Маляков Лев Иванович

Свидание

ГОЛОСА КОЛОСЬЕВ

«Укатилось, расплавилось солнышко…»

Укатилось, расплавилось солнышко —

На стерне золотится стезя.

На упавшее во поле зернышко

Не откликнуться сердцу нельзя.

Земно кланяться найденну колосу —

Как заблудшую душу спасать.

Покоряюсь нетленному голосу,

Что в наследство оставила мать.

Уступая желанной усталости,

Буду слушать, как песню, хлеба.

Не утрачу завещанной малости —

Да заполнится полем судьба!

Постигаю давно позабытое,

Обретенное в самом простом.

Помолчу на меже под ракитою

И замру, как над белым листом.

«Мне житье братана нравится…»

Мне житье братана нравится —

Стал он крепким мужиком.

У него жена —

красавица;

Словно терем новый дом.

По плечу братану разное:

И пахать, и убирать.

Он работает,

как празднует,

И жена ему под стать.

Сколько лет из русских кряжевых

Сортовые нянчил льны!

Не жалея сил, выхаживал

Гордость псковской стороны.

Расцветая,

в пояс клонятся —

Бирюзовая волна!

И течет, ликует звонница

Удивительного льна.

«Честно трудится моторик…»

Честно трудится моторик

Возле бани на реке.

Дедов старенький топорик

Ухает в моей руке.

У поленницы на плахе

Я орудую, как встарь,

Босиком, в одной рубахе, —

Хорошо живешь, скобарь!

Ноздри щупают ядреный

Вкусный воздух смоляной.

На лесине окоренной,

Словно сахар, тает зной.

Ветерок рубаху сушит —

Это тоже благодать.

Дорогая тетка Нюша,

Что взамен тебе отдать?

«За Великой скирды хлеба…»

За Великой скирды хлеба

И бокастые стога.

За Великою в полнеба

Встала радуга-дуга.

В семицветье входят двое:

Он ведет к реке ее.

Я лишился вдруг покоя,

Вспомнив давнее свое.

А закат сочится,

Льется —

Воды плавятся в огне.

Звонко девушка смеется —

Смех, как солнышко, во мне.

Смех, как звонкая водица,

Как искристая звезда…

Не пойму,

Река струится

Иль текут мои года?

Картошка

Не из тарелки взять

с цветной каемочкой,

Из углей выхватить,

как сам огонь, —

Картошку черную

с хрустящей корочкой

И покидать с ладони

на ладонь.

Напополам ее

сломаю, угольну,

Вдохну картофельный

здоровый дух…

За плугом хаживал —

не родич увальню, —

Один во полюшке

пахал за двух.

И до чего ж вкусна

картошка осенью

Под ясным куполом

среди полей!

Поля пронизаны

сквозною просинью,

А ветер к вечеру —

синее, злей.

Комбайны замерли,

зарей умытые,

Подняли хоботы

и смотрят вдаль.

Как перед праздником,

душа открытая

Вбирает тихую

полей печаль.

А в небе лебеди,

как откровение,

На солнце красное

косяк плывет.

И горько-сладостно,

пусть на мгновение,

От непонятного

душа замрет.

«Среди болот и глухомань-лесов…»

Среди болот и глухомань-лесов,

В зеленом царстве птичьих голосов,

Вросла в бугор крестьянская изба:

В окне — заря,

А над зарей — резьба.

Изба стоит уже полста годов.

Тропинка от нее ведет на Гдов.

Другая — к югу,

в дальние края,

Которых и во сне не видел я.

Всему свой срок:

Аукнула судьба…

В разлуке запечалилась изба,

Осталась вековать среди лесов,

В весеннем хоре птичьих голосов.

Мне открывались чудо-города.

Избенке дедовой до них куда!

У каждого свой норов,

голос,

вид,

И каждый не полста годов стоит!

Но если было мне невмоготу,

К былому обращал свою мечту,

Припоминая старый дедов дом.

И он светил мне заревым окном.

«Мне кажется, прежний я…»

Мне кажется, прежний я,

прежний,

И давние думы свои

Несу затаенно и нежно

Туда,

где живут соловьи.

Как будто и нет за плечами

Далеких морей, городов.

Не здесь ли мечталось ночами:

Увидеть бы сказочный Гдов!

И что ж,

Повидал я с лихвою!..

Но сердце вернуться велит.

С покорной пришел головою, —

И что же мне встреча сулит?

Вот здесь, не знавала покою,

Стояла кормилица-печь.

Прижался к березе щекою,

Одна она вышла навстречь.

Остались сады и болото,

Что поле питало росой.

Тропинка вела на охоту,

А эта — на пожню — с косой.

Отсюда уехали люди,

Уехали, хутор любя…

И пусть нас никто не осудит,

Мы сами осудим себя.

«Смалу в деревне я рос непутевым…»

Смалу в деревне я рос непутевым —

Мне бы мечтать да играть.

С братом ходили в подлесок сосновый

Хворост к зиме собирать.

В глушь забреду —

от сосенок мохнатых

Глаз не могу отвести.

Хлебом с ладони кормил я сохатых,

Бабочек нянчил в горсти.

— Много ль с такого работника толку! —

Брат мне взашей поддавал. —

Зубы, бездельник, положишь на полку,

С песен какой капитал?!

Братья корили, наверно, напрасно

И наставляли, как жить.

Мне и поныне

мечтается красно:

Песню сложить.

«Солнышко ночей не досыпало…»

Солнышко ночей не досыпало,

Поднималось,

Землю облучало,

К полдню раскаляясь добела.

Облака над нею набухали,

Проливались и спешили в дали

Завершить весенние дела.

Гулкой подпоясанная речкой,

Зорькой подрумянена,

Как в печке

Испеченный сдобный каравай,

Пашня за околицей лежала,

Зерен полновесных ожидала,

Слушала грачиный грай.

В поле выезжали трактористы,

Веселы,

Чумазы и плечисты:

Начиналась жаркая страда.

Гул моторов повисал над краем,

И дышала новым урожаем

Свежая

Прямая борозда.

В сельском клубе

Художник старался на совесть —

Досрочно сработал заказ.

И вот она — трудная повесть:

Деревня моя без прикрас.

Расскажут потомкам картины

О нашей нелегкой земле:

На пашне весенней машины,

Лежит каравай на столе…

Как будто раздвинулись стены,

Небесной вобрав синевы.

Запомнил я образ Елены —

Того лихолетья вдовы.

Сидит, положив на колени

Не руки — России судьбу.

А возле сожженной сирени —

Бревешки на вдовью избу.

Елена — как будто святая —

Омыла очей бирюзу,

Глядит на себя, не мигая,

Роняет, как плату,

слезу.

Щедрей не бывает награды —

Художник застыл у окна.

В раскрытое льется прохлада,

И даль, как в картине, ясна.

«Уходил без сожаленья…»

Уходил без сожаленья —

Жизнь красивая звала.

Почему ж за отступленье

Совесть за сердце взяла?

Сорвался среди недели.

Что жена —

сам черт не брат!

Подымались стройно ели,

Словно вышли на парад.

Понасыпало болото

Журавиц полным-полно…

Ворохнулось в сердце что-то

Позабытое давно.

От подлеска до заката

Вдоль реки —

луга, луга…

Вот оно, за что расплата, —

Ольхи встали, не стога.

Над родительским погостом

Словно шапки —

галки в лёт…

Оказалось, ох не просто

Сделать новый поворот.

ТЕТЕРЕВИНЫЕ ПОЛЯНЫ

«Проснусь однажды я лучом…»

Проснусь однажды я лучом —

Раздвину темноту плечом,

Пройдусь легонько по вершинам

Притихших на заре холмов,

Посеребрю полет машины,

Окошки высвечу домов.

Я в середину росной капли

Живым алмазом буду вкраплен.

Пройдусь по тихой речке кротко —

Прошелестит вослед лоза —

И, придержав свой лет короткий,

Вдруг потону в твоих глазах.

Осеннее

Петляет в лугах

Меж кустами дорога…

Присяду устало у доброго стога.

Присяду,

Озябшую спину согрею.

А листья куда-то —

Скорее, скорее…

Вот-вот закричат беспокойно,

Как птицы,

Над полем продрогшим

Начнут табуниться.

Но листья не птицы,

Не сбиться им в стаи.

Куражится ветер,

Бездомных взметая.

И хочешь не хочешь

И надо ль не надо:

Вбираешь душой

Маету листопада.

«Заявился я домой издалека…»

Заявился я домой издалека,

Не признала меня Гдовка-река.

Крепость Гдовская осела совсем,

И трава на ней в студеной росе.

Вечерами гусли звонкие тут

Песни славные о прошлом ли поют?

Возле крепости задумчив стою,

Отыграл я, видно, песню свою.

Неужели отгорожен межой,

В милом городе стал вовсе чужой?

Как на привязи по улицам кружу:

То налево, то направо погляжу.

Гдовитяночки — кровь с молоком,

Глаз не прячут, провожают хохотком.

Побелел я под осенний ковыль,

Поосела не дорожная пыль, —

Поосела пыль прошедших годов.

Не узнал меня, приезжего, Гдов.

Улыбнусь я и пойду на причал,

Где свидание любимой назначал.

Сберегите цветы полевые

Полевые цветы, полевые,

Их никто никогда не сажал…

Голубые мои, огневые,

В них блескучие росы дрожат.

Незаметно пьянит ароматом

Откровенье земной красоты…

Вы меня понимали, как брата,

Полевые цветы.

Сколько раз вы меня исцеляли —

Чуть горчило питье на устах.

Сколько раз вы меня окрыляли!

Вас все меньше теперь

Неспроста.

Неужели в далекие лета

Вы исчезнете вовсе с земли?..

Полевыми цветами согреты,

Разве мы не добрее росли?

Сберегите цветы полевые.

Как без вас на просторах дорог?

Голубые мои, огневые —

Колокольчик, кипрей, василек.

Лебедь

Уплывает лебедь,

белая птица, —

В сердце остается

красный след.

И тоска на озеро

дымкой ложится,

Над водой просторною

меркнет свет.

Уплывает лебедь,

пропадает

Между небом черным

и водой.

На откосе

сердце умирает,

Догорает

тихою звездой.

Силы мне достало бы

выйти на кручу,

Напоследок

лебедушку увидать —

Уплывает белая

в синюю тучу,

И заря прорезала

озера гладь.

«Уеду праздновать осень…»

Уеду праздновать осень

Туда, где и в отпуск не ждут.

Вечерние тени, как лоси,

Тихонько к костру подойдут.

В лесу у озерного плеса

Всю ночь промолчу под сосной.

Прогрохают гулко колеса

По тряской дороге лесной.

Ничем тишины не нарушу —

Один на один у огня.

Лишь сосны в открытую душу

Глядят и врачуют меня.

А угли мерцают,

Мигают,

По углям змеятся огни.

Мне думать они помогают,

Забыться помогут они.

Поединок

Они сошлись в последний раз,

Рога скрестились,

Словно шпаги.

А в стороне она паслась,

Не замечая их отваги.

Сошлись старик и молодой,

Глаза синеют,

Словно сливы…

Она беспечно над водой

Застыла у ветвистой ивы.

Они —

Рога в рога стоят,

Схлестнулись опыт с ярой силой.

Заката красная струя

Рыжеет на земле остылой.

Как струны, ноги напряглись,

Кровенят ноздри,

Дышат стоном.

Сладка и беспощадна жизнь,

Суровы у нее законы.

Опали мокрые бока,

Прихваченные сединою.

Трещат рога у старика,

Как под копытом сухостои.

Скользит предательски нога.

У молодого злее хватка —

Достали острые рога

Незащищенную лопатку…

А та, которую берег

От волчьей стаи и напасти,

Другому ткнулась мордой в бок,

Готовая к беде и счастью.

«О, это тонкое — чуть-чуть…»

О, это тонкое — чуть-чуть —

Души моей отдохновенье.

И я могу легко вздохнуть,

В свое поверив воскресенье.

Дозволено плеча чуть-чуть

Коснуться в мягком полусвете.

Сумел я грань перешагнуть —

Теперь за нас двоих в ответе.

Пока в цвету земля моя,

Но все длиннее в полдень тени.

Ведут от песни соловья

К тебе высокие ступени.

В лугах убавилось росы,

И чуть слабей запахло тмином.

Уже весомо на весы

Кидает август золотины.

Куда от осени уйдешь?

Она одна для нас — награда.

Не огорчайся:

Сжата рожь.

В полях — разгулье листопада.

«Припоминаю, как в немом кино…»

Припоминаю, как в немом кино:

Июньский вечер и твоя улыбка,

Распахнутое на Пскову окно,

И вальс, —

как волны,

медленный и зыбкий.

В лугах заречных догорал закат,

На город вечер наплывал лилово.

Река плескала что-то невпопад.

И ты ушла,

не вымолвив ни слова.

А может быть, я все придумал сам,

И ты —

всего лишь плод воображенья?

Но почему ж творятся чудеса

Со мной

И донимают сновиденья?

Я постарался обрести покой

Средь сосен,

величавых, как соборы.

Но ты нежданною обмолвилась строкой,

Что нашу глушь побеспокоишь скоро.

И снова я считаю каждый день

До нашей встречи,

как считал когда-то.

Ты приезжай,

В лесу такая звень —

Апрельские восходы и закаты!

На весеннем току

На ток слетались не впервые

Драчливые тетерева.

Им сосны нравились кривые

И прошлогодняя трава.

Слетались затемно,

Сходились

И славили весну и высь.

И жаром зорь они светились

И, как положено, дрались.

Крыло в крыло —

Сшибались гулко,

Раскинув радугой хвосты…

И никла дедовская тулка,

Не смея тронуть красоты.

«Я тоской зашелся по тебе…»

Я тоской зашелся по тебе…

Как пылает осень среди сада!

На двоих хватило б листопада

И тепла в родительской избе.

Тут я на озерах — сам-король,

Но теперь и этого мне мало.

Для меня желанна даже боль

Лишь бы о тебе напоминала.

От дождей набухли берега,

Заводи свинцово потемнели.

Вызвездило листьями луга.

Мягко стелет осень,

Мягко стелет…

Расплата

Душно мне. В избе не спится,

Выйду, что ли, за село.

В камышах журчит водица,

Ночь — что день:

светлым-светло.

Над водой застыла дымка,

Не шелохнется кругом.

Мне припомнилась заимка

И на ней высокий дом.

Ноги сами повернули

За околицу, туда,

Где в тумане потонули

Невозвратные года.

Вот и дом.

Крыльцо, врастая,

покосилось,

Села печь…

Жжется истина простая —

Не сумел любовь сберечь.

А поди ж, нашелся умник —

Разглядел издалека…

Месяц, два

Хожу бездумно,

Словно тронутый слегка.

Небо низкое покато,

Лебеди летят, трубя…

Принимай молчком расплату,

Не обманывай себя.

Возвращение к весне

Не впрок мне опыт —

я неисправим:

Вновь возвращаюсь в памятное лето.

И, насмехаясь над собой самим,

Иду к тому единственному свету.

Прости меня,

что я поверить мог:

Как день осенний,

счастье на исходе.

Ведь в жизни столько пройдено дорог,

И доводилось всякое в походе.

Я не боюсь,

что выгляжу смешно:

Как лист перед травой,

перед тобою.

Беру билеты на двоих в кино

И сам себе сдаюсь уже без боя.

Пока молчим.

Твоя рука в плену.

Твой мягкий профиль на моем экране.

Я возвращаюсь в давнюю весну,

Я одурманен запахом герани.

Как будто в жизни не было войны,

Потерь,

разлуки,

самого забвенья

И этой сверхосознанной вины

За давнее слепое отступленье.

Теперь я понял:

стоило пройти

Пути любые,

Если надо —

пытки,

Чтоб этот вечер тихий обрести

И постоять у старенькой калитки.

Заповедная страна

Н. Л.

Нету радости предела —

Снова я вхожу в весну.

Пригласил тебя несмело

В заповедную страну.

В той стране нам все желанно.

Даже старенький шалаш.

И росинки безобманно

Озаряют берег наш.

На воде кувшинок звезды

Ослепляют белизной.

Над рекой рябины гроздья

Излучают терпкий зной.

Настоялись к полдню пожни,

Воздух льется, словно мед.

И куда ж нас бездорожье

Травяное заведет?

Прощание

Ушла любимая,

Ушла,

не обернулась,

Меня как будто не было и нет.

Калитка ветхая беспомощно метнулась

И охнула моей любимой вслед.

Гляжу растерянно,

печально,

оробело

Вдоль тихой улицы,

пустынной и прямой.

Дома молчат,

Домам какое дело,

Что вечер близится

и нет тебя со мной.

Стою,

чего-то жду —

Вот-вот должно случиться:

Ударит гром,

обрушит окоем…

Вдруг слышу:

Надо мной затенькала синица,

Затенькала о чем-то о своем.

И солнце к вечеру

ничуть не помрачнело,

Нырнуло в озеро бедовой головой.

Листва осенняя

слегка залиловела,

Зашелестела грустно надо мной.

Стою, молчу, —

и лишь теперь поверил:

Синица,

солнышко

мне посланы судьбой…

И сердце возвращается к апрелю,

В луга заречные,

Где встретились с тобой.

«Разгулялся сиверко по склонам…»

Разгулялся сиверко по склонам,

Что ни прутик —

отзывается стоном.

По-над лесом солнышко белесое

Тонет камнем в хлябях поднебесья.

Журавли затабунились на мшарине,

На мшарине, словно на перине, —

Здесь не только танцевать,

Ходить невмочь.

С каждым днем короче день,

Длиннее ночь.

Молодые веселятся —

Ну и пусть! —

Не для них, как видно,

Осени грусть.

Только старый знает цену расставанью,

За осенней позолоченной пургой

Видит он такие расстоянья,

Слышит ветер —

верховик тугой.

Он-то знает:

С ветром шутки плохи —

Не спасет и выверенный путь.

Взмахи крыльев тяжелы,

как вздохи.

И назад уже не повернуть.

Он стоит.

Но нет ему покоя:

Время,

время стаю подымать!

И зачем придумано такое,

Что куда-то надо улетать?

ДАЛЕКОЕ И БЛИЗКОЕ

Антонов большак

Мой дед Антон —

дорожный мастер,

В деревне —

пролетариат.

Дорогу строил он для счастья,

Был несказанно делу рад.

Как для себя Антон старался —

Чтоб намертво булыжник лег…

И вот он —

город показался,

А до чего же был далек!

Верста к версте —

легли каменья,

Как в песне звонкие слова.

Достала наше поколенье

Про деда добрая молва.

Дорога уходила в дали

И счастье

все-таки нашла.

По ней тачанки проскакали

И революция прошла.

Давным-давно Антона нету,

И все-таки мой дед живет…

По каменке,

навстречу лету,

Спешит из города народ.

По ней,

Антоновой,

надежной,

Я нынче еду не спеша.

И каждой возрожденной пожне

Внимает радостно душа.

«То не лебедь выходила из реки…»

То не лебедь выходила из реки

И вставала,

белокрыла и легка, —

Возводили на Великой мужики,

Словно песню,

белу крепость — на века.

Поприладилась плечом к плечу артель.

На стене —

сам бог и князь —

Мастеровой.

По земле идет играючи апрель,

Обжигает прибауткой ветровой.

«Ох ты, каменщиков псковская артель,

Плитняков многопудовых карусель,

Балуй,

балуй каруселькой даровой,

Словно не было годины моровой».

Не в угоду

Злым и добреньким богам,

Не за-ради,

чтобы слава вознесла:

По горбатым,

По отлогим берегам,

Будто шлемы,

подголоски-купола.

Их оглаживали дальние ветра —

От восточных гор

И западных морей.

Поосыпано вороньего пера

У крещенных не крестом монастырей!

И с мечом,

и с бомбой жаловал гостек —

Не молиться на кресты и купола…

Только срок артельной силы не истек —

Та лебедушка навек —

белым-бела.

Рождение

Бог весть какими шел путями,

Чтоб видеть,

слышать,

просто жить.

Из лыка первыми сетями

Меня пытались изловить.

А я в воде, подобно блику,

Был удивительно живуч,

Взлетал, над лесом легче крика

И прятался в наплывах туч.

И не случайно,

Лишь стемнеет,

Сажусь я молча на крыльцо.

Моя душа, как даль, светлеет,

Подставив космосу лицо.

От непонятного застыну,

Чему-то горько улыбнусь

И, распрямив внезапно спину,

Навстречу звездам засвечусь.

Бесконечность

Борода на широкой груди,

И ручищи —

дубовые плахи.

Возлежит он в посконной рубахе.

Бесконечность его впереди.

А ведь был он —

солдат хоть куда:

Он в разведку ходил,

а в атаке —

Не видали такого рубаки!

На подушке алеет Звезда.

Он как будто глядит из-под век,

Вспоминая,

чего не успето?

От забот задыхается лето,

Да не властен помочь человек.

Не прибавить теперь,

Не отнять —

Все свершилось от точки до точки.

Возле гроба горюнятся дочки,

Сыновья попритихли и зять.

Встрепенулся подстреленно крик —

Не сдержалась студентка,

меньшая…

Головою вот-вот покачает —

Не любил беспорядка старик.

Он предвидел беду наперед —

Заготовил себе домовину…

Похоронного марша кручина

Над толпой величаво плывет.

Замирают от марша в груди

Громогласные охи и ахи…

Возлежит дед в посконной рубахе.

Бесконечность его впереди.

Рассветное окно

Кардиология.

Просторная палата.

Костлявый кто-то спрятался в углу.

Так вот она —

за все,

За все расплата…

Вдыхаю воздух —

вязкую смолу.

И потолок,

как палуба, покатый,

От лампочки —

зеленые круги.

А мысли заблудились вне палаты:

Друзья оставлены,

Не прощены враги…

А тот костлявый, в белом,

шевелится,

Зовет меня —

И я к нему иду.

А сам кричу:

«Дай руку мне, сестрица!»

Но губы лишь бормочут

как в бреду.

Ночь наседает, но опять не спится,

Все кажется:

Я здесь давным-давно…

За что бы в этом мире зацепиться?!

И взгляд нашел рассветное окно.

Вечность

И до меня за сотни лет

С утра, как новоселы,

В полях —

едва взыграет свет —

Гудели важно пчелы.

Стояли смирно у воды

Покорные ракиты.

Грузнели к осени сады

Анисом знаменитым.

В реке гулял ленивый сом

И утка жировала…

Одних —

забыл родимый дом,

Других —

давно не стало.

За что же я в такой чести —

Иду тропой земною…

И без меня всему цвести,

Но лучше бы — со мною.

ВЕРНОСТЬ

«Усохла на болоте гоноболь…»

Усохла на болоте гоноболь,

Копна беспомощно осела у овина…

Под ветра вой свою вверяю боль

Листу просторному, как снежная равнина.

Достанет ли его — беду вобрать,

Что на сердце лежит

булыжником замшелым?

Враги могли повесить, запытать,

Железом и огнем терзая тело.

Слова текут кровавой бороздой:

Орда фашистов.

Беженцы.

Поруха…

И брата жизнь, сгоревшая звездой,

И на сто партизанских верст

одна краюха.

Черным-черно по белому листу:

Карателей облава — мы в капкане.

Гремят отмщеньем взрывы на мосту…

Все в памяти моей, как на экране.

За двадцать миллионов дать ответ!..

Гляжу на лист бумажный безнадежно.

Да что там лист!

Для горестей и бед

Была бы впору степь

с ее немым безбрежьем.

«Не объять материнскую душу…»

Не объять материнскую душу,

Беспредельны просторы ее…

Ты прости, что покой я нарушу,

Житие вспоминая твое.

«Житие» — не обмолвное слово,

Ты и вправду святая была:

На деревне умела любого

Отвести от корысти и зла.

И умела легко, величаво

Уживаться с нелегкой судьбой.

Деревенских детишек орава,

Как за матерью, шла за тобой.

Ты учила не плакать от боли

И в работе себя не жалеть.

Даже наше тяжелое поле

При тебе начинало светлеть.

А когда захлестнуло ненастье,

Ты, себя втихомолку казня,

Материнской суровою властью

Посылала в разведку меня…

И, склонясь надо мной молчаливо —

Состраданье само и любовь, —

Ты не взглядом ли раны лечила,

Из которых бежала, сочилась

Сквозь бинты воспаленная кровь?

«Я с морем остаюсь наедине…»

Я с морем остаюсь наедине

И слушаю его тревожный ропот…

Припоминаю свой моряцкий опыт,

Что якорем заилился на дне.

Я с морем остаюсь наедине.

Слова, что камни, падают в прибой,

Дробя закат в багровые фонтаны.

На непогоду загудели раны,

Напоминая мне последний бой.

Слова, что камни, падают в прибой.

Товарищей пучина погребла.

В смертельный шторм не многим пофартило…

Ревело море — братская могила.

Тонуло солнце.

Подымалась мгла.

Товарищей пучина погребла.

И час, и два я слушаю прибой,

Внимаю голосам братвы отважной.

Во тьме маяк засветится протяжно

Звездой неповторимо голубой.

И за полночь я слушаю прибой.

«В учениях и на парадах…»

В учениях и на парадах

Себя показать я не мог —

Свое отлежал я в засадах,

В снегах у опасных дорог.

Свое отходил я в атаки —

До самой победной весны…

Не мины взрываются — маки

На длинных дорогах войны.

Горят они ярко и нежно

Среди золотистых хлебов.

Российское поле безбрежно,

Как вечная наша любовь.

«Дарован сердцу, как металлу…»

Дарован сердцу, как металлу,

Природой прочности запас.

Война меня огнем пытала

И подымала на фугас.

Метель меня лобзала жгуче

За тем изрытым большаком.

Друзья под ивою плакучей

Лежат, присыпаны снежком.

Что ж, беды поздние полегче,

Но точат медленно, как ржа.

Их не зальешь и не залечишь

Они зарежут без ножа.

И сердце, кажется, зайдется —

Не хватит прочности ему.

Ну а пока что бьется, бьется,

И что мне делать остается —

Как не довериться ему?

«Наш проселок бойцы-пешеходы…»

Наш проселок бойцы-пешеходы

Утоптали за горькие годы.

Шли туда,

Где орудий раскаты,

По нему в сорок первом солдаты.

Укатали проселок обозы,

Застелили листвою березы,

Сапогом да узорчатой шиной

Пропечатана вязкая глина.

На виду у израненных елок

Уходил за деревню проселок.

Опоясав низину подковой,

Заворачивал в клевер медовый.

Вдоль ракитника вел над рекою,

Прятал в спелую рожь с головою.

Под волнистым шуршащим навесом

Убегал к синеватому лесу.

И выводят проселки такие

На просторы великой России.

«Опять меня тревожат журавли…»

Опять меня тревожат журавли.

И к непогодью остро ноют раны.

Опять не спится:

Вижу, как мы шли,

Псковщины полоненной партизаны.

Молчал сторожко,

Уводил простор,

И гибель, и спасение сулящий.

Октябрь костры червонные простер.

А жизнь, что день, милей,

И клюква слаще…

Измаянных,

Израненных в бою —

Чуть сплоховал —

Болото хоронило.

Над нами журавли в косом строю,

Срезая ветры,

Торопились к Нилу.

Внимал их крику неоглядный мох

И набухал туманом и тоскою.

Я слушал их

И — к лютой боли глох,

Сжимал винтовку детскою рукою.

Не только мох осилили, —

Прошли

Пути иные — этих не короче.

Знать, потому о прошом журавли

Опять трубят —

И сердце кровоточит.

«Все меньше остается вдов…»

Все меньше остается вдов.

Они теперь совсем старушки.

Хранит их давняя любовь,

Что ехала на фронт в теплушке,

Что шла дорогами войны,

Месила глину сапогами

И на полях родной страны

Сражалась с лютыми врагами.

Вставали не на жизнь,

На смерть

За каждую избу и хату,

Земли взметалась крутоверть

И расползался дым лохмато.

В полях, в разрушенных домах

Любовь сгорала звездно-сине,

Она пылала на холмах

И освещала всю Россию.

Все меньше остается вдов.

Они теперь совсем старушки.

Хранит их давняя любовь,

Что ехала на фронт в теплушке,

Что шла дорогами войны,

Месила глину сапогами

И на полях родной страны

Сражалась с лютыми врагами.

Вставали не на жизнь,

На смерть

За каждую избу и хату,

Земли взметалась крутоверть

И расползался дым лохмато.

В полях, в разрушенных домах

Любовь сгорала звездно-сине,

Она пылала на холмах

И освещала всю Россию.

«Моих друзей негромкие дела…»

Моих друзей негромкие дела —

Следы давнишние

На партизанских тропах.

И всполохи березок на окопах,

Повыжженных снарядами дотла.

На месте боя

В реденьком лесу

Кипрея запоздалое цветенье,

Как будто их последнее мгновенье —

Шагнувших в огневую полосу.

Моих друзей негромкие дела —

Потухшего костра живые угли.

Они по виду только смуглы —

Хранят частицу давнего тепла.

Озябший,

Угли приюти в ладонь.

Не только пальцам —

Сердцу полегчает.

Я свято верю,

Сердцем примечая,

Что до сих пор

Хранят они огонь.

«Земляк до Вислы шел со мной…»

Земляк до Вислы шел со мной,

Наш Теркин —

славная натура!

И принял здесь последний бой.

Давно известно:

пуля — дура.

Я за двоих встречать готов

Штыком атаки лобовые…

Он не вернулся в родный Гдов,

Где льны, как небо, голубые.

В победный день его родня

Не ахала от буйной пляски.

И не тянул земляк бредня

По ласковой озерной ряске.

И нам не знать его сынов,

Не видеть миру

их свершений.

Осиротел старинный Гдов

На много-много поколений.

Живущий ныне,

Не забудь —

Какие мы несем утраты!

До сей поры

нам давит грудь,

Как бревна, горе в три наката.

Баллада о безногом солдате

Без ноги пришел солдат.

Ни избы, ни клети…

Хочешь, нет, —

А надо, брат,

Как-то жить на свете.

Думал день, другой солдат:

Что же делать с пашнею?

И пошел не наугад —

В МТС тогдашнюю.

У директорши глаза —

Словно в мае небо.

Ободрясь, солдат сказал:

— В трактористы мне бы…

Слово к слову — по рукам,

Получил он трактор.

Ой ли — радость велика —

Жмет домой по тракту.

Он пахал, бороновал,

Ночь над полем стлалась.

И валила наповал

Пахаря усталость.

Он вставал — рассвет встречал,

Любовался небом.

Как заклятье повторял:

— Будем, бабы, с хлебом!

Сделал все солдат, что мог, —

Хлеб свозил к овину…

На развилке трех дорог

Наскочил на мину.

Телогрейку — в решето,

Клочья — от металла,

Деревяшке — хоть бы что,

А второй — не стало.

Над канавой плыл листок,

Пожелтевший, кроткий.

До чего же ты жесток,

Жизни путь короткий…

Тракторист лежал в пыли,

Звал, просил водицы…

Все ж успели, отвезли

Бабы в райбольницу.

В МТС весной пришел —

Жив солдат покуда!

Он директоршу нашел:

— Без машины худо…

От забот хмельным-хмельна,

С пахарем не споря,

Вдруг расплакалась она

От чужого горя.

Говорит:

— Бери любой! —

Влез солдат на трактор.

И на радостях домой

Жмет вовсю по тракту.

Перед ним земля цветет

И родное небо…

И глядит солдат вперед —

Будем, бабы, с хлебом!

Праздник

Печь побелит к празднику Ирина,

Сварит студень и намоет пол.

Распрямит натруженную спину,

Сядет,

одинешенька,

за стол.

И уйдет с печальными глазами

На берег,

где вербы зацвели.

За окошком взвизгнут тормозами

И умчатся дальше «Жигули».

Не услышит старая мотора,

Сгинув в довоенном далеке:

С Федором спускается под гору,

К солнечно смеющейся реке.

Федор прямиком идет ко броду,

Снял ботинки,

засучил штаны…

И плывет Ирина через годы

С тяжкой

до веселой стороны.

Всю-то жизнь вот этак бы с любимым

Плыть,

руками шею обхватив.

И зачем ты, счастье,

Мимо, мимо…

Не нашло к Иринушке пути.

Опора

Оглянусь на былое,

воспряну,

От печали-тоски отрекусь

И поверю:

В отставку мне рано,

В трудный час

я еще пригожусь.

Это мы обещали солдаткам —

Для Отчизны себя не жалеть.

Если надо,

пойду без оглядки,

Как бывало,

в огонь и на смерть.

Если надо,

осилю одышку

Не за-ради похвал и наград…

Я стою, опершись на сынишку, —

Опершись на солдата — солдат.

Подвиг

Светлой памяти Героя Советского Союза Матвея Кузьмича Кузьмина, повторившего в годы Великой Отечественной войны подвиг Ивана Сусанина.

Идет Кузьмин и час, и два,

Что шаг —

то к смерти ближе.

Метель гудит:

беда, беда,

Скрипят морозно лыжи.

В лесу до пояса снега,

К утру мороз —

под сорок,

Ревет отчаянно пурга.

А за спиною —

ворог.

А за спиною —

в трех шагах —

Фашистов автоматы…

Не затухает боль в ногах,

Гудит спина солдата.

Далекий путь —

короткий путь

К последнему рассвету.

Назад ему не повернуть,

Назад дороги нету.

— Шнель, шнель, старик,

Пока темно!.. —

Рассвет фашистам страшен.

У деда на уме одно:

Предупредить бы наших.

Лишь добежал бы Василек

К назначенному сроку.

Ракеты вспыхнул уголек

Над лесом одиноко.

Отпрянула слепая мгла —

Узнал знакомый взгорок…

Матвея память увела

В былое лет на сорок.

Привиделось:

Поют скворцы

В рябинах возле клети.

Бегут на речку сорванцы —

Его, Матвея, дети.

Земля с утра парком парит —

Землица славно дышит.

Душа Матвеева горит

И голос пашни слышит.

Земля от века мужика

Поила и кормила,

В земле —

и мудрость на века,

В земле —

мужичья сила.

За плугом весело идти,

Мечтать о близком лете.

И нету праведней пути

На всем на белом свете.

И нет вкуснее ветерка,

Что веет по-над пашней…

— Шнель, шнель! — толкают старика.

И скрылся день вчерашний.

В лесу метели круговерть.

Фельдфебель лешим лает.

И с каждым шагом

ближе смерть.

И Время это знает.

Идет Матвей Кузьмин в века —

Иной дороги нету.

И снова думы старика

Плывут к большому лету.

В далекий незабвенный год,

В надежду и тревогу.

На сходках бушевал народ,

Искал судьбу-дорогу.

Прибились к общему двору —

Колхозом-то вернее.

Страда и праздник на миру —

Куда как веселее.

В тени под деревом Матвей

Налаживает косы:

— А ну, ребята, поживей,

Пока играют росы!

Он сам не прочь бы на покос —

Тряхнуть былою хваткой…

Заметив издали откос,

Матвей свернул украдкой.

Пургой на сердце маета,

От дум спасенья нету.

Дорога к подвигу крута —

К последнему рассвету.

Сковало спину ломотой

И обливает потом.

Идет России сын святой

На смерть, как на работу.

И, пересиливая боль,

Сказал:

— Шалишь, сумею…

Ишь, расфашистская яволь,

Хотел купить Матвея!..

Ведет Кузьмин последний бой:

России верой служит.

И командир он над собой,

И комиссар к тому же.

Лес отступился на версту.

Врагов не спрячут тени.

На Малкину на высоту

Сугробы, как ступени.

Зарделся над горой восход,

Горят снегов разливы.

Кузьмин в бессмертие идет,

Как шел пахать на ниву.

Идет —

как будто не впервой,

В лицо поземку гонит.

Теперь фашисты под горой

Видны, как на ладони.

Кузьмин зовет:

— Сыны, пора!

За все воздайте гадам! —

И грянула огнем гора

По вражеским отрядам.

Огонь смертельный,

лобовой —

Каратели в ловушке.

Как приговор,

короткий бой

На Малкиной горушке.

Сраженный пулею,

Матвей

Привстал,

окинул взором

Последний в жизни снеговей

И огненную гору.

Проходят годы.

Высота —

Как памятник Герою.

На эти славные места

Приходят дети строем.

Приносят клятвы и цветы,

Дружин проводят слеты.

И нету выше высоты

Для юных патриотов.

Лихолетье

(Поэма)

1

Мы что-то потеряли все,

Покинувшие поле в горе, —

И тот, кто властвует на море,

И тот, кто строит на Чусе.

Давно ушли судьбу пытать.

Перед землей мы виноваты.

Грядет священный час расплаты —

Ни вволю есть,

Ни в меру спать.

Он ждет,

Придет тот день вчерашний,

Посмотрит пристально в глаза:

Разбудит голос талой пашни.

И, ослепив,

Прозрит гроза!

Тогда ты, может быть, поймешь

Упрек родительницы кроткой,

Что без тебя растила рожь

И коротала век короткий.

Ведь ты забыл, как держат косу,

Не говоря уж об ином,

Который год не кажешь носу

В осевший под березой дом.

С тех пор — постановлений тьма,

Романов — и того не мене.

Но ни решенья, ни тома

На поле стариков не сменят.

На перекрестье двух дорог

Земля,

Перед тобою каюсь,

От бед твоих не отрекаюсь,

Прими же сына на порог!

2

До соседнего села

Через рощу

Мне ходить бы на блины к тощей теще,

Шалью шелковой болезную одаривать,

Под наливочку неспешно разговаривать.

И не знать бы ни беды,

ни тревоги, —

Чтоб молодка завсегда на пороге.

Будь с покоса ты,

с похмелья,

от собранья,

Чтобы Дарьюшка —

Сплошное пониманье.

До полночи дожидалась бы встречи,

Ни словечком супротив не поперечив.

Да и я уж радость-женушку пестовал бы, —

Обходился б не как с бабой,

Как с невестою…

Спохватился я от дум —

Коченею!..

А совсем недавно хаживал с нею —

С самолучшей на округу нашу девкой —

Да пошаливал под окнами припевкой…

И с чего бы вдруг ко мне охладела?

Я до ней,

А у Дарьюшки — дело:

То концерт,

То громкое чтенье,

То по Красному Кресту обученье.

Ох не по сердцу мне Дарьины учения

Допоздна у сельсоветчика Евгения!..

Иль позарилась на твердую зарплату,

Захотелось на готовые харчи?

Понаскучило вынянчивать лопату

Да выстаивать на зорьке у печи?

Или душеньку твою,

Душа-девица,

Соблазнило,

Подкузьмило в недород?

Как же мне-то быть беспечным

Ухитриться,

Заявиться прежним гоголем в народ?!

Эх, не я ли первый парень на деревне,

Хоть с гармонью,

Хоть с певучею косой!

Ты ходила бы при мне под стать царевне,

На покатых —

С огнерыжею лисой!

Ничего, что трудодень не давит спину,

Нам уменья на житье не занимать:

Ремесло в котомке за плечи закину —

Словом-лихом попрошу не поминать.

Заявлюсь домой

Не с дохленькой зарплаты —

На плечах моих похрустывает хром!

Захоти —

И выстрою палаты:

С топором-то

Посподручней, чем с пером!

Или, может,

Гармозень моя осипла,

Не сумеет отчубучить «скобаря»?

И какого черта к этому прилипла?!

Ох, гляди, невеста,

Вышло б не зазря!

Мы еще того Евгения спытаем,

Не на слово,

На двужилистый кулак!

Уж такая ли любовь его крутая,

Да и костью председателишка —

Как?

* * *

Шел деревней Первомай,

В красное одетый…

Ох, Евгений, не замай,

Сердцу нет запрета!..

День, как солнышко, горел

Дарьюшкиным взором,

И в обиде все же грел

Жарким разговором.

Не до митинга,

Когда

Сердце, ох, зашлося:

Думы душеньку —

Беда! —

Доконали вовсе.

От колонны я в кусты —

Будто бы по делу.

И наметом три версты —

Лишь в ушах свистело.

Сердце — молотом в виски.

Хоть не дюже чинно, —

Сняв ботинки и носки,

Дую босячиной.

Возле лавки мужики —

Скинулись по малой.

— Примыкай, коли с руки,

Ты же свойский малый.

Отказаться не резон —

Праздничное дело,

И к тому ж в душе трезвон:

Вот как накипело!

На пригорке сельский клуб —

Хоромина нескладная…

— Дарья,

Даша, приголубь,

Моя не-на-гля-дна-я!..

Мне в ответ —

Секут глаза:

Встречают словно грешника.

И не Дарья,

а лоза

Середи олешника.

Как ножи, зрачки грозят,

Судят незнакомостью.

Девки,

бабы,

мальцы —

В ряд:

Вся деревня полностью.

Возле Дарьи, как прирос,

Евгений приспособился.

А по мне —

мороз, мороз! —

Ишь кого сподобился!

Ухватясь рукой за стол,

Похрустываю пальцами.

Гармонист щербатый пол

Выстеливает вальсами.

Разломились пополам,

Ахают малиновы.

Ветер вьюжит подола,

Ситцевы, сатиновы.

Выдаю земной поклон —

Лишь бы Дарью взять в полон,

Закрутить бы в огневой

Да из клуба вызволить,

На лужайке медовой

О сердечном выспросить.

Встал Евгений,

Голос — медь:

— Что ты прешься, как медведь? —

Я к нему:

— Молокосос!

Распускаешь руки… —

И легонько преподнес —

С правой — для науки.

Вот так раз:

Пластом лежит.

Дарья побелела,

В карих слезонька дрожит,

Горько, оробело…

Хоть хмельной,

Да понял я:

Дело, паря, — полынья!..

3

Молодик над пожней, словно коса

Звенящая над плечом в ожидании трав…

О боже,

О чем это я, о чем?..

Дымилась,

Ручьилась роса, лезвием поиграв.

Земля наплывала, текла под взмах:

Бескрайность и ты —

Один на один.

И этот захлеб высоты!

И кажется —

счастье в твоих руках.

И ты —

у вечности сын!..

Хоть сорок лет с тех пор пронеслись,

Мне не забыть того июньского дня:

Евгений и двое,

Будто коней покормить,

Завернули в луга,

Сказали: садись!

И ствол вороненый

Слепо глядел на меня.

Явь или сон?

Но верь не верь:

Решетки ржа когтит голубень.

Слышно:

Протопает часовой.

Застонет натужно скрипучая дверь…

И этак —

который день!

А мне бы на волю,

С косой в луга!

Не ждет страда,

И рук нехватка.

За перекатом темны омута,

На зорьку жерлиц бы наставить туда:

Щука теперь до жора падка…

Мне думалось:

Травы заждались меня,

Роняют росины,

Как слезы мужские.

Не знал, что Россия в захлебах огня,

Военным набатом объята Россия!..

Клацнул, как выстрел, за дверью замок —

Ударило светом в глаза жестоко.

— Капут Совьетам!..

Ты нам мог

Помогать очень-очень много!..

Сижу.

Глаза протираю:

«Брысь!..»

Добро бы Женька,

А тут почище!

Мерещится?

Вроде нет.

Откуда взялись

Эти кованые сапожищи?

Тянется в рыжих волосьях рука.

Хлопает по плечу, как брата.

На вопросы молчу.

Гляжу на черного паука,

Рукав облапившего горбато.

А немец с ухмылкой

Богато сулит

За службу лакея и деньги, и счастье.

«Шалишь!

И елеем, и прочим я сыт…»

А сердце от дум —

На части!

Вали,

Подкидывай, не скупись, —

Будет тебе работа!..

Эх, недотепа, нескладица-жисть!

Мне бы лишь за ворота!..

4

Елки чернеют копьями,

Целятся в месяц багряный.

Псковскими зыбкими топями

Шли партизаны.

Нянчить бы нам руками

Не автоматы —

Землю,

Песнями да стихами

Щедрость ее приемля!

Горько

В неполных двадцать

Отплакать и отсмеяться,

Тихому хлеборобу

В поле идти солдатом.

Пашни первую пробу

Брать не плугом —

Гранатой.

Давит на плечи доля,

Нет, не косой —

Прикладом.

Сердце гудит от боли:

Надо,

надо,

надо!

Ночь тяжела в болоте.

Ночь добра на подходе.

— Доты!.. —

Шепот по роте,

Будто озноб, проходит.

Хутор баней ветхою

Мне заслонил полмира,

Красной остался меткою

На карте у командира,

На сердце отпечатался,

Пулей ко мне посватался.

* * *

В горе Россия суровела,

Взглядом строгим темнела,

Рвы и окопы строила,

Смелых вела и несмелых.

Благословенным

Ярость

Круто вздымала жилы…

Мне на последнюю малость

Лишь бы силы хватило!

Только бы дотянуться

К доту ценой любою…

Сутки, вторые бьются

Пятеро… трое… двое…

5

В ярых отсветах черные кости

Над рекой запрокинул мост.

Каково погулялось вам,

Гости?

Каково прогулялось «нах ост»?!

Приюти меня, вдовушка-ночка,

У заступника-валуна,

Подсоби дотянуть до лесочка,

Ты же можешь, темным-темна!

Остуди,

Охлади сентябринами

В добрых чащах с густою листвой,

Переспелыми журавинами

Да прохладою луговой!

Некрещеный,

Готов я взмолиться,

Исповедаться под мостом.

Причастился глотком водицы,

Беззащитный, лежу под кустом.

Мне бы только покромок поляны

Одолеть,

Превозмочь до зари.

Рубцеватые раны — каляны,

Отомщения поводыри.

Как ремнем,

Перехваченный болью,

Обнимаю земную юдоль.

Сто шагов до лесного раздолья —

Сто кинжалов в открытую боль!

Захватил пятернею осоку,

Через кочки —

Привал, перевал…

И послышалось:

Будто бы сбоку

Кто-то стонет,

На помощь позвал?

Не ошибся:

Зеленые точки

Прострочили и стоны, и ночь.

Я, как видно, родился в сорочке,

Мне бы к лесу

Да тихонько прочь…

И с чего бы

В звенящую свару

Пустоты, черноты и огня,

Как в предбанник сквозной с перепару,

Потянуло всем телом меня?

И откуда в навылет пробитом

Моготы на такое взялось:

За плечами с живым иль убитым

Проползти ту поляну насквозь?

Я очнулся под яростный стрекот

Пировать прилетевших сорок.

С неба сыпался «юнкерсов» рокот,

Багровел,

Разгорался восток.

Приподнял я спасенного мною,

Отвернулся,

Хоть плачь над собой.

И какой непонятной виною

Провинился я перед судьбой!

Меж разлапин корявых корений, —

Как вчерашнее, —

Вспомнить изволь, —

Председатель Совета Евгений —

К новым бедам да старая боль!

Оказалось,

Ничто не забыто.

Я привстал у замшелого пня.

Потемнело, зарею омыто,

Голубое рождение дня.

Шаг за шагом,

Без думы, без цели, —

Лишь бы прочь от былого уйти.

А оно, как столетние ели,

На моем поднималось пути.

Уходил, спотыкаясь, в былое,

Будто кончилась в мире война;

Отступало вчерашнее злое,

Лишь осталась, как солнце,

Она.

И светила,

Светила глазами, —

Ой, какие у Дарьи глаза!

Мне бы выплеснуть горе слезами,

Да откуда возьмется слеза!

Огляделся,

Вздохнул облегченно,

Шевельнул онемелой спиной.

И деревья, насквозь пролученные,

Расступилися передо мной.

Возвратился я к лобному месту,

Сам себя беспощадно казня.

Председатель все кликал невесту,

Словно жилы тянул из меня.

Я молчал.

Непосильную ношу,

Как судьбу,

Подымал на себе.

Только шаг — и, казалось, брошу

Новый вызов проклятой судьбе.

И шагал я

(К беде иль спасенью?) —

Так впервые ступают по льду —

Через сучья,

Завалы,

Коренья

Пробирался, как будто в бреду.

Как в бреду!..

Но ничто не забылось,

Хоть и круто бывало потом:

Ни брусничника малая милость,

Ни лесничего кряжистый дом.

Навсегда отпечатался в сердце

Председателя въедливый взгляд.

Никуда от него мне не деться,

Не уйти ни вперед, ни назад.

В этом взгляде прочел я такое,

Что поведать достанет ли сил!

А промолвил он вовсе простое:

Поклониться жене попросил…

* * *

Будь здорова, сторожка лесная,

Помаленьку живи, не старей!

Да хранит тебя ель вековая

С развеселой семьей снегирей!

От цветов ли,

От диких корений,

От живой ли ключовой воды

Даже меченный смертью Евгений

Выкарабкивался из беды.

Хочешь, нет, —

От затишка лесного

Подаваться настала пора.

В той сторожке оставив больного,

Выходил я опять на ветра.

Раскаленные ветры хлестали,

Смерть чернела над нами, как дым.

Жаростойкие плавились стали,

Каково ж доставалось живым!

На локтях бы дополз до Берлина!

Да не вышло.

Моя ли вина,

Зацепила под Нарвою мина…

Отпустила в деревню война.

6

Вместо деревни

Недобро

Торчали заборов ребра.

Только береза, как знамя,

Высилась —

Память деда.

Радостью со слезами

Праздновалась Победа.

Мне самому хотелось

Выть от беды, что есть мочи.

Только не терпит дело,

Больно коротки ночи.

Трав развеселой рябью

Вспыхнул край приозерный.

С ветхих подолов бабьих

Сыплются горькие зерна.

А председатель колхоза

Гильзою зерна мерит,

Бабьи считает слезы.

Верит она и не верит…

«Бросить бы все на свете,

Взять да испечь лепешки!

С голода пухнут дети,

Баб покормить бы немножко…»

Думы…

Но с губ ни оха,

Смотрит в землистые лица.

— Спробуем сами в соху,

Выдюжим, молодицы?

Мы не одни,

Подмога —

Три мужика ко времю.

— Бабы, побоитесь бога,

Их и всего-то на племя!..

Шутке смеялись строго,

Хлябко ходили плечи.

Вроде поели немного,

На сердце будто легче.

Доброе же лекарство —

Ядреное кстати слово.

Двинулось бабье царство

Горя добрать земного.

Тенью подернуло дали,

Спины дымятся от пота.

Деды не зря считали

Пашню мужской работой.

Выдохлись молодицы.

Дарья в кофточке белой

К речке спустилась напиться.

Я подошел несмело.

Дарья стоит на камне,

Тычется ветер в колени.

С этакими ногами

В самый бы раз на сцене.

Балую робким взглядом, —

Знаю, у наших строго.

Много ль солдату надо?

Ой, молодица,

Много!

Ветер испариной клейкой

Дунул — да прямо в душу.

Ворот у телогрейки,

Черт,

До чего же душен!

Руки —

И те, как лишние,

В них что-то еле слышное,

Чуткое и живое

Не находило покоя.

Руки,

Солдатские руки

Натосковались в разлуке!

* * *

Бревна ль меня укатали —

Плечи обвисли устало.

В черень висков подпалин

Солнышко ль набросало?

Только от баб глазастых

Не утаишь присухи.

Бросит словечко —

Баста!

Ходят землянками слухи,

Радуются старухи.

Слышал сам на неделе —

Бабы меня жалели:

«Вот же нечистая сила,

Мальца-то как присушила!»

* * *

Песня идет отавой

По августовским росам.

Шлепает через лавы,

Боса, простоволоса.

В реченьке зачерпнула

Пригоршней лунного звона,

Голову окунула

Клену в шелест зеленый.

Песня ноченькой поздней

Ходит под ливнем звездным,

Девичья, безбаянная,

Жаркая, окаянная!

Может, я виноватый,

Песня, перед тобою?

Как?

Подскажи солдату,

Быть со своей судьбою?

7

Задождило.

Вторую неделю

И в землянке, и в поле тьма.

Столько дел!

А я не при деле, —

Этак впору сойти с ума.

С потолка,

Словно в душу, капает.

Одиночеству счет ведет.

Темнота по-звериному лапает,

За прошедшее сводит счет.

Хоть петух встопорщил бы перья,

Из души маету пуганул!..

Кто-то скрипнул фанерной дверью,

Осторожно во тьму шагнул.

Неужели и я везучий?

Торопливо коптилку зажег.

— Ты ли, Дарьюшка? —

Взгляд колючий.

И опять между нами круча,

А казалось —

Один шажок.

Обалдело стою.

Ни слова,

Словно нечего мне сказать.

Вот бы мне да меня былого:

Этак скинуть годочков пять!

От натужного горького вздоха

Заплясала в землянке тень.

А она:

— Не подумай плохо…

Собиралась который день,

Мне сказали:

Ты видел Женьку

И как будто от смерти спас?.. —

И еще сошла на ступеньку,

Три оставила про запас.

Пересилив озноб,

Устало

Опустился на табурет.

Пережитое вырастало

И опять огнем и металлом

Все пытало,

Пытало,

Пытало,

Будто скрыл я какой секрет.

Знать, и впрямь приходилось туго:

Дарья руку мою взяла

И прижала к груди упругой.

А сама,

Будто снег, бела.

По-девчоночьи вдруг прильнула

И отпрянула.

Верь не верь.

Только взглядом шальным стрельнула

И без слов,

Словно птица, — в дверь.

8

Время воронки заносит —

Празднует жизнь над войною.

Женские слезы в колосьях

Спеют в июньском зное.

Вызрели и, что звезды,

Падают —

Слышно людям.

Бабы вздыхали:

— Не поздно ль…

Этак без хлеба будем!

Бабьи глаза влажнели,

Солнышки в них дрожали,

Солнышки еле-еле

Сдерживались на ресницах.

И на день не пожелали

Откладывать жатву жницы.

В поле до поздней ночи

Старый и самый малый.

— Охтеньки,

Нету мочи!.. —

Кто-то спиной усталой

Хрустнет

И снова в поклоне

Гнется к земле влюбленно.

Жжется стебель в ладони,

Словно огнем спаленной.

В серп, словно в месяц,

Пястью

Снова стебли заводит…

Нету страшнее власти,

Нету превыше власти, —

Хлеб половодит!

Силы лишь бы достало

Выстоять,

Не свалиться!..

Родина, ты помогала

Мне, словно небо птице.

Ты и Дарья!

Безгрешный

Взгляд ее ливнем вешним,

Сердце мое омывая,

Лился, как солнце в мае.

Шепчут сухие губы,

Полные терпкой полыни:

— Любый, не надо, любый!..

Помню тебя доныне!..

И притянула жесткой,

Ласковою ладошкой…

В реку растопленным воском

Лилась заката стежка.

Месяц в воде — подковой,

Хочешь —

Бери на счастье!

С ношей своей бедовой

Шли мы во звездной власти.

Речка у ног плескалась,

Выгнув дугою тело.

Лунная зябкая алость

Рябью переливалась,

В травах густых звенела.

Здесь, и былинка каждая,

Вырасти в песню жаждая,

Слышно,

Как голос пробует,

Песня наша особая…

9

Слава богу,

Хлеба чистой ржицы

Испекли сегодня молодицы.

Коркою поджаристою, хрусткой

Тянет аппетитно за околицу.

Села и деревни старорусские

Радостью тихонько обзаводятся.

Из деревни, спрятанной в подполье,

Дух смолистый вытесняет сырость.

Первый сруб на пепелище вырос

С окнами в лучистое раздолье.

Солнцем августовским накалены,

Бревна зажелтели, словно свечи.

Лесом окоренным просмолены,

Опьяняют Дарьюшкины плечи.

От любви и бабьих пересудов

Я хожу хмельной уже неделю.

Ныне обо мне толкуют худо,

А давно ли охали-жалели.

Мне-то что:

Поговорят и бросят, —

По бревну топор гуляет злее.

А вот Дарье —

Что ни день — подносят

Стопочку ехидного елея.

Зыркнув глазом, шепчут:

— Ты слыхала,

Твоего-то видели в столице!

Горемыки-бабы,

Разве мало

Горюшка на выжженной землице?!

Суды-пересуды —

Лишь начало,

Дарью не такое ожидало!

* * *

Женщины знали, что ли?

Слух обернулся былью:

Мне будто в рану — соли,

Как топором по крыльям.

Кто-то орал натужно:

— Дарья, встречай армейца! —

Разом колючей стужей

Мне захлестнуло сердце.

Дарья с лицом иконным

Рядом с безруким мужем.

В карих очах бездонных

Зреют любовь и ужас.

* * *

Я и Евгений

сидим на бревне.

Курим,

Молчим и курим.

Как перед штурмом,

Как на войне,

Курим да брови хмурим.

Всякое было:

Бивали меня,

Сам не скупился на сдачу.

Тут же

Только дым без огня —

Экая незадача!

Женька без рук,

Будто кряжистый пень, —

С этаким наработай!

Пристально смотрит в закатный день,

Соображает что-то.

Вдруг повернулся,

Подался ко мне,

Черти в глазах заиграли.

Вилами недругов этак к стене

Прадеды припирали.

— Поговорить вот хочу с тобой, —

Он процедил невнятно,

— Не возражаю,

Спор любой

Лучше драки, понятно.

Женька привстал

И невпопад,

Словно для протокола:

— Надо к учебе пристроить ребят,

Отдал бы сруб под школу!

Я сплюнул окурок:

— Да в срубе ли суть?

Думал, о деле будешь!.. —

Женька с усмешкой:

— О Дарье забудь,

Аль, может, мне руки добудешь?..

Ловко придумал:

Хотя и без рук,

Хватка — рукастому впору!

Понял я Женьку:

Поладим не вдруг —

Сдвинь-ка такую гору…

Что ж, будь по-твоему, —

Говорю, —

Дарья — баба с мозгами…

Сруб ребятишкам под школу дарю

Со всеми его потрохами.

Только, начальник, ответом уважь:

Помнишь, перед войною,

Спор первомайский неконченный наш?..

Это не ты ли…

На карандаш,

Чтоб посчитаться со мною?

Женька поморщился:

— Кто ж задает

Этакие вопросы? —

Он ухмыльнулся,

С лесины встает.

— Дай-ка еще папиросу…

И зашагал.

А я стою.

Ухмылка — как штык под ребра.

И снова у пропасти на краю —

В былое гляжу недобро…

10

Обронила Дарьюшка слово,

То не слово —

Переспелое зерно:

— Мне от Женьки, словно от былого,

Не уйти с тобою все равно.

Не уйти!.. —

И дрогнули ресницы,

Тихо бросили прощальную зарю…

Мне и ныне ожиданье снится,

Будто снова с Дарьей говорю.

Так вот и осталась ясноликой

Без платка у пахоты стоять.

Оплетал я словом-повиликой

И такое загибал —

честная мать!

Говорил:

В колхозе на Кубани

Манной с неба

сыплется зерно,

Там и клубы,

там и бани, —

Разве ты не видела в кино!

В город путь нам тоже не заказан,

Вот уж где хозяйкам благодать…

Но ни хлебом городским,

Ни газом

Дарью не сумел с собой зазвать.

Просыпаюсь утром, как побитый,

Виноватый в чем-то перед ней,

Виноватый перед необжитой,

Дедовской землею позабытой,

Что лежит в плену у купырей.

Купырьё и Дарье непосильно, —

Мужняя,

Да на земле вдова.

Ей в страду

В помощники обильно

Сыпали слова,

слова,

слова…

Кто же Дарье на поле поможет?

Женьке что,

Без рук —

На все плюет.

В сельсовете знай бумажки множит

Да тихонько самогонку пьет.

Мы не злобивы —

Пускай уж сельсоветит,

Кто-то должен справки выправлять.

Прошлое ему теперь не светит,

Не река,

Не поворотишь вспять.

Мы познали цену горькой сласти,

Как познали деды власть земли,

И не потому ль искали счастья

От родимых пажитей вдали?

Сколько нас в тяжелую годину

Подалось за счастьем в города?

О земля,

Прости,

Прости же сыну

Без тебя пропавшие года!

И теперь в краю моем мшаринном

На земле не густо мужиков.

Но зато и к нам пришли машины,

Как посланцы будущих веков.

Я и сам хочу поверить в чудо,

В царство сверхкосмических идей.

Но машинам тоже очень худо,

Как земле без нас —

Простых людей.

А простым живется,

Ох, не просто,

Вроде и машины не про нас.

И такое было,

Что хоть с моста

головою вниз, —

И весь тут сказ.

Дарья хлеб из года в год растила,

А сама чуть свет

(По чьей вине?)

За буханкой десять верст месила

Псковскую грязюку по весне.

А потом весь день за парным плугом

К ночи — хоть убей —

Ни сесть, ни встать.

Ох, пора,

Пора бы по заслугам

Дарье за труды ее воздать!

За труды ее и за терпенье…

Женька будто вовсе очумел:

Что ни утро —

Чистое мученье,

Хоть умри —

Подай на опохмел.

Дарья, в мужню сторону не глядя,

На порожек по-мужицки

грузно сядет

Горько усмехнется:

— Ну и ну,

Лучше бы уж за плечи суму!

Вся надежда —

Сыновья в ученье,

Выйдут в люди —

Кончится мученье.

О, надежды —

Вечные жар-птицы,

Журавли в заоблачном дыму!

И земле который год не спится:

Ей бы на сынов своих дивиться

В новом свежесрубленном дому!

И сынам —

Потомкам хлеборобов —

Не пора ли в мартовскую стынь

Взять в ладонь

Земли морозной пробу

И почуять в ней

Июньскую теплынь?

* * *

Столько годов —

легко ли! —

С лесами,

с лугами в разлуке…

Грустью туманится поле,

Ноют о бороздах руки.

Старую боль морозом

Время не прихватило.

Все же сбивается в грозы

В жилах земная сила!

Дума —

Все выше, выше,

Солнышком пропекает.

Полюшка вздохи слышу —

Поле меня упрекает.

Видится мне:

Над рекою

Перезревают травы…

Мне не дает покоя

Память — моя отрада,

Память — моя отрава!

Content

Маляков Лев Иванович Свидание

ГОЛОСА КОЛОСЬЕВ

«Укатилось, расплавилось солнышко…»

«Мне житье братана нравится…»

«Честно трудится моторик…»

«За Великой скирды хлеба…»

Картошка

«Среди болот и глухомань-лесов…»

«Мне кажется, прежний я…»

«Смалу в деревне я рос непутевым…»

«Солнышко ночей не досыпало…»

В сельском клубе

«Уходил без сожаленья…»

ТЕТЕРЕВИНЫЕ ПОЛЯНЫ

«Проснусь однажды я лучом…»

Осеннее

«Заявился я домой издалека…»

Сберегите цветы полевые

Лебедь

«Уеду праздновать осень…»

Поединок

«О, это тонкое — чуть-чуть…»

«Припоминаю, как в немом кино…»

На весеннем току

«Я тоской зашелся по тебе…»

Расплата

Возвращение к весне

Заповедная страна

Прощание

«Разгулялся сиверко по склонам…»

ДАЛЕКОЕ И БЛИЗКОЕ

Антонов большак

«То не лебедь выходила из реки…»

Рождение

Бесконечность

Рассветное окно

Вечность

ВЕРНОСТЬ

«Усохла на болоте гоноболь…»

«Не объять материнскую душу…»

«Я с морем остаюсь наедине…»

«В учениях и на парадах…»

«Дарован сердцу, как металлу…»

«Наш проселок бойцы-пешеходы…»

«Опять меня тревожат журавли…»

«Все меньше остается вдов…»

«Моих друзей негромкие дела…»

«Земляк до Вислы шел со мной…»

Баллада о безногом солдате

Праздник

Опора

Подвиг

Лихолетье (Поэма)