантия, твоя индульгенция. А третье, что нужно иметь, — это беспринципный характер. Нужно уметь перешагивать через людей, не видеть их, а видеть только свою прибыль, видеть экономию. Если тебе трудно уволить человека, если тебе стыдно глядеть ему в глаза, потому что ты его увольняешь по причине того, что ты не справляешься с бизнесом, то ты не бизнесмен. А вот если ты их десятками и сотнями увольняешь в трудные для тебя периоды, то ты далеко пойдешь. Если ты можешь годами держать хороших специалистов на низких зарплатах, кормя их обещаниями, если ты угрожаешь им «волчьим билетом», когда они грозятся уйти от себя, то ты далеко пойдешь.

Думать на эту тему надоело, потому что в этом направлении ничего сделать не удастся никому и никогда. По крайней мере, в обозримом будущем. Царь Петр пытался в свое время. У него была настоящая власть, он мог, не особенно опасаясь санкций со стороны, безвинным головы рубить. Но и тот ничего не смог сделать с воровством на Руси. Правда, говорят, что до него было еще хуже.

Гуров обходил скелеты заброшенных парников, остатки стен птичников. Дважды встречал мужиков из местных и говорил с ними. Один на тракторе вывозил очищенный кирпич из разобранной стены. Мужику было лет шестьдесят, и он помнил еще золотые времена этого хозяйства. Второй — молодой парень, который выкапывал и собирал металлолом. При довольно низких потребностях на этом можно было жить. И он явно жил.

Но ни один, ни второй ничего не знали о деловых людях, имевших в районе бывшего совхоза какое-то приличное дело. Ни посевов, ни птицеводства, ни скотоводства. Все запущено, заброшено. Единственное, что живет, — склады и бывшие механические мастерские. В первых хранят свой товар местные бизнесмены да теплится кое-какое полукустарное производство. Во-вторых вовсю работают станции технического обслуживания автомобилей. Создавалось впечатление, что данное ЗАО живет только с аренды остатков зданий совхоза. Бизнес!

Вечером, около шести часов, Гуров собрал своих помощников, объезжая условленные места. Нефедов взахлеб стал рассказывать о том, как живут нынешние дачные кооперативы.

Гуров принимал отчеты прямо в машине, велев Кикину поставить ее у обочины, неподалеку от автобусной остановки.

— Сейчас, как я и предполагал, — блестя глазами, рассказывал Нефедов, — дачные участки можно разделить на два хорошо заметных простым глазом типа. Собственно, есть еще один — тип брошенных и никому не интересных участков, но это к нашей задаче отношения не имеет.

— Зачем ты тогда о них упоминаешь? — спросил Гуров.

— А как вы поймете, что я обратил на них внимание? — парировал молодой лейтенант. — Анализ, он и в Африке анализ. Так вот, два интересных нам типа дачных участков. Первый — участки, которые используются людьми по старинке, по привычке, из простой необходимости возиться в земле. Там преобладают огороды, может, цветники. Заметны такие, где много высаживается клубники — это уже на продажу. Есть такие, где преобладает картошка — это для себя. А второй тип — это участки, которые используются для отдыха, это уже новое современное поколение дачников. Там газоны, «горки» из валунов, аккуратные дорожки, шезлонги, плетистые розы.

— А к чему ты это все нам рассказываешь? — опять спросил Гуров.

— Ну как же! Вам же типаж нужен, картинка. А она такова, что здесь большинство участков используется все-таки под посадку огородных растений. И люди эти, хозяева дач, друг друга хорошо знают, часто и с удовольствием общаются, обмениваются рассадой, мнениями, чем-нибудь еще. Это своя среда, понимаете, свой тесный мирок. И на фоне всего этого спрятать процесс выращивания конопли в больших объемах практически невозможно. Любой большой участок с нетипичными растениями неизбежно попал бы в поле зрения массы обывателей, тем более большое количество теплиц или чего-то другого. Тут промышленное сельскохозяйственное производство не спрячешь.

— Долго и пространно, — сделал вывод Гуров. — Учись, Леша, быть лаконичным, короче формулировать свои выводы. Ну а в целом я тебя понял. Хорошо, что ты опираешься на закономерные факты, а не на голые домыслы. Теперь давай ты, Игорь.

Матурин усмехнулся тому, что ситуация напоминает проверку домашнего задания у школяров. Уж его, опытного опера, можно бы спросить и иначе. Не новичок!

— Обойти все было невозможно, потому что территория, выделенная мне, была слишком велика. Главное в другом. Лисья гора — место, с одной стороны, хорошее, потому что близко от города и тут высокая лесистость, но зато почва не очень хорошая, поэтому здесь относительно много дач, имеющих чисто рекреационный характер. Тут выращивание конопли тоже не спрячешь, хотя условия подходящие. Я немного пообщался с людьми и сделал некоторые выводы.

Здесь каждый живет своим миром, и дела соседей его не касаются. Здесь не общаются между собой, не заглядывают за заборы. А что касается участкового, то его работа равна практически нулю. Достаточно сказать, что многие и не знают о существовании участкового пункта. И еще один факт: здесь частенько обворовывают дачи. Специфика такова, что выносят то, что легко вынести и увезти максимум на легковой машине. Не холодильники и газовые плиты, а магнитофоны, небольшие телевизоры, музыкальные центры, видеоплееры, компьютеры. Одним словом, бытовая техника.

— А потом продают через мастерские, — неожиданно поддакнул Кикин, с задумчивостью глядя вперед через лобовое стекло.

— Что-что? — повернулся Гуров к водителю.

— Через сервисные центры и мастерские по ремонту, — повторил сержант. — Не первый раз слышу. Приносят в ремонт технику, а им ставят бывшие в употреблении детали и узлы. Компьютеры дешевые на заказ собирают, для детей там, для игр, чтобы без наворотов.

— Между прочим, неплохая мысль, — согласился Матурин.

— Да, — кивнул Гуров. — А ты, Леша, учись у опытного оперативника. Ну а что касается моего участка, то там чистая «пустышка». Ни визуальный осмотр, ни работа с населением ничего не подтвердили. Разруха, бурьян, запустение на месте некогда процветающего хозяйства. Хотя там можно было бы развернуться овощеводам.

— Думаете переквалифицироваться и столицу покинуть? — усмехнулся Матурин.

— Нет, не о том я думаю. Значит, ты говоришь, что воруют на Лисьей горе? Компьютеры…

Глава 3

Делать выводы и менять ход операции Гуров сразу не стал. И не потому, что идея у него в голове не созрела, он не хотел без достаточной аргументации расхолаживать своих сотрудников. Нет ничего хуже, когда начальник мечется, меняет установки, даже собственное мнение. Начальник должен быть целеустремленным, верящим в успех предприятия. Он должен олицетворять продуманность операции до мелочей.

Но, по мнению Гурова, начальник должен быть еще и гибким, уметь вовремя уловить перспективное направление, «золотую жилу». Должен вовремя увидеть новый поворот в оперативной разработке, оценить его перспективность, вовремя перенацелить подчиненных. И он решил, придя домой к школьному другу, засесть за свой ноутбук и полазить в Интернете.

Однако сразу заняться своими делами ему не удалось. В кухне раздался грохот, и тут же взвизгнул женский голос. Гуров, разложившийся с ноутбуком в выделенной ему хозяевами комнате, подскочил как ужаленный. Бросившись на шум, он распахнул дверь и увидел расстроенную Татьяну, жалобно взиравшую на страшный беспорядок на рабочем столе и повисшую над ним на одном дюбеле посудную полку.

— Я уж думал, что тут стреляют, — облегченно пошутил Гуров. — Не ушиблась?

— Нет, — покачала головой девушка. — И что же у меня все сегодня из рук валится? Прямо напасть какая-то.

— Ну, это бывает, — успокоил ее Гуров. — А посуда бьется к счастью.

— Вы думаете? — грустно улыбнулась Татьяна. — А к счастью будет, если полка совсем рухнет?

— Давай-ка мы с тобой ее снимем. — Лев с готовностью потер руки. — Я подержу, а ты посуду вынимай, пока она в самом деле не грохнулась. А потом подумаем, как ее снова повесить. Инструмент у отца в доме есть какой-нибудь?

— Есть, конечно, — закивала головой Татьяна. — А вы сможете полку повесить?

— Не вижу проблем! Снимем, установим причину несчастья и придумаем, как исправить положение.

— А вы не скажете маме?

— Маме? А-а… а почему от нее надо скрывать?

— Не хочется, чтобы она опять начала зудеть и папу пилить. Плохо повесил, все падает, дом рушится, а ему нет дела…

— Тебе отца жалко? — догадался Гуров.

— Жалко, Лев Иванович, — вздохнула Татьяна. — Я же не маленькая, понимаю. Хоть она меня и любит, а все равно ей тяжело. Ее сын погиб, а я живая. Вы же знаете, что Вероника Ивановна мне не мать. Она меня по-своему любит, но, как ни крути, а отец меня любит больше.

Полку удалось повесить без проблем. Всего-то и дел было, что просверлить стенку под новый дюбель. Зато Татьяна выглядела практически счастливой. Разбитую посуду, которой оказалось не так уж и много, она сложила в мусорное ведро, пообещав сказать, что сама нечаянно разбила, а потом кинулась угощать Гурова чаем.

За чаем Гуров и решился задать девушке вопрос:

— Скажи, Танюшка, а почему у такой юной и красивой девушки нет парня? В жизни не поверю, что никто за тобой не ухаживает!

Она неопределенно дернула плечом и подняла на него невинные глаза.

— Да ухаживают, почему же… Не нравится никто.

— Рябые да кривые? — пошутил Гуров.

— Не кривые, — рассеянно ответила девушка. — Просто… Понимаете, я люблю, когда человек — личность, когда он собой что-то представляет. А эти, так…

— Ухаживать не умеют? А как тебе хотелось, чтобы за тобой ухаживали?

— Да ну вас, Лев Иванович! — смутилась Татьяна. — Тоже тему нашли!

— А что, хорошая тема. Теплые вечера, пропахшие солнцем и травами, свежий бриз с Оки, парк и стихи вслух. Про Луну, про звезды, про чувства, которые переполняют юношескую грудь. А? Как?

— Здорово! — рассмеялась Татьяна. — Умеете вы представлять. Ваша жена, наверное, ужасно счастливая женщина.

— О-о! Не то слово! — тоже засмеялся Гуров.

Но смех у него получился не очень веселый. Он остро представил, как в ночи по парку бредет не влюбленная Татьяна, а Татьяна с бессмысленным взором, Татьяна, потерявшая вдруг память, перепуганная, заплаканная. А ведь с ней в такие моменты может случиться всякое. И не жестоко ли он повел себя, начав этот разговор? А почему жестоко, почему она должна чувствовать себя ущербной? Но ведь ущербная. И от этого смотреть на нее, такую милую и хорошенькую, вдвойне больнее. А еще больно думать о Юрке Калинине, который мучается и не видит выхода из этой беды.

Лев снова вернулся к себе в комнату и включил наконец ноутбук. Первое, что он увидел, — поступило новое сообщение на почту. Жена просила связаться с ней по скайпу. Через минуту они уже весело болтали. Маша рассказывала, как у них проходят гастроли, удивлялась, что муж в гостях у одноклассника и даже нисколько не выпил. Было понятно, что ей это приятно.

Гуров скупо поведал о своей работе в Рязани и еще невнятнее ответил на вопросы, как же его одноклассник поживает сейчас. Потом, когда они попрощались, Лев еще несколько часов не выходил из Интернета. Он просмотрел все криминальные новости, пытаясь соотнести со своим делом, а затем стал просматривать объявления. Их было много, и стало понятно, что таким путем далеко не уйдешь. Объявлений о продаже семян конопли было десятка два, и разработка каждого канала потребует уйму времени. Ведь нужно определить истинный IT-адрес, установить личность продавца, провести оперативную разработку. Для этого не надо было ехать в Рязань, это можно было организовать и в Москве силами технических специалистов.

Послав капитана Матурина выбирать точки наблюдения, Гуров отправился искать участкового. С работником полиции он хотел поговорить сам. Однако участковый пункт был закрыт на большой навесной замок. Гуров посмотрел на часы. Половина девятого, и участковый вполне может быть у себя в управлении на утренней планерке. А может быть и на территории участка с обходом.

Присев на корточки, Лев присмотрелся к недавно выкрашенным ступеням перед дверью. Проведя пальцами по краске, он наклонился и увидел полосы на пыльной поверхности. Как минимум сегодня эту дверь никто не открывал, и на эти ступени никто ногой не наступал.

— Че, нету его? — послышалось за спиной.

Лев выпрямился и обернулся на голос. Перед ним стоял высокий худой мужчина лет шестидесяти. Типичный дачник, в бесформенных брюках и резиновых калошах на босу ногу. Старая вылинявшая спецовка распахнулась, открывая седые редкие волосы на худой груди с выпирающими ребрами. Глаз незнакомца Гуров не видел, потому что их скрывали темные старомодные очки. Такие аляповатые оправы продавались в киосках лет тридцать назад.

— А что, редко бывает? — вопросом на вопрос ответил Гуров.

— Да толку от него, когда и бывает, — махнул рукой мужик. — Одно слово, Вайс!

— Почему Вайс?

— Потому что неуловимый, как разведчик. И фамилия его Васин. Вот и прозвали в народе. Жрет, пьет, а как придешь пожаловаться, так он тебе все уши прожужжит… — мужчина не договорил и снова махнул рукой.

Гуров подумал, что это, наверное, характерно для взаимоотношений участкового и дачников. Только и остается махнуть рукой на участкового, которому начхать на эти дачи, на воров.

— Так что, бесполезно? — поинтересовался Гуров.

— Если жаловаться, то лучше самим разобраться. А если вы по поводу кражи, то бесполезно.

— Часто крадут?

— Да только и слышишь, то на одной линии влезли, то на другой. То в нашем кооперативе, то в соседнем.

— А сторожа что же? На них управы нет?

— А что сторожа? Взвод держать денег не хватит, а двое они такую территорию обходят за два часа. Пока обернутся, тут дом разобрать можно, не то что окно или дверь выставить. С умом паразиты работают. А вы что, не из нашего кооператива? Что-то мне лицо ваше незнакомо.

— Я вообще не из кооператива. Хотел домишко присмотреть, тянет с возрастом летом на природу, на воздух. Вот и решил узнать, а как тут у вас дело с криминалом обстоит.

— Это вам надо не к Вайсу, а к председателю. Тот скрывать ничего не будет, а вообще-то, места здесь хорошие…

Гуров по дороге к даче председателя кооператива внимательно выслушал, какие тут хорошие места, как растет клубника и как плохо растут плодовые деревья. Потом они пили чай на веранде у пожилого грузного председателя, который в недалеком прошлом был директором школы. За чаем сыщик старательно подправлял разговор, чтобы тот не особенно удалялся от темы постоянных краж из дачных домиков.

Как выяснилось, лазали воры по дачам все же не так часто, пару раз в месяц на участке в четыреста домов. Гуров примерно прикинул возможный объем украденного в трех дачных кооперативах, потом примерное число подобных кооперативов вокруг города. У него получилось, что воры каждый день ездят на кражи как на работу. Это если говорить о кражах бытовой техники. Не факт, что это одни и те же, но потрясти ребятишек стоило. Ведь не себе же в пользование они крадут технику. Явно сбывают потом, и явно в технике что-то смыслят.

Распрощавшись с председателем и старательно записав его телефон и номера участков, которые продаются прежними хозяевами, Гуров решил попытать счастья и вернулся к участковому пункту. Старый бревенчатый домик, в котором этот пункт размещался, стоял на окраине, поэтому он увидел, что замка на двери нет, только тогда, когда вышел из переулка и подошел к самому порогу. Внутри слышались шаги, покашливание, двигался по полу стул, звенело стекло. Наверное, стакана.

Лев решительно толкнул дверь и шагнул сначала в темные сени, а потом открыл обитую оцинкованным металлом вторую дверь. Перед его взором открылась картина пыльного запустения. Старый канцелярский стол, из тех, что когда-то обивали зеленым сукном, два старых деревянных стула и самодельная лавка у стены. Справа зеркало над железной раковиной с отбитой эмалью и рукомойником. Пыльное окно, до половины закрытое газетами, старые, поблекшие бумажные обои на дощатых стенах.

Под стать этому унынию было и лицо молодого старшего лейтенанта, который в углу звенел какой-то посудой. Лицо было опухшим, глаза затекли и лихорадочно блестели. Участковый явно болел с похмелья и сейчас «поправлял здоровье». Причем появление человека за спиной его нисколько не смутило. Хватив половину граненого стакана водки, старший лейтенант шумно вдохнул носом и смачно сгрыз малосольный огурчик из банки. Потом приложился к ней и отпил несколько глотков мутного рассола. И только потом, вытерев рот несвежим носовым платком, повернулся к визитеру и не очень приветливо спросил:

— Так, чего?

— Да вот хотел познакомиться с вами. Собираюсь на пенсию, думал тут участок купить, старость скоротать.

— А я чего? — мрачно усмехнулся старший лейтенант. — У меня там объявление на двери, да? Продаю дачные участки?

— Мне понятна ваша ирония, как и ваше состояние. Но вы по долгу службы ведь знаете криминогенную ситуацию и можете посоветовать.

— Че-е? — Участковый поднял на гостя нездоровый взгляд и презрительно скривился. — Состояние, криминогенную, посоветовать! Начитались умных слов и ходят тут.

— Почему же начитались и ходят? — спокойно возразил Гуров. — Это ваш профессиональный язык. И мой, кстати, тоже.

Старший лейтенант быстро вскинул голову и оценивающе смерил взглядом стоявшего перед ним человека.

— Вы кто? Полицейский, что ли? Местный?

— Не совсем, — подходя к столу и доставая из кармана удостоверение, ответил Гуров. — Я из Москвы, работаю в министерстве. Но есть мысль обосноваться потом здесь.

— Не, ну, садитесь, — пожал плечами участковый и кое-как выпрямился на своем стуле. Хмель начал его немного накрывать. — Че надо-то? Бандитов у нас тут нет, по ночам не грабят и не убивают. Тихий у нас район.

— А по дачам лазят? Я слышал, что постоянно вскрывают домики и тащат бытовую технику.

— Да ладно, — сморщился старший лейтенант, — что вы обывателей слушаете? Они услышат, что где-то когда-то было, и давай высасывать из пальца. Кто тут чего тащит? Тут и тащить-то нечего.

— Ну не скажите, — покачал головой сыщик. — Ухоженные участки, цветники, розарии, бассейны, двух— и трехэтажные дома. Да у вас тут треть домов принадлежит людям с достатком выше среднего.

— Да ла-адно! — осклабился участковый.

— А ну, прекратите лыбиться! — грохнул Гуров кулаком по столу. — Перед вами старший по званию и по должности офицер. Почему вы несете службу в нетрезвом состоянии? Что за вид у вас, почему воротник рубашки грязный, почему форменные брюки не глажены?

— Да я… — Старший лейтенант от неожиданности подскочил на стуле, и его рука машинально дернулась к воротнику рубашки. — Я ночь на дежурстве провел, я дома еще не был. Может, и не должен здесь быть сейчас, а вот зашел. Между прочим, в нерабочее время занимаюсь служебными делами.

— Да? Первый раз слышу, что опохмелка — служебное дело. Сколько у вас заявлений о кражах за этот год?

— За этот… — Участковый достал грязный платок и вытер белый налет в углах губ, от чего Гуров брезгливо сморщился. — За этот — ни одного.

— Это вы ни одного не приняли! А обращались к вам сколько человек по фактам кражи из домиков?

— Ну, че там обращались… Я же говорю, что… там и заводить-то нечего, там всякие ситуации такие были. То соседи повздорили и друг на друга клепать начали, то… другие ситуации. Это наша специфика, между прочим. Вам там в министерстве не понять…

— Замолчите, вы! — рыкнул Гуров, смерив старшего лейтенант гневным взглядом. — Я начинал работу простым опером и прошел все от самого низа до самого верха. Вы мне еще будете рассказывать о сложностях вашей службы. Работать надо!

— А я что, не работаю? — проворчал участковый и весь подобрался на стуле. — Тут, что ни день, сплошные склоки, драки, пьянки.

— Так, хватит! Можно подумать, что вы не знали специфики работы, когда шли сюда. И не первый день вы служите. Значит, так, Васин! — Участковый затравленно взглянул на московского полковника, поняв, что тот и фамилию его уже узнал. — Если не хотите, чтобы я вам устроил проблемы, с последующим увольнением по причине служебного несоответствия, то слушайте приказ! И необязательно рассказывать о нем своему начальству, иначе я им такого расскажу! Приказ следующий: к завтрашнему утру составить мне список всех дачников вашего кооператива, у кого за этот год произошли хищения из домиков. Список составить по форме: личные данные, домашние адреса, номера дачных участков, даты проникновения и списки похищенного. С индивидуальными особенностями! Понятно?

— Так точно, — сдавленным голосом ответил участковый. — А заявления собирать?

— Черт с тобой, не собирай! Соберешь потом, если я похищенное найду. Задним числом соберешь и придумаешь, почему вовремя заявления не было. Тебе же, дураку, плюсом пойдет. Если вопросов нет, то приступай. Завтра быть здесь в десять ноль-ноль со списком!

Матурин встретил Гурова у леса, где под деревьями стояла их машина. Сержант Кикин сидел на дереве, затерявшись в густой листве, и рассматривал дачный массив в бинокль.

— Ну что, Лев Иванович, есть идеи? — поинтересовался капитан.

Гуров удержался от комментариев. Матурин откровенно не доверял московскому полковнику, постоянно иронизировал, скептически усмехался, но выполнял все точно. Придраться к капитану было сложно, даже упрекнуть, что он работает без энтузиазма и инициативы, тоже было нельзя. Ладно, притрется, решил Лев. Я не красная девица, мне его любовь ни к чему. Я приехал делать за них их работу, и нечего мне тут демонстрировать, что я сошка маленькая и не от меня все это зависит. От всех зависит!

— Идея первая, — спокойно сказал он, заходя в холодок под раскидистую березку. — Завтра у нас будет список всех краж за первое полугодие в этом кооперативе. Что ты по этому поводу думаешь, Игорь?

— Если вы ждете похвалы, то хвалю, — хмыкнул капитан. — А откуда данные?

— От участкового, — пропустил Гуров мимо ушей колкость. — Пришлось слегка надавить.

— Вам проще, — пожал плечами Матурин. — А вы уверены, что он не замешан в этих кражах? Я же так понимаю, что вы у него потребовали данные и по незарегистрированным кражам тоже? Может он одну-другую утаить, где как раз его дружки замешаны?

— Слушай, капитан, — задумчиво посмотрел на Матурина полковник. — А тебе не кажется, что с этим участковым должен был ты сам давно уже разобраться? И с кражами этими тоже. И с наркотиками, и с коноплей, и каналом ее сбыта отсюда во все стороны. Не находишь? Это ты старший опер ГУВД, а не я. Или ты думаешь, что полковник Гуров с детства сидит в кабинете министерства? А может, думаешь, что на Гурова никто никогда не давил, что он со службы не увольнялся и не возвращался потом, что не стреляли в него, что свои же коллеги бандитам его не сдавали, когда он мешал? Или что я погоны полковника на рынке купил?

— Извините, Лев Иванович, — улыбнулся открытой обезоруживающей улыбкой Матурин. — Я не хотел вас обидеть.

— Не хотел? А зачем тогда этот тон, эта неуместная ирония?

— Понимаете, заело, — стал серьезным капитан. — Вы приехали, шашкой махнули, и все заработало. Все у вас легко и просто получается. Нажали на начальство, и вам двух оперов дали. И не всяких, а кого вы велели. Заметьте, не попросили, а велели. И машину заместитель начальника вам свою служебную отдал. И участкового вы в момент к стенке прижали. А тут живешь, лямку тянешь, с начальством бодаешься, чтобы хоть что-то полезного сделать, чтобы за свои погоны стыдно не было…

— А ты уйди, если не можешь, если стыдно. Уйди и не мешай работать. А если остался, то бейся, как в рукопашной схватке, до последнего. Дослужись и ты до полковника, и у тебя все будет получаться легко и просто. А эти твои улыбочки, подначки совсем не дружеские, они ведь нашей с тобой работе не помогают, а только мешают. И лейтенанта молодого ты расхолаживаешь. Нравятся тебе мои возможности, так радуйся, пользуйся, пока можно работать на всю катушку!

— Лев Иванович, — рассмеялся Матурин, — ну, правда, извините. Я не хотел вас обидеть. Давайте забудем об этом разговоре.

— Ладно, закончили, — согласился Гуров. — А насчет участкового ты прав. Только я считаю, что он не имеет отношения к этим кражам. Может иметь, но не имеет. Во-первых, я не вчера родился, и меня ложными удивлениями провести сложно. А во-вторых, резона ему нет. Он пьющий, у него баба где-то неподалеку, да и работал он бы иначе на этом месте. Честно гонялся бы за другими преступниками, залетными, а своих бы оберегал. А он вообще ничего не делает, только укрывает преступления. Нет, это конченый человек. Сейчас он меня боится, потому и сделает, что я велел, а потом… Или начнет работать, или уйдет.

— Ладно, поверю вашему опыту. Кстати, вон и Лешка идет. Мы нашли три точки наблюдения, с которых почти вся территория просматривается. Нужны аппаратура ночного видения и коммуникаторы для связи.

— Я предлагаю еще и Кикина с машиной укрыть на вероятном пути прибытия воров. Пусть сидит в засаде. Он сообщит о том, что кто-то ночью приехал, он же в случае чего, и дорогу перекроет, и преследование организует.

— Здравия желаю, — улыбнулся подошедший Нефедов и выжидающе посмотрел на Матурина.

— Давай докладывай, — кивнул капитан. — Я объяснил Льву Ивановичу наш план.

— А-а… ну вот! Дача недостроенная, но не брошенная. Хозяин у нее есть. Пройти на территорию участка проще простого, там с трех сторон ограждение нарушено. Я поднимался — с третьего этажа обзор южного сектора градусов девяносто.

— На глазах у всех ты туда заходил? — на всякий случай поинтересовался Гуров.

— Нет, с соседями, — засмеялся Нефедов. — Я же понимаю, нарисовался потенциальным покупателем участка, ходил, присматривался, расспрашивал, не продает ли кто участок с домом или недостроенным домом, как со светом и водой, как с охраной.

Следующая ночь была первой ночью их дежурства. Гуров позвонил в ГУВД и попросил организовать для него оборудование и средства связи. Потом они съездили в город, чтобы переодеться в более подходящую одежду, и вернулись в дачный массив только к восьми вечера. Оба опера и Кикин получили табельное оружие. Гуров в такого рода командировках не расставался с любимым «вальтером». Он, естественно, никогда не оставлял оружие в гостиницах, да и дома у школьного друга оружию нельзя храниться. Мало ли.

До наступления полной темноты Гуров с оперативниками просидел в машине. Они обсуждали список, подготовленный участковым Васиным. В списке имелось восемь фамилий, в чьи дачные домики проникали воры в этом году. Васин честно признался, что обращений к нему было гораздо больше, но он не стал вносить в список случаи кражи старых лопат, дюралевого бака, двух алюминиевых тазов и двухметрового куска железнодорожного рельса. Таких мелочей было много, и в тех ситуациях в самом деле можно было подозревать соседей или других садоводов из этого же товарищества. Да и кражи цветного и черного лома не вписывались в концепцию Гурова. Ему были нужны другие.

— Смотрите, — показывал Гуров на листе бумаги, где набросал схему садоводческого кооператива. — Вот лес, вот он огибает территорию с двух сторон. Здесь поле, которое лежит между шоссе и нашей территорией. Это два километра с лишним. Через лес ведут грунтовые дороги, но они слабо накатанные и никуда особенно не ведут. Конечно, по ним можно проехать сквозь весь лесной массив и выехать куда-то к деревням, но там, как мне сказали, есть места, непролазные для легковушек после последних дождей. Там трехосный грузовик нужен или трактор. Значит, отсюда они не приедут.

— Они могут вот отсюда приехать, — показал Нефедов пальцем на дорогу, которая шла между дачными участками и лесом. — Эта дорога огибает лес. Там она выходит на трассу, объезжая старый карьер, а здесь идет к заброшенным коровьим фермам. Накатана слабо. По ней только грибники городские ездят да трактора за дровами.

— Значит, надо отсюда их и ждать, — сказал Матурин. — Я бы через поле не поехал, потому что машину издалека видно. Даже если фары выключить, все равно могут случайные люди увидеть. В карьере, кстати, и спрятаться можно, если приспичит.

— Логично, — согласился Гуров. — Теперь смотрите по списку и по схеме. Все наши восемь адресов я пометил кружочками на схеме. Думаю, что в эти дома воры снова не полезут. Кого хоть раз обворовывали, тот учтет свои ошибки. А вот эти большие круги и овалы — участки, где сосредоточены дома людей с относительно высоким достатком. Я полагаю, что это потенциальные места краж, за которыми нам и следует наблюдать в первую очередь. Кстати, как вы думаете, полезут воры, скажем, вот в этот угол, если они в этом году тут крали?

— Я бы не полез, — пожал плечами Матурин. — Слишком много было шума в прошлый раз, возмущения и все такое. Соседи насторожены, могли принять меры. А на соседних линиях народ более беспечен. Они же понаслышке знают о кражах. А было ли что на самом деле или нет, это все… где-то.

— Согласен, — кивнул Гуров и стал тыкать пальцем в схему. — Главное внимание вот на эти три участка, но все равно следить и за остальной территорией. Это на случай, что здесь воруют дураки.

— А вы не боитесь, что мы можем просидеть здесь до «белых мух»? — вдруг спросил Нефедов. — Восемь краж за шесть месяцев, это даже не один раз в месяц, а реже.

— Во-первых, — терпеливо пояснил Гуров, — налета было всего три. Три раза они сюда приезжали и взламывали каждый раз по два-три дома. Интервалы их визитов примерно полтора месяца. Со дня последнего визита прошло на полторы недели больше. Если учесть, что они строго по датам кражи не планируют, то вполне можно допустить, что в ближайшие дни они сюда наведаются.

— То есть они за полтора месяца замыкают круг по пригородам Рязани и начинают новый, — сказал Нефедов. — Вы на это намекаете?

— Я не намекаю, а предполагаю. Это наиболее перспективная версия. Если за несколько дней мы их не застукаем здесь, то идея полетит к чертям, и мы займемся следующей. А пока… в свободное от дежурств здесь время вам задание. Озадачить агентуру на поиск человека в почтовом ведомстве, на которого есть компромат для вербовки. Человек должен как минимум иметь доступ к внутренней информации.

Две бессонные ночи пролетели. Четырехчасовой отдых, и снова работа. Третья ночь, наступление которой сыщики ожидали в машине, обещала быть тяжелой. Гуров остро чувствовал, что ему не хватает душа и свежего белья. Немного облегчала жизнь аккумуляторная электробритва, ее можно было зарядить через адаптер от прикуривателя машины. Коллеги тоже выглядели унылыми и подавленными. Третий вечер был самым молчаливым. Даже Кикин мялся, тужась что-то сказать, но не говорил.

— Ты чего ерзаешь? — не выдержал Гуров. — Геморрой замучил?

— Геморрой? — улыбнулся сержант. Потом, видимо, решился и, почесав в затылке, сказал: — Я, Лев Иванович, сегодня бензин заливал на свои деньги. С вечера еще звонил секретарше, чтобы предупредила шефа про деньги на бензин. А утром его не было, и он никому ничего не передавал.

— Та-ак. — Гуров посмотрел на водителя и решил, что парень не зря начал этот разговор, наверное, у него с деньгами в самом деле туго. Он полез в карман за бумажником, но тут его огорошил Матурин.

— Я думаю, что это не случайность, — сказал он в пространство.

— В каком это смысле? — не понял Гуров.

— Коля, — спросил Матурин Кикина, — а Гончаренко когда-нибудь забывал про деньги на бензин, когда ты его возил, когда встречал проверяющих, гостей из других областей?

— Если честно, то никогда, — подтвердил сержант.

— Во-от, — многозначительно протянул капитан, — как говорил один герой в одном веселом фильме: «А ты говоришь, зачем багор?»

— Ну-ка, ребята, поясните!

— А что тут пояснять, когда все яснее ясного? Вам, то есть нам, планомерно вставляют палки в колеса. И не по причине сокрытия преступной деятельности неких неизвестных лиц, а по причине собственной злобливости и гнусности. Чтобы вы, значит, попросили, поклонились, так сказать, а они вам помощь оказали, снизошли бы.

— Умышленно Гончаренко про деньги «забыл», — добавил Нефедов. — А еще он со мной беседу вчера провел. Мол, я не докладываю непосредственному начальству о том, чем занимается москвич в Рязани. Москвич уедет, а ты останешься. И как мы на тебя посмотрим после этого, зависит от тебя, милок. Карьера твоя в наших руках. Тебе и старшего лейтенанта получать надо бы уже, а хрен ты его получишь.

— А мне советовал не прогибаться, — обиженно добавил Кикин. — Как будто я для себя что-то делаю!

— Так, а ты, Игорь, чего молчишь? — поинтересовался Гуров. — А тебя о чем предупреждали или на что склоняли?

— Меня пока не трогали, — проворчал капитан. — Со мной и так ясно. Я уже два года должен в майорах ходить, а мне зубы в «кадрах» скалят и через плечо кивают. Догадайся, мол, сам!

Гуров некоторое время молчал, потом сухим тоном приказал всем выйти из машины и погулять в лесочке, не привлекая к себе внимания, поднял все стекла и достал мобильный телефон.

— Стас, здравствуй! Не спишь еще?

— О-о! Приветствую, Лев Иванович! — раздался в трубке бодрый голос Крячко. — Соскучился или по делу звонишь? Как дела?

— Работаем, — скупо отозвался Гуров. — Мне твоя помощь нужна, Стас. Ты там с Петром на досуге посоветуйся, как лучше обставить. Мне надо, чтобы из нашего министерства на имя начальника областного ГУВД Рязани пришло грозное письмо. Суть: разобраться с заместителем начальника по оперативной работе городского УВД подполковником Гончаренко, который не оказывает практической помощи, занимается саботажем и фактически срывает оперативную разработку, проводимую в Рязани Главком. В моем лице, естественно.

— Понял, — усмехнулся Крячко. — Тебе какой результат нужен? Чтобы его сняли или чтобы ему стыдно сделалось?

— Что-нибудь посередине. Чтобы от областного начальства по ушам получил и на полусогнутых бегать начал, в глаза заглядывая. Это все не потому, что я его сам приструнить не могу, а потому, что страдают хорошие ребята, на которых я тут опираюсь. Я почти в городе не бываю, мне просто некогда по кабинетам бегать и за грудки кого-то таскать. Вымотались, две ночи без сна, и еще сколько их предстоит…

— Нашел что-то? — осторожно спросил Крячко. — Петр спрашивать будет.

— Думаю, что нашел. Просто дело времени. И еще, Стас, ты помнишь Лозовского?

— Бориса Моисеевича? Помню, а что?

— Мне его телефон срочно нужен. Визитки у меня в столе в кабинете остались. Поройся завтра, хорошо?

Гуров бросил телефон рядом с собой на сиденье и посмотрел на вечернее небо. В воздухе стояла гулкая летняя тишина. В такие вечера в деревнях с другого конца слышно, как возвращается стадо коров, и запах навоза разносится по всей округе. Даже тихий звук гармони у чьего-то двора слышится так, будто играют возле соседнего дома.

Здесь не деревня, здесь горожане устроили себе отдушину, здесь пародия на деревню, поэтому все гипертрофировано. И дворы, наполовину деревенские, наполовину городские, и вечера, в которые молодежь не выходит на улицы, поэтому и музыки не слышно. Хотя нет, на одной из дач слышно так же громко, как и пьяные вопли. Видимо, там отрываются с шашлыками и пивом. Хотя, судя по воплям, скорее с водкой.

Телефон завибрировал, и на экране высветилась самая милая улыбка на свете — Маша. Гуров давно ввел ее фотографию, самую любимую, чтобы она открывалась, когда звонила жена. Маше эта фотография не нравилась, и Гуров сотни раз уже обещал ее сменить, но так и не сменил.

— Привет, — раздался в трубке ее веселый голос. — Я тебя от службы не отвлекаю или ты уже дурака валяешь?

— Не то чтобы, но где-то близко, — с улыбкой ответил Лев.

— А мы сидим на набережной, — с восторгом поделилась Маша, — на нас дует прохладный ветерок. Мы пьем мартини и болтаем с Иркой Юдиной. Ирку помнишь? Мою одноклассницу?

— Помню, передавай привет.

Звонок из далекого волжского городка, куда уехал на гастроли театр, где под тентом открытого кафе на набережной Ирка предается простым незамысловатым развлечениям, отозвался мягкой грустью внутри. Оттуда повеяло спокойствием, беззаботностью, розовым закатом и мерцанием вина в хрустале бокала.

Почему-то сразу вспомнились страшненькие стихи из Интернета.

— Лева, у тебя все хорошо? — насторожилась Маша. — Мне что-то не нравится твой голос. Устал, наверное?

— Устал, — признался Гуров. — А если честно, то обстановка какая-то тягостная у Юрки Калинина дома. С одной стороны, я жалею, что у него остановился, а с другой — понимаю, что я ему сейчас как отдушина, как свежая струя воздуха.

— А работа твоя как? Сложное задание?

— А когда у меня были простые задания? — невольно улыбнулся Лев.

Маша так и не научилась профессиональной терминологии. Чуждо ей было это все: оперативная работа, преступники. Она до сих пор судила о работе мужа по дешевым детективам и фильмам советских времен. Честно говоря, и сам он не особенно вводил жену в курс своих дел. Язык не поворачивался обсуждать с ведущей актрисой столичного театра, красавицей, высоко духовной особой с изысканными манерами проблемы розыска преступников и конкретные уголовные дела.

— Маш, хочешь, стихи почитаю? — вдруг спросил Гуров.

— Стихи-и? — засмеялась Маша. — Ты там чем занимаешься, полковник?

— Нет, ты послушай:

И тщимся мы непостижимое постичь,

Влача убогое, что бросить невозможно.

И мучаемся: быть или не быть,

Босой ногой ступая осторожно.

— Ты стал писать стихи? — осторожно спросила она.

— Это не я, — признался Лев.

— Слава богу!

— Это из Интернета. Я по твоему совету заглянул на блог к вашему Ветрову. Это одна сумасшедшая девушка там развлекает всех такими стихами.

— Сумасшедшая? — с сомнением проговорила Маша. — Вряд ли. Скорее у нее душа обнажена, как будто с нее кожу содрали. Есть такие люди, которые мир воспринимают обнаженными нервами.

— Да? Ладно, приедешь, я тебе еще почитаю. А лучше сама на досуге зайди на сайт и посмотри. Сдается мне, что там не обнаженными нервами пахнет, а кривым зеркалом, изуродованной призмой.

— Мне не нравится твое настроение, Лева. У тебя ничего не случилось?

— Что ты, Маша, все нормально. Просто… головоломка очень сложная. А эти стихи оставляют неприятный осадок в душе. Ну и устал, конечно. Недосыпаю.

Выслушав напутствия на тему, что работа работой, а о здоровье надо все равно думать и что он уже не мальчик, он пожелал Маше приятного вечера, еще раз передал привет ее подружке и отключился. Хватит расслабляться! Впереди еще одна напряженная ночь.

Но и эта ночь прошла впустую. По молчанию своих помощников Гуров стал понимать, что у них пропал энтузиазм и вера в успех затеи. Это было плохо, потому что, когда люди не верят в успех, он обычно проходит мимо. Есть такая мистическая закономерность. А если без мистики, то не верящий в успех человек перестает быть внимательным, последовательным. Он просто перестает размышлять о деле в том напряженном духе, как раньше, и пропускает мимо свой шанс.

А вот на следующую ночь им повезло.

Первым чужаков заметил все-таки Коля Кикин.

— Первый, я Бутон, — послышался тихий голос из динамика рации. — Вижу троих на проселке возле леса.

— Машина есть, Бутон? — тут же спросил Гуров, который по условленной схеме позывных и был Первым.

— Кажется, вдали звук слышал, но могу и ошибаться. Трое скоро минуют вас. Пока движутся в сторону Третьего.

— Третий, — тут же позвал Гуров Нефедова. — Наблюдай за своим сектором, на этих гостей не отвлекайся, возможно, пустышка. Мы их пока ведем. Второй, ты их видишь?

— Вижу хорошо, — отозвался Матурин. — Ребята откровенно пытаются держаться подальше от света фонарей. Сейчас они в моем секторе.

— Понял, Бутон! Все внимание на дорогу. Этих ведем мы.

Еще минут тридцать Гуров и его помощники попеременно наблюдали за незнакомцами. Постепенно стало понятно, что они в самом деле прячутся, стараются вести себя незаметно. А потом проявилась и цель этих троих. Они подошли к забору дачи в пределах одного из овалов, которые на схеме вычертил Гуров как возможные объекты кражи.

Троица парней, теперь можно было определить их возраст, кусачками проделала в сетке-рабице дыру в зарослях сирени. Гуров хорошо видел, что парни подготовились к ночному делу, и шли они в заранее намеченное место. Один из них достал из-под куртки инструмент, ловко поддевая, снял штапик с оконной рамы, а затем почти без звука выставил стекло.

— Третий, — приказал Гуров Нефедову, — пошел на исходную. Ждешь нас, задерживать только в случае бегства.

Все, пора было выдвигаться на исходную позицию и ему с капитаном и Кикиным. Воры, видимо, заранее выяснили, что хозяева дачи отлучились ненадолго, возможно, до утра, и не стали закрывать ставни, запоры которых требовали большого труда. Вот и поплатились!

Отдав последние распоряжения, Гуров выключил рацию, чтобы она своими характерными звуками не выдала их раньше времени. Через несколько минут все собрались возле свежепроделанной дыры в заборе и выжидающе посмотрели на Гурова. Лев еще со своего наблюдательного пункта определил, что с участка выбраться легко нельзя, и, если у них что-то сорвется с задержанием, беглецу удрать отсюда будет непросто. И высокие заборы, и местами колючая проволока поверх ворот, и сетки ограждения двух калиток.

Он молча показал Нефедову на одного из парней, который не полез через окно в дом, а стоял снаружи и таращился по сторонам. Этот стоял «на шухере». Нефедов кивнул головой, осмотрел проем в заборе, прикинул свои движения. Потом подобрал камушек и бросил его в траву к противоположному углу дома. Парень у окна сразу насторожился, повернулся лицом на звук и сделал несколько шагов, пригибаясь и приглядываясь.

Тренированному лейтенанту этого было достаточно, чтобы протиснуться в дыру и оказаться на территории участка. Заросли сирени все еще скрывали его. Он присел на корточки и изготовился к длинному и самому важному прыжку. Парень снова вернулся к окну и что-то сказал. В черном проеме появилась еще одна фигура и протянула «часовому» что-то прямоугольное, кажется, системный блок компьютера.

Нефедов беззвучно выпрямился и метнулся к окну. Следом в дыру проскочил Кикин, потом Матурин и, наконец, пролез Гуров. Когда он поднялся на ноги и по привычке отряхнул брюки, все было кончено. Сбитый с ног «часовой» валялся, держась за живот и согнув ноги. Еще один парень, который при первых звуках появления посторонних очень шустро выскочил из окна и бросился в дальний конец участка, уже упал, получив подсечку под ноги. Коля Кикин, нагнувшись над ним, заворачивал пленнику руку за спину.

Третий вор не успел ничего. Капитан Матурин поймал его за воротник рубашки прямо через подоконник. Наполовину вытащив вора из окна и прижимая его животом к подоконнику, он уже надевал на его руки наручники.

Минут через пятнадцать прибежали первые соседи, за которыми послали Колю Кикина. Почти все принесли с собой фонари и теперь с неприязнью рассматривали выставленное окно, дыру в сетке и трех мрачных парней в наручниках.

— Так, соседи, — попросил Гуров, — у меня к вам просьба: завтра утром уделить моим сотрудникам или вашему участковому Васину несколько минут на объяснения по поводу предыдущих краж. И кто-нибудь последите за окном до утра. Если кто-то знает кого-то из этих типов, скажите сразу сейчас. Как очевидцы. Леша, перепиши понятых, а завтра они распишутся в документах.

Народ загалдел, что воров видят впервые, и высказал сожаление, что полиция успела первой. Они бы этим троим бока наломали так, что надолго бы отбили охоту воровать здесь. Гуров не стал спорить и велел выводить задержанных. Им предстояло еще дойти в темноте до участкового пункта и дождаться старшего лейтенанта, которого Гуров уже вызвал по мобильному телефону. Благо, Васин оказался трезв. Остаток ночи обещал быть напряженным.

Лев уже наметил себе порядок работы с задержанными. Сначала их придется развести по разным помещениям, чтобы они не успели сговориться. Установить личности и начинать трясти. Сначала вон того длинного, явно упертого и наглого. Сразу ничего не получится, зато эти двое потрясутся от страха. Потом того, что стоял «на шухере», с этим будет проще. А третьим — белобрысого, который явно понимает что-то в компьютерах и может иметь связи в компьютерном мире. Это основной объект для потрошения, самый важный!

Глава 4

Комнат в участковом пункте в нужном количестве не было, поэтому пришлось одного из задержанных посадить под надзором в коридоре, а третьего оставить пока в наручниках на улице в машине с Колей Кикиным.

Длинный молчал недолго, минут пятнадцать. Что он там прокручивал в своей голове, какие ходы придумывал, неизвестно, но парень принял наконец решение и стал нагло требовать объяснений. По какому праву его задержали? Это чистая провокация! Позиция была удобной, но глупой. Парень настаивал на том, что они с приятелями приехали в лес погулять, задержались дотемна и искали способ переночевать. Дачу они выбрали случайно и красть ничего не собирались. Только переночевать, а утром извиниться перед хозяевами, если такие найдутся.

— А системный блок компьютера, который ты передал своему товарищу, стоявшему снаружи? — поинтересовался Матурин, который вел допрос. — Ты его зачем подал, зачем ты его вообще взял?

— А там темно было, — заявил задержанный. — Я не разобрался, что это было. Думал, что табуретка, хотел товарищу помочь, чтобы ему легче было в дом попасть. Кстати, вот вам и доказательство того, что мы не воры и не вандалы. Мы ничего не повредили, даже стекло не разбили, а аккуратно его выставили.

— А сетка ограждения? Рабицу-то вы кусачками порвали.

— Там выхода иного не было. Как же через забор в темноте перелезешь? Пришлось, но мы обязательно заплатим хозяину.

— Молодец, хорошо придумал, — улыбнулся Гуров, который все это время стоял у окна и смотрел на улицу. — Только у тебя нестыковочка имеется. А нельзя было попросить ночлега у людей? Зачем нарываться на конфликт с Уголовным кодексом и лезть в чужое жилище?

— А мы были уверены, что нас никто не пустит. Ночь, трое незнакомцев! Я бы не пустил.

— Я бы тоже, — согласился Гуров. — А как ты объяснишь свое нежелание назвать фамилию, имя и отчество? Почему мешаешь нам установить твою личность?

— Не считаю необходимым, — скривился в глумливой усмешке парень. — Я себя преступником не считаю. Вам надо, вы и устанавливайте.

— Детский сад! Ты в первый раз, что ли, с уголовным розыском дело имеешь. Не понял, что попал крепко, что вас тут ждали? Теперь дело недолгого времени установить связи вас троих, выйти на похищенное ранее, после чего ваше сегодняшнее приключение в глазах суда будет выглядеть совсем иначе.

За окном послышался звук мотора подъехавшей машины, а через несколько секунд в кабинет вошел улыбающийся Нефедов. Он протянул Гурову бумажник, изъятый у белобрысого парня. В нем лежала регистрационная карточка на машину «Рено Логан» с государственным номером «л413он62rus». Владельцем числился Семен Порыхляев. Тут же было и водительское удостоверение Порыхляева. На Гурова смотрело с фотографии лицо белобрысого.

— Запротоколировали? — спросил он на всякий случай.

— Так точно, — кивнул лейтенант. — С понятыми, все как положено. И изъятие документов, и факт обнаружения машины в карьере.

— Ну вот и славно. Видишь, — подошел Лев к задержанному, — не прошло и часа, как стали появляться интересные сведения. Устанавливаются личности, находятся заранее припрятанные машины. И сговориться вы не успели на случай задержания. Вас ведь еще ни разу не задерживали в связи с подозрениями в кражах на дачных участках. И показания твоих дружков нам помогут. Так что можешь молчать, только когда услышишь на суде приговор себе, не удивляйся, что получишь значительно больше других. У нас, знаешь ли, сотрудничество со следствием поощряется, а отказ от сотрудничества карается максимальными сроками.

— И будь уверен, что и предварительный сговор мы докажем, и планирование краж тоже, — добавил Матурин. — А это все отягчающие вину обстоятельства.

Второй парень, тот, что стоял «на шухере», оказался флегматиком. Он отвечал на вопросы медленно, но отвечал. Так же медленно поворачивал голову, чесал в затылке. Ни эмоций, ни раскаяния, ни страха. Так, мелкая досадная неприятность. Зато он сразу стал давать показания. И длинного назвал. Им оказался Илья Липатов, бывший спортсмен, пристрастившийся к наркотикам, но сумевший эту тягу преодолеть.

Сам Денис Скорко, как назвался второй задержанный, был типичным неудачником, который не мог ни профессии получить, ни на одном месте надолго удержаться. В свои двадцать пят лет он поменял уже с десяток мест работы. Да, он знал, что они крадут из дач, да, у них кое-кто покупает краденое на запчасти или восстановление. Да, сознает, что делает плохо, но ничего другого он не умеет и других приятелей у него нет. Так жизнь сложилась.

Гуров смотрел на парня и думал о том, что через его руки прошли тысячи и тысячи таких вот Денисов Скорко. Безвольных, легко поддающихся влиянию, ленивых умом, не знающих, чего они хотят от жизни. И все они, рано или поздно, попадают в сети тех, кто склонен к преступлениям, кто стремится к легкой наживе. Потом колония, где их «образование» продолжается, где его отшлифовывают «идеологи и философы» преступного мира.

Третьим в комнату завели того самого белобрысого, который так и не смог выбраться из дачного домика, когда его «спеленал» капитан Матурин.

— Ну, Сеня, будем разговаривать? — поинтересовался Гуров, заглядывая парню в глаза. — Тебя, наверное, твоя дальнейшая судьба интересует? Крепко ты попал, серьезно.

— А откуда вы… а, ну да, — на секунду поднял лицо Порыхляев и снова поник головой. — Они сказали, как меня зовут.

— Конечно, — усмехнулся Гуров. — Перед уголовным розыском все говорят правду, и все во всем признаются. А если серьезно, то у тебя опыта с гулькин нос воровать, а у меня десятилетия опыта в поимке преступников. И за мной вся система розыска, с ее наукой, базой данных, аналитикой. Если уж ты в наши руки попал, то попал закономерно, и выбраться из этой беды сможешь только с нашей помощью.

— В смысле? — забеспокоился задержанный, захлопав бесцветными ресницами.

— Смысл простой, Сеня. Либо ты ведешь себя плохо, начинаешь скрывать преступные деяния, выгораживать себя и твоих подельников, играть в уголовные игры, в которые играть не умеешь. Тогда мы машем на тебя рукой и передаем со всеми добытыми уликами следствию, а следствие передает тебя в суд. И получаешь ты, как и все остальные, на полную катушку, попадаешь в колонию, в среду отъявленных и законченных негодяев. Ты же слышал, что из колоний у нас перевоспитанными не выходят, и, наверное, догадываешься почему.

— Либо? — с надеждой в голосе спросил Сеня.

— Либо ты изливаешь мне душу, как родному, как единственной твоей надежде не пойти по шаткой и гнусной дорожке, и я объективно доказываю твою вину как минимальную, добиваюсь, чтобы не попал туда, где содержат волков, а получил условный срок. И, в конце концов, попытался все осознать и начать новую жизнь. Ты ведь в компьютерах силен, да?

— Да… А что я должен делать? — слишком поспешно спросил Сеня.

— Ты в компьютерах силен? — повторил Гуров.

— Да, я много чего могу, вообще-то, я самоучка, но…

— Помощь нам нужна, Сеня, твоя помощь, как специалиста.

— А вы не обманете? Поможете мне?

— Эх ты! — покачал головой Лев. — Воровать еще не научился, врать как следует не научился, друзей выбирать и то не научился, а туда же. Запомни, сынок, что я — полковник Гуров. И я не вру, даже ворам и другим мерзавцам. Слово свое уважаю и всегда его держу. К тому же… Ты даже не представляешь, насколько приятнее спасти от тюрьмы человека, вывести его на праведный путь, чем посадить.

Гуров опоздал минут на пять, покупая в киоске свежую прессу, слишком велика была очередь. Правда, он обратил внимание, что большая часть людей покупала газеты, в которых размещались объявления о вакансиях, и разнокалиберные издания, где было всего понемногу: и сканвордов, и статей про личную жизнь знаменитостей, и иных развлечений. Деловую литературу покупали единицы.

Этот факт говорил о многом. Например, о том, что в этом районе города проживает специфический контингент со специфическими интересами. Найти работу, скоротать время на необременительном дежурстве и тому подобное. Проблемы финансового рынка и обзор зарубежной политики здесь никого не интересовали.

Сам Гуров купил газеты городского масштаба. Его интересовали публикации по анализу городской среды: социальной, экономической, политической, криминальной, развлекательной. Это позволяло ощутить новый для тебя город как бы изнутри, почувствовать себя его частью. А еще ощутить нездоровые образования в его теле. Часто такой подход помогал Гурову ориентироваться в обстановке.

Машина ждала в условленном месте, Кикин от нечего делать копался под капотом, а Матурин с Нефедовым что-то горячо обсуждали. Кивнув на дружное «здравия желаем», Гуров пожал всем руки и поинтересовался:

— Ну, как дела, что нового?

— Я тут по коридору проходил, — тихим голосом стал рассказывать Матурин, косясь на Кикина, который доливал под капотом жидкость омывателя лобового стекла. — Вы не представляете, Лев Иванович, как начальник управления на Гончаренко орал! Там от вас какая-то «телега» на него пришла. Досталось всем и даже больше. А Гончаренко потом из кабинета вышел бело-зеленый и потный. Что за дела?

— Дела? — усмехнулся Гуров. — Дела простые. От недремлющего ока министерства ничего не утаить. Давай узнаем подробности.

Достав мобильный телефон, он набрал номер Крячко. Ждать пришлось довольно долго, и Гуров сбросил вызов, понимая, что Стас просто не может сейчас ответить. Спустя минут двадцать Крячко набрал его сам:

— Извини, Лев Иванович, у Орлова был. Знаю, почему звонил, потому и трубку не брал. Там небось мое письмо пришло в управление?

— Что-то пришло, — ответил Гуров и покосился на Матурина. — Очевидцы говорят, что эффект поразительный. Так что там было?

— Там было много чего. Непонимание позиции областного управления, которое не только не оказывает помощи полковнику Гурову, как представителю Главка, прибывшему для оказания помощи в крайне сложной оперативной разработке, но стремится всячески помешать розыску, находящемуся на контроле в министерстве. И пожелания были разобраться и принять срочные меры… и так далее.

— Стас, не темни! За чьей подписью пришло письмо?

— Ну-у, — замялся Крячко, — тебе же срочная помощь была нужна, срочный эффект. Я решил, что даже Петр будет долго думать и, главное, к тексту придираться.

— Чья? — рявкнул Гуров.

— Второго замминистра, а что?

— Ничего. Доиграешься ты когда-нибудь.

— Я что, для себя это делал? — возмутился Крячко. — Я что, квартиру себе выбивал или теще дачу? Я в оперативных целях, для пользы дела. И пусть кто-нибудь докажет, что я сделал плохо. Не совсем корректно, нарушил слегка субординацию, но результат-то мы с тобой получили? Ведь получили же?

Оперативники смотрели на Гурова веселыми глазами, но от комментариев воздерживались. Пришлось возвращать их в рабочее состояние.

— С агентурой работаете? — спросил Гуров. — Есть что-нибудь по подходам к почтовому ведомству?

— Толком ничего, — ответил Нефедов. — Так… сторожа, уборщицы, попытки просветить конверты писем от родителей солдатам. Это единственный криминал, о котором мне рассказали. У нас все еще пытаются таким образом деньги переправлять.

— Работаем, Лев Иванович, — покосившись на лейтенанта, добавил Матурин, — только скорого результата в этом направлении не будет. Наши кадры специфические, они из уголовной среды и в сферу специалистов почты не вхожи. Уровень не тот. Мы же не ФСБ.

— Знаю, — ответил Гуров недовольным голосом, — все же задание оставляю в силе. Пренебрегать не стоит ничем, зарубите это себе на носу. Рекомендации и методику сыска придумывали не на пустом месте, учтите. Сыск — это умение расставлять сети. Любое действие, рано или поздно, даст результат. А то, что у вас контингент узко направленный — это вам минус, а не объективная отговорка.

Гуров очень не любил, когда люди оправдываются, приводят доводы, объективные причины неудач. Сам он никогда не оправдывался, даже когда претензии в его адрес начальством выдвигались самые глупейшие. Считал, что все равно виноват только сам, раз создалась подобная ситуация, что появилась возможность такие глупые претензии ему предъявить.

И вообще, в своей жизни во всем виноват только ты сам, потому что это твоя жизнь и ты ее проживаешь сам. Самостоятельно! И решения принимаешь сам или не принимаешь их, а позволяешь принять кому-то за себя. И неправильные принимаешь сам, и ошибаешься сам, и в дерьмо наступаешь новым ботинком тоже сам. И нет разницы, вышел ли ты под дождь без зонта, забыв перед выходом глянуть в окно, или попал под машину, забыв посмотреть по сторонам, переходя дорогу. Даже падающий с крыши кирпич можно предвидеть. А имея такую профессию, как у него, он просто обязан этот «кирпич» предвидеть.

— Так что работайте в этом направлении, парни, работайте. Сегодня это не ваш контингент, а завтра начальник отдела на Главпочтамте окажется маньяком и насильником. И вычислять вы его будете годами, потому что у вас нет в хозяйстве человека, который бы подсказал, что на работе есть один тип, у которого глаз нехороший и царапина на лице свежая.

— Преступники среди нас ходят и в нас же рядятся. Наша профессия — их вычислять, отфильтровывать и изобличать, — произнес Нефедов с каким-то странным пафосом.

— Это что? — вскинул брови Лев, с интересом посмотрев на лейтенанта. — Белый стих?

— Цитата! Так начинал вводную лекцию по специальности в институте один преподаватель.

— Умный мужик. Я бы его лекции перед сном перечитывал и излюбленные места наизусть зубрил.

Сыщики посмеялись, а потом начался напряженный и не очень веселый день. Сегодня по плану были допросы троих задержанных. Всех троих доставили из изолятора временного содержания в здание ГУВД, и началась работа. Сначала беглый допрос по преступлению, за которое и были задержаны Липатов, Скорко и Порыхляев, потом проверка, уточняющие допросы, изобличение во лжи и сокрытии, доказательства и новые данные.

Больше все упирался Липатов. Он сидел на стуле перед столом Гурова, длинный, с прямой спиной, и упорно смотрел в стену над головой сыщика. Упрямо он отстаивал свою позицию, что они собирались в том дачном доме лишь переночевать и что машину не прятали, а думали, что она сломалась. Наверное, Порыхляев ошибся, что она не заводится. Неопытный водитель, и все тут!

Но потом Липатов стал все чаще попадаться в профессионально расставленные сети допроса. Он ошибался в датах, знакомствах, взаимоотношениях. Все это говорило о том, что он врет, что его словам верить нельзя. Но знание, что конкретные факты вранье, оказывалось не менее полезным, чем истина. Например, Липатов представления не имеет о том, что у Скорко есть девушка, а ее брат работает в магазине бытовой техники в ремонтной мастерской. Фактически это была подсказка, где именно нужно порыть.

И снова проверки, а потом выявился факт, что все трое частые гости этой мастерской и все трое хорошо знакомы работникам магазина. И только глубоко за полночь Гуров со своими помощниками расслабились с горячим чаем в кабинете Матурина. Теперь оставалось последнее важное дело — составить план по разработке этого магазина. И главным пунктом в нем было — найти специалиста по IT-технологиям, на которого было бы достаточно компромата, чтобы заставить его выполнить задание в среде таких же, как и он.

Вернувшись домой к Калининым, Гуров потихоньку открыл калитку и вошел во двор. В доме на кухне сразу зажегся свет, и в окне появилось лицо Татьяны. Щелкнул замок на входной двери. Странно, девушка выглядит хозяйкой в доме больше, чем Юркина жена. А что удивляться, ведь она Веронике не родная дочь, так что и гостеприимство, и доброта в ней от отца.

Через минуту, потягиваясь, вышел и сам Юрка. Втроем они пили чай, болтали ни о чем. Гуров смотрел на Татьяну и опять думал о том, что сейчас бы ей не гостя встречать, а мужа с работы. И чтобы рядом в комнате посапывал ребенок в колыбели, чтобы они планы на жизнь обсуждали, покупку какую-нибудь. А то смотрит девушка затравленными глазами, понимает, что никому не нужна. Может, ее тот парень любил? Нет, не любил, если искалечил наркотиками, жизнь ей сломал. Когда любишь, иначе к человеку относишься.

Чаепитие закончилось, и все трое стали разбредаться по комнатам. Гуров остановил девушку и неожиданно для себя спросил:

— Таня, а ты любила его?

— Кого? — Глаза Татьяны стали совсем больными.

— Того парня.

Девушке не потребовалось объяснять, какого парня гость имеет в виду. Она опустилась на табуретку с видом человека, у которого окончательно иссякли все жизненные силы, и тихо ответила:

— Наверное, любила. — Потом сморщилась, как от боли, и добавила уже более решительно: — Любила, конечно.

— А за что? — продолжал настаивать Гуров.

— Он такой… красивый, умный. С ним интересно, он так много всего знает.

— Так умный или много знает?

— Конечно, умный, раз много знает.

— Видишь ли, Таня, ты путаешь ум и хорошую память. Кто много знает, тот просто многое помнит из услышанного, прочитанного, увиденного. А ум — это нечто большее. Ум — это умение имеющимися знаниями пользоваться, умение делать правильные выводы, сопоставлять имеющуюся информацию, логически ее обрабатывать. Хотя зачем я тебе это говорю? Вы ведь никогда не слушаете взрослых, вы видите в ухажерах оболочку, красивую обертку, а смотреть надо глубже. Для совместной жизни нужен человек, с которым комфортно, который необходим, с которым ощущается родство. Смотришь на этого человека и думаешь, что он как будто все время был рядом, хотя появился в твоей жизни неделю назад. Какой-то совсем свой, домашний, родной.

— Вы так хорошо говорите, Лев Иванович, — улыбнулась Татьяна. — У вас, наверное, с женой все именно так?

— Ты все еще думаешь о нем? — вместо ответа снова спросил Гуров.

— Наверное, нет. Где-то там, — показала на затылок Татьяна, — остался след, как тень, как старый синяк или как застаревшая боль. Не думаю. Так, вспоминаю иногда, как что-то такое, что однажды было в жизни. Вы не переживайте за меня, Лев Иванович, и папе скажите, чтобы тоже не переживал. Я справлюсь, просто нужно время.

Гуров понял, что уснуть ему сегодня не удастся. Перевернувшись несколько раз с боку на бок, он решительно откинул одеяло и уселся на кровати. На душе было неспокойно, причем Лев это ощущал с самого момента приезда в Рязань. Он уже несколько раз анализировал свое состояние и пришел к выводу, что его беспокойство из области интуиции и связано оно с работой.

Что-то находилось рядом, на расстоянии вытянутой руки. Гуров включил ноутбук, бесцельно полазил в своей почте, на «Одноклассниках», потом отправился на сайт Ветрова. Снова восторженные отклики на странные стихи девушки, подписывающейся просто «Я». Дурачки, друг перед другом рисуются своим мировоззрением, которого нет. Хотя, вот и не очень лестные отзывы.

…

«Слушай «Я»! К тебе, наверное, нужно обращаться «Ты», но это неважно. У тебя беда, тебе плохо? Ну невозможно же писать такое, когда на душе светло и поют птицы.

Может, тебе одиноко, может, у тебя нет друзей? Ты скажи, и мы с друзьями придем, мы встретимся, и ты увидишь, что жизнь не такая мрачная штука!»

Это было приятно читать, приятно сознавать, что есть среди современной молодежи и такие, кто готов протянуть руку другому человеку, когда тот в беде. А по какому поводу предлагают руку? Гуров посмотрел последние записи и увидел, что «Я» написала новое стихотворение.

Полет!.. Орет!.. Невпроворот!..

Хрипит!.. Кусает!.. Скалит рот!

В поход, не год, а тяжкий свод,

И разворот, и поворот опять не тот.

Не пить, не жить, а колотить,

Чтоб руки в кровь суметь разбить!

Чтобы проснуться и молить

О том, что хочется любить!

Писать, рыдать, тебя не звать!

И от тебя во мрак бежать,

И тел холодных не ласкать,

И только спать… и только спать…

Гуров снова попытался представить себе эту девушку, но у него ничего не получилось. Нет, решил он, тут надо или самому иметь извращенную фантазию, или быть профессиональным психиатром. Снова лег на кровать и стал вспоминать прочитанные строки. Видения в голове складывались страшненькие.

Неожиданно зазвонил мобильный телефон. Настойчиво и неуместно, как это всегда бывает по утрам. Лев открыл глаза и увидел, что за окном уже светло. Шея затекла от неудобной позы, в которой он уснул.

— Лев Иванович! — послышался в телефонной трубке жизнерадостный голос Крячко. — Ты про психиатра спрашивал? Я тебе телефончик нашел.

— Во-первых, доброе утро, — напомнил Гуров. — Ты чего такой веселый? Премию получил?

— Да вот тебя услышал, и на душе стало тепло, — с кошачьими интонациями в голосе ответил Крячко. — Скучаю, в кабинете пусто.

— И только теперь ты понял, как любил меня и как тебе меня всегда не хватало? — поддержал тон Гуров.

Он прекрасно понимал, что старый друг просто куражится. У него в самом деле хорошее настроение, что, впрочем, именно у Крячко бывает часто, и что он не прочь повеселить других. А еще понимал, что не все, сейчас сказанное, блажь и ерничество. Слишком многое их со Стасом связывает, слишком они сработались, срослись. Он и сам ощущал, что в этой командировке Стаса ему очень не хватает.

От веселого голоса друга на душе стало немного светлее, и ночные воспоминания о дурацких стихах отошли на второй план. Крячко продиктовал номер телефона Лозовского, попытался выяснить, какие же такие симптомы Гуров у себя нашел, что ему срочно понадобился Борис Моисеевич. Пришлось объяснять. Стас сразу стал серьезным:

— Да, это беда так беда. Хуже нет, смотреть на детей и видеть, как они страдают. Может, ты хочешь, чтобы я к Лозовскому съездил, поговорил, а то, что ты там по телефону…

— Не надо, Стас, лучше я сам.

С Борисом Моисеевичем Лозовским сыщики познакомились при весьма печальных обстоятельствах. У старого профессора убили жену. Сделано это было просто, цинично, ради золотых украшений. Многие высокопоставленные чиновники тогда посчитали своим долгом попытаться повлиять на милицию, как она тогда еще называлась, подтолкнуть к серьезному расследованию, поиску убийцы. Но сыщики и так работали сутками, отрабатывая версию за версией. Гурова и Крячко генерал Орлов тогда попросил прокурировать работу. Один из молодых оперативников МУРа, помнится, высказал гипотезу, что стоит в число подозреваемых включить и самого старого профессора. Кто-то из высокопоставленных возмутился, а полковник Гуров, защищая честь ведомства и считая соображения молодого оперативника справедливыми, поддержал версию.

Честно говоря, многое говорило в пользу такого подозрения. И профессор Лозовский как-то высказал Гурову в глаза много неприятного. А потом появились настолько веские улики, что следователь и его начальник начали хмуро тереть затылки. Они были почти уверены в виновности старого психиатра, и в том, что его необходимо арестовывать. Именно Гуров очень убедительно доказал невиновность Лозовского. А потом были горячие извинения с обеих сторон, и другие не менее горячие проявления симпатии. Профессор признал в Гурове профессионала, талантливого человека и сказал, что у Льва Ивановича есть только один недостаток — он не еврей.

Звонить из дома Калинина Гуров не стал. Он не хотел, чтобы кто-то хоть краем уха услышал, кому и по какому поводу он звонит. Выйдя в город и усевшись в безлюдном по причине раннего утра парке, он набрал Лозовского:

— Доброе утро, Борис Моисеевич, это Гуров. Вам удобно сейчас говорить?

— А-а, Лев Иванович! — ответил мягкий картавый голос. — Давненько я вас не слышал, давненько. Все в работе? Конечно, для вас я всегда найду минутку для общения. Как ваша служба, генералом еще не стали?

— Вы же знаете, Борис Моисеевич, что мне нельзя становиться генералом.

— Да-да, помню, — засмеялся профессор. — Многие поймут, что им не поздоровится, и сразу же поздоровится вам. Генеральские погоны станут крахом вашей карьеры.

— Я, собственно, звоню вам вот по какому делу. Хотел попросить о помощи, Борис Моисеевич, профессиональной помощи психиатра.

— Да, а что случилось? Надеюсь, что проблемы не с вашими близкими?

— Нет, у дочери моего одноклассника, но это неважно. Очень серьезный случай, жалко девочку, которой жить бы да жить, а у нее…

— Ну-ка, ну-ка, что за проблема?

— Девушка двадцати лет. Был момент, когда она употребляла наркотики, потом лечилась. Но, как говорят медики, применение специальных препаратов, довольно сильных, дало побочное действие. Она теперь страдает кратковременными выпадениями памяти, что-то вроде ретроградной амнезии. Вдруг оказывается черт знает где и не помнит, когда, как и зачем туда пришла или приехала, что делала.

— По поводу причины в виде медикаментозного лечения я выражу свои сомнения, хотя все может быть, — задумчиво проговорил профессор. — Чаще кратковременная ретроградная амнезия возникает вследствие электросудорожной терапии, что могло быть во время ее лечения. Мог быть причиной и травматический шок. Например, девушка когда-то сильно ушибла голову, с потерей сознания.

— То есть ничего необычного вы в этом не видите, Борис Моисеевич?

— Ну, дорогой мой Лев Иванович, однозначно сказать нельзя. Человеческий организм вещь вообще сложная, сугубо индивидуальная. А уж психика — тем более. В любом случае я вижу тут очень серьезную проблему. Возможно, что речь придется вести о лакунарной амнезии. Она характеризуется выпадением из памяти отдельных событий или периодов. Скажите, у нее немотивированные изменения настроения бывают, может, истерические припадки или что-то похожее?

— Кажется, нет, но я могу ошибаться.

— Видите ли, такие явления наблюдаются при истерических расстройствах, при расстройствах сознания, когда неприятные для данного человека события забываются, также при расстройствах, связанных с травмами и сопровождающихся кратковременным или неглубоким отключением сознания. Возможно, вы многого не знаете, тут понаблюдать нужно, что называется, в мозг ей посмотреть. Ретроградная или антероградная…

— А что страшнее?

— Все страшно, Лев Иванович, все неприятно. Тоже мозг, а он, по-видимому, задет. Что бы там ни говорили светила науки, а о мозге мы знаем еще очень и очень мало. А что касается антероградной амнезии, то это потеря памяти событий, которые произошли после прихода больного в сознание, после помраченного или выключенного сознания. Например, после серьезных травм, в посткоматозном состоянии. Лежит у меня в клинике человек после черепно-мозговой травмы, после комы, потом наступает прояснение сознания, и мы разрешаем визиты и встречи с родными, для них обычно это ведь большая радость. А потом выясняется, что спустя несколько дней больной не помнит, что родные к нему приходили и он с ними разговаривал. Надо девочку посмотреть, понаблюдать.

— Борис Моисеевич, самый сложный вопрос! Отец девочки не олигарх, и доходы у него самые скромные…

— Ну, это как раз несложный вопрос, Лев Иванович. У меня есть бюджетные палаты, поскольку я получаю средства по специальным федеральным и муниципальным программам. Теоретически я могу взять вашу знакомую… — Лозовский помедлил, видимо что-то прикидывая в голове, — взять ее через недельку. Сможет ваш приятель привезти дочь?

— Да, конечно!

— Ну и отлично. Я сейчас внесу вашу девочку в список. Как ее, кстати, зовут?

— Калинина Татьяна Юрьевна. Двадцать лет. Проживает в Рязани.

— В Рязани?

— Это что-то меняет, Борис Моисеевич? Сложности?

— Н-ну… нет, не страшно. Пусть только позаботятся, чтобы у девочки был медицинский страховой полис.

Глава 5

— Лев Иванович, а может, нам обратиться официально в почтовое ведомство? — снова предложил Нефедов.

Капитан Матурин с интересом посмотрел на Гурова, ожидая, что ответит московский полковник.

— Ох, ребята, — вздохнул Лев, — ну сколько мне вас учить. Если вы видите криминальную цепочку, то резонно предположить, что она специально организована, что все ее звенья могут отслеживаться преступниками. И любой интерес полиции может их спугнуть.

— Но в налоговую службу мы же обращались официально? — не унимался Нефедов.

— Наш запрос был слишком размыт, чтобы в нем можно было усмотреть конкретику, — терпеливо объяснял Гуров. — Ну что такое запрос о лицах, которые открыли бизнес под субсидии?

Нефедов пожал плечами. Он никак не мог понять Гурова. По его мнению, полковник то слишком увлекался конспирацией, пытался скрывать самые невинные оперативные ходы даже от работников полиции, то действовал как танк в лобовой атаке. Однажды Матурин не выдержал и, похлопав лейтенанта по плечу, сказал, что понимание всего этого приходит с опытом, и никакая академия подобных знаний не даст.

В кабинет завели Семена Порыхляева, с которым они должны были ехать в магазин бытовой техники на Северном рынке. Парень выглядел унылым. Он сидел в изоляторе отдельно от своих дружков, но все же узнал, что Липатова и Скорко следователь арестовал, и теперь полагал, что его привезли для подобной же процедуры и отсюда он уедет уже в Следственный изолятор. Не знал Сеня, что по настоянию Гурова мера пресечения ему была изменена на подписку о невыезде.

— Ну что, горемыка? — подошел к Порыхляеву Лев. — Приятно видеть свет из окна не в клеточку? Вкусил баланды? А ведь это может стать твоими ощущениями на годы. Так что подумай, прежде чем отказываться от моего предложения.

— Какого предложения? — вскинул Сеня свою белобрысую голову.

— Мы с тобой сейчас поедем на Северный рынок, в ваш магазин, при котором, как ты сам сказал, есть мастерская по ремонту бытовой техники. Ты нам нужен только для того, чтобы попасть в мастерскую неожиданно, чтобы там не успели уничтожить улики.

— А потом меня будут за козла считать? — уныло пробормотал Сеня.

— На мой взгляд, ты и есть козел и урод, — заверил задержанного Гуров, — только я не предполагал, что ты еще и дурак. Ну какой мне резон выставлять тебя перед дружками в таком свете? Разумеется, мы постараемся сделать все так, чтобы на тебя подозрений не пало. Но только до той поры, пока ты помогаешь нам с максимальным энтузиазмом. Запомнил установку?

Кивнув Матурину, Гуров отошел в угол и уселся на диван. Капитан начал объяснять Порыхляеву суть предстоящей операции. Он должен заявиться в магазин якобы за деньгами за последнюю партию краденой техники. Неважно, что придет Порыхляев один, без своих дружков. Главное, чтобы ему открыли дверь и чтобы следом могли ворваться оперативники. Порыхляев, по легенде, был ни при чем, за ним якобы следили работники полиции, и он к тому же не знал, что дружки его уже арестованы. Пришел за деньгами сам, потому что не мог найти ни Липатова, ни Скорко.

Напоминание, что Сеня по результатам этой операции может либо вернуться в камеру, либо выйти на свободу, было нелишним. Гуров прекрасно знал, что в изоляторе Порыхляев очень нервничал, его состояние было близко к панике. Теперь перед ним стоял выбор: тюрьма или воля.

Когда сыщики вошли, толкнув Сеню в помещение мастерской, и всех под угрозой оружия расставили по стенам с заложенными за голову руками, в один с ними ряд поставили и Порыхляева, которому объяснили, что это нужно для конспирации и для его же безопасности.

Потом появились понятые, руководство магазина. Началась опись имущества, установление личности работников мастерской. В маленьком кабинете директора магазина Гуров устроил допросную комнату. Последними к нему завели Порыхляева и Владимира Сочникова. О Сочникове Гуров уже имел отзывы как о талантливом программисте и умелом хакере, который ничем не брезговал, лишь бы заработать денег.

— Ну, компьютерщики, давайте поговорим, — начал Гуров. — О Порыхляеве у меня информация есть. В том числе и от его арестованных дружков. Сочников, тебе знакомы фамилии Скорко и Липатов? Даже не пытайся врать, потому что их показания есть, участие вашей мастерской в сбыте краденого и использовании его для ремонта других приборов тоже имеется, так что твое вранье ничего не изменит в ходе следствия, а вот в твоей судьбе изменить может многое. Ты только здесь работаешь или еще чем занимаешься?

— Много чем, — угрюмо проворчал смуглый очкарик и шмыгнул носом. — И по вызовам хожу, с компьютерами помогаю. Своя клиентура сложилась. Кое-каким фирмам помогаю, кто не держит системных администраторов.

— Хорошо, Володя. А теперь вопрос к вам обоим: мне нужны знакомые компьютерщики, которые имеют отношение к почтовому ведомству. Думаем, время пошло.

Парни опустили головы, причем Порыхляев сделал это настолько артистично, что заподозрить его в игре было сложно. Натурально боится, аплодисменты ему!

Наконец оба задержанных переглянулись с наморщенными лбами.

— Ну! — с нажимом произнес Сочников.

— Че «ну»! — огрызнулся Порыхляев.

— Ниче! Че ты «чекаешь»!

Сыщики с интересом смотрели на этот спектакль, смысл которого был от них пока далек.

— Санек! — напомнил Сочников.

— Какой Санек? — не понял Сеня.

— Санек Малышев, сесадмин! Он же айтишник на Главпочтамте.

— Разве? А я думал… — Порыхляев недоуменно посмотрел на Сочникова, потом на сыщиков.

— Точно тебе говорю.

Как Сочников и Порыхляев уговаривали своего приятеля Малышева помочь, Гуров видел на экране монитора. В комнате, где беседовали компьютерщики, была установлена камера. По разговору можно было понять, что и Малышев не без греха, но это было не главное. Главное, что он согласился помочь, и через два дня Гуров имел список из ста пятидесяти шести фамилий тех, кто получал мелкие почтовые отправления. Здесь были и заказные письма, и бандероли, все, что могло содержать пакетики с семенами конопли. Все получения за начало текущего года.

Потом сыщики совместили этот список со списком из налоговой службы. Совпадение произошло лишь с одной фамилией — Миронов Глеб Николаевич. И вид деятельности у индивидуального предпринимателя был задекларирован специфический — производство сельскохозяйственной продукции.

Через три дня Гуров имел в руках все, что касалось личности Миронова. И жизнь явно не по доходам, и наличие большого количества теплиц в районе Свинцовки, и полное представление о его связях. А еще Гуров получил фотографию Миронова. На него с фотографии смотрело знакомое красивое лицо, в обрамлении темных вьющихся волос. Та же посадка головы, тот же уверенный взгляд. Это лицо Гуров видел на фотографии, что все еще хранилась у Татьяны Калининой. Миронов и был тем самым парнем, и теперь есть все основания полагать, что именно Миронов и пристрастил Татьяну в свое время к наркотикам.

На сегодня была назначена операция захвата силами ОМОНа, потому что в гостях у Миронова находился приезжий, некто Равиль, который подозревался в участии сбыта сырья для изготовления наркотиков. Ждали только приезда самого Миронова, чтобы взять его вместе с работниками его тайного хозяйства. Гуров старался гнать от себя осознание того, что это дело перестало быть для него просто служебным, пытался не относиться к нему как к личному.

— Ну что, Лев Иванович, — спросил Матурин, когда они сидели в автобусе и ждали сигнала, — вы именно о такой схеме и подозревали?

— Если честно, то не совсем, — признался Гуров. — Я предполагал, что сырье выращивают, что его можно закупить вполне легально, по почте. Необязательно же писать на посылке, что это конопля. И адреса поставщиков не совпадали с адресами тех, кто давал объявления. Даже проверять не нужно было — не нашли бы концов, а только бы вспугнули. Хотя заняться этим все равно придется.

— А все-таки, какую вы схему предполагали?

— Я предполагал, что будет большое количество мелких производителей, что будет целая сеть, в которой один получатель посылок распространяет семена для выращивания, а потом собирает продукцию и «держит» канал сбыта. А он очень уверенно себя повел. Конечно, несколько овощных теплиц — это хорошее прикрытие, но все равно он рисковал. Самоуверенный тип этот Миронов. И машина у него не по доходам от продажи овощей. На такие деньги новую «Ауди» не купишь.

Но тут спокойные переговоры вдруг прекратились, и в эфир ворвался сильный голос командира группы ОМОНа:

— Внимание Первому, я Петля! Черная «Ауди» с номером 010 движется по направлению к объекту.

— Я Первый! — тут же строго приказал Гуров в микрофон. — Молчание в эфире. Слушать Петлю.

— Первый, машина не свернула к объекту. Движется по проселку на небольшой скорости. Возможно, он что-то заподозрил и наблюдает.

— Петля, подтверждаю начало операции после того, как объект войдет в одно из зданий или теплиц. Машину задерживать только в случае попытки скрыться. Подтвердить!

— Подтверждаю! Задержание только при попытке скрыться.

И тут случилось то, чего Гуров никак не ожидал. Их автобус не имел никаких опознавательных знаков и надписей, позволяющих заподозрить в нем полицейскую машину. Более того, автобус имел муляжи-наклейки на номерах, в которых определить подделку можно лишь при непосредственном рассмотрении вблизи. Гуров из окна автобуса хорошо видел черную иномарку, которая медленно ехала по дороге вдоль ряда теплиц. И вдруг «Ауди», выбросив из-под колес струи рыхлой земли и мелких камней, взревела мотором и понеслась по дороге параллельно лесополосе. Лев выругался прямо в эфир. То, что происходило, было плохо, очень плохо, и могло означать одно — Миронов заподозрил неладное. Или кто-то из сотрудников полиции себя выдал. Машину теперь придется обязательно задерживать, даже если есть угроза того, что человек, который в ней находится, просто решил покататься по грунтовке, поиграть в ралли «Париж — Дакар». По-любому, Миронова упускать нельзя ни в каком случае.

— Я Первый, — с интонациями безнадежности выдохнул Гуров в эфир, — всем сигнал «плюс». Повторяю, всем сигнал «плюс».

И закрутился-завертелся отлаженный и тысячи раз отработанный механизм захвата бандитского логова. Мгновенно были перекрыты все пути и выходы с территории. Побежали люди в темных костюмах и масках с большими буквами «ОМОН» на спинах. Два вагончика и одно кирпичное здание мгновенно оказались блокированы, внутрь ворвались полицейские и всех без разбора уложили на пол с заведенными за голову руками.

Гуров не сомневался, что операция «Петля» пройдет без сучка и задоринки. Кто оказался внутри этой петли, будет взят, все улики будут сохранены, но Миронов!

— Первый, «Ауди» с номером 010 задержана при попытке вырваться на трассу. Проводится досмотр и установление личности водителя.

Плохо, подумал Гуров. Если он что-то заметил, то мог успеть кому-то позвонить, кого-то предупредить. А нам нужен канал, нам нужны все потребители, вся сеть сбыта. Но Лев еще не знал, что дела обстоят гораздо хуже, чем он думал. В машине оказался не Глеб Миронов, а всего лишь один его знакомый. Восемнадцатилетний парень, весь бледный и потный, скороговоркой объяснял, что покататься ему разрешил сам Миронов, что он должен был прокатиться и вернуться в определенное место. Естественно, что в указанном месте никого не оказалось. Как не оказалось Миронова и дома.

Гуров шел по территории в сопровождении своих помощников и удивлялся масштабам. Он в самом деле не ожидал такого масштаба. Теплица за теплицей, собранные из фабричного каркаса и обтянутые тепличной специальной пленкой, стояли ровными рядами. Одна, вторая, третья… пятая… двенадцатая…

— Это кто? — ткнул пальцем в человека со знакомым лицом полковник. — Кажется, Равиль, так? А ну, давайте его ко мне в машину — и в управление.

Но ни Равиль, приезжий партнер Миронова, ни рабочие в теплицах не могли сказать, где Миронов может скрываться. День склонился к вечеру, но он как в воду канул. Гуров шел домой к Калинину пешком и думал о результатах своей работы в Рязани. Главное он сделал, даже доказал, что был прав в своих прогнозах и подозрениях. Неприятно, что не взяли главного преступника, организатора. Неприятно, что Татьяне Калининой придется выдержать допрос. Но это неизбежно, ведь у нее когда-то были отношения с Мироновым, и следователь просто обязан допросить ее на предмет того, знает она или предполагает, где Миронов может укрываться, знает ли она людей, которые ему в этом могут помочь.

И, наверное, лучше девушку и ее отца к этой процедуре подготовить. Не в смысле подсказать, что и как отвечать, а провести опрос самому, до того, как это официально сделает следователь. Вряд ли Татьяна что-то знает, да и не эту цель Гуров преследовал. Просто она должна быть готова к допросу, должна узнать, что Миронов преступник и его активно разыскивает полиция.

Татьяны дома не было. Юркина жена Вероника встретила Гурова во дворе. В последние дни он женщину почти не видел и теперь приветствовал ее как родственницу, по которой страшно соскучился. Вероника ответила вежливо, пригласила поужинать, если Лев Иванович не хочет ждать, пока Юра вернется с работы. Гуров сказал, что подождет, чтобы не ломать семейных традиций. Соберутся все, и тогда уж за стол.

Сказал он это зря. Вероника заметно поникла, отвела глаза и ушла в дом. Гуров подумал, что очень даже хорошо, что завтра он уедет домой. От проживания в доме своего одноклассника он устал не меньше, чем от работы, которую пришлось ему проделать.

Первой вернулась домой Татьяна. Гуров увидел девушку в окно, когда она только еще открывала калитку и входила во двор. Вид у нее был утомленный, не лицо, а маска скорби. Гуров не выдержал и вышел из комнаты, чтобы встретить ее.

— Что с тобой? — поздоровавшись, первым делом спросил он. — На тебе лица нет. Обидел кто?

— Сама я себя обидела, — тихо ответила девушка. — Ничего, все нормально.

— Танюша, что случилось? — упорно требовал ответа Гуров. — Я же вижу, какое у тебя лицо. Как с похорон пришла!

— В какой-то мере, Лев Иванович, — грустно улыбнулась она.

Гуров взял ее за локоть, завел в комнату и усадил на диван. Сам уселся на стул верхом и положил подбородок на спинку.

— Ну-ка, давай рассказывай! Что произошло?

— Ничего, просто встретила одноклассницу, — ответила Татьяна, и на глазах у нее навернулись слезы. — Так… нахлынуло все. Воспоминания, прошлое. Вам никогда не бывает грустно вспоминать прошлое, дядя Лева?

Татьяна впервые назвала его так. Раньше она звала Гурова по имени-отчеству, а теперь это прозвучало как признак какого-то родства, сближения.

— Воспоминания о прошлом не должны вызывать слез, — философски заметил он. — Я стараюсь жить так, чтобы воспоминания доставляли удовольствие. От того, как прожил, от того, как работал, с кем общался. А тебе грустить не надо! Не так уж и плохи твои дела, нет ничего непоправимого. Вы же на днях с отцом едете в Москву к моему хорошему знакомому в клинику. Все будет хорошо, Таня, вот увидишь. Тебя вылечат.

— Я украла у себя столько лет счастливой жизни. Вы вот все думаете, что я его люблю, страдаю по нем. Но это все было давно, все перегорело. Я жить хочу, а меня что-то терзает. Как кошмарный сон, понимаете?

— Больше он тебя терзать не будет, Таня. Я не хотел тебе говорить, ну да ладно. Этот Миронов преступник, его ищет полиция. Арестованы все его помощники, накрыта вся его деятельность по выращиванию конопли и распространению наркотиков. Все, не будет его больше. Забудь о нем.

— Так он сбежал? Вы его не поймали?

— Это дело времени, — махнул рукой Гуров. — Ты не волнуйся, но тебя обязательно допросит следователь. Простая формальность, Таня, но он обязан это сделать, такой порядок. Но это совершенно не означает, что тебя в чем-то подозревают.

— Я понимаю, — спокойно кивнула девушка. — Я была с ним знакома, я употребляла наркотики. Конечно, он должен меня допросить как давнюю знакомую Миронова. А так, я ведь ни в чем не виновата.

— Вот и хорошо, что ты это понимаешь, — улыбнулся Гуров. — Я вот еще что придумал. Вы с отцом будете жить у меня на даче. Там такие места, такой воздух. А когда обследование закончится и тебя положат в клинику на лечение, я буду тебя навещать часто-часто. Даже надоем!

— Вы не можете надоесть, — засмеялась Татьяна. — А ваша жена, она дома?

— Моя жена, если ты забыла, актриса. И она сейчас на гастролях. А вот когда ты поправишься и когда наступит зима, ты обязательно приедешь к нам в Москву, и я отведу тебя на спектакль, где играет Маша. Это будет очень здорово! Ты только представь себе зиму, снегопад, белые бульвары и елки под снежными шапками по краям тротуаров. Мы подходим к театру, к желтым круглым фонарям на чугунных стойках, а там афиши, нарядные люди, там теплое, пропахшее парфюмом фойе и очень много зеркал. Театр, гардероб! Что может быть прекраснее, нежели предвкушение спектакля, торжество фантазии авторов и игра актеров!

— Как вы здорово рассказываете! — завороженно глядя на Гурова, произнесла Татьяна.

— Я знаю, о чем говорю! Ведь не зря же появилась поговорка, что театр начинается с вешалки. Знаешь почему? Потому что вешалка, то бишь гардероб, — это грань между реальностью и фантазией. Но фантазией красочной, высокой, недосягаемой. И ты можешь ее ощутить, прочувствовать, пропустить через себя, но только не можешь пощупать руками, потому что тебя отделяет от этого выдуманного мира край сцены — авансцена, как это называется в театре. А потом еще занавес. Очень символичное полотно, полотно сказочное, потому что оно приоткрывает окно в тот мир, ради которого ты в театр и приходишь.

— Чего-чего? — раздался за спиной голос Юрки. — Про какие вы тут занавески разговариваете?

— Занавески? — Гуров обернулся и с сожалением посмотрел на Калинина, который стоял, улыбаясь, в дверном проеме комнаты. — Эх ты! Занавески. Занавес! Театральный!

— Да слышал я, слышал, — рассмеялся Юрка. — Как насчет поужинать всем вместе? Ты, кажется, говорил, что завтра уезжаешь?

Ужин прошел в терпимой обстановке. Гуров даже немного пожурил себя за то, что ему показалось, будто и Вероника была сегодня более оживленной, чем в предыдущие вечера, видимо, радовались его отъезду. И только потом, когда они вышли во двор, чтобы подышать перед сном свежим воздухом, Юрка рассказал, что его сегодня задержало на работе.

— Сегодня в конце рабочего дня мы выезжали с проектировщиками на Набережную, кардинально освещение там менять будем. Слышу, шум — оказывается, дедок один погиб. Их там много бывает, рыбу ловят. Этот сидел, ловил, а потом соседние рыбаки смотрят, а его нет. Когда увидели, уже поздно было. Он свалился на нижний ярус, туда, где прогулочные суда причаливают, и головой ударился о бетонную кнехту. Внучка очень сильно плакала. Она только недавно подходила, чай горячий в термосе приносила. А тут… Я так понял, что она любила его очень, а кто-то в толпе говорил, что он ей вместо отца.

— Ты чего это? — недоуменно посмотрел Гуров на Юрку.

— Так, подумалось что-то. Не ценим мы того, что имеем, а когда приходит беда, то спохватываемся. И остается, как после этого деда, — ведро с водой, а в нем трепещется пара рыбешек. И слезы близких. Как будто ведро не с водой, а со слезами…

— Юр, ты чего? — одернул одноклассника Гуров. — Ну-ка, прекрати этот бред. Аллегории у тебя, как у… не знаю кого. Тебе триллеры надо начинать писать, цены тебе не будет. Вот взлетишь в писательском мире!

— Ладно, закончили! — миролюбиво ответил Юрка. — Так, накатило на меня. Если бы все хорошо в семье было, то и не хандрил бы.

— Может, и не хандрил бы. Только есть такие люди, которым лишь причина нужна, причем необязательно веская, чтобы на них «накатывало». Ты не обижайся, пожалуйста, я понимаю тебя. Но постарайся вдуматься, а сколько на свете живет людей, у которых жизнь во сто крат хуже. Вспомни калек, которые, извини, в туалет сами сходить не могут, вспомни тех…

— Это мы проходили, можешь не стараться! Я психологию в институте тоже изучал. Прав, конечно, во всем прав! Все, давай лучше расскажи мне про эту клинику. Есть у Таньки шанс?

— Я не медик, ответить тебе не могу. А вот Бориса Моисеевича Лозовского знаю хорошо. И отзывы о нем в медицинской среде знаю. Если шанс есть, то он обязательно Татьяне поможет. Можешь быть уверен.

Юра с Татьяной уже несколько дней жили у Гурова на даче. Выполнить обещание и навещать их как можно чаще Льву не удалось. Работы Орлов навалил на Гурова и Крячко столько, что хоть домой не уходи. Лето, период отпусков, а преступность в отпуска не уходит, она трудится ради своего благосостояния день и ночь. А тут еще сплошные нарушения посыпались в областных ГУВД, и генералу пришлось отправлять часть сотрудников в эти области. Соответственно на тех, кто остался в стенах министерства, работы навалилось вдвое больше.

Гуров сидел и работал над квартальным отчетом по своей теме, когда дверь рывком открылась и в кабинет вошел генерал Орлов. Уже по звуку шагов, по тому, как распахнулась дверь, Гуров сразу почувствовал неладное.

— Что, прихватило? — вскочил он со стула и кинулся к старому другу. — Сердце?

— Прихватило, — поморщился Орлов, потирая грудь с левой стороны. — Слушай, я корвалола хватанул, можно, я у тебя полежу немного на диванчике? В кабинете ведь покоя никто не даст, а мне хоть минут пятнадцать покоя надо.

— Давай, давай, — улыбнулся Гуров. — Ты же генерал, чего разрешения спрашиваешь? На совещании в верхах был?

— Еще чего! Чтобы я сердцем и нервами мучился из-за начальства? Двое суток без сна, а возраст уже не тот. Ты работай, работай, не обращай на меня внимания.

Орлов примостился на небольшом диванчике в углу возле журнального столика, где стоял электрический чайник, лег на спину, поерзал, устраиваясь поудобнее, и прикрыл глаза. Гуров покосился на него и снова сел за отчет. Цифры, мероприятия, фамилии, статистика, рекомендации, данные проверок на местах.

Орлов услышал, как Гуров выругался вполголоса, и открыл глаза:

— Ты чего там шипишь?

— Зашипишь тут, — проворчал Гуров. — Тут лаять начнешь. Вот областной центр… э-э, «М» и областной центр «К». Это к примеру. Расположение одинаковое — Центральная Россия, население миллионное и там и там. Уровень преступности одинаковый, раскрываемость в принципе тоже… Доля городского населения и сельского в одинаковых пропорциях, занятость по слоям, количество вузов, промышленных предприятий — все практически одинаковое. Даже граничат друг с другом.

— Названия у областей, что ли, разные? — пошутил Орлов. — Это иногда бывает. Терпи.

— Если бы названия, — не принял шутки Гуров. — В областном центре «К» затраты на выплату агентуре вдвое выше, чем в областном центре «М». Понимаешь? Это же насколько нужно втирать нам очки, насколько нужно подкладывать рапорта под важные сообщения агентуры, чтобы списывать такие деньги? И ведь писал я, ты же сам выходил с этим вопросом на руководство. И что? Тишина третий месяц! Их за руку хватать нужно!

— Погоди хватать, — посоветовал Орлов. — Ты полковник, я генерал. Мне видней.

— Что, веяния новые?

— Грядут, — хмыкнул Орлов. — Кадровые перестановки грядут, вот я и подозреваю, что кто-то наверху припас себе компромата на некое или неких должностных лиц, чтобы надежнее свалить. Скоро опять погоны полетят и у нас, и на местах.

Дверь в кабинет распахнулась, и на пороге замер удивленный Крячко.

— Скучаете? — промурлыкал он.

— Все, полежал! — недовольно произнес Орлов, но попыток встать не сделал. — Веду себя тихо, никому не мешаю. Какой же ты все-таки вредный, Стас.

Крячко решил воздержаться от шуточек, потому что уже давно заметил, что Петр Орлов шутит тем чаще, чем хуже у него самочувствие. Он подошел к Гурову и присел рядом.

— Ориентировки на Миронова я отправил. В Рязани организовали засады в местах его наиболее вероятного появления. Теперь по убийству. Материалы я в МУРе забрал, со свидетелями сам переговорил, как ты и хотел. Мне кажется, что наш надзор там не нужен. Ребята сработали грамотно, план в порядке, у следователя замечаний нет. Только полное взаимопонимание, что бывает довольно редко.

Речь шла о преступлении, которое было взято на контроль Главком, и надзор за оперативной разработкой был поручен Гурову и Крячко. Теоретически удалось раскрыть его, как это называется в полиции, «по горячим следам».

— Раз считаешь, то пиши рапорт, — вполголоса посоветовал Гуров. — Только аргументируй. Придется попробовать тактично убедить в этом Петра.

— Слышу, слышу, — отозвался с дивана Орлов. — Ладно, убедили, но рапорт напишите.

— Перестраховщик! — с укором бросил Крячко.

— Начальник! — веско поправил Орлов и закряхтел, садясь на диване. — Ладно, с вами не полежишь. Чайку никто крепкого не заварит? Сейчас бы крепкого и сладкого.

— Стас заварит, — сказал Гуров, не поднимая головы. — У него все равно палец болит после вчерашней писанины.

Демонстративно и глубоко вздохнув, Крячко отправился заваривать чай в керамическом чайнике, в их кабинете чайные пакетики не признавались. Колдуя возле столика с чайными принадлежностями, он стал рассказывать о происшествии, свидетелем которого был сегодня утром.

— Представляете, ребята, я когда в МУР отправился утром, решил, что на метро быстрее будет. Такие пробки с утра были внутри Садового кольца. Стою, жду поезда. И тут боковым зрением вижу, как что-то мелькнуло, и, главное, там, где мелькнуть не должно. Это я уже задним умом сообразил. А потом визг такой истошный со стороны пассажиров, а поезд…

— Стоп, стоп, Стас! — опешил Гуров. — Не гони так. Что случилось-то?

— Девушка под поезд бросилась, — уже лаконично сказал Крячко, немного огорченный тем, что ему не дали рассказать о всех своих ощущениях. — Тело мелькнуло, визг, а потом поезд вылетел из тоннеля.

— Жуть какая, — подал с дивана голос Орлов, — история специально для сердечников.

— Да я тоже в шоке был, — признался Крячко. — И, главное, минуту назад она только с парнем прощалась. Чмокнулись, и он, убежав на противоположную сторону платформы, сразу в поезд сел. Я эту сцену хорошо помню. А полминуты спустя она такое совершила.

— Может, ее столкнули? — не поверил Гуров. — Может, случайно кто-нибудь столкнул?

— Я, честно говоря, потолкался там немного. Сами знаете, ребята, как у нас народ в панику кидается. Я дежурному сообщил, «Скорую» вызвал, попытался очевидцев собрать, а потом смотрю, там камера видеонаблюдения есть. Я как-то не обращал внимания раньше, а она вдоль платформы направлена.

— Думаешь, что несчастный случай? — спросил Орлов, принимая из рук Крячко чашку с чаем.

— Не знаю, Петр. Пусть транспортная полиция разбирается, но я вот Льва Ивановича хочу спросить — как современная творческая интеллигенция в лице его жены относится к современной молодежи?

— Она к ней не относится, Стас, — с сожалением в голосе ответил Гуров. — Она уже старше, ближе к категории зрелых женщин.

— Вы вот все шутите, — возмутился Крячко, — а меня в самом деле волнует проблема современной молодежи. Я не удивлюсь, что эта девчонка покончила счеты с жизнью добровольно. И не смотрите на меня так, я помню, что про ее парня рассказывал. А вдруг он признавался ей, что полюбил другую и пришел попрощаться? А она просто ответила, что все нормально, что бывает такое, что это жизнь, а сама… Могло такое быть?

— Возможно и такое, — вспомнив стихи в Интернете, согласился Гуров. — Вообще-то, месяца не проходит, чтобы у нас в каком-нибудь городе старшеклассницы с крыши не спрыгнули или не утонул кто-то. Может, ты и прав, есть такая проблема.

— А я всегда говорил, что идет она из семьи, — проворчал Орлов. — У нас все кивают на полицию, на школу. А ведь то, что в семье закладывается, что оттуда идет, это уже ничем не исправить, никаким влиянием учителя, участкового. Если не заложено уважение к старшим изначально, если не привито то, что чужого брать нельзя, потом разговаривать уже поздно. И психику детям в семье уродуют, а не в школах на переменах. Вот откуда нам профилактику начинать надо, от корней!

Вечером Гуров решил, что домой не пойдет. Что-то не очень ему хотелось в одиночестве ужинать, таращиться перед сном в телевизор или не таращиться, но все равно в одиночку. Он позвонил профессору Лозовскому и приехал к нему в клинику. Борис Моисеевич, встретивший сыщика, выглядел усталым.

— Ну, как моя протеже? — поинтересовался Гуров.

— Знаете, Лев Иванович, я пока обследую ее, но в клинику не кладу…

— Знаю, — рассмеялся Гуров, — она с отцом живет у меня на даче, поэтому мы часто видимся.

— Да? Ну вот. Я считаю, что казенная обстановка все же подавляюще действует на психику, не стоит торопиться. Если понадобится серьезное лечение, если вскроется что-то такое… То, безусловно, я ее положу, назначу курс терапии, а пока пусть ночует рядом с родителем, гуляет на лоне природы, дышит свежим воздухом.

— Так вы разобрались с ее проблемой?

— Трудно сказать наверняка, Лев Иванович, — покачал головой профессор, — но факт нарушения имеет место. Ведь что такое работа нашего мозга? Это электрические импульсы, это биохимия, это реакции. Мало выявить, где и как нарушены связи, необходимо ведь определить причину. Потому что только от причины и следует принимать решение о том или ином способе лечения. Но ничего, это не самый сложный случай в моей практике. А я ведь хотел вас давно спросить, Лев Иванович, почему вы эту девочку ко мне решили привести? По идее, вы должны были подумать об Институте мозга, а вы к психиатру пришли. Что вас толкнуло на такое решение?

— Очень сложный вы вопрос задали, Борис Моисеевич, — рассмеялся Гуров. — Скорее всего, это тоже электричество и биохимия, реакции какие-то. Почему-то мне показалось, что нарушения чисто психического характера. Я ведь хоть и не психиатр, но людей за свою жизнь повидал много, всяких, да и контингент, с которым я всю жизнь общаюсь, тоже особенно здоровым не назовешь. Я когда с Татьяной познакомился, то сразу понял, что она нездорова. Что-то в ней такое было, давящее, что ли, подсказывающее, что в голове у нее беда. Вроде и дурочкой не назовешь, а все равно.

— Внешние признаки психического расстройства, — кивнул профессор. — Есть такой оборот. Человек сам не осознает свое психическое нездоровье, а организм выдает его.

Поговорив с Лозовским, Гуров вышел из клиники на улицу, посмотрел в ночное небо, на котором не было видно звезд, и решил, что за город он не поедет. Здесь огни рекламы, здесь уличные фонари, здесь небо даже ночью светлое. А там звезды, темнота, задумчивость. Нет, домой, поужинать и спать! Надо же, в конце концов, выспаться.

Гуров вдруг поймал себя на мысли, что стоило бы стихи из Интернета, подписанные коротким «Я», показать Борису Моисеевичу. Что сказал бы старый психиатр по поводу психического состояния автора? Согласился бы с мнением молодежи, что это «клево», что это оригинальное мировосприятие?

Лев все же не удержался и, поужинав, уселся за ноутбук. Вот и опять обсуждения театра поклонниками Ветрова. Кстати, сам молодой актер уже больше месяца не участвовал в обсуждениях. А вот и новое стихотворение. Гуров вздохнул, настроился и попытался прочитать его вслух и с выражением:

Та аллея, что ведет куда-то,

Что теряется в осенней черноте,

Одиночеству меня сосватав,

Позвала поплакать в темноте.

Я не шла — плыла в тиши как дымка,

Не жила, сливаясь с темнотой.

Я была болотная кувшинка

Над тяжелой топкою водой.

Я как облачко над спящею землею

Проплыла в гнетущей тишине.

Я была немою и слепою

И покорная невидимой волне.

И наутро с болью просыпалась,

Просыпалась мокрая от слез.

Где была я, где душа металась,

Где аллея тех полночных грез?

Мама моя родная, эту девочку срочно надо к Лозовскому! Гуров порылся в переписке и нашел свои обращения. Интересно, что ему ответили завсегдатаи форума? Хм, странную поэтессу, оказывается, никто не знал. Появилась она не так давно и ни с кем в контакты не вступает, хотя многие пытались с ней познакомиться. А «оценили» ее с того момента, когда именно Ветров высказался, что в стихах незнакомки под именем «Я» что-то есть, какая-то глубина. И пошло-поехало! Сразу все стали блистать глубокими познаниями в стихосложении. М-да, зря он затеял эту переписку.

Гуров решительно выключил ноутбук, улегся в постель и взял в руки пульт телевизора. Перебрав каналы, он остановился на старом фильме «Сердца четырех». Миленькая веселая мелодрама, которая с удовольствием смотрится во все времена, потому что насыщена позитивом, потому что там играют Серова, Целиковская, Самойлов. Мастерски сделанная картина, под которую Гуров и уснул. И снились ему деревенская речка, дождь, перевернутая лодка на берегу. Он почему-то стоял под деревом, и капли дождя попадали ему за шиворот.

Глава 6

— Так, прошу внимания, товарищи офицеры! — Генерал Орлов строго постучал карандашом по столу и посмотрел на присутствующих поверх очков. — Планерка еще не окончена. Что еще по Рязани, Лев Иванович?

— Проработали канал того самого Равиля. Цепочка повела на Нижнюю Волгу и в Татарстан. Теперь придется это дело курировать до самого финала, потому что оно приобретает межрегиональный характер.

— По розыску Миронова что?

— По Миронову пока тишина. Ориентировки разосланы, места его появления определены, и их география постоянно расширяется. Пока он как в воду канул. В принципе я даже имею в виду и пластическую операцию, и возможность пересечения границы по чужому паспорту.

— Хорошо, докладывай мне два раза в неделю, но учти, вопросы могут возникнуть у руководства в любой момент.

— Это как обычно, — кивнул Гуров с выражением сарказма на лице.

— Там по сводке у нас проходят, — продолжил Орлов, — два несчастных случая, как их обозвали журналисты. Прокуратура возбудила в обоих случаях уголовные дела, но думаю, что даже оперативников из МУРа они задействовать не будут. Лев Иванович, я попрошу тебя связаться с городским УВД. Пусть не ждут требований из прокуратуры, а сами начинают оперативную проверку.

— А что, есть основания сомневаться, что это не несчастные случаи? — поинтересовался Гуров.

— Не совсем. Точнее, немного не так!

Гуров с еще большим изумлением посмотрел на Орлова. Чтобы Петр не мог подобрать слов, отдавая распоряжение? Что это с ним?

— Если позволите, то я задержусь, — помог он Орлову. — Уточните задачу, чтобы всех не держать.

Орлов быстро глянул на полковника и согласно кивнул головой.

Наконец кабинет опустел, и он, тяжело поднявшись из-за стола для совещаний, неторопливо прошел к своему рабочему столу, по пути излагая ситуацию. Крячко подумал и решил тоже остаться в кабинете.

— Значит, так, прозорливый ты мой. Там все на самом деле не так просто. Ты правильно понял, Лев Иванович. Этот старый актер Белов очень хороший знакомый одного влиятельного человека. Одним словом, поступила просьба подключиться и разобраться, а не убийство ли это, грешным делом!

— Убийство? А сколько ему было лет? Семьдесят девять? Да перенесенный недавно инсульт.

— Ты хочешь, чтобы я отказался выполнить… просьбу? — вскинул брови Орлов.

— Я хочу, чтобы ты не особенно настраивался на иной результат.

Гуров чисто физиологически терпеть не мог таких вот «просьб» сверху. Это попахивало частной лавочкой. Кто-то наверху (и тот, кто просил, и тот, кого просили) считает, что это их личное пространство, что они вольны распоряжаться структурой МВД не по велению долга, а по собственному желанию. И все-таки ему приходилось выполнять такие приказы. Во-первых, он носил погоны, а значит, обязан был приказы выполнять. А во-вторых, не хотелось подставлять старого друга и коллегу Орлова.

Через два часа Гуров был на Тихвинской улице, где случилось несчастье. Крячко по его просьбе созвонился и привез на место оперативника из МУРа, который обслуживал эту зону, и местного участкового. Капитан Афанасьев был широк в плечах и одним только своим взглядом походил на матерого сыщика. Гуров знал Афанасьева по нескольким недавним делам, и представление о нем у полковника сложилось положительное.

А вот участковый не впечатлил. Щуплый, с тонкой шеей, лейтенант имел и фамилию очень несерьезную — Угрюмов. Он весело блестел глазами, его рот то и дело расплывался в счастливой улыбке. Возникало ощущение, что этого лейтенанта радовало все вокруг, даже два полковника из МВД, которые невесть почему заинтересовались этим несчастным случаем.

— Ну, кто первый? — спросил Гуров, окидывая взглядом двор дома. — Дайте картинку происшествия.

— Давай, Макс, — велел Афанасьев. — Сначала ты, ты же выезжал, когда его нашли.

— Давайте, — жизнерадостно согласился лейтенант. — Значит, так, мне в опорный пункт позвонил оперативный дежурный и сказал, что у подъезда этого дома нашли тело человека. Я, естественно, прибежал. Потом группа приехала, потому что уже знали, что тут труп. Я актера Белова знал лично, поэтому…

— Свои мнения и впечатления потом, — прервал лейтенанта Крячко. — Сначала картинку происшествия, факты.

— Хорошо. Он лежал вот здесь, лицом вниз, головой вон к той лавке. Окно на пятом этаже лестничной площадки было открыто. Возле тела стояли двое мужчин и четыре женщины. Все жильцы этого дома. Свидетелей самого падения не было. Данные всех шестерых я записал и степень их осведомленности тоже. Теперь можно…

— Что, никто не видел момента падения? — удивился Гуров.

— Выявить не удалось, — подтвердил Афанасьев. — Даже потом, когда подворный обход делали. И что тут удивляться, когда секундное дело?

— Хорошо, допустим, — согласился Лев. — А минуты, предшествовавшие смерти? Кто его видел незадолго перед трагедией, с кем он общался?

— Внучка, — кивнул Афанасьев, — Алена, девять лет. Она гуляла во дворе, он сидел на лавке, потом, как говорят другие очевидцы, а они в протоколе есть, Белов позвал внучку, и они пошли к подъезду. Все, после этого ничего. В присутствии матери мы девочку расспросили. Она рассказала, что побежала вперед дедушки, потому что в туалет сильно хотела. Ну, в общем, так его и не дождалась. Думала, что дедушка куда-то пошел, в магазин, например. А потом, когда соседи позвонили ее матери, то уж все выяснилось. Никого посторонних в подъезде девочка не видела.

— Значит, зашли в подъезд все, — подвел итог Гуров. — Интересно, а мертвая временная зона насколько велика?

— Мертвая зона была с момента, когда Белов и внучка находились, как мне кажется, на половине пути к подъезду. Им вслед из опрошенных никто не смотрел. Ну, пошли домой и пошли.

— Значит, кто-то мог войти следом, — добавил Крячко.

— Вы в самом деле считаете, что это было убийство? — спросил Афанасьев. — И что, есть основания так считать? Нам не удалось установить, что у Белова были враги, желавшие его смерти, или люди, у кого с ним просто были неприязненные отношения. Спокойный, уравновешенный дед.

— Только после перенесенного инсульта, — наконец вставил Угрюмов, — у него начались странности с головой. Заговаривался, забывал, мучили приступы головной боли.

— Это версия следствия? — спросил Гуров. — Самоубийство? А признаки предшествующего суициду настроения зафиксировали? Кто-то подтвердил? Дочь, которая является матерью этой внучки Алены, она ведь не боялась отпускать девочку со стариком на площадку. Значит, ничего подозрительного не было?

— Это вы точно подметили, — согласился Афанасьев. — Дочь очень была удивлена, что Белов выбросился из окна. Точнее, она в это не верит. Странности странностями, но он был нормальным живым человеком. А убивать его некому, мотива нет.

— Остается версия несчастного случая, — снова вставил Угрюмов, которому хотелось участвовать в профессиональном обсуждении с такими маститыми сыщиками из Главка. — Поднялся к себе на этаж, запыхался, не хватало воздуха. Вот он и открыл окно на лестничной площадке, чтобы подышать. Может, сильно воздуха не хватало, высунулся, а там… потерял равновесие, и все. Подоконник-то на уровне ниже пояса. Вполне мог выпасть.

— Кто-нибудь копию протокола осмотра места происшествия привез? — спросил Гуров на всякий случай, хотя догадался, что ни у кого никаких бумаг при себе нет.

— Я пытался, — несколько сконфуженно признался Афанасьев. — Знал, что захотите ознакомиться, но мне сказали, что вы должны сделать официальный запрос, и вам подготовят…

— Ладно, придется съездить к следователю, — проворчал Гуров. — Не думаю, что там удастся вычитать нечто особенное, но порядок есть порядок. Пошли, поднимемся в подъезд. Я хочу осмотреть окно, из которого он выпал.

Осмотр окна ничего Гурову не дал, кроме подтверждения слов участкового. Он открыл обе створки, примерился и лег животом на подоконник. Центр тяжести находился где-то в районе таза, а не ближе к груди.

— Как вы думаете, погибший был выше меня ростом?

— Высокий, — первым ответил Угрюмов. — Хотя когда тело лежит… Нет, вы с ним примерно одного роста, а обувь у него была примерно сорок второго или сорок третьего размера.

— Не получается, — проворчал Гуров, — никак не получается. Только если помогли, под ноги подтолкнули. Или помутнение в голове.

Вечером Лев посчитал необходимым зайти к Орлову с докладом по делу о гибели бывшего актера Белова.

— Вот это, — протянул он бланк, — запрос в прокуратуру о подготовке для нас копий протокола осмотра места происшествия и материалов вскрытия тела. Подпиши, пожалуйста, и завтра утром Крячко отвезет.

— Есть в этом необходимость? — с сомнением спросил Орлов. — Если ты их читал и ничего там интересного не нашел, то…

— Пусть лучше будут под рукой. Я не знаю, что завтра будет важным, а что не будет.

— У тебя сложилось определенное впечатление? — насторожился генерал. — Все-таки не веришь в несчастный случай?

— Петр, мы с тобой столько лет работаем в уголовном розыске, что пора уже перестать верить очевидному. Мы повидали множество несчастных случаев, которые выглядели как убийство, и знаем множество убийств, которые мастерски замаскировывали под несчастные случаи или самоубийство. Много было и нелепостей, и случайностей. Здесь нет мотива ни для самоубийства, ни для убийства. Вот что настораживает! А несчастный случай… Он может иметь место, но это пятьдесят на пятьдесят. Придется нам обращать внимание в сводках по Москве на все несчастные случаи со смертельным исходом.

— У тебя что-то в голове! Ну-ка, Лев Иванович, расскажи, что тебе твоя интуиция подсказывает?

— А она ничего не подсказывает. Она не особенно верит в несчастный случай, и всего лишь!

Гуров не ограничился бумагами. Он все же нашел время и встретился со следователем, который выезжал на место и составлял протокол осмотра. Потом он договорился о встрече с патологоанатомом и поинтересовался его впечатлениями, которые остались после вскрытия и не вошли в официальный протокол.

Ничего нового или особенного он не услышал, кроме подтверждения чисто житейских истин. Или подсказок человека, который вскрывал тысячи трупов, или следователя, через руки которого прошли сотни таких дел. Все сомневались, что Белов выпрыгнул из окна, все сомневались, что его кто-то выбросил из окна, никому не верилось, что он мог нечаянно вывалиться. Но факт был налицо, и с этим что-то надо было делать.

Два дня прошли в размышлениях, но в голове новые идеи не появились. На третий день, когда Гуров уже после работы приехал домой, позвонил Крячко и сказал, что пару минут назад по рации услышал о сообщении. Погиб молодой человек, свалившись в четырехметровую, хорошо огороженную яму, вырытую для ремонта городского коллектора.

— Ты интересовался, вот я и звоню, — пояснил Стас. — Хочешь, я съезжу, сам на месте посмотрю, что там произошло?

— А ты почему позвонил?

— Не понял? — удивился Крячко.

— Что тебя заинтересовало в этом сообщении? Что ты необычного почувствовал? У нас за эти сутки разве не было сбитых пешеходов, несчастных случаев на стройках, на водоемах?

— А-а, вот ты о чем. Знаешь ли, ухо резануло, что котлован хорошо огорожен и к тому же освещен. Туда можно или умышленно прыгнуть, или…

— Где это? Я выезжаю!

Через час Гуров был на месте. Он стоял на краю большой ямы размером четыре на четыре метра и примерно такой же глубины. Внизу виднелись толстые трубы, какие-то гигантские вентили, деревянная опалубка или мостки. Котлован в самом деле был огорожен по всем правилам. Здесь не веревочки были натянуты, а установлен невысокий деревянный заборчик, а по углам горели красные сигнальные фонари. И бетонные блоки лежали со стороны проезжей части, чтобы какая-нибудь машина ненароком заборчик не протаранила и в яму не улетела.

Эксперт-криминалист с лупой снимал пинцетом какие-то невидимые нити с края доски забора. Было видно, что вертикальные стойки смещены, и тело лежало внизу как раз под этим местом. Резонно было предположить, что свалился парень именно здесь. Свидетелей падения, как уже выяснил Крячко, приехавший раньше Гурова, не было. Тело увидел участковый, который случайно шел мимо и, по привычке проверять порядок везде и во всем, заглянул вниз. Он же и попытался провести первый опрос прохожих.

— Что думаешь? — хмуря брови, спросил Гуров Крячко.

— Например, по малой нужде захотел, перешагнул заборчик и рухнул вниз. Или пьяный был, или обкуренный, или обколотый. Вот и потерял равновесие.

— Слишком хорошо одет для наркомана или алкаша, — проворчал Гуров. — Хотя мы с тобой это узнаем, когда следователь и эксперт закончат осмотр. Насчет твоих подозрений вскрытие подскажет.

— А что, прилично одетый человек не может быть пьяным или наркоманом? Может, он из богатой семьи, вот тебе и дорогая одежа. А наркоман он, к примеру, начинающий.

— Значит, ты категорически не хочешь произнести, что его могли умышленно толкнуть.

— Годы работы в уголовке подсказывают мне, что простое надлежит объяснять простым. И не искать всюду руку злодея. К тому же сверху мало чего видно. Спустимся, тогда и выводы будем делать.

Гуров промолчал, потому что Станислав был прав на все сто процентов.

Они дождались, когда закончат составлять протокол и когда эксперт сложит все в свой объемистый серебристый чемоданчик. Только потом, получив разрешающий кивок, сыщики из Главка спустились вниз по шаткой деревянной лестнице. Внизу было очень грязно из-за протечек воды в момент разбора прогнивших труб.

Парень оказался симпатичным, насколько это можно было определить после того, как его обезобразила смерть. На вид около тридцати или чуть меньше. Темные, слегка вьющиеся волосы слиплись от запекшейся крови, а сама голова была не очень естественно вывернута. Во время падения он ударился головой о край большой трубы. Видимо, смерть наступила не столько от травмы черепа, сколько от множественных переломов шейных позвонков. И наступила мгновенно, потому что глаза трупа были приоткрыты, и в них еще сохранилось выражение напряжения и страха. Руки и ноги разбросаны безвольно, и это понятно, раз он летел с такой высоты.

Гуров наклонился к лицу покойника, но запаха алкоголя не уловил. Зато увидел, что лицо тщательно и очень аккуратно выбрито, виски аккуратно подстрижены, видимо, стрижка салонная, хотя точно сказать нельзя по слипшимся от крови волосам. Одежда не дешевая, не с рынка. И часы на руке дорогие, и бумажник был, Гуров слышал, как описывалось содержимое. Не ограбление.

Пришлось вылезать, потому что тело нужно увозить, и группу задерживать тоже не стоило. У них вся ночь впереди, а новый вызов может последовать в любую минуту.

— Так что там при нем интересного нашли? — спросил Гуров следователя.

— Вы про ценности? — задумчиво переспросила немолодая грузная женщина-следователь. — Наверное, все в наличии. Больше ста долларов, три с лишним тысячи рублями, две банковские пластиковые карточки, дорогой айфон. Да и нет впечатления, что у него по карманам кто-то шарил. Как упал, так и остался лежать нетронутым. Наверное, все же несчастный случай.

— А странных, неуместных вещей не было?

— А что сейчас считать неуместным или странным, когда парни глаза подводят и когда гигиенической губной помадой оба пола пользуются? Разве что платок.

— Какой платок?

— Сеня! Покажи платок! — обернулась к эксперту следователь.

Эксперт, уже взявшийся за ручку машины, остановился и кивнул Гурову головой, чтобы тот залез в дежурную «Газель». Там он на сиденье раскрыл чемоданчик и извлек прозрачный полиэтиленовый пакетик. В пакетике лежал белый батистовый носовой платок, явно не мужской, судя по способу обработки краев. И на нем было несколько пятнышек крови.

— Это его? — поинтересовался Гуров.

— Пока ничего сказать нельзя, — ответил эксперт. — Лежал в трех шагах от тела. В грязь не втоптан, не скомкан. А анализ крови сделаем в лаборатории, его это кровь или не его.

Гуров взял из рук эксперта пинцет, осторожно вытащил платок из пакетика и расправил белый квадратный кусок ткани. Да, носовой платок с фабричной обработкой краев.

— Ткань тонкая, края обработаны оверлоком. Платок явно женский, у мужских все проще, там подворачивают ткань и прострачивают. Не находите, а?

— Да, согласен, платок явно женский. Думаете, что его толкнула женщина?

— Может, и не толкнула, может, и сам упал, но в таком случае парень незадолго перед трагедией разговаривал с женщиной, может, ссорился с ней. И платок был в момент падения все еще в его руке.

Гуров поблагодарил эксперта и вышел из машины. Крячко разговаривал с участковым и подъехавшим оперативником, но, увидев, что Лев освободился, сразу подошел к нему.

— Надо его личность устанавливать и от нее плясать, — начал он. — Все может оказаться гораздо прозаичнее, потому что люди часто в состоянии аффекта падают, стукаются лбами, попадают под машины. А он ведь с кем-то недавно встречался, разговаривал, проблемы какие-то решал.

— Да, только пусть этим занимаются в МУРе и прокуратуре. Завтра ты поедешь в клиническую больницу, где лежал с инсультом Белов, а я с Афанасьевым и Угрюмовым пройдусь еще раз по квартирам. И с его дочерью хочется поговорить.

— Добро, договорились, — кивнул Крячко. — Я телефончик участкового и опера записал. Так что с этим попозже разберемся.

Часам к десяти вечера Гуров обошел с помощниками восемь квартир в подъезде, где жил бывший актер Белов. Отзывались о погибшем все в основном тепло. Многие его помнили еще молодым или уж как минимум здоровым. Был он человеком улыбчивым, приветливым, любил детей и всегда останавливался, если кто-то из соседей с ребятишками у подъезда гулял.

Дочь Белова встретила Гурова настороженно. И это было понятно. Неужели все-таки старика кто-то убил, помог ему свалиться с пятого этажа? Думать об этом было неприятно и дико, хотя следствие еще не закончено и выводов никто окончательных не сделал. А теперь еще этот полковник из МВД. Но на вопросы Гурова она отвечала обстоятельно и с заметной грустью.

Профессиональная жизнь актера уже давно закончилась, и в последнее время он редко куда-то приглашался. В театре Белов уже не играл, два года назад снялся в эпизодической роли в одном фильме, да иногда ездил на торжества к знакомым актерам или в театр. А потом, после инсульта, вообще дальше двора никуда не ходил. Да и ходил-то он не очень.

Вечером Гуров и Крячко вернулись в свой кабинет в управлении. Лев сразу опустился на свой излюбленный диванчик у стены и откинулся головой на спинку. Крячко уселся и стал терпеливо ждать. У полковника Гурова что-то рождалось в голове, и этому процессу мешать не стоило. Крячко даже любил эти минуты, любил наблюдать, как после длительного и кропотливого процесса сбора информации в голове шефа начинают складываться в картинку разрозненные кусочки мозаики.

Гуров сидел и смотрел в окно на огни многоэтажек, на отсветы уличных фонарей, но видел внутренним взором, кажется, совсем иное.

— Слушай, Стас, — вдруг сказал он, — ну-ка, открой там папку на столе с копиями материалов по смерти Белова.

— Что посмотреть конкретно? — с готовностью спросил Крячко.

— Протокол осмотра места происшествия. Пробеги его вслух.

Крячко нашел копию протокола и стал читать. Время, дата, освещение, положение тела… Он дошел до описания одежды, признаков видимых повреждений и запнулся на словах «носовой платок». В самом деле, на теле погибшего Белова лежал белый носовой платок без рисунка с пятнышками крови. Крячко сразу все понял.

— Его надо посмотреть, — напряженным голосом предложил он.

— Во-от, — назидательным тоном произнес Гуров и для убедительности даже поднял вертикально указательный палец. — Это загадка как раз для двух таких старых олухов, как мы с тобой.

— Прошу не обобщать, — с улыбкой возразил Стас. — Я давно это понял, только не хотел субординацию нарушать. Ты шеф, это твоя прерогатива.

— Моя, моя, — кивал Гуров головой, а мысли его были уже не в этом кабинете.

Быстро пощелкав кнопками телефона, он набрал номер дочери погибшего актера.

— Извините, что так поздно беспокою, но ответьте мне еще на один вопрос. У вашего отца какие были носовые платки?

— Обычные, — замялась женщина, не понимая, как ответить на этот вопрос.

— Обычными у мужчин считаются клетчатые, — подсказал Гуров.

— Ну да, конечно. В основном клетчатые. Я в последний раз покупала десяток одной упаковкой.

— В основном… Понятно. А еще какие были? Белые батистовые у него были? Или у вас?

— Простите, я вас не понимаю…

— На теле вашего отца, когда его обнаружили лежащим под окном, лежал белый батистовый платок.

— Может, это ветром принесло или кто-то уронил перед подъездом, а он, когда упал… — голос женщины задрожал.

— Он мог ваш платок взять? Без вашего ведома?

— Да нет у меня таких платков. Парочка есть, но не белых, да и не пользуюсь я платками. Я салфетки предпочитаю одноразовые. С ними и удобнее, и…

— Спасибо. Извините еще раз.

Гуров опустил руку с телефоном и посмотрел на Крячко. Тот взглянул на часы и молча пожал плечами. Сейчас они друг друга понимали без слов. Такое состояние возникало все чаще и чаще после долгих лет совместной работы. Оба подумали об одном и том же — хотя и поздно, но стоит позвонить следователю, который выезжал на место гибели актера Белова. Крячко порылся в бумагах на своем столе, нашел номер мобильного и набрал его. Когда пошел вызов, он поднялся и протянул мобильник Гурову.

— Да, слушаю, — отозвался женский голос.

— Добрый вечер, это полковник Гуров из Главного управления уголовного розыска. Не очень поздно для одного служебного вопроса?

— Не очень. Тем более что я еще в кабинете.

— Вот и мы тоже, — хмыкнул Лев. — Я по поводу смерти актера Белова. Помните, вы выезжали на место?

— Конечно. А что вас интересует?

— Платок, который лежал на теле погибшего во время осмотра и составления протокола. Помните такой белый платочек? Вы его еще в протокол внесли.

— Помню, и что?

— У вас впечатления какие-нибудь сложились по этому поводу? Мы на месте не были, а вы первая, кто его осматривал. Ассоциации какие-нибудь, невольные мысли?

— А-а, да, были. Лежал этот платок странно. Я, честно говоря, еще личные вещи не возвращала родственникам, но мысль расспросить дочь о нем у меня была. В самом деле, возникла у меня тогда мысль, что платок не в руке погибшего зажат, не рядом валяется, как если бы вывалился у него во время падения из кармана или из руки, а лежит на теле так, словно его кто-то специально небрежно бросил на труп.

— Скажите, а платок в морге с вещами погибшего или у эксперта?

— Платок? Нет, он у эксперта. Мы его изымали, а что? У вас есть какие-то мысли на этот счет?

— Пока только подозрения. Вы не знаете, а эксперт ваш уже ушел или…

— Не он, а она. Еще не ушла, я ее как раз жду, чтобы…

Убедить следователя в том, что сыщикам из Главка срочно нужно посмотреть на этот платочек, было несложно, потому что она тут же почувствовала важность этого звонка. Опытный следователь обычно доверяет нюху сыщика, который с ним работает, его опыту и тем сведениям, которые тот добывает оперативным путем. Пусть оперативные данные и не включают в уголовное дело, но опираться на них приходится, помощь в расследовании они могут принести очень большую. Следователь мгновенно «загорелась», тем более что это был сыщик не из МУРа или районного УВД, а из самого Главка.

Через час Гуров и Крячко были в кабинете следователя и рассматривали платок. Он был точно такой же, как и найденный неподалеку от тела погибшего в котловане парня. Пообещав следователю, что они будут держать ее в курсе, если связь подтвердится, сыщики уехали.

— Может, это ритуальное убийство? — размышлял вслух Крячко, ведя машину по ночной улице. — Толкают жертву, бросают окровавленный платок и взывают к духу какого-нибудь демона.

— Не окровавленный, а со следами крови, — поправил Гуров. — Буквально несколько капелек.

— Для ритуала вполне подходит. Капнуть на платок пару капель, буквально окропить. Интересно, что даст экспертиза крови?

— Конан Дойл! — вздохнул Гуров.

— Почему Конан Дойл? — не понял Крячко.

— Был у него один рассказ. Мститель приехал в Лондон и предлагал своим жертвам выпить таблетку из двух предложенных. Одна безобидная, а вторая — яд. Так сказать, месть на волю судьбы. Но не в этом дело, там мститель оставлял следы крови на стене, надпись какую-то. И у нас тоже следы крови, только на платке. И трупы.

— И тоже без признаков насильственной смерти, — добавил Крячко.

— Вот-вот!

— Слушай, но тогда нам придется поднимать всю жизнь обоих погибших, чтобы найти там связывающее их с убийцей. И потом попытаться понять, как убийства были совершены?

— Возможно, что и придется, — согласился Гуров. — И еще с психологами проконсультироваться. Может, платок что-то означает, символизирует, какой-то образ создает в глубинах человеческого мозга. Лично я из своего опыта ничего подобного не помню. А два случая — это уже намек на серию. Только серийного убийцы нам и не хватало.

— Ты, Лев Иванович, всегда говорил иное. Один случай — это случай, два случая — совпадение, а три — закономерность. Боже упаси нас, конечно, от третьего трупа, но не спешишь ли ты с выводами? Ты же знаешь, что совпадения иногда бывают настолько фантастическими, что и…

Крячко вдруг замолчал на полуслове, потом крутнул руль и резко нажал на тормоз. Гуров от неожиданности схватился одной рукой за ручку двери, а второй уперся в панель перед собой. Он с недоумением и беспокойством посмотрел на напарника, потом прислушался к звуку мотора машины.

Крячко глубоко вздохнул и чуть ли не со стоном и с нарочитой медлительностью выключил зажигание. Мотор послушно замолчал. Станислав почесал лоб, уперся руками в рулевое колесо и в глубочайшей задумчивости уставился вперед, сквозь лобовое стекло.

— Чайник забыл выключить? — спросил Гуров, которому уже надоело ждать пояснений.

— Чайник? Нет, чайник я выключил, — грустно ответил Крячко. — Про олухов ты хорошо сказал.

— Я сказал про старых олухов, — напомнил Гуров.

— И про старых тоже, — кивнул Крячко. — А ведь есть третий платочек, Лева.

— Что-о?

— Помнишь, я пришел и принялся рассказывать вам с Петром в кабинете про то, как девушка упала под поезд на станции метро? Я тогда не сразу ушел оттуда. Пока помог вызвать оперативные службы, пока попытался свидетелей выявить, место происшествия от затаптывания сохранить. Ну ты понимаешь, о чем я. А потом, когда группа приехала, когда пассажиров убрали и станцию перекрыли, я там побродил немного. Поразмышлял, попытался картинку из подсознания вытащить. Это ведь все случилось чуть ли не на моих глазах. Попытался вспомнить приметы людей, которые рядом с ней стояли. Бродил, бродил и отошел к колонне. А там лавка мраморная для пассажиров. И платок там лежал. Не белоснежный, конечно, наступили на него, и не один раз, но то, что он женский, я почему-то тогда подумал. Просто мимоходом отметил, а потом забыл напрочь, потому что он не имел отношения к случившемуся.

А платок точно был, и примерно такого же качества. И капельки крови на нем, несмотря на следы обуви, я заметил. Тут можешь не сомневаться, я ведь сыщик. Чего-чего, а кровь уже на подсознании запоминается.

— Я и не сомневаюсь. Только…

— Вот и я сейчас подумал, что платок в стороне валялся, не на теле. Может, и совпадение. Вдруг человека толкнули в толпе, и у него кровь носом пошла, ведь давка какая была? Мог случайно обронить. А если мы утверждаем, что он женский, то «могла обронить». Вот тебе и совпадение, да?

— А мог убийца, если он толкнул жертву на рельсы, бросить платок на тело, как в двух последних случаях? Подумай, ты же там был.

— Наверное, не мог. Во-первых, тело было уже под поездом. Во-вторых, ему сматываться срочно надо было с места преступления, пока кто-то не вспомнил, что видел его в толпе.

— И даже если бы мы нашли платочек на трупе девушки под поездом, то не было бы у нас причин сомневаться, что платок не ее. И не было бы причин удивляться, почему на платке кровь. Тело-то, я думаю, было… — Гуров поморщился и покачал головой. — Давай, Стас, разворачивайся. У нас десять минут до закрытия станции, успеем.

Они опоздали на пять минут, но работники, проводившие уборку, и ремонтники были еще в вестибюле. Предъявив удостоверение, Гуров взял за рукав дежурного полицейского лейтенанта и велел проводить вниз, на перрон. С дежурным они беспрепятственно прошли по вестибюлю, им даже включили эскалатор.

— Вот тут, — показал рукой Крячко и повел Гурова к краю платформы. — Да, точно. Здесь.

— Покажи, где ты стоял, а где стояла она, — велел Гуров Станиславу, не обращая внимание на вопрошающее лицо лейтенанта.

— Я стоял вот здесь. Да. Народ стекался с обоих эскалаторов и кучковался ближе к началу поезда и к хвосту. Здесь передо мной было человека четыре. Девушка появилась вот отсюда. — Крячко перешел на новое место и показал, как девушка подошла. — Парень был рядом. Они остановились, не протискиваясь к краю платформы, она повернулась к нему, приподнялась на носки и поцеловала. Он тут же повернулся и бросился на другую сторону, потому что там подходил поезд. Она ему махнула вслед, а потом неторопливо пошла к краю платформы.

— Грустная? Это не было расставанием навеки? В каком она была состоянии, не заметил?

— Нет! Я на чем хочешь могу поклясться, — заверил Крячко, — в нормальном состоянии она была, никакого намека на суицид. Не скажу, что веселая, но мрачной не была точно.

— Хорошо, протиснулась она к краю платформы, — продолжал Гуров допрос, — а дальше что? Как она себя вела дальше? Встала на самый край в нетерпении, чтобы первой в вагон зайти, старушку вперед себя пропустила, поздоровалась с кем-то за руку, кивком, поцелуем в щечку?

— Не-не-не, — закрутил головой Стас. — Ничего подобного. Просто подошла к краю, народ стал уплотнять свои ряды, потому что из тоннеля послышался звук поезда. Я и сам машинально глянул туда, откуда он должен был появиться. И тут боковым зрением все и увидел.

— Так повтори еще раз, что ты увидел боковым зрением, — нетерпеливо потребовал Гуров.

— Как бы тебе сказать, — пожевал Крячко губами в задумчивости. — Не то что бы резко метнувшееся тело. Нет. Наверное, резкий взмах рукой. Взмах ее руки, когда она полетела вниз на рельсы. В такие секунды люди за воздух пытаются ухватиться. Народ, естественно, колыхнулся при этом. Это уже вторая фаза. Сначала все назад, потом большая часть вперед, но было поздно. И визги, конечно, душераздирающие. Я думаю, что тот, кто толкнул, на этих волнах толпы и скрылся незамеченным. Там же потом многие зажимали рты и пытались отбежать от края платформы.

Утром Гуров и Крячко попросили задержаться в кабинете у Орлова после планерки. Генерал внимательно посмотрел на сыщиков, на часы и разрешил. И только когда кабинет опустел, Гуров заговорил:

— Петр, я очень коротко. Не хотел при остальных сотрудниках, потому что продолжаю надеяться, что это все не так. Но учти, я думал всю ночь, взвешивал, анализировал и вот теперь готов сделать выводы.

— Убедительно, я понял тебя, — кивнул Орлов, нахмурившись. Он явно не ждал ничего хорошего.

Гуров коротко пересказал историю трех смертей и привязанных к ним носовых платочков, даже вытащил из кармана и протянул как образец новый чистый платок, который они с Крячко купили ночью в гипермаркете.

Орлов взял платок в руки, пощупал его, зачем-то перевернул на другую сторону и наконец изрек:

— Женский. Самый обычный и недорогой.

— Это серия, Петр, — торопливо произнес Гуров. — И не делай вид, что ты этого не понимаешь.

— Если бы я тебя не знал еще сопливым капитаном, мальчишкой, который то и дело краснел щеками, я бы сейчас послал тебя… э-э, делом заниматься, — с задумчивым видом кивнул Орлов.

— Теперь он уже краснеет чисто гипертонически, — поддакнул Крячко. — И не щеками, а намечающейся лысиной. Но ты по-прежнему веришь в его интуицию.

— А ты-то согласен? — повернулся генерал к Стасу.

— Вот когда я про третий платочек вспомнил, в смысле, про первый, если придерживаться четкой хронологии, то сразу и поверил. — Крячко некоторое время помолчал, глядя с довольным видом на Гурова и генерала, а потом брякнул: — Если, конечно, он был первым, а не пятым. Кто ж на них внимание обращал? Мы и то не сразу обратили.

— Типун тебе… — вяло поморщился Орлов. — Пятый! Ладно, что делать дальше будем? Циркуляр рассылать по структуре? Призывать вспоминать про платочки на трупах? С большим энтузиазмом никто не станет вспоминать, значит, надо раскручивать без лишнего шума эти три случая. И добираться до самых низов и истоков.

— Тут я согласен, — ответил Гуров. — Хуже нет, когда министерство инициирует панические слухи. Одним словом, мы со Стасом берем это дело под себя, и берем очень плотно. Второе! По-серьезному озадачиваем оперативников из МУРа, на чьих зонах эти трупы проявились. Потом, это уже через тебя, Петр, нужны железные бумажки в Следственное управление и в городскую прокуратуру. Чтобы нам беспрепятственно показали уголовные дела. И показывали впредь. Если каждое дело будем согласовывать при нашей бюрократии, то разрешение получим через месяц.

— Напрягаем участковую службу, — предложил Крячко. — Все неблагополучные семьи, все с суицидными наклонностями, все состоящие на учетах территориально. Отдельно продублировать психоневрологические диспансеры и проконсультироваться со светилами в этой области. Просто так платочки на трупы не бросают.

— Хорошо, согласен, — кивнул Орлов. — К вечеру набросайте план работы. Подготовьте на подпись мне необходимые письма и запросы. И… ребята, давайте аккуратнее. Не дай бог, просочится наружу… Пока у нас, кроме оперативной информации, нет ничего.

Глава 7

Огромный поток информации, писем, справок, отчетов стал иссякать, как ручей весной, вытекавший из-под снежного наста. Солнце припекает, снежный наст садится, и на земле только следы бывшего шумного ручейка, несущего старые сухие листья, окурки и сосновую хвою.

Примерно такое происходит и в конце первых двух недель работы над очередным делом. За первую неделю, что Гуров вернулся из Рязани в Москву, к нему через канцелярию Главка стекалась все информация о работе по наркоканалу Миронова. Отработали поставщиков, отработали каналы сбыта, представителей, расставили сети на самого скрывшегося Мирона. Но поток иссяк, как иссяк и энтузиазм местных полицейских начальников. Отчитались, отработали, и теперь это неприятная и бесполезная рутина, от которой министерство никак не хочет отказаться. Шлют и шлют запросы о дополнительных мероприятиях, а смысла в них уже никакого.

И все же, как еще обычно бывает в работе уголовного розыска, грамотно расставленные сети приносят рыбку. И очень часто крупную.

Гуров зарылся с головой в поток информации о жизни и связях трех погибших и почти не вылезал из кабинета. Выбросившийся из окна бывший актер Александр Белов, менеджер по продажам фирмы «Технолизинг» Сергей Бочаров и студентка Гуманитарного университета Оксана Чуканова. Кто эти люди, что их могло связывать, кроме причин смерти? Личность убийцы? Нелепость случайной смерти? Обе версии предстояло проверить самым тщательным образом.

Гуров звонил, требовал из МУРа новых сведений, давал очередные задания. И когда Крячко ворвался в кабинет, он поднял на него очень недовольное лицо. Стас ему был нужен уже давно, а найти его Лев никак не мог. Теперь он намеревался очень серьезно выяснить, какого черта Крячко выключает телефон и не выходит на связь, когда вокруг кипит такая работа и сам Гуров…

Почему-то стало ясно, что ворчать и выражать иным способом недовольство не стоит. У балагура и зубоскала Крячко такое лицо бывает всегда, когда наклевывается что-то серьезное. Сейчас он вошел именно с таким лицом.

— Лев, я на Мирона вышел! — на ходу бросил Стас Гурову и, достав из холодильника бутылку воды, приник к ней, гулко глотая воду и шевеля небритым кадыком.

— Ты серьезно?

— Вполне. Я же по старинке люблю работать, без всяких этих экспертиз, полиграфов.

— Стас, полиграфы у нас не используются. Давай рассказывай!

— Вот и я о том же, — с довольным видом кота, наевшегося сметаны, согласился Крячко. — Агентуру надо иметь толковую, с людьми работать надо. — Он уселся за свой рабочий стол, с наслаждением вытянул ноги и откинулся на спинку кресла. — Короче, опознали его по описанию, а потом по фотке. Сдали гаврика! Он в Москве решил на дно лечь, умник. Как бабла срубить, как преступный бизнес организовать, это они хорошо соображают, а вот прятаться не умеют. Он решил, что в многомиллионном городе затеряться легко, что тут черт ногу сломит. Не понимает, дурак, что эффективнее всего наша работа строится там, где населения больше, там, где оно гуще.

— Стас, ты кончишь баланду травить? — холодно осведомился Гуров. — Если напрашиваешься на похвалу, то молодец. С другим бы я не стал столько лет кабинет делить. Еще что?

— Достаточно, — недовольно буркнул Крячко. — Эх, не допросишься у тебя простой похвалы. Нет, чтобы душу погреть старому полковнику.

— У старого полковника теперь заплата большая, а пенсия будет еще лучше. Стас, мне не до шуток!

— Улица Новослободская, дом тридцать шесть, квартира двенадцать. Живет там одна «маруха», которая ему и жратву готовит, и связь с миром держит. Насколько я понял, дорогонько этому Мирону «хаза» досталась. Из-за этой крыши над головой он все свое богатство растерял. Обобрали его упыри уголовные, «облагодетельствовали». Спрятали, а взамен почти все заработанное на конопле отобрали. Жизнь якобы дороже. Волчары!

— Информация точная? — на всякий случай спросил Гуров. — Не подстава?

— Уверен. В квартире живет Катька Северная. Это «погоняло», а фамилия у нее Северцева. Деваха с историей и с солидным прошлым. По малолетке отсидела под Вологдой пять лет за разбой. Пытались на клофелине одного дельца обчистить, а им помешали. Пришлось с боем прорываться, кое-кого порезали, вот разбой и получили. Там же в колонии, когда ее на «бесконвойку» перевели, познакомилась с одной бабой из обслуги. Еще та лярва, которой самой зону топтать пора, а она… ну, неважно. Короче, эта баба подложила Катьку, а была она тогда симпатичной девкой, под сынка своего. А тот возьми и влюбись. И Катька не промах оказалась, подловила на криминале мамашу, шантажировать стала. Та и решила, что дешевле обойдется на мировую пойти. Квартиру им купила в Москве.

Крячко рассказывал по памяти, а память была у него феноменальной. Он помнил имена, фамилии, клички, перечень татуировок, связи практически всех уголовников, с которыми его сводила работа. И сейчас он рассказывал все это Гурову не потому, что это было важно для дела, сколько для того, чтобы намертво уложить информацию в своей голове, а потом, когда она понадобится, взять ее оттуда, стряхнуть пыль многих лет и использовать по назначению. Гуров процессу не мешал.

— Фраерок ее, — продолжал рассказывать Крячко, — быстро сгорел, так ничего путного в жизни и не совершив. Водка, «колеса», потом укольчики. А Катька осталась хозяйничать. Впрочем, ее довольно быстро разыскали прежние дружки. Но вела она себя по-умному. Никаких пьянок и кутежей не позволяла, не светилась в глазах общественности и органов. Но МУР давно к ней присматривается и не первого «лежака» оттуда снимает. Но делают грамотно, берут после того, как пару суток «поводят». Вот под этим «колпаком» я Мирона и надыбал.

— И сколько он там лежать будет? Не хотелось бы местным операм картинку ломать, Стас, но пора эту блатхату брать.

— Согласен. Я, кстати, их убедил, но своим способом. Катьке пару дней назад, по моим данным, слили «рыжья» на несколько десятков тонн баксов. Это те же ухари, которые за две недели в Москве и Подмосковье грабанули четыре ювелирных и два салона связи. Брать надо всю цепочку, пока она не оборвалась, а Катюху возвращать на нары. Хватит ей прохлаждаться.

— Тогда планируй операцию, — велел Гуров. — Сейчас сочиним задание от Главка, подпишем у Петра, и вперед, под нашим чутким руководством.

— Да я… вообще-то, начал уже, — с виноватым видом признался Крячко. — Извини, но твою реакцию я предвидел и кое-что предпринял.

— Да? Ну ладно, — спокойно отреагировал Гуров.

Умел Стас, когда это было необходимо, лавировать и организовывать процесс, как ему было нужно и для пользы дела. Попадало ему за «самодеятельность» часто, но Орлов полковника покрывал и в обиду не давал, хотя сам ругал частенько. Но в этом был весь Крячко. Эмоциональный, на вид мужиковатый и простецкий, а, по сути, хитрый старый лис, умеющий просчитывать ситуацию на несколько шагов вперед и с большим пренебрежением относящийся к тому, как на это посмотрит начальство, если была польза для дела.

— Значит так, МУР завертелся, — стал Крячко загибать пальцы, — с ОМОНом я договорился, но бумажечку от нас все равно надо. Это я сейчас сочиню и Петру подложу на подпись. Дальше, квартирку мы под плотным наблюдением подержим еще пару суток. В МУРе уже подготовили обоснование и разрешение на прослушку сегодня получили.

— Как это они успели? — с сомнением спросил Гуров.

— Связи, Лев Иванович, — наставительно заметил Крячко, — с людьми работать надо. Каналы мы перекроем, так что ни люди, ни товар оттуда не уйдут. А уйдут, так мы их на перевозке возьмем.

— Связь у Мирона с миром есть?

— Есть, но он ни с кем не толковал и дел не имел. Чисто отлеживается и ждет удобного случая слинять, когда степень накала розыска уменьшится.

Двое суток пролетели быстро. Точнее, пронеслись практически незаметно. Гуров в завале информации едва успевал отмечать, как солнце снова клонилось к девятиэтажкам за окном, а потом наступали сумерки.

Операцию решили проводить утром, потому что сложились очень удобные обстоятельства. «Прослушка» сообщила, что к Катьке около десяти утра должен зайти некто Тыква, который предупредил об этом по телефону. По оперативным учетам МУРа проходил некто Тыква из мелкоуголовной братии. Не использовать такой вариант было глупо.

Тыкву взяли за квартал от 36-го дома и сразу посадили в автобус ОМОНа. Пухлый парень с широко раскрытыми глазами таращился на здоровенных омоновцев в черных масках и судорожно соображал, во что он влип, в какое серьезное дело. Опера быстро объяснили, что Тыкве грозит, если он не будет вести себя лояльно, и какое послабление получит, если выполнит все, что от него требуется.

Тыква оказался сообразительным и трусоватым. Через час он уже стоял перед дверью с номером «12» и жал на кнопку звонка. Опера, чтобы сохранить тайну захвата, стояли по бокам вне поля обзора с дверного глазка. Никаких омоновцев в подъезде не было. Риск, конечно, но шум решили не поднимать. Была надежда, что в квартиру еще какое-то время будут идти «интересные» люди. А там их ждала бы засада. ОМОН держали наготове, на случай перестрелки и необходимости оцепления района.

На звонок никто не реагировал. Наконец старший группы оперативников решился и нажал на ручку двери. Она медленно и со зловещим скрипом открылась. Держа наготове пистолеты и поочередно проверяя все внутренние помещения, оперативники вошли в квартиру, и уже в спальне перед ними предстала неутешительная картина. Человек, по комплекции похожий на Мирона, лежал на двуспальной кровати с высокой спинкой. Руки и ноги его были привязаны женскими колготками, брюки недвусмысленно расстегнуты, на лице лежала подушка. Этот факт наводил на не очень веселые размышления.

Когда подушку сняли, то увидели, что это в самом деле Миронов. Правда, лицо его было искажено конвульсиями асфиксии и чуть тронуто синевой, присущей лицам задушенных, которая появляется уже через пару-тройку часов после смерти. Никого в квартире больше не было.

Гуров и Крячко, ожидавшие результат операции по захвату в автобусе, получили извещение о найденном трупе и быстро поднялись в квартиру. Никто из оперов МУРа, участвующих в этой операции, не знал об истории с носовыми платками, которые стали находить на трупах. Поэтому они не придали значения увиденному и были крайне удивлены реакции двух полковников из Главка.

— Твою ж мать, — недобрым голосом прорычал Крячко, подходя к кровати и наклоняясь к платку, что лежал на груди трупа, — четвертый!

— И капельки крови алели на нем, как сочные ягоды, — процитировал Гуров. — Только теперь это уже не лезет ни в какие ворота.

Беглый осмотр, это пока все, что можно было себе позволить. Срочно пришлось всех удалять из квартиры, потому что там предстояло работать криминалистам из оперативно-следственной группы. Им нужны следы, а оперативники и так наследили сверх всякой меры. Войти и продолжить осмотр можно будет после криминалистов и составления следователем протокола осмотра места преступления.

Сидеть в духоте автобуса не хотелось. Гуров предложил пройтись, может, и по чашечке кофе выпить, если таковое место рядом найдется. Час или полтора у них в запасе был.

— Ну, что ты думаешь по этому поводу? — как обычно задал вопрос Гуров.

— Насколько я понимаю в сексе, он был привязан женщиной. И именно для ролевых сексуальных игр. Только его партнерша решила изменить финал.

— Финал?

— Да, виноват, — поспешно поправился Крячко. — Не финал. Там до физиологического контакта не дошло. Была прелюдия, а потом она его задушила подушкой. Вопрос первый: а она ли? Но ответить на него смогут только эксперты, был ли там еще какой-то мужчина, был ли второй человек или нет.

— Но в любом случае женщина, с которой Миронов собирался заниматься сексом, была ему хорошо знакома. Его не насильно привязывали. И в квартиру она как-то попала.

— Значит, ты уверен, что задушила его не Катька? — покосился на Гурова Крячко. — Может, ты и прав. Душить в своей квартире и бежать потом… Слишком она предприимчива и хитра для того, чтобы совершать такие глупые поступки. Даже если это инсценировка, даже если кто-то захотел выставить ее невиновной. Например, она ушла в магазин, а тут вон что. Не лепится. Ее срочно брать надо, эту Катьку. Не исключено, что она сейчас очень далеко или очень глубоко.

— Что-то мне подсказывает, что твоя Катька и не подозревает о случившемся, — вдруг сказал Гуров.

— А подробнее?

— Если бы я мог тебе подробнее рассказать, что ощущаю, — проворчал Гуров. — Так, интуиция, аура места преступления, если хочешь. Теперь нам остается только ждать. МУР по своим каналам взялся за розыск Северцевой, причину смерти установит вскрытие, эксперты поищут следы в квартире, соотнесут со своей картотекой. Хочешь не хочешь, а нам сидеть и ждать.

— Что-то ты упорно, Лев Иванович, обходишь тему платка, — напомнил Крячко.

— Обхожу, — с некоторым унынием в голосе ответил Гуров. — Обхожу, потому что на данный момент у меня в голове ни единой мыслишки и догадки по этому поводу нет. Если три платка на трех предыдущих трупах я себе еще мог как-то объяснить, то этот…

— Да уж, — кивнул Крячко и оживился, показав рукой на «Кофейню». — Вон, пойдем посидим.

Гуров молча повернул в сторону «Кофейни». Станислав шел рядом и молчал. Потом наконец предложил:

— Слушай, а давай исходный посыл поменяем. Что мы все с тобой про месть говорим и от мести отталкиваемся? А если это чистая мания? Давай поговорим, например, с тем же самым Лозовским. Укладывается такой поступок в схему, предложенную современной наукой, или не укладывается? Тут, может, и нет никакой личной неприязни, может, вообще нет личного знакомства.

— Миронов, — напомнил Гуров с невеселыми интонациями.

— Миронов — да, — вынужден был согласиться Крячко. — Миронов тут не лепится. Но любое правило тем и хорошо, что всегда случаются исключения. Они там… э-э, лобзались на кровати, он ей или она себе сама губу прикусила. Вот тебе и платок с капельками крови!

— Ага, а потом обиделась и придушила его подушкой. И где в этот момент была Катька? И почему это не могла быть Катька?

— Катька не шалава, она под каждого не ляжет, — авторитетно заявил Крячко. — Это я выяснил. Она себе цену знала и в любовь верила.

— И по любви замуж вышла, — усмехнулся Гуров.

— Тот случай как раз из разряда жизненной хитрости. Это не система. А с Миронова ей взять было нечего, хотя… влюбиться в него она могла. Только остается вопрос, а зачем ей Мирона убивать? Только если Катька и есть тот самый маньяк, который ходит по Москве и убивает прохожих.

— А если она специально ушла, чтобы дать гостю возможность поваляться с девочкой? Например, он вызвал проститутку, а та решила грабануть квартиру. Если это бригада, которая на грабежах под видом сексуальных услуг специализируется?

— Сколько мы с тобой версий уже набросали, — с сожалением констатировал Крячко, открывая дверь в «Кофейню», — и все отрабатывать надо.

Телефон у Крячко зазвонил, когда они с Гуровым пили уже по второй чашке кофе со сливками и набрасывали в блокноте дополнительный план работы по делу «о платках». В связи, так сказать, с вновь открывшимися обстоятельствами.

— Слушаю, — отозвался Станислав.

— Товарищ полковник, Екатерина Северцева идет по улице по направлению к своему дому.

— Ух ты… — Крячко поперхнулся кофе и потянулся за салфеткой. — Как ведет себя?

— Спокойно. Свернула к подъезду. Остановилась с какой-то женщиной… сейчас микрофон включим… болтают про дворника-узбека. Явно собирается подняться домой. Что делать будем?

Крячко посмотрел на энергично жестикулирующего Гурова и ответил в трубку:

— Сообщить наверх, чтобы затихли. И от двери снаружи постового уберите. Пусть она войдет, а там зафиксируйте ее реакцию. Потом берите. Мы с полковником Гуровым сейчас будем.

— Так, события развиваются как в сказке, — допивая кофе и поднимаясь на ноги, сказал Гуров, — чем дальше, тем страшнее. Дурдом, а не «дело». До чего же все нелепо!

Когда полковники поднялись в квартиру, молодой следователь уже топтался у дверей.

— Могу вам Северцеву оставить на некоторое время, — предложил он, — но потом уж привезите ее ко мне. Боюсь, что придется ее арестовать.

— Что, есть основания? — насторожился Гуров. — Как она себя вообще вела?

— Основание простое — приказ начальства. Судимая, сбыт краденого, в квартире труп человека, находящегося в розыске. Меня никто не поймет, если я ее хотя бы на трое суток не задержу. А вела она себя вполне натурально. Хорошо, что мы успели свою работу закончить, и я всех выгнал, с двумя оперативниками в спальне ее ждал. Она, как дверь открыла, так и села на пол. Только потом нас увидела, и даже с каким-то облегчением посмотрела на полицейскую форму.

— Это она из практических соображений, — хмыкнул Крячко. — Представила, что бы ей пришлось делать, если бы она без свидетелей все это обнаружила. Голову сломаешь, прежде чем придумаешь. А тут все без нее решили. Только лапки вверх и глазки в пол стыдливо.

Договорившись со следователем, Гуров и Крячко вошли в большую комнату, где под охраной молодого оперативника из МУРа сидела в кресле девушка. И только приглядевшись к ней, можно было понять, что девушке уже под сорок, стройность фигуры и нежность кожи она сумела сохранить, лишь в волосах еле заметно проглядывала ранняя седина.

— Я — полковник Гуров, — представился Лев, усаживаясь напротив женщины в кресло. — Главное управление уголовного розыска МВД России.

— Я должна испугаться? — хмуро буркнула женщина из-под опустившихся на лицо волос.

— Нет, вы должны понять, что вляпались в очень непростую ситуацию. Что здесь произошло?

— А вы не видели? — Она подняла заплаканное лицо на сыщика и сверкнула карими глазами. — Сходите, посмотрите. Там он лежит, в спальне.

— Кажется, вы испытываете к Миронову чисто женскую симпатию, — догадался Гуров. — Что ж, парень он видный, говорят, умел красиво ухаживать.

— Ой, только вот не надо с вашими милицейскими понтами и подходиками! — скривилась женщина.

— Вы многое в жизни пропустили, Северцева. И милиция давно уже называется полицией, и вы уже не девочка, на которую такие парни заглядываются, и женские радости как-то мимо вас прошли. Не те ориентиры вы выбрали в жизни, не те.

— А я на фабрике должна была вкалывать? На камвольном комбинате?

— Не надо воровской философии, — брезгливо поморщился Гуров. — Работать, видите ли, западло! Хватит! Я, детка, полковник, а не сопливый лейтенант. Я вашей братии в разных видах насмотрелся. Давай-ка без эмоций и по-деловому. Ты его убила?

— Нет, конечно! — взорвалась Катька. — Если ты полковник, то соображать должен!

— А ты не ори, — спокойно предложил Гуров. — Я не только соображать должен, а еще и спрашивать, предлагать добровольно признаваться. Это, милочка, процедура, правила. Успокойся, и давай серьезно поговорим. Если ты не виновата, то на тебя «мокруху» никто вешать не будет, я тебе это обещаю. За остальное получишь, тут закон суров. Поэтому давай-ка без соплей отвечать на мои вопросы. Откуда Миронова знаешь, как он к тебе попал?

И началось. Сначала приходилось тянуть как клещами по слову, по предложению, потом, по мере прояснения мозгов у Северцевой, она стала более откровенной. По манере держаться, да еще интуитивно, она поняла, что человек перед ней не простой и в ситуацию она попала в самом деле очень сложную. Дошло, наконец, что перед ней люди даже не из МУРа, а повыше. Сработал элементарный расчет, что за сотрудничество ей скостят годика два-три на суде.

Она рассказала, кто и почему к ней привел Мирона, как ему надо было перекантоваться какое-то время, как она прониклась к этому красивому парню симпатией, всколыхнулось в ней что-то. Но и грустить пришлось, потому что старовата она была для Мирона, не его сказки принцесса.

Об убийстве она представления не имела. Разборки какие-то с Мироном у уголовников были, но она не вникала. Ей заплатили — он жил. И бабы к нему не ходили. Он, правда, иногда отлучался, но ненадолго и нечасто. А сегодня она с самого утра собралась на базар. И тут выяснилось, что не с утра, а еще с вечера Мирон просил ее купить свежих овощей. Захотелось ему салата из свежих помидоров. И Северцева согласилась, что еще с вечера Мирон знал, что она уйдет на рынок и что поход этот займет у хозяйки часа четыре. Согласилась она и с тем, что мог Мирон бабу к себе на это время позвать. Не деревянный же он в самом деле.

Два часа самого подробного допроса ничего больше не дали. Не было и оснований полагать, что Северцева врет, слишком по-бабьи она переживала все случившееся.

Гуров велел отвезти Северцеву к следователю, позвонил ему сам, чтобы предупредить, и попросил, чтобы следователь направил Северцеву на психиатрическую экспертизу. Объяснить причину такой просьбы Лев обещал чуть позже.

— Ну, что ты думаешь? — спросил он у Крячко, когда они вышли из подъезда на улицу.

— Думаю, что она к платкам отношения не имеет, но проверять на причастность все равно придется. А что касается убийства, то мы пока ничего для себя нового не узнали, только можем предположить, что Северцева тут не при делах.

— Стоит все-таки проверить, а не она ли наняла киллера, чтобы он красавчика грохнул, — предложил Гуров. — Знаешь ведь, как бывает: в симпатиях отказал, «рыжье» под матрацем прятал, да еще ревновать заставлял, душеньку терзал. В их среде такие решения на раз-два принимаются. Могла она его убить. Чужими руками, а могла.

— Чисто теоретически я с тобой согласен. — кивнул Крячко, — а по-житейски нет.

— Так и я с собой не согласен, — хмыкнул Гуров. — Теория — одно, а практика — другое.

Профессор Лозовский с удовольствием согласился встретиться с Гуровым и предложил приехать к нему в клинику. У них там закончился какой-то симпозиум или семинар и все гости разъехались. В клинике бардак, антисанитария и большой аврал. Борис Моисеевич намекнул, что вполне можно уединиться в его кабинете, где теперь достаточно коньяка и закуски всех видов.

Отдав последние распоряжения оперативникам, Гуров и Крячко отправились в клинику. Профессор Лозовский, блестя стеклами очков и лысиной между крупных ушей, потащил гостей к себе в кабинет, по пути отдав кому-то строгий приказ всем говорить, что он уже уехал и до завтра его не будет.

В кабинете тоже порядка не было. Белое светлое помещение, где всегда царил идеальный порядок и стерильная чистота, сейчас выглядело иначе. Множество совершенно лишних стульев, захламленный приставной столик у рабочего стола профессора, куча пакетов и бумаги на кожаном диване и гора посуды на журнальном столике в углу.

Проводя гостей мимо этого безобразия, профессор морщился и потирал руки. Он распахнул еще одну дверь и пригласил сыщиков во вторую комнату, где порядок удалось сохранить в первозданном виде. Это была святая святых профессора: его комната отдыха и комната для размышлений. Судя по ноутбуку на столе, он тут и работать любил больше, чем в основном кабинете.

— Вы не представляете, каких нервов стоят такие мероприятия, — вещал профессор. — Но учреждению без этого нельзя. Если хотите жить в научном мире, приобщаться к его течению и его достижениям, нужно иногда на себя сие бремя надевать. И себя показать, и на других посмотреть.

Наконец они устроились у окна. Крячко взял на себя обязанность разливать и вообще хозяйничать, а Гуров стал расспрашивать о ходе лечения Татьяны Калининой.

— Вы знаете, Лев Иванович, я хвалю себя за то, что не положил девочку в клинику. Чутье, что ли, подсказало, опыт. У нее, при всей видимости адаптивных способностей психики, очень ранимая структура. Как бы вам проще это объяснить? Очень хрупкая начинка в очень крепком сосуде. Но и проблема лежит в том, что сосуд это крепок, как изнутри, так и снаружи. И туда попасть сложно и оттуда что-то вытащить. Понимаю, что это речь не психиатра, но терминологией я вас задавлю насмерть.

— Да уж, — согласился Гуров, — вы уж попроще, как для идиотов. У нас тоже в конце дня с головой проблемы. Трудно воспринимаем новое и чуждое.

Выпили, посмеялись, закусили, и профессор, потирая руки, продолжил:

— Наверное, у вашей Татьяны затронуты глубинные слои. Сканирование мало что дает, а вот рефлексы, реакции нарушены, это я вам совершенно точно говорю. Самый простой способ — заглушить раздражитель медикаментозно, подавить в комплексе. Но вы же знаете, каких результатов мы обычно добиваемся, идя таким путем? Подавление, торможение. Это путь превращения человека в овощ. Она девушка не буйная, не агрессивная, поэтому кощунственно так поступать.

— То есть вы в замешательстве и ничего не понимаете? — спокойно врезал правду-матку Крячко.

— Отнюдь, — возразил профессор и выразительно посмотрел на рюмки.

Крячко согласно кивнул и разлил еще по одной. Выпили молча, закусили.

— Тут ведь как, — сказал профессор, — мы идем путем аналогий, сходства реакций. Собаку Павлова представляете?

— А как же! — с готовностью подхватил Крячко. — Мы ей звонок, она нам желудочный сок.

— Конечно, — согласился захмелевший профессор, для которого эти две рюмки были за вечер не единственными. — Только я не о том. Представьте другой подход. Выделяется слюна на звонок или включение лампочки — собака жива, а не выделяется… Тут уровень нервных реакций совсем иной, господа мои. Если у человека происходит раздвоение личности, если наслаивается второе «я», что спровоцировано внешним сильным раздражителем, то в основе лежит нечто потаенное, сформировавшееся еще в детстве. Причем этот конгломерат прочен, потому что сформировался устойчиво, потому что тип психики именно такой.

— Какие-то фобии, которые корнями лежат в детстве? — переспросил Гуров.

— Я бы представил это как затаенную боль, — вдруг более трезвым голосом произнес профессор. — Пусть не боль, пусть обостренную реакцию на случившееся в детстве, которую наружу не пускает сформировавшийся за последующие годы психотип. Если вас интересует мое пожелание — девушке на всю оставшуюся жизнь нужен будет психоаналитик, куратор.

— Хорошо, Борис Моисеевич, — кивнул Гуров, — я понял вас. Выводы предварительные…

— Вы, Лев Иванович, молодец, что поселили девушку с отцом у себя. Крайне положительная атмосфера плюс теплое отношение к вам, ваше позитивное влияние.

— Я понял, Борис Моисеевич, а можно мы вам еще один вопрос зададим? Что вы скажете о человеке, который, став свидетелем несчастного случая со смертельным исходом, оставлял на теле или рядом с телом погибшего носовой платочек?

— Простите?

— Человек, который четырежды был свидетелем таких происшествий и всегда оставлял рядом свой носовой платок, в двух случаях — прямо на груди погибшего.

— Ого, вот вы загнули загадку! — Глаза профессора заблестели уже совсем хмельным блеском. — Ваш загадочный человек ходит по городу и «случайно» попадает в места, где происходят несчастные случаи со смертельным исходом?

— Здорово! — восхитился Крячко. — Вы просто гений, профессор. С ходу сообразили, что случайно человек в такие места часто не попадает. Ладно, спросим вас иначе. Как вы отнесетесь к человеку, который убивает, имитируя несчастные случаи? А потом еще и одинаковые платочки раскладывает на месте каждого преступления?

— Это уже маниакальные наклонности, поздравляю вас, господа сыщики, — кивнул профессор. — А вы чего хотели? Болезненная ассоциация, странная, но фобия. Боюсь, когда вы этого маньяка поймаете, в Кащенко вам дадут неутешительное заключение о его невменяемости.

— Ну спасибо, — усмехнулся Гуров, — успокоили. Значит, по-вашему, тут налицо ненормальность?

— Любое умышленное лишение человека жизни есть ненормальность. Это, господа мои, в любой религии осуждается. Неумышленное может быть в единственном варианте, а у вас, как я понял, серия убийств. Так что же вы хотите?

— Я хочу вас попросить предположить, — напомнил Гуров, — какого рода фобии, какого рода психологические травмы могут привести к таким действиям.

— Ну, я не знаю… Носовой платок?

— Да, белый дамский носовой платочек с капельками крови во всех случаях.

— Тут может иметь место очень сложный ассоциативный ряд. И вряд ли прямая ассоциация с саваном или слезами.

— Или насморком, — серьезно добавил Крячко.

— Или насморком, — согласился Лозовский. — Могу вам сказать, что платок может быть вообще ни при чем. Что держал или держала в руках, то и бросила на прощание. Тут скорее дело не в платке, а в символе. Например, упокойся с миром, а я тебя простила. Или, фу, какая гадость, и брезгливой бросок того, что было в руке.

— Это понятно, — согласился Гуров. — А что-нибудь вы можете сказать о внешних признаках психической болезни этого человека?

— Странности налицо, такое трудно не заметить. Но вот признаки агрессии могут в обычной жизни не проявляться. И еще… я не уверен, что это женщина.

Крячко поперхнулся бутербродом с колбасой, и Гурову пришлось похлопать его по спине.

— Придется выяснять, — прокашлявшись, заговорил, наконец, Станислав, — а не имел ли Миронов гомосексуальных наклонностей?

На территории дачного поселка дышалось хорошо. Особенно, когда сумерки превращаются в вечер, когда в окнах загорается свет, и звуки слышны теперь далеко. Гуров увидел свет в окне и успокоился. Значит, Юрка с Татьяной в доме. На даче Лев не был уже с неделю, если не больше, а со своим одноклассником общался только по телефону. Сегодня, после общения с профессором, ему захотелось приехать, навестить своих гостьей. Внутри появилось какое-то чувство вины.

Открыв калитку, он прошел по дорожке из цветной тротуарной плитки и поднялся на веранду. В доме была слышна музыка, чем-то вкусно пахло. Толкнув дверь, Лев увидел Юрку в фартуке перед плитой. На плите что-то шипело и фырчало в кастрюльках.

— О-о! Хозяин пожаловал! — обрадовался Калинин. — На запах шел? Руки мой, у меня гуляш готов с картошечкой. Татьяны там не видел?

— Она что… не дома? — опешил Гуров, стараясь не выдать своего волнения.

— Да она вышла пройтись немного. Сказала, голова разболелась в духоте сидеть.

— А ты чего с ней не пошел?

Юрка повернул голову и с укором посмотрел на Гурова:

— Ты что, Лева? Она же не совсем… того. Чего с ней тут случится, в поселке-то?

— Да нет, я ничего! — поспешил ответить Гуров. — Беспокоюсь просто. Как вы тут живете? С продуктами как? Хватает?

— Если что, я бы позвонил. Да и магазин у вас на том конце поселка есть. Это если на крайний случай.

За окном стукнула калитка, и вскоре на пороге появилась Татьяна. Она улыбнулась им, но улыбка была какой-то вымученной, болезненной.

— Ребята, а давайте выпьем шампанского! — с энтузиазмом предложил Гуров. — Там, помнится, в холодильнике у меня еще с весны стояла бутылка. И повод вполне подходящий. Я сегодня разговаривал с профессором Лозовским…

Две пары глаз мгновенно обратились на него, и Лев сразу пожалел, что начал это свое вранье. Вранья он терпеть не мог всю жизнь, а тут приходится.

— Борис Моисеевич считает, — мужественно продолжил он, — что успех лечения налицо. Теперь он может его прогнозировать. Одним словом, все у вас, ребята, будет хорошо.

Шампанское нашлось, гуляш в исполнении Юрки Калинина был очень неплох. В результате, все трое хорошо посидели перед сном и поболтали о том о сем. Татьяна с особой благодарностью смотрела на Гурова и старательно улыбалась, когда встречалась с ним взглядом. Юрка большей частью отводил глаза. Это тоже было заметно.

Глава 8

Крячко не спеша вошел в кабинет. Сегодня повезло, пробок на дорогах почти не было, поэтому он приехал на работу аж на полчаса раньше, чем планировал. В этом был свой большой плюс, а находить во всем плюсы Станислав Крячко умел лучше других.

Например! Можно очень неторопливо вскипятить чайник и заварить кофе. А потом с такой же солидной неторопливостью выпить его на диване. Именно с солидной неторопливостью, с неторопливостью человека, который себя уважает, который в жизни добился того, чего хотел: он много-много лет проработал на любимой работе, его на этой работе уважают, ценят и считают незаменимым. Ну, почти незаменимым.

Однако, к огромному удивлению Крячко, в кабинете уже сидел Гуров, разумеется, на своем излюбленном месте на диване, и созерцал красный диск солнца, который медленно поднимался над многоэтажками Большой Якиманки. Крячко в последнее время заставал своего начальника в таком положении все реже, поэтому замер в дверях и довольно усмехнулся про себя. Сейчас это был опять тот Гуров, которого он знал тысячу лет, которого любил, уважал, с которым ему нравилось работать.

— Заходи, чего замер, — первым нарушил молчание Гуров. Голос прозвучал ровно и немного расслабленно.

— Не хотел мешать медитации. — Крячко подошел и привычно сунул свою пятерню в ладонь Гурова: — Доброе утро, шеф. Кофе уже пил?

— Да, спасибо, — кивнул Гуров и, немного помолчав, вдруг проговорил: — Стас, скажи, а часто у тебя в жизни возникало недовольство собой?

— Недовольство собой? Ну-у, бывало… пару раз.

— А почему, с чем это было связано? — продолжал настаивать Гуров.

— Эх, теперь разве вспомнишь! Ну-у, на четвертом курсе по пьянке с девушкой в постели не получилось. Очень был, помнится, недоволен. Потом, это еще в лейтенантах было…

— Господи, Стас! — поспешно перебил его Гуров. — Я же совсем не о том! Я с тобой о внутренней неудовлетворенности, я о жизненной позиции, о морали и этике.

— А ты думаешь, было этично притащить девку домой, — возмутился Крячко с самым серьезным видом, — наобещать ей с три короба, а потом…

— Какой же ты все-таки… — вздохнул Гуров и сокрушенно покрутил головой. Но при виде довольного лица Станислава не удержался и рассмеялся: — Умеешь ты вывести меня из унылого состояния, Стас. Вот что умеешь, то умеешь!

— Это еще что, — промурлыкал Крячко, — я еще и вышивать умею, и на машинке… м-р-р!

Капитан Афанасьев явился точно в девять часов, как и было велено. Своей властью Гуров добился того, чтобы в МУРе «делом платков» занимался именно Афанасьев. Во-первых, он был, что называется, в теме, а во-вторых, труп Миронова на воровской квартире с платком на груди снял некоторые ограничения с этого дела. Орлов решился придать ему официальный статус оперативной разработки. Теперь имелась соответствующая папка в МУРе, куда стали подшиваться результаты оперативных установок, рапорта сыщиков, копии агентурных заданий и остальное, что могло отражать работу сыщиков по этому делу, включая и планы работ на каждую неделю.

Плечистый, с крупной, коротко остриженной головой, Афанасьев выглядел человеком нагловатым, самоуверенным, почти хамоватым. Год назад Гуров его таким и посчитал, пока не увидел опера в деле и не посмотрел на него другими глазами. Весь этот образ был не более чем маской, необходимой для работы, для подавления противника, которым была уголовная среда. А старший опер Афанасьев как раз и специализировался на преступлениях в этой среде.

МУР вообще мелочовкой не занимался, а занимался он тяжкими преступлениями, преступлениями против представителей органов власти и иных важных лиц. Бытовухой, менее тяжкими преступлениями, как хулиганство, квартирные кражи, мелкие грабежи, занимались территориальные управления внутренних дел. Если, конечно, за квартирными кражами и разбоями не стояли серьезные банды, если это были не серийные преступления. В этом случае МУР включался в работу со всем своим могучим аппаратом. Одним словом, МУР есть МУР.

И капитан Афанасьев был высочайшим профессионалом МУРа. Он умен, даже хитер, умеет задавить бандита своей аурой матерого сыщика, авторитетом. Его боялись, уважали, ему «кололись», хотя Афанасьев в жизни не ударил ни одного вора или бандита. При задерживании несколько раз было, когда ему оказывали вооруженное сопротивление, но не более того. А в жизни, в среде коллег, капитан слыл улыбчивым и веселым парнем, человеком, который в состоянии понять чужую проблему, который первым протягивал руку, если у кого-то из коллег случались неприятности личного характера. И не только личного. Взаимопомощь, взаимовыручка среди сыщиков тоже не последнее дело.

— Разрешите? — раздался голос Афанасьева в дверном проеме.

Гуров посмотрел на капитана в форме и невольно поморщился. Следовало самому подумать об этом и предупредить, чтобы Афанасьев приходил сюда в «гражданке».

— Заходи, Андрей Андреевич, — пригласил он. — Ну, докладывай, что там получается по личностям убитых? — предложил он капитану и заложил руки за голову.

— Получается у нас следующее, — доставая ежедневник с записями, начал Афанасьев. — Сергей Бочаров двадцати восьми лет, сотрудник компании «Технолизинг». Работает там менеджером по продажам, коллегами и начальством характеризуется положительно. Я бы хотел отметить, что парень ушиблен был карьерой, работал много и успешно. Страсть много зарабатывать навела, конечно, на мысль, что причиной убийства могла быть его профессиональная деятельность, но думаю, что это не так.

— Я тоже так думаю, — согласился Гуров. — Он менеджер по продажам, а ты знаешь, Андрей Андреевич, что это за работа?

— Примерно. Как я понял, он подыскивает покупателей среди организаций на их инженерное оборудование и организует поставку.

— Правильно. Тут криминалу места практически нет, если только он не собирал предоплаты наличными и не скрывался от покупателей. Но тогда его уже вся страна ловила бы, и мы бы об этом знали. Надо скорее плясать от его заработков, от того, как и на что он тратил заработанные в фирме деньги.

— Увы, тратил он их нормально.

— Ты, капитан, как будто сожалеешь, что парень в криминале не замешан, — подал голос Крячко. — Радоваться надо, что не замечен и не замешан. А ты — «увы»!

— Виноват, — сухо отозвался Афанасьев. — Значит, тратил он их в основном двумя способами: погашал ипотечный кредит и копил на хорошую машину. В остальном вел себя вполне скромно. Иногда ходил по клубам и барам, но завсегдатаем не назовешь. Откровенных ссор с кем-либо, каких-то конфликтов я в его истории не нашел. Послал запрос по месту прежнего жительства в Тулу. Там у него мать и младшая сестра. Вполне благополучная семья, как говорили коллеги, но дождемся ответа на запрос.

— В запросе ты что указал? — спросил Гуров.

— Обычные вопросы: привлекался ли, замешан ли, имел ли отношения, состоял ли на учете в психдиспансере. То же самое и о ближайших родственниках.

— Понятно, давай дальше.

— Дальше — результаты вскрытия. Признаков наркотических веществ в организме не обнаружено. Алкоголь на уровне пол-литра пива. Причина смерти: черепно-мозговая травма от удара во время падения о железные конструкции, а также перелом основания черепа в каких-то там позвонках, но и это вполне соответствует положению тела и результатам падения с такой высоты в строительный котлован. Иных признаков, говорящих о насильственной смерти, нет. На деревянных поверхностях ограждения котлована обнаружены частички его одежды, точнее, брюк. Так что падал он, споткнувшись об ограждение.

— С чьей только помощью, — проворчал Крячко.

— Пока не факт, — смело возразил Афанасьев. — Теперь девушка. Оксана Чуканова, девятнадцать лет, студентка Гуманитарного университета. Причина смерти, гм… ну, тут сами понимаете, множественные повреждения, несовместимые с жизнью. Там подробно описано, что переломано, что разорвано и так далее. Думаю, нет смысла воспроизводить содержание документа. Главное, что наркотических веществ и алкоголя в организме не обнаружено, хроническими заболеваниями, от которых люди теряют ориентацию и чувство равновесия, не страдала, припадками тоже. Училась без троек, на хорошем счету у преподавателей. Отец и мать по месту жительства и работы характеризуются положительно. Судимых среди близких родственников нет, связи с оными тоже не выявлены. Оперативная установка по месту жительства сделана. Подшита в дело. Аналогичная работа проведена в отношении вероятного подозреваемого — ее парня Олега Скуратова. Студент юридической академии, на год младше Чукановой.

— А по результатам работы на месте происшествия? — спросил Гуров. — С прокуратурой связывался?

— Да, я даже смотрел изъятые с пульта материалы видеонаблюдения. Составил описание людей, которые находились в момент падения рядом с Чукановой. Кстати, он на девяносто процентов совпадает со списком, который составили до меня другие опера со следователем. Если вас интересует мой вывод, то убивать девчонку было не за что. Я двое суток опрашивал однокурсниц, соседей, друзей ее парня. Никто и ничего! Даже ревновать ее было некому к этому парню. Не нашел я таких ревнивых девочек даже в его группе.

— Это не факт, капитан, — снова вмешался Крячко. — Тут зарекаться нельзя, тут изучать и изучать окружение надо. Молодежь, она нынче не совсем адекватная. Никто и не вспомнит, если какая-то краля в запале пьянки брякнет, что убила бы. У них такое вырывается легко.

— Ну, — спросил Гуров, — а по Белову что-то новое есть?

— Нет, — честно признался Афанасьев. — По Белову и потенциально подозреваемым — никаких мотивов. У меня складывается впечатление, что мы связи этих людей так и не найдем. Два разных района Москвы, три категории людей, и в смысле социальной группы, и в смысле возрастной. Попахивает случайностью. Или это в самом деле несчастные случаи, или убийца выбирал жертву без определенных критериев. Наобум! Кто подвернулся, того и… толкнул.

— Вот видишь, Андрей Андреевич, — усмехнулся Гуров, — как полезно размышлять вслух. И вывод сам на языке появился. Связывает их способ убийства, а это уже говорит не о случайности, а еще там всегда присутствует белый носовой платок с капельками крови. Понимаете, он жертвы толкает, а в этом слове есть свой глубокий смысл. Толкнуть!

— Толкнуть куда-то, на что-то, — задумчиво повторил Афанасьев.

— Почему-то, — подсказал Крячко. — Не забывайте о мотиве, который надо искать. Предложение номер один: убийца толкнул вниз жертву, потому что в этом есть смысл именно для него. Если он бросает на труп платок, то он явно не совсем нормальный. Значит, в его действиях есть ассоциация. Что там Лозовский говорил про психическую травму? Допустим, убийцу самого когда-то так толкнули, он выжил, но психическая травма осталась.

— Это хорошо, что ты убийцу не предлагаешь называть в женском роде, — кивнул Гуров. — И в принципе я с тобой согласен. Но у нас есть еще одна подсказка — следы крови на платке. Это должно что-то обозначать.

— Кстати, — оживился Афанасьев, — самого главного я не сказал. О крови заговорили, а я ведь принес результаты экспертизы. Во всех трех случаях кровь на платках одного и того же человека. И она не совпадает с группой и резусом жертвы. Убийца один и тот же. Точнее, тот, кто платок бросал, — один и тот же.

— Еще вариант, — хмыкнул Крячко. — Ходит по городу унылая женщина, иногда видит, как люди падают и убиваются насмерть. И она каждому бросает платочек вслед. Как вам идея для триллера? Женщина-смерть в городе!

— А она и есть женщина-смерть, — не принял шутливого тона Гуров. — Только откуда кровь? Не из пальца же, не на сахар ведь она себе проверку устраивает в этот момент. И самый реальный результат нам может дать направление Катьки Северцевой. Тут уже очень близко. Кто-то же был в квартире, кого Миронов знал, кого привел или кто пришел к нему сам. Надо Катьку трясти снова и снова. Может она знать эту женщину — может. И есть основания скрывать знакомство с ней. Среда такая, что там сложные отношения и суровые обязательства.

Афанасьев ушел с новым перечнем заданий. Самым главным в нем Гуров назвал завершение поквартирного обхода в доме, где жила Северцева. Не все жильцы даже ее подъезда были опрошены, потому что не удавалось всех застать дома. Гуров приказал самым строгим образом хоть ночевать в подъезде, но за двое суток всех жильцов опросить. Даже если выяснится, что кто-то в день убийства был дома, а на следующий день улетел в Сочи.

Через сутки, когда Гуров возвращался к себе из кабинета Орлова, где делал доклад по текущим делам, ему встретился Крячко, спешивший на работу из МУРа.

— Пошли скорее, Лев Иванович, — лихорадочно блестя глазами, потребовал Станислав и потащил шефа за локоть к кабинету. — Есть Бог на свете, сжалился Всевышний!

— Тихо-тихо, — слабо вырывался Гуров, поняв, что произошло что-то очень важное. — Толком объясни, что ты хватаешь.

— Все, теперь скажу, — уже в кабинете, закрывая за собой дверь, проговорил Крячко. — В соседях с Северцевой живет некая разбитная деваха, разведенка. Личность крайне эмоциональная, что ее и сгубило. Она видела, что в день убийства, точнее утром, в квартире у Северцевой кто-то был.

— Давай-ка сначала и подробнее, — велел Гуров и уселся на свой диван.

— Даю, — кивнул Крячко и сел напротив в кресло. — Ее зовут Алина Игонина, двадцати семи лет. Уроженка города Рязани.

— Рязани? — Гуров аж подался всем телом вперед. — И давно она тут живет?

— Та-ак, вижу завело тебя это дело, — с довольным видом заметил Крячко. — Я тоже сразу подумал, что они с Мироновым были еще там знакомы. Но она пока отнекивается. Следователь хочет официально опознание устроить. Ну так вот. Она утром видела, как Катька вышла из дома, хотела у нее сигарет стрельнуть, потому что самой неохота было за ними бежать. Потом она услышала, что в квартире вроде дверь стукнула. Выглянула, но дверь у Северцевой была заперта. Потом снова стук… Обрати внимание, если Игонина не врет, то убийца вел себя очень неосторожно — дверью хлопал. После второго раза она снова выглянула и увидела, что дверь закрыта неплотно. Игонина, на правах соседки-подруги, вошла без стука и, естественно, увидела труп мужчины на кровати. Она испугалась и убежала домой. И молчала все это время.

— Та-ак, час от часу не легче, — пробормотал Гуров. — Это что же, рязанский след? Надо Игонину задержать на трое суток и отрабатывать по полной программе. Дай телефон следователя, а сам позвони Афанасьеву, чтобы он привез Игонину к себе и не выпускал до нашего приезда.

— Она как раз сейчас в МУРе.

— Ну и отлично. Значит, сейчас поедем.

На Петровке Гуров не был давно. Чуть меньше года. Как-то получалось, что в случае служебной необходимости туда ездил Крячко, чаще сотрудников вызывали к себе в кабинет в Главк. А еще, не считая Рязани, Гуров в этом году уже дважды ездил в командировки в разные города. Летит время, думал он, идя по коридору и встречая на своем пути множество новых лиц.

Давно полковник Гуров не сталкивался с таким явлением, как текучка кадров. Нет, в районах, областных центрах он с ним сталкивался практически постоянно, но чтобы в МУРе… Лев вспомнил свою работу на Петровке еще в советские времена. МУР был МУРом потому, что здесь концентрировались самые опытные, грамотные, талантливые оперативники. Отсюда выходили руководители оперативных подразделений. А теперь? Текучка… Чего ждать от организации, когда молодым оперативникам не у кого учиться, да и они сами, покрутившись здесь пару или тройку лет, уходят в поисках работы поспокойнее или подоходнее.

Грусть о прошлых годах навалилась на плечи. Что-то безвозвратно утеряно, и от этого становилось на душе совсем тоскливо.

— Сюда, Лев Иванович, — вывел Гурова из задумчивости голос Крячко. — Ты что, дорогу уже забыл?

— Нет, — проворчал Лев, — просто задумался.

— Я тоже скучаю, — не догадался о тайных мыслях шефа Крячко. — Все-таки хорошие были времена. Живая работа, настоящая! Варились в самой гуще, ерундой не занимались.

— Напиши рапорт и возвращайся, — посоветовал Гуров. — Возьмут с удовольствием.

Станислав некоторое время молча смотрел на него, потом улыбнулся:

— Я тебя понимаю. Но кто-то же должен их учить. Таких, как мы, Лев Иванович, старых зубров, еще поискать надо. А мы с тобой на своем месте. Это просто грусть по молодости. Знаешь, я иногда вспоминаю…

Договорить Крячко не успел, потому что открылась дверь и перед полковниками выросла мощная фигура капитана Афанасьева.

— Приехали? — кивнул он и посторонился в дверях. — Проходите, вот она, красавица.

Гуров вошел в кабинет первым. У одного из столов у окна сидела на стуле с поникшим видом молодая женщина. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы сразу определить ее тип. Такие встречались сыщику Гурову в жизни очень часто, потому что именно этот тип женщин всегда попадал во всякие неприятные истории и ситуации благодаря своим особенностям, своему характеру. А характер, как известно, отражается на поступках, которые, в свою очередь, определяют жизненную линию индивидуума.

Своенравная, импульсивная, завистливая, стремящаяся жить одним днем, ищущая выгоду во всем, но не обременена интеллектом, а потому все ее попытки быть публичной дамой, заниматься творчеством или удачно выйти замуж разбиваются о подводные камни течения жизни. И все по причине нелепости поступков и неправильно сделанных выводов. Наверняка любит всевозможные тусовки, клубы, наверняка имеет в числе знакомых различных представителей богемы, но сама туда не вхожа, потому что в богему войти сложно. Не с такими данными, к тому же без денег. Наверняка курит, наверняка балуется травкой, любит крепкие спиртные напитки. Наверняка легко возбудима под воздействием алкоголя, а значит, связи беспорядочные, и мужчины той среды, в которой она вращается, ее избегают. Раз случилось переспать, и хватит. От греха подальше.

— Здравствуйте, Алина, — спокойно произнес Гуров, подходя к Игониной и вставая так, чтобы она полностью сфокусировалась на нем, а не тупо пялилась в стенку.

Выводы были сделаны правильные, тут все однозначно. Только она еще настолько в растрепанных чувствах, что находится сейчас почти в прострации от страха.

— Алина, меня зовут Лев Иванович Гуров. Я полковник полиции и работаю в Главном управлении уголовного розыска. Понимаете, на каком уровне расследуется это преступление? На уровне Министерства внутренних дел.

— Он… этот, такая важная шишка? — одними губами спросила Алина. — Сынок чей-нибудь… из правительства, депутата?

— Это очень крупный преступник, Алина, это представитель страшной среды, с которой вы столкнулись. И поэтому я решил с вами побеседовать лично. Прошу вас очень серьезно отнестись к нашей беседе и отвечать вдумчиво.

Гурову понадобилось все его умение, весь его талант, чтобы от вопросов об этом загадочном убийстве в квартире Северцевой перейти к ее личной жизни, чтобы Игонина не поняла, что ее подозревают, иначе она моментально замкнется и начнет выпускать шипы.

Вопросы ставились и так и сяк, но, видимо, Игонина в самом деле не видела того, кто в отсутствие соседки приходил к ней в квартиру. И о том, что у Северцевой уже почти месяц кто-то живет, она тоже не знала.

А вот о работе своей Игонина говорила не совсем внятно. По сути, у нее не было определенного места работы, а зарабатывала она тем, что периодически кому-то в чем-то помогала. Можно было назвать ее профессиональным организатором, мелким агентом в творческой среде. Жила она на комиссионные от выставок, которые помогала организовывать, от разных творческих встреч, корпоративов. Она знала многих, и многие знали ее в огромной Москве, но уровень знакомств оставался довольно низким, скажем, уровень осадка столичной богемы.

— Хорошо, Игонина, — перешел Гуров на новый виток допроса. — Вы знали, что Северцева ранее судима по уголовной статье?

Женщина замялась, в ее глазах лихорадочно отразилась внутренняя борьба. Наконец она решилась ответить, но при этом бросилась в атаку на сыщика:

— Да, знала, а что это вам дает? Чтобы я сказала, что Катька этого мужика убила? Не дождетесь, не подловите! Мало ли с кем что в молодости было.

— К чему вы произнесли «не подловите»? — поинтересовался Гуров.

— К тому! — веско ответила Игонина. — А то я не знаю, какими вы методами работаете.

— И какими же? Вы в полицейской академии учились или детективов начитались?

— Да все знают… — начала остывать женщина, поняв, что завела не тот разговор.

Гуров специально заострил внимание на этом «выпаде» в адрес полиции. Ему нужно было столкнуть Игонину с позиций упорного молчания, пробить психологическую стену, которой она отгородилась.

— Если вы наслушались граждан, которые постоянно находятся в конфликте с полицией, то не советую делать поспешных выводов. Если насмотрелись телевизора с разоблачительными сюжетами, то тоже посмотрите на это более внимательно. Много сюжетов проходит и на тему, как мы изгоняем из своей среды взяточников и преступников. И если говорить уж совсем откровенно, то в любой семье не без урода. В вашей среде разве нет откровенно преступных элементов?

— Я… извините, конечно, товарищ полковник…

— Терпеть не могу этого обращения, — поморщился Гуров. — Предпочитаю или просто полковник, или по имени-отчеству. Извинить я вас могу, но вы сами себя загнали в ситуацию, когда мне приходится быть с вами снисходительным. Вам это ведь неприятно? Так зачем же вы нападаете на полицию? Давайте обсуждать то, ради чего мы тут собрались: в соседней квартире убили человека. И неважно, что он сам преступник, важно, что там совершено преступление, а в нашей стране за это карают по закону. И вы, Игонина, почти свидетель.

Игонина взяла себя в руки и стала добросовестно вспоминать всех, кого она видела в тот день в подъезде, кого видела приходившими к соседке, разговоры о том, не угрожал ли кто Северцевой в прошлом, не жаловалась ли она на кого.

Арестовывать Игонину следователь, конечно же, не стал, даже подписки о невыезде с нее не взял, но провести еще одну серьезную беседу пришлось.

А вот Северцева в камере успела за сегодняшний день посидеть. Заодно и вспомнить, как это было в ее молодости. На допросе у Гурова она выглядела собранной, сосредоточенной и хмурой, отвечала на вопросы неторопливо и вдумчиво, чувствовалось, что тщательно подбирает слова, что тоже было показателем — боится сболтнуть лишнего. Не порвала Катька Северная с преступным миром, как заявляла, и понимала, что вляпалась по полной программе и что колонии ей снова не избежать.

Причина убийства и личность убийцы Мирона ее вряд ли интересовали. Знала, кто он такой, знала, что в бегах, предполагала, что и бывшие дружки-подельнички могли Мирона искать. Наверное, и разыскали его те, кому он задолжал, кого кинул. А уж найти человека, который «пришьет», — пара пустяков. Катьку беспокоило другое — в каком положении лично она оказалась в связи с этими событиями? С одной стороны, выдавать в уголовке на допросе вообще кого-то из уголовного мира ей не велел их закон. Как ни крути, а кое-что от него осталось и в наше время, и болтовня не поощрялась. Но, с другой стороны, по тем же уголовным законам разрешалось принимать все меры к тому, чтобы скостить себе будущий срок.

Еще один важный момент существовал в этой ситуации, как его понимал Гуров. Катька всегда может оправдаться перед «своими», особенно если возникнет такая тема на «толковище», что ее подставили. Нужно вам кого-то наказать, «грохнуть», так зачем же другого под «уголовку» подводить? Не по-людски это, тем более что в квартирку Катьки Северной много людей было вхоже, «товара» много через нее проходило. Убийство Мирона в ее квартире — это как бы вызов местным уголовникам, наезд на местное общество, беспредел. И тут уж она могла смело попытаться сдать этому полковнику нарушителей «понятий». Вроде как святое дело.

На это и стал давить Гуров на допросе. Вбивать Катьке, что нечего ей выгораживать чужих, которые ей же могут жизнь поломать. Но беда в том, что Катька, похоже, понятия не имела, кто и почему Мирона убил.

— О чем вы разговаривали, что он о себе рассказывал? — зашел Гуров с другой стороны.

— Ничего, — хмуро покачала головой женщина. — Он больше телевизор смотрел да ерунду всякую болтал.

— Обхаживал тебя?

— Чего? — вспыхнула Катька, но тут же взяла себя в руки. — Не было у нас ничего. Парень он симпатичный, статный. Да только не по возрасту я ему, это же сразу понятно. У него молоденьких столько, что с закрытыми глазами выбирать можно.

— Это он так говорил?

— И без того понятно.

— Почему? — стал наставить Гуров. — Кать, я почему так подробно на этом останавливаюсь, ты постарайся понять. Я ведь мужик, я по-вашему, по-женски, думать не умею. У вас глаз другой, интуиция другая, вы видите то, что мимо мужиков проходит.

— А потому, что на меня не соблазнился, — серьезно пояснила женщина. — Вроде и не уродина, и фигура у меня еще приличная, не расползлась. И, чего уж тут греха таить, пыталась я ему глазки строить, подкатываться. Не то что бы в постель тащила, а так, намекала, что не прогоню, если забредет не в ту комнату. Не забрел, другие у него в голове. Да и уходил он иногда по вечерам. Когда на час-другой, когда подольше. Я же не спрашивала. Но видно было, что иногда и по бабам ходил. У вас, извините, это хорошо видно. Когда вы с… ну, после этого дела, то у вас глаза блестят и морды, извините, лоснятся, как у котов мартовских. Не скроешь.

— Вечером накануне убийства Миронов уходил куда-нибудь?

— Уходил. Часа два его не было. Говорил, что гулял, свежим воздухом дышал. Так это у него называлось.

— И в этот вечер он просил тебя свежих овощей купить, салат сделать с помидорами?

— Д-да, — согласилась Северцева.

— Кать, а что тебе твой глаз женский подсказал, в этот последний вечер Миронов от женщины вернулся или правда гулял?

— Да поняла я, поняла, куда ты, полковник, клонишь, — вдруг разозлилась Катька. — Думаешь, что Мирон меня специально из дома спровадил, чтобы бабу привести?

— А ты сама так не думаешь?

Северцева глубоко вздохнула и промолчала, уставившись в окно.

— Ладно, с этим вопросом мы выяснили, — решил сменить тему Гуров. — А соседка твоя, Алина, не могла о Мироне узнать, не видела она его?

— Кто? Алинка? — пренебрежительно спросила Северцева. — Да ладно! Она, кроме себя, никого не видит. Да и не заходила она ко мне уже месяца три. Как Мирон у меня стал квартировать, так я к ней больше ходила. Ну, чтобы она не заподозрила ничего. А то получается, дружили-дружили, а потом и на порог не пускаю. А чтобы она ничего такого не думала, я к ней приходила с разговорами всякими о делах бабских. Ну, она на эти темы падкая.

— А у Алины тоже бабья доля не очень? — на всякий случай забросил удочку Гуров.

— Не знаю. Болтала всякое. Я так думаю, что она мужика на один-то раз найти всегда могла. Ей сто пятьдесят водки налей, танцы с ней станцуй под музыку, она и готова…

— Неразборчива была в связях с противоположным полом? — сформулировал Гуров.

— Ага, неразборчива, — усмехнулась Катька. — За эту неразборчивость ее мужик и бросил.

— Какой мужик? У нее любовник был?

— Ну не муж же. Да при ее характере кто с ней уживется? А мужик этот, она еще про него рассказывала, что талант он какой-то. Только не признают его. Вроде бывший актер, даже в фильме каком-то сыграл.

Гуров быстро начеркал записку на листе бумаги и протянул Крячко, сидевшему рядом. Тот вышел в коридор и развернул записку:

…

Пусть Афанасьев немедленно установит личность этого бывшего любовника.

Афанасьев появился из соседнего кабинета, откуда выводили после допроса задержанного Тыкву.

— Давай Андрюха, это очень срочно, — протянул записку капитану Крячко. — Чего-то наш Лев Иванович зацепил, какая-то идея у него в голове созрела. Ты с Тыквой закончил? Перескажи вкратце.

Наконец Северцеву увели обратно в камеру. Гуров сидел задумчивый и смотрел в окно. Он даже не обернулся, когда Крячко загремел чашками и электрическим чайником. А когда перед ним на столе, источая аромат, появилась чашка кофе, очнулся и благодарно посмотрел на Станислава.

— Да, спасибо. Очень кстати.

— На здоровье. Так что там с этим любовником, что за идея?

— С любовником? Видишь ли, Стас, мне не понравилось, как о нем говорила Катька. Не находишь?

— Я уловил только то, что эти две соседки по лестничной площадке находятся не в очень простых отношениях, — пожал плечами Крячко.

— Поясни, пожалуйста.

— Ну посуди сам. Разница в возрасте у них больше десяти лет. Не аргумент, конечно, но обычно крепко и беззаветно дружат одногодки. Если исходить из характеров обеих дам, то Алине по фигу, с кем дружить, лишь бы сигаретку было у кого стрельнуть да душу излить. Она ведь вся в неудовлетворенности. И, по-моему, не только в творческой, но и в сексуальной. Ее Катька интересует как собеседница. А Катька к Алине относится немного иначе. С одной стороны, она старше соседки, но и по характеру, и по происхождению она проще, бабистей, что ли. Может, надеялась, что Алинка ее с мужиком хорошим познакомит, все-таки у Алинки знакомые не то что у Катьки.

— Хм, заметил, — обрадовался Гуров. — А я думал, что мне показалось. Завидовала Катька ей, ох завидовала. У нее же на лице написано — мне бы твою судьбу, я бы уж мелкими заработками сейчас не побиралась, я бы за народного артиста замуж вышла, хоть за старого, хоть за больного, за профессора какого-нибудь. А ты «косячки» стреляешь и на судьбу жалуешься. Вот почему Катька нам и про любовника брякнула, фактически сдала соседку. Потрясите ее, господа сыщики.

— Странно только, что она этого любовника по имени и фамилии не знает, — покачал головой Крячко. — Врет ведь!

— Необязательно. Могла пару раз увидеть, если он домой к Алине приходил, и весь образ себе дорисовать, представить, как она могла бы жизнь устроить с каким-нибудь вот таким же фраерком от кинематографии. И учти, что Миронов на ее стрельбу глазками не клюнул, а он парень симпатичный. И как ни крути, а всюду у Катьки Северной облом с мужиками. И не верит она, что Алинка тут ни при чем. Подозревает она ее в убийстве Миронова. У меня полное ощущение, что Катька просто уверена, что Миронова убивать больше некому, что-то она про него знает.

— А вот тут ты, Лев Иванович, ошибаешься. Я успел переговорить с Афанасьевым. Он все это время Тыкву тряс в соседнем кабинете. Тыква связь поддерживал между Мироном и Крестом.

— Крест? — нахмурил брови Гуров. — Это какой Крест? Мищенко? Хотя нет, Мищенко получил «четвертак» и скоро не выйдет. Шура Буравихин?

— Точно.

— Та-ак, Стас, час от часу не легче. Этот откуда взялся в Москве?

Глава 9

Крячко отчаялся отговорить Гурова от участия в операции и погрозил Афанасьеву кулаком за спиной.

— Я все вижу, — надевая подплечную кобуру, сказал Гуров. — Я курирую розыск, Афанасьев обязан был ввести меня в курс проведения очередного этапа работы по делу. Так что не оказывай давления.

— Правильно, курируешь! — возмутился Крячко. — Ты — мозг нашего треста, идейный вдохновитель, генератор идей, а мы — грубая физическая сила. Давай мы без тебя его возьмем!

— Лесть, господин полковник, — ткнул Гуров пальцем в напарника, — украшает официантов, мастеров по индпошиву верхней одежды и секретарш. Сыщик должен резать правду-матку в глаза.

— Истинно! — выпучил глаза Крячко и щелкнул каблуками. — Святые слова!

— То-то же, — хмыкнул Гуров.

— Может, правда не поедешь? — на всякий случай спросил Крячко.

— Стас, я тебе благодарен за заботу, но, как профессионал, ты должен понимать, что мы находимся в гуще информации. И в какой момент, в каком месте прозвучит то, что приоткроет завесу тайны, мы не знаем. Ты чувствуешь, что цепочка фактов опять повела нас назад в Рязань, опять к этому делу, с которого все и началось. Я просто удивляюсь, как могло так повезти и натолкнуть нас на дело об этих платках и как они совместились.

— А если честно, — выходя следом за Гуровым из кабинета, сказал Крячко, — то я, например, нахожусь в состоянии раздвоения личности. С одной стороны, все опять замкнулось на эту рязанскую наркомафию. Хорошо, это многое объясняет. Но при чем тут смерть менеджера торговой организации Бочарова? При чем тут студентка Чуканова или старый актер Белов? Все логично, кроме подозреваемой Игониной, которая вхожа в кое-какие творческие круги. И сразу проклевывается связь между смертью Миронова и смертью Белова. Все через Игонину или через эту чертову творческую среду! Скажи мне, что тут первично, а что вторично?

— Вот поэтому, Стас, я не могу и не хочу пропустить что-то очень важное, которое может оказаться едва заметным. — Гуров даже остановился на лестнице и посмотрел другу в глаза: — Например, вывалившийся из кармана Креста и потерявшийся в процессе захвата белый батистовый платочек. Никто же внимания не обратит, значения не придаст. Сам же понимаешь, что мы стоим на таком распутье с этим делом, что… — Он махнул рукой и торопливо стал спускаться вниз по лестнице.

— Что меня радует, Лев Иванович, так это изменения в твоем настроении, — улыбнулся Крячко, догоняя его. — Ты из Рязани приехал какой-то заторможенный и пожухлый. Если бы я тебя не знал как облупленного, то подумал бы, что у тебя там случилась несчастная любовь.

— Типун тебе на язык! — громко произнес Гуров, не оборачиваясь.

Две девушки с лейтенантскими погонами, стоявшие на площадке второго этажа, прыснули в кулак. Крячко состроил страшную гримасу и показал им язык.

Через три часа, после всех напутствий, обсуждений и приказов, Гуров во главе группы оперативников приехал к станции метро «Партизанская». Здесь в Парке аттракционов и скрывался Александр Буравихин, известный в некоторых кругах как Шура Крест. Причиной этой клички был глубокий крестообразный шрам над правым глазом. Примета, от которой так просто не избавиться, поскольку еще в юности в пьяной драке ударили чем-то подвернувшимся под руку Шуру Буравихина в лоб. И ударили так сильно, что кожа лопнула до самой черепной кости. Сразу пластической операции никто не сделал, да и пациент был не из таких, кому предлагают данные дорогие услуги. А он поздно сообразил, какой приметой теперь обладает. Примерно после второй судимости, когда его снова опознали на очной ставке по этому шраму.

Срезать кожу на лбу было бесполезно, потому что там останется другой приметный шрам. И Буравихин утешился тем, что в воровских кругах и на зоне его теперь узнавали по этой визитной карточке. А в обычной жизни, вне колонии, Буравихин имел обыкновение постоянно носить кепки или бейсболки, которые глубоко надвигал на лоб, да еще цветные косынки-банданы, благо, они давно уже являются признаком стиля и моды среди молодежи и байкеров.

Три автобуса «Форд Транзит» заняли позиции на дорожках парка. Полсотни омоновцев с автоматами и в масках ждали приказа на случай, если операция пойдет не так, как предполагалось. Гуров, зажав миниатюрный микрофон между пальцев, подносил его ко рту и тихим голосом отдавал распоряжения. Две группы оперативников из МУРа блокировали пути отхода Креста в сторону Измайловского парка. Там ими руководил сам капитан Афанасьев. Здесь же, со стороны широкой аллеи, Гуров должен был наблюдать, как группа захвата из трех человек будет брать Креста.

Все заняли нужные позиции, переговоры в эфире закончились. Сейчас была только площадка аттракционов и огромная цилиндрическая тумба, закрывающая станину большой карусели, находящейся на ремонте. Мало кто знал, что за неприметной дверцей производителем карусели была предусмотрена комната для техника по обслуживанию механизмов. Там были и распределительный щит, и блоки предохранителей, и что-то вроде мастерской. Должны были быть. К тому же комната хорошо оборудована, и в ней можно довольно комфортно пожить несколько дней. Тем более что в охране парка есть пара «своих» ребят.

О том, что Крест сейчас ночует где-то здесь, сдуру проболтался Тыква. Какой-то конфликт у него произошел с местными или он просто был очень осторожен, но ночевать у старых знакомых, с кем имел прежние дела, Крест не хотел. И Мирона к Катьке Северной устроил тоже Крест. А вот выследили место его ночевки в парке уже оперативники МУРа. Две ночи наблюдений с приборами ночного видения, и Креста засекли.

С того самого момента наблюдение за уголовником не ослабевало ни на секунду. К моменту прибытия группы захвата Крест топтался в парке, изображая из себя отдыхающего. Невысокий, коренастый, с низко надвинутой на лоб синей бейсболкой, он много курил и часто покупал напитки. То ли с похмелья страдал от жажды, то ли нервы пошаливали. Потом один из наблюдателей предположил, что Крест ждет какой-то встречи и поэтому нервничает. Гурову предположение показалось резонным, и он решил повременить с захватом.

И тут случилось непредвиденное. Крест что-то заподозрил или его кто-то спугнул, но он вдруг поднялся с лавки, на которую уселся пять минут назад, и поспешил в сторону станции метро. Поведение его было настолько красноречиво, что ждать не только бесполезно, но и опасно. Гуров отдал приказ брать.

Черт его знает, каким чутьем обладал Крест, но он почему-то бросился в единственном направлении, в котором мог действительно прорваться сквозь преграды оперативников и скрыться. Побежал не к ажурному забору, через который мог запросто перемахнуть, наступая ногами на горизонтальные конструкции, не к пруду, где единственный мостик вел к спасению через водную гладь к воротам на соседнюю улицу, даже не попытался прорваться через главные ворота к большой автомобильной стоянке. Крест поступил вопреки вообще всякой логике. Наверное, у него в самом деле сдали нервы или он давно чувствовал опасность. Расталкивая людей, он побежал прямо в центр парковой зоны. Гуров и Крячко бежали в том же направлении, только по соседней аллее. Из прибора в ухе Гуров слышал приказы Афанасьева, слышал, как тот перемещает людей и велит омоновцам приготовиться перекрыть восточный сектор. Кажется, один автобус решил переместиться дальше в этом направлении.

Гуров пытался понять логику поступков Креста. Он бежит в самое людное место, там полно охранников парковой администрации, там постоянный пост полиции. Что он задумал? Надеется, что о его личности никого широко не оповестили, что его просто выследил какой-то ретивый оперативник? Глупо! Крест дважды сидел, он уже столько находится в бегах, что достаточно должен был изучить методы работы уголовного розыска.

К зданию администрации парка Крест свернул так неожиданно, что Гуров подумал, что беглец узнал его и Крячко и собрался на них напасть. Это двухэтажное здание красного облицовочного кирпича со стилизованными архитектурными элементами находилось как раз метрах в десяти от Гурова. Синяя бейсболка Креста мелькнула за спинами гуляющих людей, и кто-то тут же истошно закричал. Лев увидел опрокинутую детскую коляску и, выругавшись, бросился прямо через газоны к красному зданию. Рядом Крячко что-то кричал в микрофон Афанасьеву. Но они не успели. Крест всего лишь споткнулся о детскую коляску, а сейчас он уже забежал в здание. Что у него на уме? Укрыться, попытаться сбежать через другую дверь, взять в заложники кого-то из работников администрации и потребовать себе «коридор» для отхода?

Афанасьев и трое молодых плечистых оперативников появились на алле почти сразу. Капитан махнул рукой в одну сторону, в другую и устремился к двери. Кто-то из отдыхающего люда начал что-то понимать и стал поспешно покидать опасное место. Создалась специфическая суета, за которой что-то должно было последовать.

Последовал звон разбитого стекла и стук упавшего со второго этажа офисного стула. Потом раздался громкий мужской голос:

— Не подходить к зданию! Я вооружен, и у меня заложники. Если кто к двери подойдет, я вам труп сброшу!

Тут же в здании завизжал женский голос и замолк. Наверное, ей зажали рот рукой. Гуров, встав за ствол кривого вяза, пытался разглядеть Креста в окне второго этажа. Афанасьев с сожалением потрогал дверную ручку и убедился, что дверь заперта изнутри. Теперь придется идти на поводу у уголовника, теперь Крест начнет диктовать условия. Все, опростоволосились! Упустили инициативу, дали себя заметить, дали возможность Кресту захватить заложников, поставили под угрозу жизнь людей и исход операции захвата.

— Афанасьев, убери людей! — приказал Гуров в микрофон. — Оцепи здание всеми наличными силами, но на расстоянии пятидесяти метров.

— Я могу попасть внутрь через окно первого этажа, — тихо ответил капитан. — Я в мертвой зоне, он меня не видит.

— А если увидит? Если услышит шум? Выполняй, Андрей Андреевич, я Креста хорошо знаю, знаю, что он дурак, когда его к стенке прижмешь. Он, не задумываясь, начнет стрелять и убивать.

— Крест не мокрушник, — попытался возразить Афанасьев, — он аферюга, вор, но не мокрушник.

— Ты о нем по сводкам знаешь, а я его брал и сажал. Он за этот год, что на воле бегал перед последней отсидкой, лично порешил четверых. И именно из-за своих афер! Конкурентов убирал, предателей казнил. Он очень изменился за последние десять лет, так что не обольщайся.

— Что вы задумали, Лев Иванович? ОМОН подтянуть, снайпера?

— Выполняй что я сказал, — отрезал Гуров и неторопливой походкой двинулся прямо к зданию.

Еще метров десять его будут скрывать деревья, а потом он окажется на открытом пространстве прямо перед фасадом здания, прямо перед окном, из которого кричал Крест. Узнает его Крест или нет? Прошло много лет, Гуров, конечно, внешне немного изменился, но забыть сыщика Крест не мог. Слишком много они провели времени на допросах друг против друга. Один крутился, юлил, второй сверлил его взглядом и прижимал к стенке доказательствами, логикой.

Омоновцы появились за деревьями и стали оцеплять площадку вокруг здания. Оставшихся отдыхающих быстро и очень настойчиво удалили за пределы зоны оцепления.

— Лев Иванович, — послышался в наушнике голос Афанасьева, — мы должны сообщить. Вы порядок знаете.

— Андрей Андреевич, пятнадцать минут, — упрямо возразил Гуров, — дай мне пятнадцать минут, а потом будем действовать по правилам.

Гуров порядок знал. Как только ситуация выходила за рамки обычной операции захвата, стоило только получить хоть косвенные данные, хоть предположить по прошлым делам, что преступник или преступники могут быть вооружены, сразу вступали в действие соответствующие инструкции. Во избежание неоправданных жертв среди оперативного состава, гражданских лиц следовало вызывать специальные силы быстрого реагирования и принимать все меры к удалению из зоны операции посторонних. В случае же захвата преступниками заложников, захвата особо важных объектов и тому подобного операция мгновенно превращалась в общегородскую и попадала под юрисдикцию межведомственного штаба.

Даже соблюдение этих правил иногда приводило к жертвам среди населения, материальному ущербу городского хозяйства, потерям среди личного состава спецподразделений. И, как следствие, трупам вместо задержанных бандитов. А Гуров трупы не любил, даже если это трупы бандитов. Он был убежденным сторонником простой, но очень емкой истины, которая когда-то прозвучала из уст Владимира Высоцкого в фильме «Место встречи изменить нельзя». Вор должен сидеть в тюрьме! Это и философия работы уголовного розыска, и философия жизни сыщика, закон профессиональной чести. Если по земле все еще ходят преступники, значит, ты плохо работаешь.

— Эй, стоять! Кто там идет! — заорал Крест на весь парк и смачно выругался.

— Не ори, Буравихин, — громко крикнул Гуров, — детей в парке напугаешь!

— Стой, я сказал, ты, б…

Гуров остановился, решив, что не стоит до конца испытывать нервную систему Креста. Нервишки у него, кажется, на пределе.

— Стою, стою! Разуй глаза, Шурик. Не узнаешь меня?

— Гуров! Ты? — Крест даже закашлялся, у него от возмущения горло перехватило. — Ты че такой бесстрашный, Гуров? Тебе житуха надоела? Ты же, падла, меня… Я ж тебя…

— Хватит орать, Крест, — сморщился Гуров, засовывая руки в карманы брюк. — Что ты все на публику работаешь? Забыл, с кем имеешь дело? Мы с тобой на допросах как работали? Я спрашиваю, ты отвечаешь. Забыл! Ну, пора вспоминать и опять привыкать.

— Ты… — голос Креста перешел почти на визг, — все те, Гуров…

— Да погоди ты, Крест! Хватит психовать! Ты же жить хочешь, а, убив меня, ты смертный приговор себе подпишешь. Кого-то из заложников убьешь? Ну и кто тебе это простит? Ну послушаются тебя, дадут сейчас уйти, а потом что? Куда ты денешься? Все равно ведь тебя возьмут рано или поздно. И все это время ты жить спокойно не сможешь, будешь по норам сидеть, от каждого шороха дергаться, по ночам в сортир выползать. Это жизнь, Крест? Оно тебе надо?

— Все равно не возьмешь меня! Не дамся!

— Почему? — удивился Гуров. — С чего ты взял-то? Тебя уже два раза брали, Крест. С чего ты решил, что мы работать не умеем? Глупо, Крест, недооценивать людей. Тебе нельзя ошибаться, ни на воле, ни в зоне, из тебя так лидера не получится. Уважают тех, кто людей насквозь видит. Ты видишь людей насквозь, Крест? Меня насквозь видишь?

— Че ты хочешь? — заорал Буравихин, но уже совсем другим голосом. — Че ты эту шарманку завел?

— Мозги твои включить пытаюсь! Ты меня знаешь, Крест, я смерти не боюсь и тебя не боюсь. Боялся бы — сюда бы не вышел. А еще я тебя знаю! Не первый день знаю! Ты на одну чашечку весов положи то, что у тебя сейчас в руках. Пистолет, заложников, стрельбу, которая может начаться в любую секунду, и, главное, чем все это для тебя окончится и сколько тебе суд накинет, если жив останешься. А на вторую чашу весов положи мое слово. Не забыл еще, что Гуров своему слову хозяин, что Гуров не врет даже вашему брату.

— Куда ты клонишь, Гуров?

— Слушай меня внимательно, Шура, — уже спокойным доверительным голосом заговорил сыщик. — Ты меня знаешь, ты обо мне от других слышал. Если сейчас сам выйдешь через дверь, отдашь мне пистолет и пойдешь со мной на Петровку, я тебе гарантирую, что забуду про эту твою выходку с заложниками. Но через пять минут будет поздно, Шура, через пять минут заработает отработанный десятилетиями механизм. Через пять минут начнет раскручиваться механизм смерти, Шура. Твоей смерти! Ты на хрен никому не нужен, чтобы из-за тебя рисковать своими жизнями и жизнями заложников. Тебя пристрелят, Шура, и поставят на тебе жирный крест. Снисхождение получишь, если лапки поднимешь и выйдешь. Учти, что я своим обещанием свой служебный долг вроде как нарушаю, а это нехорошо.

Крест молчал. И это было просто отлично. Вот если бы он продолжал слюной брызгать, продолжал бы орать, что всех порешит и на всех со второго этажа плевал, тогда дела были бы плохи. Тогда бы Гурову пришлось туго, потому что пуля, как известно, дура, а он стоит сейчас в пятнадцати метрах от окна. Тут и слепой с трудом промахнется.

— Сука ты, Гуров, — обреченно сказал в окне Крест. — За глотку ведь берешь, знаешь ведь, на что давить.

— Конечно, знаю. Я ведь вашего брата уже сколько ловлю, десятилетиями срок исчисляется. Конечно, знаю, что говорю. А за суку тебе извиниться придется.

В ответ не прозвучало ни слова. Казалось, гробовая тишина повисла над всем парком, даже карусели замерли в напряженном ожидании, и ветер затих среди деревьев, прижавшись к стволам.

— Ладно, Гуров, твоя взяла, — проворчал Крест. — Я выхожу… Только ты там своим вертухаям скажи, чтобы не шмальнули ненароком.

— Скажу, не волнуйся, — пообещал Лев.

Несколько минут напряженного ожидания прошли. Наконец со скрежетом что-то отодвинулось за входной дверью, и она распахнулась.

— Я выхожу! — угрюмо крикнул Крест. — Волыну бросаю!

Пистолет вылетел и покатился по асфальту к ногам Гурова. Сыщик стоял, все так же засунув руки в карманы. Крест вышел, выставил руки в стороны, демонстрируя, что оружия при нем больше нет.

— Вот он я, — криво усмехнулся он. — Давай команду, сыскарь!

— Ты ничего не забыл, урка? — сузил глаза Гуров. — Ты «суку» назад взять должен. Знаешь, что за базар отвечать придется. Полковник Гуров погон своих никогда не марал и сукой никогда не был. У тебя свои законы, и у меня свои. А слово я свое даже перед вами держал! Ну?

— Ладно, Гуров, беру свои слова обратно, — уже не так нагло усмехнулся Крест. — Извини, сорвалось. Ты, значит, уже полковник?

— А меня начальство ценит. Иди сюда, — вытащил руки из карманов Лев и поднял перед собой за цепочку блестящие наручники, — браслетики пора надевать.

— А чего же ты, полковник, не в кабинете сидишь? — уныло проговорил Крест, подходя и нехотя протягивая руки. — Ты командовать должен, а под окном скакать положено тому, кто помоложе.

— А скакать там бы никто не стал, — защелкивая наручники, ответил Гуров, — тут не цирк. И я не скакал, а убеждал тебя, к твоему разуму обращался.

— Гуров, — вздохнул Крест, — до чего же с тобой тяжело разговаривать. Что ты все к словам цепляешься? Ты же мне тогда еще все нервы истрепал.

— Можно подумать, что я ночи не сплю, все жажду встречи с тобой и тебе подобными! Не воруйте, не убивайте, живите как люди, вот и не будем встречаться, разговаривать и трепать друг другу нервы.

— Старый базар, — проворчал Крест, идя с сыщиком в сторону выбегавших навстречу омоновцев с автоматами. — Никогда мы друг друга не поймем.

— Никогда, — согласился Лев.

Гуров летел в самолете и думал о телефонном разговоре, который у него сегодня утром был с капитаном Матуриным. Сыщики там в Рязани успешно двигались по размотанным ниточкам сети распространения наркоты. Покупателей, посредников было много, ведь к Миронову приезжали из других городов. Но Гуров не очень верил, что Миронов свой бизнес замутил в одиночку, что не было у него подельников, помощников, а то и своего босса, по чьему указанию он работал. И очень было возможно, что до Миронова дотянулась чья-то рука из Рязани. Этот вариант следовало очень тщательно проверить.

Матурин тоже считал, что Миронов вряд ли работал один, но доказательств этому у него пока не было. Первым в списке сыщика стоял некий Равиль, на которого все указывало как на частого гостя и крупного покупателя. Матурин очень тщательно, насколько это вообще возможно, проверил связи этого Равиля. Не очень они у него в уголовном мире обширные, не сидел Равиль ни разу. Вообще-то, он был предпринимателем из Самары. Просто пришла ему когда-то идея в голову, да и деньги у него были для этого. Вот он и организовал с хорошим знакомым бизнес по выращиванию высококачественной конопли. И самым надежным его партнером был именно Миронов. И неважно, что он из Рязани, главное, что надежный.

Могли дотянуться до Миронова из Рязани в Москву его бывшие партнеры по наркобизнесу или не могли — было узловым вопросом в расследовании. Этот рязанский след мог оказаться целым направлением, отдельной разработкой, которая поможет раскрутить все то, что стояло за пределами бизнеса Миронова, граничило с его бизнесом, а может, было его частью. Или, наоборот, бизнес Миронова был частью чего-то большего, более грандиозного.

В Турлатове Гурова встретил лейтенант Нефедов. Все такой же интеллигентный, сдержанный, с задумчивым взором, он стоял в сторонке в аэропорту и ждал московского полковника.

— Здравствуйте, Лев Иванович, — расплылся Нефедов в улыбке и сделал попытку взять у него дорожную сумку. — Как долетели? Какие погоды нынче стоят в столицах?

— Давай-ка, Алексей, сначала о делах говорить, а потом уж о погодах.

— Что, все так плохо? Еще работы по этому делу добавилось? — спросил Нефедов, ведя Гурова через зал к выходу, где на служебной стоянке их ждала машина из ГУВД.

— Эх, Леша, Леша! — покачал головой Гуров. — И ты туда же. Ты сейчас сказал так, как будто тебе твоя работа в тягость. Радоваться должен, что дело двигается, что работы по нему все больше и больше, что на хороший след вышли. Радоваться должен, а ты… Что у вас за мышление, у молодых?

— Извините, Лев Иванович, — рассмеялся Нефедов, — наверное, это в самом деле привычка. Я в том смысле, что сказал по привычке.

Лейтенант говорил что-то еще в свое оправдание, продолжал рассуждать на тему стандартности мышления, но Гуров его не слушал. Он вдруг ощутил то же давление, какую-то нездоровую атмосферу. Рязань, что ли, так на него действует? Аллергия на этот город? Непереносимость в психологическом смысле? Что-то здесь важное, но что? Ведь все это обычные уголовные делишки, в них нет ничего необычного, загадочного.

— А потом генерала Гончаренко вообще сняли, — продолжал рассказывать Нефедов. — Говорили, что он замом ушел куда-то в район. Зато теперь Матурин в фаворе, теперь ему все условия создают, а с начальником уголовного розыска отношения испортились. Тот же полагает, что Игорь Васильевич его подсиживает, что он ждет его места. Никому и невдомек, что для Матурина должность значения не имеет. Он опер! С большой буквы «О»! О, как красиво сказал. Не находите, Лев Иванович?

— Нахожу, — со вздохом согласился Гуров. — Красиво выражаться в нашем деле обязательно надо уметь. Просто необходимо.

Лейтенант покосился на Гурова и промолчал, не зная, как относиться к его замечанию. Как к насмешке, к ехидному комментарию к болтовне молодого лейтенанта? Нефедов подумал, что так и не смог до конца понять Гурова, хотя работал с ним несколько недель, буквально проводя рядом дни и ночи. Много о чем пришлось поговорить, многое обсудить, в том числе и за пределами служебных вопросов. А вот понять так и не удалось.

В управлении с Гуровым здоровались с большим энтузиазмом. Именно с энтузиазмом, а не с выражением уважения, радости или страха. Кажется, Гончаренко на всех давил, создавал неприятную атмосферу, а теперь с его уходом ситуация изменилась в лучшую сторону. Дай-то бог!

Наконец закончились лестницы и коридоры. Гуров толкнул знакомую дверь и вошел. Кабинет изменился. Теперь тут стоял только один стол. Рядом со столом — мягкое кресло с высокой спинкой, новый большой сейф. У окна появился столик с новым электрическим чайником и симпатичными чайными принадлежностями. Даже шкаф для верхней одежды новый, а уж о ноутбуке на столе и говорить нечего.

Спина согнувшегося возле сейфа человека распрямилась, и на Гурова посмотрело знакомое лицо. Да, капитан Матурин, пардон, майор Матурин тоже изменился. Нет в его лице теперь злой усталости, есть только здоровая, нормальная, вполне приемлемая усталость человека, который привык работать день и ночь.

— Я смотрю, тут преобразования некоторые произошли, — протягивая Матурину руку, сказал Гуров.

— Вы про мебель? — одними губами усмехнулся Матурин. — Грех не воспользоваться, если дают. И преимущества отдельного кабинета неоспоримы. Только вот отношения с ребятами стали портиться из-за всего этого. Ну а вас я должен как бы поблагодарить?

— За звание? За все это? — обведя рукой кабинет, нахмурился Гуров.

— И за звание, и за это. Чайник и чашки куплены за свои деньги. На них моя благодарность не распространяется.

— Ты, Игорь Васильевич, когда ерничать перестанешь с начальством? Звание ты давно заслужил, работой своей заслужил. А в остальном я не виноват. Тут чисто твоя вина, что со своим руководством стал в эти игры играть. Не нравится — кулаком по столу. Хочу сидеть в кабинете с тремя операми! И чтобы по телефону говорить было невозможно, и на деле сосредоточиться тоже!

— Вообще-то, я пошутил, Лев Иванович, — спокойно произнес Матурин. — А если серьезно, то благодарен вам не я один. И не за это, а за Гончаренко. Без него многие вздохнули свободнее.

— На здоровье, — проворчал Лев. — Только давай все-таки о делах.

— Давайте, — деловито отозвался Матурин, которого эта тема, видимо, тоже тяготила. — Равиль сидит внизу в «обезьяннике». Если хотите, могу прямо сейчас его поднять сюда.

— Давай сначала сами поговорим, без него. Твое впечатление после допросов?

— Думаю, что не врет, — уверенно заявил Матурин. — Все доступные факты проверял, и очень тщательно. Все совпадало до мелочей. И его бизнес в Самаре, и его связи в Саратове, Нижнем, Волгограде, Казани. В том числе связи криминальные. Врать ему смысла нет, потому что по его статье разница в сроках от минимального до максимального довольно велика. Ему выгодно сотрудничать со следствием, иначе он может получить пятнарик, да еще строгого режима.

— А насчет мотива убийства Миронова?

— Я старался не особенно заострять внимание на этом, чтобы он не подумал, что мы откровенно подозреваем его в организации убийства. Так, мимоходом. Получается, что смысла ему не было Миронова убивать. А что, деньги так и не нашлись? Я рассчитывал, что в Москве он осел вместе со своим капиталом.

— Местные уголовники его грамотно развели. Иными словами, он много денег потерял на решение своих проблем с местными авторитетами.

— Так, может, они его и грохнули?

— Думаешь, что мы эту версию не прорабатывали? Еще как прорабатывали.

— Не они?

— Вряд ли, но в этом направлении нам все равно придется работать до победного конца. Версия очень реальная. Ладно, давай Равиля сюда минут через тридцать, а пока расскажи, как он держится, какие стили допроса ты применял, какие у него слабости…

Равиль за время, проведенное в СИЗО, заметно похудел. И во взгляде его карих глаз появилось что-то иное. Гуров помнил, что в глазах этого коренастого молодого человека раньше преобладала самоуверенность, теперь же сквозила обреченность. Это хорошо, значит, самоуверенность в нем всегда была наносным явлением, а не сутью. Или он все же оказался трусоват для таких дел. Так или иначе, но дожимать Равиля надо. Слишком он заметная дорожка в другие города, и слишком у него темные отношения были с Мироновым в отличие от других постоянных «покупателей».

— Не забыл меня, Равиль? — спросил Гуров, когда арестованного посадили на стул посреди комнаты.

— Помню, почему же, — дернул тот плечом. — Вы тот… из Москвы. Полковник.

— Почему я здесь, понимаешь?

— Понимаю, — криво усмехнулся Равиль. — По мою душу.

— Не по душу! — резко бросил Гуров. — Твоей душой пусть священнослужители занимаются, а мне твои земные дела интересны. Ты слишком широко развернулся, нагадить успел в нескольких областях. И Главному управлению уголовного розыска МВД России очень интересно, как тебе это удалось.

— Я майору все рассказал. Вроде и не молчу.

— Правильно делаешь, что не молчишь. Давай в том же духе, если не хочешь Фемиду злить. В каких отношениях ты был с Мироновым?

Гуров умышленно сказал именно «был», а не «находишься». Он хотел спровоцировать Равиля на мысль, что Мирон убит, и проверить его реакцию. Очень часто неожиданные вопросы у неподготовленного человека вызывают такую реакцию, после которой и «полиграф» не нужен. Равиль же отреагировал вполне нейтрально. Можно сказать, что он не обратил внимания на прошедшее время глагола. Не знал, что Миронов убит? Знал, но не имеет к этому отношения? Имеет прямое отношение, но крепкие нервы позволили не выдать себя? Ладно, это не последняя уловка, на какой-нибудь все равно проколется.

— Я рассказывал, — ровным голосом ответил Равиль, — что он выращивал, частично проводил грубую переработку, а я сбывал по своим каналам.

— Миронов не такой человек, чтобы потянуть бизнес на половину Европейской части России, — покачал головой Гуров. — А ты как раз такой человек, который способен благодаря природной энергии и беспринципности организовать ему такой сбыт.

Равиль опустил голову, как бы подчеркивая, что вот опять не дали скрыть его истинное участие в этом деле. Скорее всего, он уже смирился и устал.

— Значит, ты подтверждаешь, что Миронов не сам придумал эту схему? Что это ваш совместный бизнес?

— Да, я вкладывал в этот проект свои деньги. Получается, что у нас был совместный бизнес.

— Почему «был»? — не удержался Гуров от вопроса.

— Так вы же его накрыли! — грустно улыбнулся Равиль.

— Или потому, что ты Мирона «накрыл»?

— В каком смысле? — чуть удивился Равиль. — В смысле, что я его на бабки накрыл? Не-ет, я с ним честно работал.

— Накрыл, в смысле убил, — снисходительно поправил Гуров, — в смысле того, что убрал партнера, чтобы денежки присвоить.

— Кого убрал? В смысле, как убил?

— А как убивают? Чтобы умер, больше никак. Так вот и убивают.

— Я убил? — очень натурально вытаращил глаза Равиль. — Так я же у вас в СИЗО сидел!

— Да вы убили, Родион Романыч! Вы и убили-с!

— Какой… — шумно сглотнул Рамиль, — какой Родион Романыч?

— Ну, это так, — усмехнулся Гуров. — Достоевского на досуге читать надо. А теперь выпей водички, а то вон как во рту у тебя пересохло. Боишься, друг ситный! А потом обстоятельно поговорим о деньгах, за которые ты его и убил.

И тут Равиль завелся. Разумеется, сам он своими руками убить Миронова не мог, и именно этого ему в вину никто не ставил. Речь шла о том, что он организовал убийство. И вот тут Равиль запаниковал. Но паника у него, как у нормального дельца, вылилась не в интеллектуальный ступор, а в напряженную работу мысли. Он сбивчиво, но очень убедительно доказал, что расчеты между ним и Мироновым проводились в определенных пропорциях, даже назвал людей, которые этими расчетами занимались, делили прибыль, обналичивали, занимались переводами на банковские счета. Эти люди были задержаны и вполне могли подтвердить слова Равиля.

Кое-что удалось проверить за несколько часов прямо в Рязани. Но интересным оказалось то, что вместе с Мироном из Рязани пропала и крупная часть наличных денег, так называемого «черного нала». Сумма была большая, что-то около десяти миллионов рублей крупными купюрами. Об этих деньгах в Рязани знали трое помощников Миронова, но о них не знал Равиль. И рассказали об этом два часа назад, когда началась проверка показаний Равиля. Поздно рассказали, наверняка намеревались вскоре воспользоваться этими деньгами самостоятельно, а теперь…

Трое суток розыска, проверок, допросов показали, что небольшой черный кожаный кейс пропал из тайника примерно в одно время с исчезновением самого Миронова. Таким образом, круг подозреваемых в его убийстве расширялся. Вполне было логично предположить, что кейс не уехал вместе с Мироновым, он попал в руки человека, который и нанял убийцу. Оставалось разгадать одну маленькую загадку: а как этот конкретный подозреваемый мог узнать, где прячется Миронов. И, видимо, Равиль был тут действительно ни при чем.

По истечении трех суток, когда оперативники уже падали с ног, неожиданно позвонил Крячко:

— Здравия желаю, Лев Иванович. Как продвигаются дела в Рязани?

— Стас, — недовольно ответил Гуров, — если ты по делу, то излагай. У нас тут работы выше крыши, мы трое суток без сна и отдыха. С ног сбились.

— А-а… А я ничего, я извиняюсь, шеф, — виноватым голосом спохватился Крячко. — Я же исключительно проверить, как там у вас. Просто забочусь.

— Ладно-ладно, — примирительно отозвался Лев, — если есть что, то говори, у меня совещание.

— Да так, — помялся Крячко, — какие у нас тут дела могут быть? Вот у вас там, это да! А у нас мелочи. Кейсик вот нашли один неприметный, а в нем «капусты» миллионов на восемь. Не интересует?

— Что-о? — подскочил Гуров на стуле. — Какой он из себя, какими купюрами деньги, точно подсчитали? И вообще, он…

— Лев Иванович! — с укором проговорил Крячко. — Я же знал, что тебе интересно будет, что ж ты так разошелся-то!

— Стас, вот сколько лет тебя знаю, а никак не привыкну к твоим шуткам. Своеобразные они у тебя, мягко говоря.

— А ты меня за то и любишь, что я в скучную рутину нашей профессии привношу элемент игры, здорового розыгрыша, интриги. Вот и сейчас она представляется в виде небольшого кожаного черного кейса, в котором лежат рубли в пачках. Большая часть пятитысячными купюрами, но есть и тысячными. Я даже скажу тебе, что кейсик принадлежал Миронову. Это чтобы ты там голову не ломал понапрасну. Отпечаточки мы с него сняли.

— Ну-ка, давай подробнее, старый интриган, — велел Гуров, — я сейчас телефон переключу на внешний динамик, чтобы мои оперативники слышали. — Положив телефон на стол, он прикусил губу и стал слушать.

— Дамы и господа, — зазвучал в полной тишине кабинета под смешки молодых оперативников голос полковника Крячко, — пока вы там в Рязани стаптывали ботинки и протирали штаны, это к тому, что у вас наверняка разный стиль работы, мы тут, сирые, в Москве нашли денежки, которые пытался припрятать ныне покойный Миронов. Проверкой показаний мелкого уголовника Тыквы и его старшего товарища Креста, которого без вмешательства полковника Гурова взять бы не смогли. А он буквально в два присеста…

— Стас, тут, между прочим, люди, которые с тобой совершенно незнакомы, — проворчал Гуров.

— Да-а! — испугался Крячко (или сделал вид, что испугался). — Извиняюсь, товарищи, я думал, что Лев Иванович там только вдвоем с майором Матуриным. Так вот, Крест показал, что Миронов в общей сложности передал ему на различные нужды, в том числе и в уплату за «крышу» в Москве, два миллиона двести тысяч рублей. Уголовник по кличке Крест полагал, что Мирона, как он сам выразился, вытряс полностью. Однако, учитывая личность Миронова и показания другого уголовника по кличке Тыква, который заявил, что Миронов вечерами и по ночам часто отлучался из квартиры Северцевой, мы решили устроить проверку одной гипотезы, то есть определить места прогулок Миронова, места возможного хранения денег. Ведь хозяйка квартиры Северцева не видела у Миронова таких денег, как не видела сумки, в которой он мог их хранить.

— Где нашли? — поторопил Гуров напарника. — Остальное может потерпеть.

— Да на вокзалах, Лев Иванович! Он ездил по вокзалам и перекладывал кейс из одной камеры хранения в другую. В этот раз мы обнаружили его на Казанском.

— Хорошо, я отправлю к тебе троих помощников Миронова, которые могут этот кейс опознать. Спасибо, Стас!

Последние слова были произнесены уже совсем тихо. Просто на Гурова навалилась дикая усталость. Такое напряжение этих трех суток и такой подарок от Крячко.

— Не за что, — спокойно ответил Станислав. — Но это не все. Я тут кое-какие запросики сварганил. Ну… конечно, для ускорения ответов пришлось с подписями… ну, неважно. Короче, по имеющимся сведениям, этот ваш Равиль, который никогда к уголовной ответственности не привлекался и в местах лишения свободы наказаний не отбывал, имеет довольно обширные для несудимого связи в уголовном мире. Это и понятно, учитывая сферу его деятельности. Так вот, оперативным путем установлено, что Креста Равиль не знает и никогда с ним не пересекался. Так же, по моим сведениям, Крест никогда в Самаре, Саратове, Нижнем Новгороде и Казани не был. Полагаю, что вопрос о возможном сговоре Креста и Равиля по устранению Миронова Глеба Николаевича пока отпадает.

Однако полного удовлетворения Гуров не испытывал. Перед отъездом в Москву у него в Рязани оставалось еще одно обязательство. Он обещал навестить Веронику Калинину. Кое-что по списку забрать для Юрки и Татьяны, рассказать, как идет лечение и как они вообще в Москве устроились. Встреча предстояла тягостная и мучительная.

Глава 10

— Алина Игонина? — Директор выставочного комплекса, миловидная женщина в возрасте где-то от тридцати до пятидесяти, задумчиво посмотрела на полковника. — Она личность, конечно, неординарная, но не настолько, чтобы представлять какой-то интерес в творческих кругах.

Гуров старался смотреть на собеседницу с интересом не только чисто служебным. Это у него отчасти получалось, потому что он не переставал удивляться и восхищаться возможностями современной индустрии красоты. Ну как можно так ухаживать за собой и, главное, чем ухаживать, что выглядеть приемлемо в таком широком возрастном диапазоне — от тридцати до пятидесяти? Или она в тридцать-сорок уже так выглядит, или в сорок-пятьдесят еще так выглядит?

— Скажите, Галина Андреевна, а бойфренда Игониной вы знали?

— Фу, господин полковник, — игриво взмахнула ресницами женщина.

— Ну, простите меня, — улыбнулся Гуров. — Простите, но это ведь моя работа.

— Понимаю, понимаю, — кивнула директор. — Только я вам вряд ли могу в этом вопросе помочь. Я ее личной жизнью никогда не интересовалась. Отношения у нас всегда были чисто деловыми. Я ей поручала при подготовке выставок или камерных встреч с артистами свою долю работы. Ну, на которую мне не хотелось отвлекаться самой или загружать своих девочек. Всякую и не очень благодарную работу.

— Нанять клиринговую компанию, пригласить буфет?

— Ну что вы, — рассмеялась она. — Эти вопросы решаются чисто по телефону. А вот более щепетильные… Например, найти номер телефона директора какой-нибудь звезды, узнать планы летнего тура…

— А что, номера телефонов — это тайна? — удивился Гуров. — Я полагал, что номера, наоборот, должны знать многие. Это ведь в интересах самого директора, его доступность напрямую, как мне кажется, влияет на широкие связи и наличие заказов на выступления.

— Тут вы правы. Но есть заказы, которые афишировать не любят. И не потому, что они звезду каким-то образом дискредитируют. Понимаете меня?

Гуров понял. Есть заказы официальные, официальные доходы, с которых концертирующая звезда платит налоги, а есть «халтурки», причем не очень дешевые, которые проходят «в черную». Просто среда должна быть надежная и гарантирующая, что никто никого и никуда не сдаст.

— Вы говорите, что ее очередное увлечение — бывший театральный актер? — спросила Галина Андреевна.

— Полагаю, что бывший актер. Не уверен, что именно театральный и что состоявшийся.

— Да, Лев Иванович, — рассмеялась женщина, — у нас в творческих кругах себя называют актерами и художниками даже те, кто и соответствующего образования не имеет, да и к данному искусству пришел спонтанно или случайно. Я знала одного актера, который даже в театре никогда не играл и ни в одном фильме не снялся. Просто промышлял на корпоративах и считал себя служителем Талии и Мельпомены! Вы знаете, Лев Иванович, а я, пожалуй, слышала про их отношения с Костей Ветровым. Если не ошибаюсь, он с вашей очаровательной супругой играет в одном театре.

— Так что вы о них знаете? Пожалуйста, Галина Андреевна! Поверьте, не одни крутые полковники мир спасают, иногда и милейшие женщины способны…

— Только не намекайте, прошу вас, на Елену Троянскую. Не хочу, чтобы из-за меня случались войны. А про Алину и Ветрова я слышала что-то такое. Ну, во-первых, они одновременно поступали в театральное училище. Кажется, в Щукинское, но он поступил, а Алина — нет.

— Что так? По какой причине не прошла?

— Да вы знаете, Лев Иванович, слухи ходили разные, только я не привыкла верить пустословию. У нас любят то превозносить чужие таланты, то относиться к ним уничижительно. Не берусь судить, какого именно рода причина, но неоднократно слышала от других людей, что Алина как-то озлобилась тогда, показалась многим обиженной, обиженной незаслуженно. То ли несправедливо что-то там на экзаменах оценили, то ли иное. Не знаю точно. Возможно, у девочки все же был какой-то талант. Я, по крайней мере, слышала, что на вступительных экзаменах она читала собственные стихи.

— Может, это и подтолкнуло экзаменационную комиссию на отрицательное решение ее вопроса, — предположил Гуров. — Насколько я понимаю, туда принимают людей, которые хотят учиться, могут учиться, а не тех, кто себя считает уже звездой. Не так?

— Возможно… Не знаю, Лев Иванович.

Интересно, думал Гуров, вот насколько я уже постиг особенности театрального мира, а до сих пор не могу определить, чем же сейчас может заниматься моя жена. Вот и на часах уже половина двенадцатого ночи. Нет, это в реальном мире половина двенадцатого ночи, а в театральном мире это половина двенадцатого вечера. Как раньше говорили: пополудни, пополуночи. Значит, сейчас половина двенадцатого пополуночи.

Гуров был далек от мысли, что Маша пустилась во все тяжкие, что она веселится на хмельной пирушке, последствия которой ой как непредсказуемы. Разумеется, были в их среде и такие женщины — любительницы всевозможных приключений и утех. Но своей жене Гуров верил. Во-первых, потому что он ее хорошо знал, во-вторых, он ее любил. А когда женщину любишь, ты ей веришь. И еще он всегда помнил, что Маша любит его. Она любит театр, искусство и… своего мужа.

Но не это смущало Гурова, который сидел перед телефоном и старательно представлял себе, чем же сейчас занята его жена в далеком городе, где находилась с театром на гастролях. Он никак не мог понять, по какому принципу у актеров строится день и в каком напряженном ритме они работают. Усталость актера — это вам не усталость сыщика или грузчика, она у них иного рода.

Труппа или большая часть труппы могла в данный момент праздновать окончание спектакля, или чей-то день рождения, или еще что-то. А могли и валяться по номерам на постелях и отдыхать, потому что именно сегодняшний спектакль дался им эмоционально несравнимо тяжелее, чем, скажем, третьего числа. Могли вообще гулять шумной театральной толпой по, скажем, набережной. Гулять, читать стихи, монологи, спорить и обсуждать. Такое за ними тоже водилось, особенно на гастролях в чужих городах.

Гуров решил, что со стороны выглядит сейчас глупо, и решительно набрал номер Машиного телефона.

— Лева? Что случилось?

— Ничего, просто соскучился. Решил сделать сюрприз и позвонить.

— В половине двенадцатого ночи?

— В половине двенадцатого пополуночи, — поправил Лев. — А у тебя усталый голос, Маша.

— Ох… просто у нас сегодня не все ладилось. Тяжело шел спектакль, да еще две подмены было. Мы с девочками только вернулись в гостиницу. Так, бродили по городу, любовались звездами. Ты же нас знаешь, Лева!

— Знаю. Хандрите!

— Наверное. А ты как там? Не голодаешь без меня? Как там Юра Калинин со своей девочкой?

— Все хорошо, Маша, не переживай. Ты извини, но я немного по делу звоню…

— Вот как коварны мужчины, — тихо рассмеялась Маша, — увлечь женщину, заморочить ей голову, а потом баáах по башке — «немного по делу». Что случилось-то, неугомонный ты мой? К корпоративу готовитесь, текст не получается?

— Мне нужно поговорить с Ветровым.

— С Костей? — удивилась жена, и в трубке на некоторое время повисла тишина. — А что… случилось?

— Ничего страшного, Маша! — попытался Гуров успокоить жену. — Ровным счетом ничего. Просто у вашего Ветрова была одна хорошая знакомая. Мне надо проконсультироваться с ним по ее… личности.

— О боже! Преступница?

— Машенька, — мягко, но с нажимом отозвался Гуров. — Ты знаешь правила…

— Хорошо, полковник, перезвони мне через пять минут. Я выясню, не спит ли еще Ветров, и попробую его подготовить. Не волнуйся, я не перестараюсь.

Пять минут тянулись довольно долго. Наконец отведенное на ожидание время прошло, и Гуров снова набрал номер телефона Маши.

— Але, полковник, — дурачась, отозвалась Маша. — Клиент готов, можно брать! Передаю трубку.

Какая все-таки она у меня умница, в который уже раз подумал Гуров. Ведь нашла интонации, нашла образ, чтобы не пугать человека, настроить его на необременительный, но все же серьезный разговор.

— Костя, добрый вечер, — сказал Гуров в трубку, едва услышав мелодичный баритональный тембр голоса Ветрова. — Я могу вас так называть?

— Конечно, Лев Иванович, что за разговор. Мария меня предупредила немного… Чем могу помочь доблестной полиции? О ком речь?

От Гурова не ускользнуло некоторое напряжение в голосе молодого актера. Видимо, он не был на сто процентов уверен, что его молодость и похождения настолько уж невинны и что ничего неприемлемого не всплывет в разговоре с высокопоставленным полицейским. Хорошо, хоть есть гарантия в лице Марии Строевой, что нежелательное останется в определенной тайне.

— Вы помните одну вашу знакомую, которую зовут Алина Игонина?

— Игонина, Алина? Н-ну, да, помню. В основном я ее помню по тем временам, когда мы все были абитуриентами. А потом, потом я с ней, кажется, пересекался раза три-четыре, но только мельком. А что случилось?

— Костя, рассказать я вам о причинах моего интереса пока не могу, а врать не хочется. Просто поверьте, что причина веская, раз я в полночь звоню в другой город и беспокою свою жену, вас. Согласны поверить мне на слово и ответить на мои вопросы?

— Безусловно, Лев Иванович, — с некоторым разочарованием в голосе проговорил Ветров. — Полагаю, что ерундой ваше ведомство не занимается. Так о чем пойдет речь?

— Постарайтесь спокойно выслушать мой вопрос и отреагируйте на него без лишних эмоций, желательно, чтобы окружающие не поняли, о чем идет речь. Хорошо?

— А рядом никого и нет. Я один в номере.

— Отлично. Теперь скажите, Костя, Алина Игонина была вашей любовницей?

— Алинка? — вполне искренне расхохотался актер. — Да вы что? «На абитуре», честно говоря, не до того было. А потом… Потом я ее уже не скоро увидел, да и не в моем она вкусе. Это я вам честно говорю!

— А может, вы слышали, кто с ней имел подобные отношения? Это очень важно, Константин!

— Ну-у, вообще-то, слышал. Только это было год, может, два-три года назад, я точно не помню. Это Максим Валович. Вроде с ним у нее любовь была. Где он сейчас и чем занимается, я не знаю. Он Щукинское окончил на два года раньше меня. Потом, кажется, в паре фильмов снялся и как-то потерялся. Парень был не без таланта, говорили, что его даже Олег Табаков в свою «Табакерку» звал.

— Хорошо, постараюсь найти Максима Валовича. А скажите мне еще, Костя, что вы думаете про Алину. Ну что она за человек, какая у нее душа?

— Душа? Ого, какие ныне вопросы полицию интересуют! Приятно слышать, что вам не чужда забота о человеческих душах, коллега! Вы, наверное, про стихи, которые она на вступительных экзаменах читала? Шумное было выступление, но ее не поняли. Да и стихи, на мой взгляд, несколько мрачноватые.

— Даже так? — насторожился Гуров. — А на память вы ничего не помните?

— Да бог с вами, столько лет прошло. Да и не сторонник я этой «чернухи». Я человек большого позитива.

— Позитивный человек с большой буквы «П»?

— Примерно так. Знаете что, Лев Иванович, если вас ее творчество интересует, разыщите в Щукинском училище Ольгу Евгеньевну Караваеву. Она тогда в приемной комиссии была, слышала эту поэзию. У нее, скорее всего, сохранились. Караваева редко что-то из студенческого творчества выбрасывает. А тут абитуриент блеснул.

Несмотря на то что «Щука», как в обиходе театралы называют Щукинское училище, с 2002 года стала официально именоваться «Театральным институтом имени Бориса Щукина при Государственном академическом театре имени Евг. Вахтангова», она так и осталась Щукинским училищем. Это старое, до боли родное словосочетание не решились удалить из названия. Слишком многое было с ним связано, слишком много великих имен вышло отсюда и покорило сердца миллионов.

Гуров стоял перед старинным зданием в Большом Николопесковском переулке и смотрел на его стены, окна. Гуров не был завзятым театралом, хотя его жена была известной театральной актрисой. Театр он любил, но профессия сыщика не давала возможности посещать спектакли так часто, как иногда хотелось бы. И как-то за долгие годы своей службы Гуров свыкся с этим. Каждому свое.

Здание дышало историей, это Гуров ощущал почти физически. Наверное, это аура величайших талантов, которые тут учились, которые тут преподавали. И сама архитектура здания ощущалась какой-то особенной, несмотря на лаконичный стиль с элементами ар-деко. Высокие окна, декоративный карниз с сухариками, подчеркнуто мощный цоколь — все это придавало монументальность и основательность всему строению. От него веяло непоколебимостью, вечностью театрального искусства. Гуров вздохнул оттого, что пришел сюда по делам своей грубой службы. Это все равно что в грязных сапогах ступить на свеженатертый паркет, да еще паркет векового возраста.

Ольга Евгеньевна Караваева ждала его в деканате. Она оказалась маленькой старушкой с острым носиком и собранными по старинной моде в шишку на затылке седенькими жидкими волосами. Длинное платье с высоким, под горло, воротником, туфли на низком каблуке и неизбежный платок, наброшенный на плечи. Гуров почему-то именно такой платок и ожидал увидеть на женщине. Караваевой было на вид лет восемьдесят, но двигалась и разговаривала она очень живо и эмоционально. Лев еле сдержался, чтобы, поздоровавшись и представившись, не припасть к ручке дамы. Впрочем, это, наверное, здесь показалось бы уместным.

— Так чем же я могу помочь столь бравому полковнику? — осведомилась Караваева, удивив Гурова, что запомнила его звание. Он-то его произнес не очень внятно. — Пойдемте, молодой человек, в эркер в конце коридора. Там мы сможем поговорить без помех.

Он все же не удержался от галантности, предложил старушке руку и буквально сопроводил ее к мягкому дивану в указанном эркере.

— Раньше, помнится, у жандармских полковников была весьма красивая форма, — оправив подол платья, произнесла Ольга Евгеньевна. — Почему вы не в форме?

— Видите ли, я имею честь служить не по жандармскому ведомству, — удивил сам себя Гуров, выдав такую витиеватую фразу. — Я из уголовной полиции.

— Вот как? Кажется, сейчас это называется «сыщик».

— Это всегда так называлось, Ольга Евгеньевна. Вы позволите задать вам несколько вопросов о ваших учениках? Дело весьма серьезное, и я прошу вас отнестись к моим вопросам с пониманием.

— Так задавайте, — поощрила полковника Караваева. — Я вас слушаю.

— Меня интересует некая девица, у которой вы принимали вступительные экзамены несколько лет назад. Это некая Алина Игонина.

— Алина Игонина? Да-да, припоминаю. Такая странная девушка, брюнетка, нервная, как струна. Она не прошла испытаний и не была зачислена.

— А вы помните почему?

— Ну как же, помню. Общеобразовательные дисциплины она сдала вполне удовлетворительно, а вот профессионального призвания мы в ней, видимо, не нашли. И это было не только мое мнение. Хотя что-то в ней было. Но это не для сцены, не для театра.

— А что она читала на прослушивании?

— О! Она читала собственные стихи. Не скажу, что это были шедевры, но поработать в этом направлении мы Игониной посоветовали. Вполне допускаю, что из нее могла получиться приличная поэтесса. А что с ней? Что из нее получилось?

— Нынче она под следствием, Ольга Евгеньевна. Простите, если я вас этим огорчил.

— Как же так! — всплеснула бледными старческими ручками Караваева. — Она девушка была странная, но не до такой же степени, не злодейка. Решительно отказываюсь понимать современную жизнь и современную молодежь. Удивительно просто, непередаваемо удивительно! Мир так прекрасен, в нем столько чудных оттенков человеческого общения, человеческих эмоций. Его хочется созерцать, впитывать, а они… тяжелая у вас профессия, господин полковник, я вам сочувствую. И что же она натворила такого, что попала в руки уголовной полиции?

— Ольга Евгеньевна, вы простите меня, но в нашей профессии есть определенные правила. Нельзя рассказывать всего, что пока еще находится в стадии изучения, проверки. Согласитесь, существует информация, которая может бросить тень на порядочного человека, скомпрометировать его в глазах окружающих. Вы — женщина проницательная, опытный педагог, но и вам я не могу сказать большего. Простите.

— Да-да, — грустно согласилась Караваева. — Вы, видимо, правы.

— Скажите, а у вас не сохранилось стихов Игониной? Мне сказали, что у вас целый архив творчества ваших учеников…

— Вы знаете, должны были сохраниться. Если вам это крайне необходимо, я могу найти.

— Было бы очень хорошо, Ольга Евгеньевна. Завтра вам будет удобно встретиться со мной по этому поводу?

— Безусловно. Я полагаю, что у вас в вашем ведомстве все срочно и безотлагательно.

— Хорошо, я позвоню вам утром. И еще, Ольга Евгеньевна, а вы знали Максима Валовича? Он ведь учился здесь.

— Да-да, милейший был юноша… Валович. Был в нем некий дар располагать к себе людей. Незаменимое качество настоящего актера. Только он ведь обучение не окончил. Если не ошибаюсь, ушел он с третьего курса. Очень мы его отговаривали, жалели его, что-то там, как я слышала, у него происходило. Нехорошая компания, я полагаю. Жаль молодого человека.

— А что вы знаете о его дальнейшей судьбе?

— Вы разве не в курсе? Он погиб. Я решительно помню, как мне говорили о похоронах. Даже кто-то из моих знакомых был там. Кажется, в прошлом году.

— Даже так? Понятно. Бедная Алина, она мне этого не говорила. У нее ведь какие-то отношения были с Максимом.

— Отношения? — искренне удивилась Караваева. — Не знаю… В таком случае более странной пары я не могу себе представить.

Попрощавшись с Караваевой и договорившись с ней о телефонном звонке в одиннадцать часов (пополудни!), Гуров выскочил на улицу и первым делом набрал номер Крячко.

— Стас, срочно найди информацию о Максиме Валовиче. Мне только что рассказали, причем вполне авторитетно, что он погиб или умер.

— В ключе их отношений с Игониной и наших подозрений это наводит на нехорошие предположения, — отозвался Крячко.

— Стас, уволь меня от подобной манеры общения. Я только что тридцать минут сидел, как на приеме у английской королевы. Аж язык заплетается.

— Ну, изволь, изволь, — согласился Крячко.

— Тьфу!

Крячко предложил Гурову подбросить его на встречу с Караваевой на машине и по дороге поговорить. Времени до встречи с педагогом «Щуки» оставалось уже мало. Лев посмотрел на часы и чертыхнулся. Сколько не сделано за день из запланированного, а ведь он вечером еще хотел съездить на дачу навестить Юрку Калинина с дочерью. Он их не видел уже несколько дней. А если тому что-то нужно? Ведь Юрка лишний раз звонить и просить не будет, знает, как Гуров занят, да и самолюбие у Юрки еще то.

— Ну что, раскопал что-нибудь? — запрыгивая в машину, спросил Лев.

— Не что-нибудь, а почти все, — пожал плечами Крячко и посмотрел в заднее зеркало, прежде чем вывернуть руль и выехать на проезжую часть. — Слушай. Максим Валович действительно умер в прошлом году. Я бы сказал, что парень сгорел. Развеселая жизнь, деньги, алкоголь, наркотики. Полный пакет. Он в самом деле ушел с четвертого курса, но не потому, что почувствовал себя несостоятельным в актерской профессии. Была одна деваха, у меня данные там в записной книжке есть, которая сбила его с пути истинного.

— Деваха из себя что-нибудь стоящее представляет?

— Нет, абсолютно, — поморщился Крячко.

— Ладно, о ней потом. Валяй дальше.

— Эта деваха, Олей ее зовут, запудрила ему мозги перспективами и деньгами. Она уже тогда была любовницей одного продюсера, но это не по любви, а чисто из-за бабок. А вот в Максима она была влюблена. И постаралась устроить свою жизнь и так, и эдак — отсюда любовь, оттуда финансовая поддержка.

— Стерва!

— Конечно, — согласился Крячко. — Она влюбила в себя Валовича, тот потерял голову и повелся. Он вообще влюбчивый был, как показывают свидетели, падкий до женского тела. А у этой Оли есть на что посмотреть. Короче, она его втянула в продюсерские дела, они открыли какую-то фирму. Кое-какие деньги появились, и от этого Максима понесло. Кончилось тем, что больного и опустившегося Валовича Ольга вытурила. Валович попытался взять себя в руки, начал лечиться. Тут ему в жизни и встретилась Игонина. Больше с Максимом никто не встречался и на тусовках его не видел.

— В каком смысле?

— В прямом. Алина его отвадила от общества, а общество отвадила от него. Прежние приятели сначала отнеслись с пониманием. Человеку лечиться надо, правильно его новая пассия поступает, что от пьянок и веселья отлучает. А потом, где-то через полгода, бабах, и нет Максима. Похороны!

— Причина смерти?

— Причина стандартная, что-то там с сердцем. Я не большой специалист, чтобы тебе объяснить, но смысл таков: изношенное сердце, сосуды, печень. То есть сколько веревочке ни виться, а конец все равно не спрятать. Я попытался разузнать у следователя, у оперов того района. Причастность Алины Игониной к смерти Максима Валовича не рассматривалась. То есть совсем ничего, наводящего на эту мысль. Платка на трупе тоже не было, если ты хотел спросить.

— О-хо-хо! — Гуров потер лицо руками, пытаясь прогнать усталость.

— Ничего, — бодро сказал Крячко, — отрицательный результат — тоже результат.

— Да, это точно. Дело осталось за малым. Спасибо, Стас. Не знаю, как бы я без тебя обходился. — Лев посмотрел на старого друга и улыбнулся: — Хочется что-нибудь тебе приятное сказать, а в голову всякие глупости лезут. Вроде мыла и труднодоступных мест.

Стас захохотал в полный голос, но потом покосился на соседнюю машину, из которой на него с изумлением уставилась молодая чета, и сделал серьезное лицо.

— Мы с тобой, Лев Иванович, старые опера. У нас молодежи есть чему поучиться, в том числе и проникновению в труднодоступные места. Тоже уметь надо.

Гуров похлопал Крячко по плечу и стал смотреть в окно. Наконец они свернули на Пречистенку. Внимательно стал вглядываться в номера домов, пока не увидел нужного. И с магазином «Охота, рыболовство» на первом этаже.

— Иди, я тебя подожду, — сказал он. — Ты же хотел к своим на дачу съездить. Я тебя отвезу, а то, пока ты до работы доедешь, пока оттуда до дачного поселка, уже ночь будет.

— А ты же хотел что-то…

— Да ладно, — махнул рукой Крячко, — обойдется.

Гуров обошел дом, нашел нужный подъезд и взбежал по ступеням к лифту. Дом был старый, но ухоженный. Сам не зная почему, Лев окрестил его «профессорским».

Караваева открыла дверь сама. Была она в длинной юбке, блузке и большом платке, наброшенном на плечи. Только теперь это был другой платок.

— Прошу вас, Лев Иванович, сюда. В гостиную.

Квартира старого педагога вполне соответствовала духу времен ее молодости. Подумалось даже, что и обои (или шпалеры, как их тогда называли) не менялись с довоенной поры, и паркет на полу был дореволюционный. А уж гипсовая лепнина на высоких потолках, обилие тяжелых занавесей на окнах и на дверных проемах между комнатами тоже в духе еще тех времен, времен истинной интеллигенции.

— Прошу садиться, — указала Караваева Гурову на кресло.

Сыщик дождался, пока Ольга Евгеньевна усядется сама, и только потом опустился в предложенное ему кресло. Кажется, этот галантный поступок не остался без внимания.

— Вот, я нашла то, что вы просили. Это ее почерк, Игониной. Здесь три стихотворения, но читала она другое, оно было на отдельном листе и отпечатано на принтере. Хотите прочесть?

Гуров взял листки и стал читать. Прочитал одно, второе, третье из тех, что написаны были от руки, потом взял текст, который Игонина читала на вступительном просмотре. Стихи показались ему детскими, наивными, искусственно напыщенными.

— Ольга Евгеньевна, — отложив в сторону листки, спросил он, — а могу я вас попросить почитать еще одно стихотворение? Даже несколько. Меня интересует ваше мнение, написано оно тем же человеком или другим? Это стиль Игониной или это другой поэт?

Гуров вытащил из кармана пиджака листки, на которых распечатал несколько стихов загадочной «Я» с форума Константина Ветрова. Вчера он нашел там новое стихотворение. Оно сейчас было первым из тех, что должна прочесть Караваева.

— Вы считаете меня экспертом в области поэзии начинающих? — вскинула брови Караваева и взяла со столика очки.

— Я считаю вас высокообразованным человеком, экспертом в области искусства, настоящего искусства. Мне очень важно ваше мнение, даже если вы скажете, что это все очень далеко от настоящей поэзии.

Она хмыкнула и, нацепив на нос очки, стала читать:

Я тенью пройду, растворяясь в печали,

Я шорох оставлю и скрип половиц.

И руки, как слезы, на скатерть упали

Под дрожь замирающих в страхе ресниц.

Ему прошепчу я прощание молча,

И он, холодея, в ответ промолчит.

Улыбка оскалена злобная волчья,

И кол из груди как награда торчит.

Мерцание света, мерцание тени,

Прощания слова, прощания взгляд.

Ничто нам судьбы и любви не изменит,

И нет уже сил обернуться назад…

Гуров, сидя чуть сбоку, видел текст и машинально читал его снова. Наконец Караваева отложила листок и с аккуратной неторопливостью стала складывать очки и помещать их в замшевый чехол. Именно не засовывать, а помещать!

— Ну и как вам это? — спросил Гуров.

— Я, помнится, еще тогда говорила Игониной, что из нее получился бы толк, если бы она серьезно стала работать в этом направлении.

Внутри у Гурова все сжалось в предчувствии, даже холодок какой-то пробежал по спине.

— Сыро все, слабовато, — задумчиво сказала Ольга Евгеньевна. — Вы ведь понимаете, Лев Иванович, что выражение мысли тем глубже, чем больше опыт личных переживаний. А без них все это, простите, неискренне, напускное какое-то. Разве можно писать о любви, если ты не испытал этого высокого чувства? Разве можно передать внутреннюю боль, если ты ее по-настоящему никогда не переносил, если сам не страдал? А без этого… без этого все ложь. А читатель и зритель из зала эту ложь мгновенно увидит, поймет.

— Я принес вам стихи Игониной? — осторожно спросил Гуров.

— А вы разве сами не понимаете? — вскинула нарисованные карандашом брови Караваева. — То, что вы мне принесли, это не поза, не попытка порисоваться перед подругами и педагогами. Это что-то противоестественное. Другой человек, абсолютно другой. С более богатой душой, с более обнаженной. Игонина никогда бы так не написала. А у этой…

— У этой? Вы согласны, что автор — женщина?

— У нее, — Караваева пощелкала в воздухе пальцами, подбирая слова, — что-то рвется изнутри, что-то неприятное. Вы ощущаете?

— Я ощущаю зло.

— Вот-вот. Это маленькое, израненное муками сердце, какая-то вторая сторона сознания, второе «я».

— Вы удивитесь, но в Интернете она публикует свои творения именно под псевдонимом «Я». Спасибо вам огромное, Ольга Евгеньевна. Был счастлив познакомиться с вами, — поднялся с кресла Гуров.

Караваева благосклонно улыбнулась и протянула руку для поцелуя. Он склонил голову и приложился к старческой руке.

— А ведь я вас помню, Лев Иванович, — сказала вдруг Ольга Евгеньевна. — А вы, негодник, скрыли от меня! Ведь Машенька Строева ваша супруга? Я же помню, что прошел слух, будто она вышла замуж за бравого офицера. Значит, вы уже полковник. Похвально, похвально!

Гуров вышел и сел в машину рядом с Крячко.

— Ну, как прошел прием у королевы?

— Хорошо прошел, — тихо ответил Лев. — Знаешь, Стас, вот пообщаешься с такими людьми, как эта Караваева, и сразу вспоминаешь, что есть и иной мир. Мир высокодуховных людей, людей любящих, ценящих прекрасное. Служащих прекрасному, превозносящих его, ставящих его во главу угла человеческого мира.

— Эк тебя понесло! По Маше, что ли, соскучился? У тебя жрица прекрасного всегда под боком. Пришел домой и освятился.

— Наверное, привык, Стас, — с виноватым видом признался Гуров. — Привык по-мещански, по-обывательски. Жена-актриса! Своя собственная, в твоем доме. Каждый день ты с ней общаешься, каждый день можешь отрешиться от грязи нашей работы. А вот не то! Понимаешь, она близкий человек, она не воспринимается как часть мира, лишь как часть моего личного мирка, моей норы. И все же хорошо, что есть дом, Стас. Хорошо, что есть место, где тебя поймут, оградят. Где тебя любят и ждут. Куда можно прийти и закрыться от всего мира. И как мы его мало ценим, когда у нас все хорошо, и как нам его не хватает, когда все очень плохо.

— По-моему, ты просто по Маше соскучился. Ты еще когда в Рязань поехал, хандрить начал.

— По Маше я соскучился, не отрицаю. А Рязань — это вопрос особый. Это ноющая боль. И не только моя.

— Изволите загадками говорить, господин полковник?

— А вы, кажется, хотели меня куда-то подбросить, господин полковник? — в тон другу ответил Гуров.

Когда они приехали в поселок, на улице стало заметно темнеть. Гуров познакомил Крячко со своим одноклассником и предложил поужинать вместе. Но Крячко категорически отказался и, предупредив, что заедет за Гуровым к семи часам утра, укатил в город.

— Помощник твой? — кивнул вслед машине Калинин, запирая калитку.

— Со Станиславом я, Юра, работаю уже так давно бок о бок, что он уже больше, чем напарник. Представляешь, мы порой друг друга без слов понимаем. А уж в трудную минуту… короче, за спину можно не волноваться. И в прямом смысле слова, и в переносном.

— Да, это тоже проблема, — засмеялся Юрка, — когда старый друг тебя перед начальством подставляет, чтобы занять вакансию. Проходи, поужинаешь с нами. Мы с Танькой еще не садились.

— Татьяна! — закричал Гуров, когда они вошли в дом. — Гости приехали! Еды привезли.

— Зачем, есть же все, — громким шепотом стал укорять его Калинин, но тут вышла дочь, и он замолчал.

— Здрасте, дядя Лева. Вы на служебной машине приехали?

— Нет, это коллега меня привез. Ну, как твое лечение? Головные боли пропали?

— Немного лучше. И я даже не знаю, от чего больше, то ли от вашего дома здесь за городом, то ли от лечения. Лозовский, конечно, профессор, но мне кажется, что тут, в этих стенах, какая-то аура витает. Положительная. А что вы привезли?

— Мяса парного, рульки свиной. Можешь холодец сварить. Умеешь?

— Ой, да я сейчас скороварку налажу! Подождете?

— Ну-ну, человек с работы, устал, а ты с готовкой, — остановил дочь Калинин. Ты давай выставляй, что там осталось, колбаски нарежь, овощей.

Поужинали они плотно, да еще под ледяную водочку. Мужчины много говорили, девушка много смеялась. И совсем бы была полная идиллия, если бы…

Когда Татьяна перемыла посуду и поднялась на второй этаж к себе в комнату, мужчины остались одни. Разговор пошел уже тихий. О том о сем. Как там Вероника, что Гуров привез от нее из вещей.

Потом, когда решили идти спать, Гуров вдруг через открытую дверь в комнате, где жил Юрка, увидел ноутбук.

— Это Татьянин? Разрешает она тебе его брать?

— А что ты имеешь в виду? — непонимающе посмотрел на Гурова Юрка.

— Ну, всякое бывает. Может, у нее там переписка идет с парнем, может, еще что глубоко личное.

— Да я и пользоваться им толком не умею, — рассмеялся Юрка. — Для работы вон электронную почту освоил, да знаю, как в Интернет выходить. Новости посмотришь, погоду. Вот и все.

Гуров зашел в комнату, как бы просто так. Ленивым движением поднял крышку ноутбука, увидел, что он включен. Пощелкав клавишами, вышел в Интернет, нашел погоду на неделю.

Юрка откровенно зевнул и сказал, что сходит в туалет да умыться перед сном. Гуров рассеянно кивнул и, бросив настороженный взгляд ему вслед, прислушался и уселся на стул. Теперь уже его пальцы бегали по клавишам и работали мышкой с максимальной скоростью. Не то, не то… А это? Опять не то…

Наконец одна из папок, не имевшая имени, а обозначенная просто цифрой «25», открылась, и в лицо ударили знакомые строки:

Ты молчишь как ночь, как лес корявый,

Ты уходишь — все, закончен пир…

… Ждем, когда же все поглотит

Нас зовущий из могилы мрак…

Я тенью пройду, растворяясь в печали,

Я шорох оставлю и скрип половиц…

Они били в лицо, в грудь, заставляя сжиматься сердце. Горло перехватило. Бедная Таня! Вот, значит, куда тебя забрасывало твое затуманенное наркотиками сознание, вот куда тебя завела беда, когда ты уже избавилась от этой зависимости. Беда, беда! Больше ничем эти стихи не были. И эта беспомощная буква «Я» вместо подписи на форуме. Нечем больше подписаться, потому что у этого зверя внутри нет имени. Он ворочается там, скребет когтистыми лапами внутри по нервам, по кровоточащей душе. Как же она живет с этим, Господи!

Когда Юрка вернулся в комнату, ноутбук был уже выключен, в истории просмотров было все стерто, а Гуров уже сидел на кровати в своей комнате, сжав голову руками. Затем он отнял руки и полез в карман за телефоном. Если бы кто-то сейчас видел лицо полковника Гурова, он сказал бы, что именно сейчас он выглядит старым усталым человеком.

На набранный номер записанный голос ответил, что абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети. Гуров подумал, потом набрал второй номер.

— Да, Лев Иванович! — ответил бодрый голос лейтенанта Нефедова. — Добрый вечер!

— Да, здравствуй, Леша. Ты дома?

— Нет, на работе. А что?

— А где там Матурин? Я до него дозвониться не могу. Занят чем, на операции?

— На совещании у начальства. Или позвоните через часок, или я ему скажу, чтобы набрал вас.

— Ты, дружок, лучше вот что передай Андрею Андреевичу… — попросил Гуров усталым голосом. — Помнится, у вас там был один случай, во время моей командировки…

Глава 11

Сегодня с утра лил дождь. И не просто лил, а лил как из ведра. Гуров подумал, глядя в окно, что это очень точное определение. Стоит сейчас выйти на улицу в одном костюме, и за пару секунд будешь мокрым… до нитки. Опять точная формулировка. Как точны русские народные пословицы и поговорки.

Он сидел на любимом своем месте — на диване, зябко засунув руки в карманы брюк, и смотрел на дождь, который хлестал по деревьям, по крышам многоэтажек на Большой Якиманке, куда выходили окна его кабинета. Наверное, лучше встать и включить свет? Нет, лучше так, в сумерках дождливого тоскливого утра.

Скорее бы Крячко приехал. Или, наоборот, хочется, чтобы он подольше не приезжал. Старею, что ли. От неприятностей прячусь, покоя хочется? Раньше, бывало, с головой кидался в омут… Кстати, опять поговорка. Или пословица? А чем отличается поговорка от пословицы?

Если чего-то делать не хочется, то надо себя, наоборот, заставить. Гуров решительно встал и подошел к компьютеру на своем рабочем столе. Не включая света и не садясь, нашел в Википедии понятия «пословицы и поговорки».

Оказалось, что пословица — это малая форма народного поэтического творчества, облаченная в краткое, ритмизованное изречение, несущее обобщенную мысль, вывод, иносказание с дидактическим уклоном. Даже с дидактическим, хмыкнул Гуров.

Поговорка — словосочетание, оборот речи, отражающий какое-либо явление жизни, один из малых жанров фольклора. Часто имеет юмористический характер. Из простейших поэтических произведений, каковы басня или пословица… Там малая форма народного поэтического творчества, здесь один из малых жанров фольклора. Как будто фольклор и народное поэтическое творчество — разные вещи. Э-эх, мыслители! Когда же дождь кончится…

Лев снова сел на свой любимый диван, откинулся затылком на спинку и уставился в окно. Вдруг как-то сразу дождь начал слабеть, слабеть, небо понемногу стало светлеть отдельными местами, а потом в рваной дыре одной тучи пробился чистый пронзительный лучик солнечного света. И, как по команде, зачирикали воробьи за окном, зашумела многотысячными моторами улица, ворвалась в открытую форточку жизнь.

— Заходи. — Вместе с распахнувшейся дверью в комнату ворвался шум и гомон голосов. — Вон он. На своем диване медитирует! Вставай, Лев Иванович, я тебе гостя привез.

Крячко щелкнул выключателем, и кабинет залился ярким искусственным светом. Нефедов был в «гражданке». В джинсах и легкомысленной курточке он совсем не походил на сыщика и интеллектуала, скорее на мокрого музыканта. Скрипача, например.

Гуров пружинисто поднялся, расправил плечи и снова стал полковником Гуровым, каким его знали друзья и коллеги. С Нефедова сняли куртку, налили ему кружку горячего кофе и усадили в кресло напротив «любимого места Гурова». Крячко, видимо, был в курсе той информации, которую привез лейтенант из Рязани, поэтому нетерпением не горел. У него было время расспросить Нефедова и обдумать услышанное, пока он вез гостя из аэропорта.

— Первое, — начал лейтенант. — Старик на набережной. Мы изучили тот несчастный случай. Мотивов для убийства мы в деле не нашли. Я и Игорь Васильевич опросили практически всех свидетелей, которые фигурировали в деле, но… Ничего нового. А платок я вам привез, был там платок.

Нефедов полез в свою большую черную папку и извлек оттуда полиэтиленовый пакет. Гуров сразу узнал этот платок. Точно такой же, что были найдены на теле погибшего актера Белова и в котловане рядом с телом Бочарова. Таким же его описывал и Крячко, видевший похожий платок на перроне возле места гибели в метро студентки Чукановой. А потом еще был платок на груди задушенного Глеба Миронова.

— Кровь тоже есть, — прокомментировал Гуров пару небольших темных пятен. — Что дала экспертиза?

— Вот, я привез вам копии, — достал Нефедов прозрачный файл с бланками. — Кровь старику не принадлежит.

— Ты скажи, где платок нашли, — подал голос Крячко. — Льву Ивановичу будет очень любопытно.

— А-а, да. Платок, к большому изумлению криминалистов, был зафиксирован в ведре с водой, в котором плавали три пойманные стариком рыбины.

— Бросила в ведро? — покивал головой Гуров. — На всякий случай спрошу тебя, Леша, про внучку.

— Да, конечно, — согласился Нефедов, — внучку Ларису мы потрясли снова, не считая того, что ее трясли на следствии. А местные опера рассказали, что, грешным делом, имели в виду умысел, видели в Лариске подозреваемую. Не ахти какое имущество, но оно у дедка было. А в жизни случается, что и за рубль убивают. Так что резонные подозрения.

— А по факту что выяснилось?

— По факту платок девушке оказался незнаком, у нее аналогичных платков в квартире не нашлось, свидетели из числа подруг и знакомых не подтвердили, что Лариска когда-то пользовалась такими платками. Кстати, мы попытались найти корни этой продукции. Производитель харьковский. Мелкое предприятие, которое специализируется на подобных изделиях из дешевых и дорогих тканей: платки, косынки и другое. В Россию поставляют изделия регулярно. И оптом. Покупателя три: ООО «Саломея» из Владивостока, ИП «Краснов» из Самары и «Вологодский текстиль». Это уже московская фирма. Она и поставляла партию платков в Рязань.

— А в Москве такие платки купить можно?

— Поставки в Москву из Харькова происходят примерно раз в два месяца. Из последней партии в Москве ничего не осталось. Сразу разошлось по иногородним оптовым покупателям. Из ранних поставок мы в Москве ничего не нашли. Они же мудрят, Лев Иванович, сами знаете этих торгашей. Там такая чехарда с накладными, под которые они невесть чего подкладывают. Черт ногу сломит.

— Вы уверены, что внучка погибшего рыбака не виновна? — спросил Гуров. — Вы с Матуриным на сто процентов уверены?

— Увы! На сто десять. Других подозреваемых по версии убийства найти не удалось. Людное место в определенное время. Рыбаки привыкли к тому, что мимо постоянно много народа ходит, вот и перестали внимание обращать. А там такое место, где погибший сидел, толкни его, и никто не заметит, что он исчез. Там углом парапеты сходятся.

— Хорошо, вскрытие самого старика ничего не показало?

— Следов насилия не показало, алкоголь в крови имелся. Не так много, чтобы человек сам мог свалиться. Но это для молодого крепкого организма немного, а для старика? Могла и голова закружиться, мог захмелеть, могло что-то вроде аритмии сердца произойти. Временно. Вот и качнуло его вперед головой. Но это не объясняет наличие платка. Его наличие вообще ничего не объясняет.

— Результаты анализа крови, которые в Рязани сделали, — подсказал Крячко, — совпадают с нашими данными, с анализами крови с других платков.

— Я понял, что это один и тот же человек, — мрачно согласился Гуров. — Одна и та же, которая наследила в Рязани, а теперь перебралась в Москву. И Миронова она знала, и добровольно пришла к нему на квартиру. Он это свидание планировал, потому что у них и раньше была любовь.

— Я дал задание капитану Афанасьеву, — подсказал Крячко, — чтобы он очень тщательно отработал версию иногородних поездок Северцевой и Игониной. Это они говорят, что никуда не ездили, а на самом деле? Если только одна из них недавно была в Рязани, то все встанет на свои места.

— Твоими бы устами, — вздохнул Гуров, — да мед пить.

— Лучше водку, — хмыкнул Крячко. — И лучше бы начать сейчас. Ты, Алексей, давай дальше рассказывай. Что ты там еще интересного привез? Тебя же Лев Иванович просил узнать подробности гибели сына Калинина от второго брака.

Гуров вскинул голову и прикусил побелевшую губу. Крячко сделал вид, что не видит перемены, которая произошла с его шефом, и старательно разглядывал ноготь на правой руке.

— По факту гибели Павла Калинина шести с половиной лет на детской площадке тогда возбуждалось прокуратурой уголовное дело, — стал рассказывать Нефедов. — Обстоятельства дела таковы. Вероника Калинина (по мужу) вышла с шестилетним сыном Павликом на детскую площадку, которая в то время имелась в их поселке в пятидесяти метрах от дома пострадавшей. Я вам сейчас расскажу все в хронологическом порядке, как велось следствие. Итак, женщина вышла с шестилетним ребенком, отвлеклась, а в этот момент его ударило в висок сиденьем качелей. Вызвали «Скорую», доставили в клинику, но ребенок все равно умер, не приходя в сознание. Следователь прокуратуры квалифицировал сначала это как несчастный случай.

— Что значит, «сначала»? — резко спросил Гуров. — Насколько я помню, это была единственная версия.

— Мы нашли этого следователя, который сейчас на пенсии и живет за городом в собственном доме. Ему тогда удалось установить интересный момент. Оказывается, родители умолчали, что с матерью в тот момент на площадку вышел не один шестилетний сын, а еще и дочь Калинина от первого брака Татьяна, которой тогда было тринадцать лет.

— Что значит, умолчали? А какой вообще смысл в этой информации?

— Следователь, Лев Иванович, — вкрадчивым голосом сказал Нефедов, — на полном серьезе тогда рассматривал версию причастности девочки к смерти сводного братика. Имелись очевидцы, которые шепотом говорили, что девочка виновата в его смерти. Никто не решился сказать, что она умышленно это сделала, не взяли греха на душу, но шептали тогда по дворам жуткие вещи. Следователь слухам верил не особенно, но тот факт, что родители пытались скрыть присутствие Татьяны в момент гибели Павлика на площадке, его насторожил.

— И все же? — стал поторапливать Нефедова мрачный Гуров.

— И все же доказать не удалось. Следователь честно признался, что он и не пытался особенно эту версию развивать. Рука не поднялась. Ведь записать тринадцатилетнюю девочку виновной в умышленном убийстве страшно, нелепо и ответственно. И доказательства должны быть. А родители и соседи не подтвердили, что между братом и сестрой были враждебные или неприязненные отношения.

— Он серьезно разбирался в этих отношениях?

— Очень. Я ему верю, потому что это человек, склонный к научным изысканиям, он за время работы следователем в прокуратуре опубликовал множество статей и две книги по психологии преступников.

— Я понимаю, почему он не стал настаивать, — заметил Крячко. — Никакого практического результата это бы не дало. Прямых улик нет, подозрения развивать — это прямой выход на психиатрическую экспертизу. Результата, скорее всего, не будет, а позора родителям на всю округу. Да и жить им дальше как с сознанием, что дочь могла убить братика сознательно? Особенно, каковы будут в дальнейшем отношения супругов, у каждого из которых был свой ребенок? В некотором смысле. Так что я его понимаю.

— Лева, ее уже нет двое суток! — почти кричал в трубку Калинин.

— Что же ты сразу не сказал! Надо было в первый же вечер сообщить мне…

— Не совсем двое суток… вторые сутки! Но это же… Ты же понимаешь, что в ее состоянии…

— Юра! Замолчи и послушай меня! — Голос Гурова ударял словами, как тяжелый молот по наковальне. — Сиди дома и никуда не выходи. Розысками Татьяны я сам займусь немедленно. Жди меня! Я приеду, и мы поговорим. Все, Юра, сиди дома!

Раздавая на ходу приказы, Гуров ринулся вниз по лестнице. Станислав Крячко догнал его и схватил за рукав пиджака:

— Лев Иванович! Лева, я с тобой. Давай на моей машине, я поведу, а?

— Что? — выкрикнул Гуров, но потом молча кивнул.

Они выехали со двора министерства. И только тут Гуров похлопал Крячко по локтю.

— Да, Стас, спасибо. Я сейчас в таком состоянии, что вести машину не смогу. Точно в аварию попал бы.

— Это я старый дурак, — проворчал Крячко, — давно понять надо было. Ладно, чего там! Ты, главное, мозгами работай, не отвлекайся, а я все организую. Эх, девонька, как же ее…

До дачного поселка они долетели буквально за час. Крячко гнал машину так, что раз десять чуть не совершил серьезное ДТП. Четырежды их останавливали офицеры ДПС, но магическое удостоверение полковника Главного управления уголовного розыска МВД России отметало все вопросы.

Вот и дом. Гуров вышел из машины и остановился. Юрка сидел на ступенях, повесив голову. Теперь можно не спешить, потому что Гуров считал, что Калинин мог наделать каких-то глупостей, совершить что-то, что помешает нормальному розыску. Сыщик прошел через калитку и сел рядом с одноклассником на ступени веранды.

— Прости, Юра, мне надо было с тобой поговорить раньше, — тихо сказал он. — Но ты тоже пойми… Как я мог вообще начать этот разговор, когда не был уверен…

— Что-о! — Калинин вскинул на Гурова измученное лицо и непонимающе уставился. — Что, Лева? Что?

— Не знаю, если ты о том, где она сейчас. Ее ищут и обязательно найдут. Она сейчас не в себе и выглядит так, что любой полицейский, который предупрежден и сориентирован, обязательно обратит на нее внимание. Да и куда она из этой округи денется? Два дачных поселка, две пригородных деревни и рынок строительных материалов. ДТП на дорогах в этом районе не было, так что машиной ее не сбило. С электрички ее снимут, если она туда села. Машины на въезде в город все проверяют. Да что я тебе рассказываю! Сказал же, что нормально ищут. Только дело не в этом, Юра.

— А в чем? Что ты от меня скрываешь? Лозовский что-то рассказал? Но почему не мне, почему не отцу? Я ведь только вчера с ним виделся, когда Таньку привозил на процедуры.

— Потому что он тоже ничего еще не знает. И старый профессор не разглядел, и старый сыщик тоже. Беда у Татьяны гораздо страшнее, чем ты думаешь, Юра, гораздо.

Юрка застонал и закрыл лицо руками. Он сидел, раскачиваясь как маятник, и издавал какие-то сдавленные звуки. То ли на судьбу жаловался, то ли прощения просил.

— За что мне это все, Лева, за что! Павлик погиб, с Таней беда. За что, а? Она, несчастная, ведь не понимает даже, что с ней происходит. Она хоть жить-то будет или с этим не живут?

— Юра, ты не понял! — жестко заговорил Гуров. — Беда не в том, что Таня периодически теряет память, не соображает, что делает и куда идет. У нее психическое состояние гораздо хуже. У нее раздвоение личности. Не знаю я, и не требуй от меня сейчас диагноза и причин! Но в эти минуты в ней просыпается другой человек, совсем непохожий на нее. В ее бедной головке такое наложилось друг на друга, такой гибрид получился, что подумать страшно.

— Ты о чем? Я же ничего не понимаю, Лева! Можешь по-человечески говорить?

— Ладно, — обреченно кивнул Гуров и покосился на сосредоточенного Крячко, который с рацией в руках пододвинулся ближе. — Ладно, говорить тебе все равно надо. Ты мужик, ты выдержишь. Таня в этом своем состоянии не просто уходит из дома, она людей убивает, Юра.

Калинин отшатнулся от Гурова, как от змеи, и посмотрел на него с таким ужасом, будто тот сознался, что только что убил его дочь. Хотя… по сути, оно почти так и было.

— Что ты мелешь? Ты совсем свихнулся на своей работе, полковник? Ты, упырь в погонах, садист!

Крячко сжал кулаки, лицо его перекосилось, но он стоял, не двигаясь. Лев с трудом сглотнул вязкую слюну и поднялся на ноги. Хочешь не хочешь, а доводить все это надо было до конца. И лучше бы это все рассказал Юрке именно он, а не посторонний дядя.

— Значит, так, Калинин, — служебным тоном начал Гуров. Он специально выбрал такой тон, чтобы вывести отца из состояния ступора, чтобы тот понял, что изменился не только тон, а изменилось все в его жизни. Пусть немного переключится, тогда станет больше понимать, соображать. — Значит, так! Установлено следствием, что Татьяна, находясь в состоянии психического расстройства и не отдавая отчета своим действиям, четыре недели назад в Рязани столкнула с парапета набережной гражданина Устюгова, который там ловил рыбу. Устюгов погиб в результате черепно-мозговой травмы, ударившись головой о бетон. В ведре с рыбой был обнаружен дамский батистовый носовой платок со следами крови Татьяны.

Калинин смотрел на Гурова невидящими глазами. Точнее, он смотрел куда-то вдаль или, наоборот, внутрь себя. Гурова он не видел, но, кажется, слышал.

— Три недели назад здесь, в Москве, Татьяна вытолкнула из окна пятого этажа подъезда дома гражданина Белова. На теле погибшего также обнаружен носовой платок из той же серии и с аналогичными следами крови.

— Это не она, — вдруг обрадовался Калинин, — это ее подставили. Кто-то платки специально оставляет, чтобы все думали на мою дочь. Ты в своем уме, Лева? Какая из нее убийца? И, главное, зачем?

— Следующей жертвой стала студентка Чуканова, которую Татьяна столкнула с перрона под колеса подходившего поезда метро. Затем гражданин Бочаров, которого она столкнула в строительный котлован. Во всех этих случаях присутствовал носовой платок со следами крови одного и того же человека. И, наконец, Глеб Миронов, чью фотографию она до сих пор хранит у себя. Тот самый молодой красивый парень, которого она любила, который пристрастил ее к наркотикам и искалечил ей жизнь.

— А вот и не угадал, — тихо произнес Калинин, — она недавно ее порвала и выбросила.

Заработала рация. Кто-то сообщал, что задержана похожая девушка, документов при ней нет, и ведет она себя вполне вменяемо. Патрульному было высказано замечание оперативным дежурным по поводу того, что надо обращать внимание на ориентировку, на описание. Но девушку, видимо, пока не отпустили.

Гуров взял Калинина за локоть и повел в дом. На кухне он налил большую кружку воды и сунул Юрке в руки. Тот с жадностью выпил ее чуть ли не всю, обливаясь и расплескивая на себя. Наконец немного взял себя в руки, его взгляд стал более осмысленным.

— Лев, это же не доказательства? — с надеждой в голосе проговорил он. — Это же несерьезно.

— Что несерьезно, что, по-твоему, не доказательства? — строго спросил Гуров.

— Ну… эти платочки, капли крови.

— Камера видеонаблюдения станции метро снимала всех, кто в момент падения Чукановой находился на платформе. Специальная компьютерная программа опознала в одной из девушек твою дочь. С точностью в восемьдесят два процента.

— Восемьдесят два? Но это же не сто! — оживился Калинин. — И потом, там же всякие погрешности могут быть…

— Юра, мы отцифровали две фотографии Татьяны, которые оперативники в Рязани взяли у твоей жены. Восемьдесят два процента — это очень много, это почти точное совпадение. И потом, мы запросили в клинике Лозовского данные исследования крови Татьяны, она ведь сдавала там анализы. Кровь совпала с кровью на всех этих платках.

— Но почему, Лева, почему? — заорал Калинин и замолотил себя кулаками по голове. — Зачем ей это, она же девушка, а не монстр! Она моя кровь и плоть, она…

Он соскользнул со стула на пол и зарыдал. Зарыдал почти по-детски, с обидой, с отчаянием. Гуров стиснул зубы, но продолжал смотреть на старого школьного приятеля. Зрелище было не очень приятное. Всегда неприятно смотреть, как жизнь ломает и плющит человека, здорового мужика. Хотя здоровым он уже давно не был. Сейчас жизнь его не давила, а добивала. И самое страшное, что помочь ему было нечем, кроме как подать руку. А нужна она ему сейчас, эта рука?

Гуров встал, схватил Калинина за грудки и рывком поднял с пола. Толкнув его на стул, два раза сильно ударил по щекам и приказал:

— Приди в себя, Юра! Очнись! Возьми же ты себя в руки, черт…

Голова Калинина от ударов моталась как тряпичная, но взгляд сфокусировался на сыщике.

— Она больная, Юра, ты это помнишь? — рявкнул Лев. — Вот и думай о ней как о больном человеке. Близком тебе и страшно больном. Я не знаю, почему она это делала. Ответы надо искать в ее жизни, в ее детстве. Оттуда все наши страхи и комплексы. Миронова она просто, я думаю, узнала. В таком состоянии, а узнала. Там уже на уровне подкорки все произошло. Ему она отомстила, но неосознанно. А вот остальные… Я не знаю. Что-то с чем-то связано. Пожилые мужчины, любящие внучки! Я не знаю, что у нее за детская обида. Она же не из пистолета стреляла, она просто толкала, как тебе это сказать, отталкивала от себя. Это просто совпадение, что рядом было куда падать. А может, и специально в яму толкала. Я пока ничего не знаю.

— А девушка, парень? — стискивая кулаки, потребовал Калинин. — А кровь на платках?

— Девушка? Не знаю, Юра, — покачал головой Гуров. — С парнем догадываюсь, парень внешне такого же типа, что и Глеб Миронов. Внешне такого же типа. Наверное, ассоциация, некоторое сходство.

— Зависть, — вдруг сказал Крячко, глядя в окно, как к дому подъезжает полицейский микроавтобус. — Недолюбили, недодарили, недополучила. Помнишь, в метро? Чуканова с парнем прощалась, они целовались, смеялись, были счастливы. За несчастье свое она мстила счастливым, сама того не осознавая. Только ведь вы, Юрий, в самом деле правы, что это все косвенные улики, а не прямые. А для прямых нам Татьяну надо найти.

В дом, топая ногами, вошли эксперты и дежурный следователь.

— Здравия желаем, Лев Иванович! Можем приступать?

— Начинайте, — разрешил Гуров. — Ее комната на втором этаже справа. Комната ее отца вон за той дверью. Ноутбук тоже проверьте.

Юрка сидел с каменным лицом все время, пока проходил осмотр личных вещей Татьяны и его вещей. Он даже не спросил, почему осматривают и его вещи, на что Гуров готов был уже ответить, что дочь вполне могла что-то положить в вещи отца.

Потом эксперт вышел из комнаты Татьяны с вскрытой и наполовину пустой упаковкой носовых платков. В таких упаковках их продавали десятками на «оптовке». За столом напротив Гурова эксперт вытащил один из платков и долго рассматривал его с помощью каких-то переносных приборов.

— Скорее всего, это одна и та же партия, Лев Иванович, — доложил он. — Небольшой ткацкий дефект по правой стороне полотна. Утковая нить утолщенная. Такая же на двух из четырех изъятых с мест происшествия.

Гуров благодарно кивнул, эксперт при отце девушки не сказал «с мест преступления», и поднялся со стула:

— Знаешь что, Юра, поехали-ка ко мне. Что ты тут будешь делать один. Тут же с ума сойти можно.

— Я… ты меня арестовываешь?

— Не дури! Ты-то в чем виноват? Поехали, хоть на глазах у меня будешь. Ты как себя чувствуешь, сердце как?

— А ты как думаешь? — угрюмо ответил Юрка.

— Я думаю, что очень хреново. Одевайся, поедем. И потом, когда Таню найдут, ее все равно сначала ко мне привезут.

Гуров сидел за своим рабочим столом нахохлившись, как старый кочет. Он вполне сносно мог бы себя чувствовать на своем любимом диване. Самое место для того, чтобы думать, ждать. Но на диван нельзя, на диване сидит Юрка Калинин. Точнее, скорчился, ушел в себя, терзается. Он потерял жену, сына, теперь он теряет дочь и вторую жену. Вряд ли они будут дальше вместе жить, когда все это откроется. И так непонятно, почему Вероника столько лет держалась. Явно же тяготило ее все в этом доме. И останется Юрка совсем один. Сломленный, больной, усталый, никому не нужный. И надо будет как-то помочь ему, а как? Лозовский? Этот еще придет со своими «ахами» и «охами»! Психиатр хренов! Прошляпил, специалист…

А кто бы тут не прошляпил? Борис Моисеевич давно ведь сказал, что человек, а тем более мозг — тайна за семью печатями. Сколько его изучают, сколько уже открыли, а до сих пор продвинулись в его изучении на микрон. Вот и ругай психиатров. Хорошо, что они хоть что-то могут. Хоть интуитивно, гипотетически, а получается у них что-то. Да-а, профессия. Получилось — молодцы, герои. Не получилось — вполне закономерно, мы не виноваты.

Телефон на столе взорвался таким громким звонком, что Гуров не удержался и ругнулся. Первым делом он перевернул аппарат и чуть повернул рычажок, убавляя громкость звука, и только потом снял трубку:

— Гуров!

— Товар… э-э, Лев Иванович, — быстро поправился Афанасьев, помятуя, как Гуров не любит сочетания «товарищ полковник». — Отозвались трое, кто был тогда на платформе станции метро. Сейчас едут к нам в МУР, будем проводить официальное опознание по фото.

— Хорошо. Будут результаты — сообщишь.

Гуров повесил трубку и покосился на Калинина. Юрка сидел так, будто мира вокруг него не существовало. Наверное, его из состояния ступора могло вывести сообщение о дочери. Либо нашлась, либо… Хоть что-то! Отправить бы его сейчас, подумал Гуров, только куда? Ладно, он в таком состоянии, что не слышит ничего. А то сейчас еще…

В коридоре за дверью раздались шаги. Дверь распахнулась, и Крячко ввел в кабинет растрепанного и заметно похудевшего за эти дни Тыкву. Уголовник выглядел не столько испуганным, сколько опустошенным и потерявшим себя. Привык мелочью всякой перебиваться, на побегушках быть, а тут попал в такое серьезное дело, на такой уровень, что страшно стало. Таких авторитетных ребят потерял. Миронова убили, Креста арестовали, Катьку Северную тоже.

— Садись, Тыква, — велел Гуров.

Уголовник плюхнулся на стул и с мольбой посмотрел на полковника. Во попал парень! Не просто в полицию угодил и даже не в прославленный МУР, а сразу в МВД.

— Ты чего припух, парень? У нас принято отвечать, когда спрашивают. И на вопросы, и за поступки! — хлопнул Тыкву по спине подошедший Крячко.

— Сейчас мы тебе покажем несколько фотографий, — начал Гуров. — Твое дело сосредоточиться, внимательно посмотреть на них и рассказать, знаешь ли ты кого из предъявленных тебе лиц, видел ли когда, встречался ли. Понял меня?

— Д… — кивнул Тыква, который от напряжения даже не смог произнести гласного звука, проглотив букву «а» вместе с комком в горле.

Крячко вытащил из своего стола стопку фотографий и стал их выкладывать по одной на столе перед Тыквой. Уголовник таращился на лица, и было видно, что мысли его не работают, как положено, а трепыхаются, как тряпье на ветру на деревенском заборе. Гуров скрипнул зубами, встал и отошел к окну, чтобы не мешать опознанию. Крячко что-то вполголоса объяснял Тыкве, кажется, даже успокаивал.

Фотографий было не так много — всего пара десятков. Но среди них было фото Татьяны Калининой, Оксаны Чукановой, даже фотографии Алины Игониной и Катьки Северцевой. Последняя там находилась для того, чтобы Тыква чисто психологически смог начать хоть кого-то узнавать. Одну узнает, значит, процесс в голове наладится, мыслительные функции восстановятся в каком-то объеме. Фото Игониной положили просто на всякий случай, чтобы проверить, а знал ли Тыква ее, встречался ли с ней, настолько ли она часто бывала у Северцевой, что даже Тыква ее видел.

А вот фото погибшей студентки Чукановой положили с умыслом. Во-первых, для количества, во-вторых, на случай, если Тыква что-то знает об этом преступлении. Если это было преступление… все-таки. Гуров боролся с собой, но объективно, кроме косвенных улик, ничего не было. Но и косвенных было столько, что они перевесят все остальные. Не для суда, правда, а для оперативного розыска. Для суда даже добровольное признание не является прямой уликой и доказательством вины.

Гуров стоял и слушал, как Станислав умело настраивал Тыкву на работу головой. Наконец у них там что-то стало получаться.

— О-о, так это же Катька, — оживился Тыква.

— Какая Катька? — упрямо требовал уточнения Крячко.

— Ну, Катька же, Северная. Вы че? Вы же за Мироном в ее квартиру приходили. Его же там нашли, у Катьки.

— Молодец, Помпон от Шапки! — похвалил Крячко. — Еще немного, и я тебе гордую кликуху Тыква верну. Пока только на Помпон тянешь. Давай дальше.

— Не знаю, — тихо шептал уголовник, — нет, эту не знаю.

— А эту? Вот, еще смотри, да внимательнее, шевели своими тыквенными семечками внутри.

— Я шевелю… Эту тоже не знаю, правда.

— Ох, и врешь ты, друг ситный! Если я узнаю, что врал…

— Ей-богу, не вру…

— Ты… мне еще Бога поминать тут будешь! Давай смотри на фотки!

— А вот эту где-то видел… Точняк, начальник!

— Спокойно, Свекла, спокойно!

— Я — Тыква, — обиженно отозвался уголовник. — А видел я ее, знаете где, во, с Мироном я ее видел!

Гуров так резко повернулся, что в шейных позвонках что-то хрустнуло. Стараясь сдерживать нетерпение, он подошел к столу. Крячко ткнул пальцем в фотографию Татьяны Калининой. Значит, Тыква, ее где-то все-таки видел.

— Щас вспомню, — торопливо лепетал Тыква. — Это… это был… Вы на квартиру к Катьке нагрянули в пятницу… А в среду я ее с Мироном видел. И от Катькиного дома недалеко. Они стояли под деревом и шептались. Главное, прятались ведь от кого-то. Мирон, понятно, он в бегах, а она…

— Раз они прятались, то как ты ее разглядел? — одернул Тыкву Крячко.

— Так я стоял и ждал. Я ж к Катьке шел, в смысле, к Мирону. Пива нес. А потом они расстались, и она пошла, вот я и разглядел.

Крячко посмотрел на календарь и старательно внес себе в план выяснение места нахождения Татьяны Калининой в данный день и в данное время. А Тыква продолжал стараться. Он расписывал, какое лицо было у девушки, как она два раза оглянулась на дом и подъезд, в который вошел Миронов после того, как расстался с ней.

Потом зазвонил телефон на столе у Гурова. Крячко вопросительно посмотрел на шефа, снял трубку и протянул ее через стол.

— Слушаю!

— Лев Иванович, — раздался голос Афанасьева, — мы закончили. Двое опознали Калинину как находившуюся на платформе в то время. Она привлекла внимание не выражением лица, а одеждой. На ней, как показывают оба очевидца, были джинсы и футболка. Так вот, они обратили внимание, что «молния» на гульфике джинсов была расстегнута, а футболка сзади вылезла из-за ремня. На неопрятность обратили внимание, а потом уже на лицо. По-моему, логично посмотреть в лицо, кто это так небрежен в одежде в общественном месте.

— Да, можно согласиться, — ответил Гуров.

Он положил трубку, кивнул, чтобы увели Тыкву, и подошел к Калинину.

— Может, приляжешь? Ночь будет долгая, а может, и следующие сутки тоже.

— Как ты мог, Лева? — вдруг спросил Калинин. — Почему?

— Ты о чем? — стиснув зубы, процедил Гуров.

— Ты догадывался, понимал. И ты молчал. Почему сразу ничего не сказал, почему довел до этого?

— Юра! Я ничего не знал, а когда стал догадываться, то сразу бросился проверять. И как только у меня появилась уверенность, я сразу полетел к тебе.

— Ты все знал и молчал, — почти простонал Калинин. — Я не хочу больше тебя видеть, понимаешь? Мне больно! Я хочу уйти…

— Юра!

— Оставь меня. Хочешь арестовать — арестуй. Но быть с тобой и ждать я не могу.

— Ну куда ты пойдешь? Ночь ведь, документов… вещи твои… А, черт! — Гуров повернулся к Крячко: — Стас, прошу тебя. Устрой его в гостиницу по своему паспорту, по моему. А потом смотайся ко мне на дачу и привези все его вещи. Ну, в комнате у него увидишь. Я просто не могу оторваться сейчас, а он…. видишь, что с ним.

— Ладно, я все устрою, — пообещал Крячко.

Он подошел к Калинину, взял его за плечо и стал что-то шептать на ухо. Юрка кивнул, встал с дивана и, не проронив ни слова, вышел за дверь.

Татьяну нашли под утро. Позвонил Афанасьев. Голос у капитана был хриплый и уставший. Кажется, он уже двое суток на ногах.

— Нашли бедолагу, — сказал капитан. — Она шла по Садовому, натыкалась на людей. У нее вид, как говорят, был как у пьяной. А потом к ней какие-то пацаны привязались, а она никакая. Кто-то в полицию позвонил, а там уж завертелось. Прилетели первыми ребята из ДПС, по фото ее опознали и сообщили нам в МУР.

— Все, Андрей Андреевич, спасибо тебе. Вымотался ты, как я слышу.

— Если честно, то слегка пошатывает, — пробормотал Афанасьев.

— Отправляйся-ка домой. Я утром свяжусь с твоим руководством, скажу, чтобы отпустили тебя до восемнадцати часов отсыпаться.

— Ну-у! — восхитился Афанасьев. — По-царски!

— Это я могу, — усмехнулся Гуров. — До вечера постараюсь организовать экспертизу в «Кащенко». — Он по привычке назвал Психиатрическую клиническую больницу № 1 «Кащенко». Так он привык, да и все опера тоже. Хотя с 1994 года клинике вернули название «Имени Н. А. Алексеева». — Пусть психиатры сделают свое официальное заключение. А твои ребята пока займутся поиском свидетелей, другими следственными мероприятиями. Короче, бумагу набирать будут. Ты мне понадобишься вечером. Нам предстоит довести дело Креста до конца, отработать его связи с Рязанью, если таковые есть. А еще проверишь рязанский след по конопляным делам. Я тебе информацию к вечеру подготовлю, будь она неладна.

Пару часов Лев провел на диване в полудреме. Сном это назвать было нельзя. В семь он встал и выпил две таблетки из специальных средств спецназа, которые используются для поддержания работоспособности без сна, еды и во время тяжелейших нагрузок. Гурову сейчас нужна была свежая голова. Он снова и снова гнал от себя подленькую мыслишку, что следовало поехать туда, навестить Татьяну еще ночью. Нет, говорил он сам себе, не стоило. Теперь ей не поможешь, теперь ей раздражители не нужны. Если она уже пришла в себя и стала просить объяснений, стала допытываться, по какому праву ее посадили в камеру, то ему бы уже сообщили. А раз не сообщили, то она еще во тьме своих нездоровых фантазий. И он ей пока не нужен.

В начале девятого он был на Петровке. Дежурный поздоровался с Гуровым за руку и повел его в дальний коридор. Открылась одна из дверей, куда помещали задержанных для выяснения личности, доставленных для допросов из СИЗО. Татьяна сидела на лавке и смотрела в стену. Девушку откровенно трясло.

— Вы что? — с угрозой спросил Гуров. — Не следите за задержанными? А если у нее приступ, если эпилептический припадок?

Он подошел к Татьяне и присел рядом. Хотелось найти какие-то слова, какие-то интонации, как-то по-особому все объяснить. А как? Как сказать человеку, что ты не все помнишь из своей жизни. А в те минуты, которые не помнишь, ты была убийцей.

Татьяна вдруг повернула голову и посмотрела на Гурова.

— Дядя Лева, что со мной?

— Ты больна девочка, понимаешь?

— Меня не вылечили? Не получилось? Я где-то была, куда-то опять ушла или уехала?

— Угу, — кивнул Гуров. — Мне тебя очень жалко, моя хорошая, но тебе придется серьезно лечиться.

— В психушке?

— В клинике! В специализированной клинике. И дай-то бог, получить тебе туда направление…

Что он мог еще сказать? Мог только пожелать, чтобы Татьяну признали невменяемой, чтобы ее просто положили на принудительное лечение. По крайней мере, оттуда она может когда-нибудь выйти, там ее может навещать отец. И как же тяжело разговаривать с девушкой, называть ее «моя хорошая», когда знаешь, что на ее руках кровь как минимум пяти человек. Надо очень долго проработать в полиции, и не просто в полиции, а именно в уголовном розыске, чтобы уметь увидеть человека даже не в человеке. И эта девочка не монстр, она…

— Ты не бойся, Таня, — погладил Гуров девушку по голове. — Я тебя отвезу к врачам, тебя посмотрят, подумают…

— А Лозовский?

— И с ним посоветуются. Тебе назначат лечение. Положат в уютную белую палату, где будет тихо и спокойно. Тебя будут лечить.

— Дядя Лева, а где папа? — вдруг вскинулась Татьяна и схватила Гурова за руку.

— Приедет твой папа. Я позвоню, и он приедет.

Гуров погладил ее по руке и вдруг ощутил что-то влажное. Он поднял ладонь — на ней яркой полоской алела кровь. Так вот откуда, вот что значили эти капельки на платках. У основания большого пальца правой руки он увидел не совсем зажившие болячки. Сейчас они снова были растерзаны. До какой же степени она должна чувствовать непонятное напряжение, чтобы впиваться в собственную ладонь ногтями? А потом… а потом окровавленный платок летел туда, где уже ничего изменить было нельзя. Приходило после этого успокоение?

Борис Моисеевич Лозовский вышел в коридор, вытирая пот со лба. Вид у профессора был утомленный и несколько сконфуженный. Гуров понял это и, опустив глаза, спросил:

— Ну, каково будет мнение консилиума?

— Да однозначное, Лев Иванович! Тут и говорить не о чем. Девочка, конечно, невменяема, она, конечно же, периодически впадает в состояние полной потери контроля над собой, над сознанием. Это очевидно. Боюсь, что просветление теперь наступит не скоро.

— Может, это и к лучшему, — пробормотал Гуров. — Не скоро она узнает, что с ней происходило, не скоро оценит всю ситуацию.

— С этой точки зрения, конечно, гуманнее держать девушку в состоянии неведения, и для лечения полезнее. Только вот… Лев Иванович, пойдемте куда-нибудь присядем.

Они вышли на улицу. Гуров показал в сторону пруда:

— Вон спортшкола «Тринта». Там есть буфет, можем дернуть по чашечке кофе. А что вы сказали насчет «только вот…»?

— Только вот удастся ли вывести ее из этого состояния, — продолжил Лозовский свою мысль. — Срам-то какой! И как я опозорился!

— Вы же говорили, что мозг человека — штука сложная.

— Говорил! Но я же специалист. Вот вы, если проглядите преступника, вам будет стыдно как специалисту? То-то же. А с Татьяной мне теперь многое понятно. Первое, эта история с братиком, она вполне объяснима. И причина помутнения рассудка у нее лежит далеко в детстве. А история с лечением от наркомании лишь усугубление процесса. Видимо, она в детстве чувствовала себя ущемленной в родительской любви. И… удар качелей по голове. Там лежит раздвоение, борьба с самой собой. Одна ее половинка старалась быть хорошей девочкой, а во второй ее половинке копились раздражение и злость. И чем лучше, добрее, послушнее была первая половинка, тем хуже становилась вторая, скрытая от чужих глаз. Она второе «я» культивировала с детства.

— Хотелось бы мне заглянуть в ее несчастную головку, — вздохнул Гуров. — Как там все сложилось и повернулось в эту страшную сторону? Как, с какими мыслями она толкала людей в пропасть?

— Наверное, это самая мрачная ее часть, Лев Иванович. Еще мрачнее, чем стихи. Она видит перед собой олицетворение детских страхов, детской обиды. Мы с вами представить не можем, какого напряжения внутри у нее это достигло. Видимо, образовалась критическая масса, и она не могла ничего иного сделать ни с собой, ни с объектом неприязни. Только столкнуть, убрать, туда, хоть куда. Это как граната, извините, в руках обезьяны.

— Да уж! Граната мощная. А что мне теперь с ее отцом делать? Ему не меньше помощь нужна, чем ей.

— Что, совсем плох?

— Он мой школьный друг, я знаю его тысячу лет, а вчера посмотрел и не узнал. Он постарел почти до неузнаваемости. И как объяснить ему, что, как это ни больно и ни неприятно, я должен был это сделать. Ведь погибали невинные люди, и Татьяну нужно было остановить. Мне ее жаль чисто по-человечески. Но, Борис Моисеевич! Люди гибли, ни в чем не повинные люди. Тот старик актер, у которого была любимая внучка, которого помнили и любили зрители. А девушка в метро? А тот успешный менеджер по продажам, что упал в котлован? Он копил на хорошую машину, он строил планы на жизнь. С этим как быть, как объяснить моему однокласснику?

— У каждого человека есть свое второе «я», — философски заметил профессор.

— «Я», — повторил Гуров. — Татьяна этим местоимением подписывала свои стихотворения. Выбрала себе это псевдонимом. Местоимение… Вместо имени.

— Да-да. Я когда там, на консилиуме, прочел ее стихи, коллегам многое стало понятно. Это же рвалось изнутри, это же нашептывало второе «я».

— Знаете, Борис Моисеевич, а ведь буквально в тот день, когда Татьяна пропала в последний раз, она успела начать новое, последнее стихотворение. Мне почему-то кажется, что оно именно последнее. Что-то с ней должно было случиться после этого. Хотите, прочитаю?

Гуров вытащил из внутреннего кармана пиджака листок бумаги и стал читать:

Оборванных нитей связать невозможно,

Знакомые лица так трудно забыть.

Во тьму отпуская себя осторожно,

Мне хочется боль как прощенье испить.

Уйду, и останется тень на портьере,

Уйду, и исчезнет мой голос в ночи.

То будешь мурлыкать ты ласковым зверем,

То будешь погасшим огарком свечи.

Я знаю, что кровь по ладоням струится,

Я помню, как ногти вонзались в меня.

Но разве ты можешь со мною сравниться,

Пустая, чужая, больная стерня…

Примечания

1

Здесь и далее в тексте использованы стихи Виктора Машинского.

Content

Николай Леонов, Алексей Макеев
Потрошитель человеческих душ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Примечания