Дэвид Берлински

ИСКУШЕНИЕ АСТРОЛОГИЕЙ,

или

Предсказание как искусство

Моей матери — непобедимой

Благослови своей рукой

Того, кто потерял покой,

Лелея груз своих обид:

Ведь римский император скрыт

Под сим горбом[1].

У. Б. Йейтс

Астрологические символы

1. Аспекты — От лат. aspectus — «взгляд». В астрологии — дуга определенной величины, соединяющая две планеты, откладываемая по эклиптике и измеряемая в градусах.

2. Секстиль — Угол в 60° (то есть 1/6 зодиакального круга) между планетами или домами гороскопа.

3. Трин — Угол в 120° (то есть 1/3 зодиакального круга) между планетами или домами гороскопа.

Вступление

Знаки и причины, действия и свобода

Астрология — это лженаука. Таков суровый и неоспоримый вердикт, вынесенный современными учеными Америки и Европы. Никто из серьезных специалистов не принимает астрологию всерьез. Но вот насколько она ложная и наука ли вообще — это другой вопрос.

Первыми астрологами были вавилонские судебные чиновники или книжники. И кое-что в их записях весьма напоминает современный мир, словно увиденный сквозь марево пустыни. Есть причины и их следствия. Все происходит по одной и той же схеме. И ночное небо — огромное окно в будущее.

Но есть в вавилонских рунах или руинах и иная нота. Звездное небо — еще и место, где боги открывают свою волю. Тень на Луне, затмение или планета, внезапно меняющая направление движения, — они не столько причины, гонящиеся за своими следствиями, сколько знаки, надписи, сделанные с помощью универсального кода. Мир материальных предметов существует только для выражения этой вечной драмы. Безграничный театр, в котором желание и разум порождают изменения.

Вы видите, что это сущностное различие наметилось с самого начала. Итак, что такое звезды? Причины или знаки?

Но если звезды — причины деяний человеческих, как же они воздействуют на людей через просторы космоса? А если они знаки, открывающие будущее, как же тогда разум влияет на нашу жизнь?

Вопросам нет конца. Настоящая мука.

Естественные науки победили время. Они приподняли завесу будущего. И освоили, хотя и не объяснили, действие на расстоянии. Но их победа оказалась в невероятно узком масштабе, она действительна, только когда исследуются материальные предметы в непрерывном движении.

В повседневной жизни мы сталкиваемся с тем миром, с которым человечество сталкивалось всегда, — с миром, близким по духу астрологам. Мы планируем, замышляем, намечаем и вряд ли можем описать и уж тем паче объяснить, как наша воля определяет ход событий. Наверное, в этом нет ничего божественного, но загадка-то та же.

Пелена, за которой мы прячемся и которая скрывает будущее от наших взоров, остается на своем всегдашнем месте, разрываемая на куски науками и нашими желаниями.

Астрологи говорили с человечеством на протяжении четырех тысяч лет. Некоторые были шарлатанами, другие — людьми величайшего ума и прозорливости. Теперь все они — в бесконечных хранилищах нашей памяти, но вопросы, которые они задавали себе, и их высокие порывы навсегда остались с нами.

Пролог

Автор малопонятных книг

Гостиница «Пьяцца Армерина» была темной и мрачной — вполне в сицилийском стиле. Ужин подавали владелец и его жена, оба древние старики с морщинистыми лицами. Он готовил, она разносила. Говорили они лишь на одном языке — местном диалекте, в котором отголосков итальянского не больше, чем арабского.

Я провел тот вечер за чтением римского астролога Юлия Фирмика Матерна в гостиничной библиотеке, диваны которой источали глубокий аромат камфары. Учебник Матерна Mathesos[2], помимо прочего, стал выражением стоицизма в философии и язычества в жизни. По образованию Матерн был юристом и, по некоторым сведениям, служил сенатором в Риме. Свои астрологические труды он написал, удалившись от дел на Сицилию. Его тексты выражают взвешенные суждения зрелого человека, проницательного и знающего мир, знакомого с тем, что сицилийцы называют sistema del potere, системой власти.

Как многие юристы, он был убежден в том, что образование позволяет заглянуть в корень любой проблемы. Древние астрологи утверждали, что открыли карту рождения самой Вселенной — thema mundi[3]. Матерн же, размышляя о том, был ли у Вселенной день рождения, к сожалению, приходит к глубокому заключению, что «у Вселенной не было точного дня начала» [1]. В свойственной юристам манере римлянин выходит из образа и ехидно добавляет, что, как это ни грустно, но существует горькая истина: «Разум человеческий не в силах осмыслить или объяснить происхождение Вселенной».

Однако, каковы бы ни были варианты ее происхождения, деяния человеческие, замечает Матерн, «вызываются движением планет и [их] различным положением».

И дальше добавляет три резких и страшных слова: «Судьба разрушает нас» [2].

При помощи ноутбука, этой странной штуки, соединяющей меня с современным миром, и Интернета (связь с которым по телефонной линии мне удалось установить в Палермо) я получил доступ к американскому сайту, где каждый может узнать свой гороскоп. Мне казалось, что Солнце, Сатурн и Меркурий у меня в седьмом доме.

Гороскоп автора показывает, что его судьба — писать малопонятные книги

Такое расположение, говорил Матерн, «дает каменщиков, кладбищенских сторожей, организаторов похорон или стражей могил» [3].

Часы на угловой церкви площади Армерина пробили полночь.

«Кладбищенский сторож»? Но потом я присмотрелся к гороскопу и заметил, что Сатурн-то не совсем в седьмом доме.

Меркурий с Солнцем точно были в нем. А вот Сатурн где-то еще. Такое расположение, сообщил мне Матерн, «дает писателей, с большим знанием литературы» [4]. Я почувствовал себя реабилитированным.

Но следом он добавил, что «Сатурн в аспекте такой комбинации планет порождает зло, дурные характеры и авторов малопонятных книг».

Неужели у меня Сатурн в аспекте с Меркурием и Солнцем?

О да, так и есть. Теперь я и сам это понимаю.

Глава 1

Овен

Леопард Роулинсона

Я, как и всякий человек, мечтал заглянуть в будущее. Но поскольку будущее неопределенно и непостижимо, сойдет и прошлое. В моих путешествиях во времени книги открывают больше, чем звезды. Тем утром я тащился по берегу Сены, направляясь в Bibliothèque Nationale de France, огромную государственную библиотеку Франции. Она похожа на вавилонский зиккурат: четыре башни из стекла и стали, мрачно возвышающиеся над цоколем, занимают по площади почти целый городской квартал. Подняться к входу можно по широким, но очень крутым ступеням из полированного дерева. И никаких перил или поручней. В сырую погоду восхождение проблематично. Пожилые исследователи очень часто поскальзываются и падают. Эта библиотека, с одной стороны, памятник неудачному замыслу и топорной архитектуре, а с другой — звено в нерушимой цепи библиотек, которая тянется из Древнего мира в XXI столетие. Здесь собраны настоящие сокровища, составляющие гордость Франции.

Но гордость гордостью, а меня подкосила простуда. Такое уж выдалось время года. Весь Париж шмыгал носом. В холодном метро было полно сипло кашляющих людей, раздраженных и недовольных всем на свете. А в библиотеке меня ждали, по крайней мере, тепло, уют и мягкий свет, заливавший читальные залы и длинные гулкие коридоры. В отделе редких книг и рукописей очереди не обнаружилось. Столы в центре были свободны, и компьютеры, которые выстроились в ряд, словно присевшие в ожидании пингвины, глядели на мир темными экранами мониторов.

Библиотекарша, высокая, элегантная дама, прекрасно разбиралась в собрании рукописей, но, подобно всем работникам Bibliothèque, воспринимала посетителей как источник значительных неудобств. Я робко испросил позволения взглянуть на экземпляр «Клинописных надписей Западной Азии» генерал-майора сэра Генри Кресвика Роулинсона. Роулинсон был одним из величайших военных исследователей XIX века. Утонченный ум и любознательность увлекли генерала в путешествие по всему Ближнему Востоку. Меня интересовал третий том его четырехтомной работы «Избранные надписи Ассирии. Тематика: разное» [5]. Этот фолиант и есть тот самый ключик к древней астрологии. Он отмечает место, откуда разбегались дорожки к новому. Библиотекарша застыла в нерешительности — для того чтобы просто взглянуть на эту книгу, требуется особое разрешение.

Я протянул ей такое разрешение с печатью, которым меня снабдил старший библиотекарь. К этой бумажке я присовокупил свой carte de sèjour[4], свидетельство о рождении и последний телефонный счет. Библиотекарша изучила документы чрезвычайно внимательно. Все было в порядке. Она заполнила желтый бланк специального запроса и передала его своему помощнику, юноше с красными глазами и сопливым носом. Тот скрепил бланк подписью, моментально исчез за полками запретной территории и через пять минут вынырнул с томом Роулинсона под мышкой. С величайшей бережностью он положил книгу на стойку. Прикасаться к ней я не имел права. Только библиотекари могли открывать фолиант и перелистывать страницы.

И я понимал их. Книга оказалась здоровенной и внушительной: где-то метр высотой и полметра шириной. Бумага толстая и посеревшая от старости. Это — первая публикация документов, возраст которых перевалил за две с половиной тысячи лет. Оригиналы, высеченные из камня, в прекрасном состоянии хранятся в Британском музее. И наверняка безболезненно протянут еще веков десять. А вот книга с их копиями буквально при смерти. Переплет потрескался, страницы порвались, и почти на каждой подтеки, а на обложке — бесформенные серые пятна. Мне сообщили, что сразу после встречи со мной фолиант отправят в отдел консервации и хранения для особой обработки. «Поздновато спохватились», — подумалось мне.

Я попросил библиотекаршу открыть книгу. Она убрала волосы за уши, натянула розовые хирургические перчатки и стала медленно переворачивать страницы. Я был заворожен, впрочем, как и она сама. Каждая страница разделена на четверти, а эти четверти заполнены сделанными от руки клинописными надписями, волнующими и непонятными одновременно. Уродливые значки напоминают флажки на тонких древках, но при этом настолько притягательны, что от них не отвести глаз. В их форме есть что-то пленительное. В начале книги идет оглавление, растянувшееся на четыре огромные страницы. Названия документов даны по-английски. Дощечка III содержит «Фрагменты надписи о жертвоприношении по обету». Дощечка XLVII более приземленная. На ней изображены «Десять ссудных таблиц». В Древнем мире жизнь шла своим чередом, как и нынче. Ссуды следовало записывать, а долги возвращать. А вот дощечка XLIX намекает на серьезную семейную драму. Это договор о продаже. Набу-Рикту-Азар с сыновьями продал свою дочь, Билат-Хазин, женщине по имени Никте-Сар для ее сына и его жены. И всего за шестнадцать сикелей серебра.

Дощечки LI–LXIV особенно интересны для астрологов. Эти дощечки, сдержанно пишет Роулинсон, заключают «величайшую работу халдеев по астрологии». Всего в данном разделе семьдесят табличек, все вместе называемые «Энума Ану Энлиль». Именно в них впервые цветы астрологии открылись ночной прохладе.

В оригиналах я не мог разобрать ни слова. Просто хотел вдохнуть дух столетий. Наконец я насмотрелся. Библиотекарша очень осторожно закрыла заплесневевший том и попросила меня расписаться на бланке запроса, указав нужную графу. Мне показалось, ей было жаль отпускать меня. Мы вместе пережили какое-то таинство.

Несколько недель спустя я принялся изучать перевод «Энумы» на английский [6]. Меня интересовали астрологические знамения, предостережения и предвестия. Одно предсказание особенно привлекло мое внимание.

Если Звезда Достоинства, Визирь Тиспака, сойдется со Скорпионом, на три года поразят землю жестокий холод, кашель и насморк.

Все абсолютно ясно. На улице стоял жестокий холод, и весь Париж непрерывно кашлял и сморкался. Вот тебе и Звезда Достоинства, и Визирь Тиспака.

Дело происходит за семь веков до Рождества Христова. Ассирийцы — хозяева «благодатного полумесяца»[5]. В их руках заполненные доверху амбары с зерном и согретые солнцем, омываемые рекой поля. Воды текут по воле правителей. Божества правят небесами. Царь, великий Ашшурбанипал, тяжело движется к своему привычному месту в центре мира. Он потомок царей и сам царь, монаршая династия — его династия — царствует долгие годы, пока не достигает величия Саргона II. У Ашшурбанипала кудрявая иссиня-черная борода. В его черных глазах часто мелькает беспокойство. Боец по натуре, он провел много лет в жестоких военных кампаниях, завоевывая и подчиняя народы, выступая порой и против собственных братьев, возмущавшихся его высоким положением и опасавшихся его могущества. Но Ашшурбанипал — не только воин, но и просвещенный правитель, тянущийся к знаниям и мудрости. Он блестящий математик, легко управляющийся с разными формулами; астролог, в молодости учившийся у знаменитых астрологов; лингвист, гордящийся тем, что говорит не только по-ассирийски, но и по-аккадски. Единственный из всех царей своей династии он умеет читать тексты на древнем языке учености, шумерском. Ашшурбанипал несет бремя веков на своих монарших плечах. В те времена на Ближнем Востоке была распространена грамотность. Свидетельства этого встречались повсюду. В каждом государстве были писцы. Они веками напролет царапали что-то на сырой глине. Мир переполняло то, что было сказано, а потом записано.

Несмотря на все свои знания, Ашшурбанипал был человеком величайшей меланхолии, мучимым вечными загадками бытия и бессмысленностью человеческой жизни. Подобно шекспировскому Ричарду II, он имел привычку сиживать на земле и рассказывать печальные истории о судьбе царей [7]. «Царю, нашему Господину, от твоего слуги Баласи, — написал какой-то астролог. — Да здравствует Царь, наш Господин!» А дальше — разоблачающий вопрос: «Разве одного дня Царю не достаточно, чтобы предаваться хандре и отказываться от еды?»

Где-то в VII веке до н. э. Ашшурбанипал задумал собрать тексты, надписи, кодексы законов, надгробные речи, стихи и предсказания по звездам, сделанные астрологами всего Древнего мира. Правитель Вавилона решил создать царскую библиотеку. И вот уже по его приказанию писцы, бумагомаратели и придворные ученые, без сомнения сопровождаемые свитой охранников, покидают столицу, дабы прочесать и ограбить частные библиотеки месопотамского мира. Наверняка Ашшурбанипала посетило видение, в котором свет, исходивший от этих центров учености, сливался в единое светило, сверкавшее подобно самому царю. Огромные повозки, груженные глиняными табличками, потекли из разных уголков империи в Ниневию. На дорогах и проселках стоит пыль. Широкоплечие крестьяне, забыв о своих деревянных плугах, дивятся на бесконечные вереницы медленно двигающихся повозок со штабелями глиняных табличек. Повозки тяжелые, и волы сердито фыркают бархатными носами.

Проходят годы и десятилетия. Библиотека наконец собрана. Холодный мрамор ее стен хранит таблички с надписями на всех языках Древнего мира — живые голоса далекого прошлого, они связывают с умершими цивилизациями. Центральный зал, куда приходят посетители библиотеки, украшен эффектным фризом, изображающим охоту на льва. Ученые не умеют читать про себя, и потому зал заполняет гул, невнятное бормотание. К нему примешивается другой звук: хлопки по чему-то вязкому и сырому. Как и современным исследователям, тогдашним ученым в библиотеке иногда требовалось что-то записать, и каждый приносил запас сырой глины в ящике: увидев интересующее его место, он опускал руку в ящик, зачерпывал глины и шмякал ее на ровную поверхность, а потом разравнивал, написав нужные слова на глине с помощью палочки. Затем оставалось только дать табличке высохнуть. Несмотря на гул и хлопки, здесь повсюду царит забота о сохранности библиотечного фонда. Строгое предупреждение Ашшурбанипала стоит почти на каждой табличке:

Да проклянут боги любого, кто разобьет, испортит или унесет эту табличку, таким проклятьем, что нельзя снять, проклятьем ужасным и беспощадным, от которого имя его и семя исчезнут из нашей земли, а плоть попадет в пасть псов [8].

Где-то в четвертом или пятом десятилетии VII века Ашшурбанипал просто зачах и исчез, а от какого недуга — неизвестно. «Царю, моему Господину, от твоего слуги Урад-Нанны», — пишет астролог. А дальше — обычная формулировка: «Да пошлют боги Нунутра и Гула счастье и здравие Царю, моему Господину». А потом астролог переходит к сути дела: «Царь, мой Господин, твердит мне: „Отчего не определишь ты природу болезни моей и не дашь мне лекарства от нее?“» [9] А больше — ничего. Придворные историки и летописцы не откровенны.

Но, несмотря ни на что, пылкая страсть Ашшурбанипала преодолела века и обожгла наши души.

Сокровище царской библиотеки — «Энума Ану Энлиль». Это один из величайших документов человечества, не стареющий, как ящерица, и, подобно всем документам такого рода, неохотно открывающий свои смыслы. «Энума» состоит из семидесяти каменных табличек и помнит более тысячи лет догадок и комментариев. Тут собрана ассирийская кодификация бесчисленных астрологических традиций, существовавших в древних царствах Ближнего Востока. В некоторых отрывках «Энумы» говорится о еще более древней астрологической традиции, устанавливающей связь с легендарной Шумерской империей, первой грамотной цивилизацией в мировой истории, исчезнувшей за полтора тысячелетия до того, как лекари Ашшурбанипала забеспокоились о его меланхолии. «Энума» — это скорее непрерывная летопись наблюдений и предсказаний, чем религиозный художественный трактат. В ней отражена тяга древних людей к изучению линий человеческих судеб и вопросов благополучия, начертанных на ночном небе. Разумеется, время раскололо таблички. Терпение и знания потребовались для того, чтобы собрать осколки воедино. Часть этой коллекции хранится в Британском музее, но тысячи фрагментов по-прежнему лежат в песках, никем не найденные, и по-прежнему их грызут столетия и покусывают вечные ветра пустыни.

Опубликованная Роулинсоном работа представляла предзнаменования «Энумы» в том виде, в котором их нашли. За следующие сто тридцать лет ученым удалось частично расшифровать эти тексты, и постепенно на камне проступила жизнь: слово там, слово тут, цепочка связных мыслей, одинокое умозаключение. Теперь знаки, хоть и не все, вновь заговорили, как когда-то, человеческим голосом. Однако голос этот крайне сдавленный. Ничего не сделаешь — время не проходит бесследно. «Если случится затмение в Арахсаммне и е[е] краснота [будет красной]…» [10] — говорит одно из предсказаний, и многоточие его убегает в бесконечность. Другое предсказание предполагает, что затмение произойдет первого кислиму [11]. «Земля Аккадская», — уверенно начинается оно, но дальше следует молчание, неровные таблички слишком повреждены, ничего не разберешь. Исследователи по-прежнему не до конца понимают значение основных слов. «Если Солнце затянет черная сетка, люди станут лгать, небеса исчезнут из страны» [12]. Небеса? А в других местах значение предсказаний уж слишком очевидно: «Если в первый день нисанну рассвет [кажется] сбрызнутым кровью, зерно исчезнет из страны, [и] придут невзгоды, и плоть человеческая станет едой» [13].

В тех случаях, когда предсказания «Энумы» складываются в законченное сообщение, они, как правило, выражают предостережение, устрашающее воздействие которого сохраняется и при переводе на современные языки [14–15].

Если Нергал приблизится к Скорпиону, случится страшное во дворце Царевича.

Если в месяц I Демон с разверстой пастью восстанет, на пять лет в Аккаде по повелению Ирры случится чума, но скота она не тронет.

Если Истинный Пастырь пупка Ану — красен, а с правой стороны его — черное пятно, случится бунт.

Если произойдет затмение во время утренней вахты, высокопоставленный чиновник покинет землю.

Что-то в этих текстах, безусловно, туманно. Нечто страшное во дворце царевича может быть чем угодно: от восстания рабов до эпидемии опоясывающего лишая. Очень многие предзнаменования упоминают геометрические точки неба, которые мы можем представить, однако точно определить их трудно. Нергал — это Марс. Скорпион — созвездие Скорпиона. Но если Ану — бог, где же находится его красный пупок? Бессмысленно ожидать астрономической точности от этого отчета. Древние астрологи вглядывались в небо невооруженным глазом. У них не было телескопов. Они не могли отменить облака или песчаные бури. Записи делались по сырой глине, что вряд ли является лучшим способом для ведения подробных заметок. Объекты в небе были крупными, деформированными или разнесенными в пространстве (Демон с разверстой пастью), космические расстояния измерялись растопыренными пальцами астролога. Но, несмотря на все это, отдельные подробности просто поражают. Высокопоставленным чиновникам во все времена хорошего ждать не приходилось. Некоторые фрагменты записей на удивление конкретны. На горизонте маячит именно чума, а не брюшной тиф. И скота она не тронет — что называется, пустячок, а приятно.

В предсказаниях «Энумы» содержится многое. В ее основе — астрологическая перспектива, хотя мало что в тех прогнозах напоминает современную астрологическую систему. Нет ни знаков, ни гороскопа, ни дат рождения. На разных табличках говорится о Солнце, Луне, Меркурии, Венере, Марсе, Юпитере и Сатурне. Созвездия упоминаются тоже, но только как точки ориентира на ночном небе, и установленных знаков зодиака, шагающих по эклиптике, нет. Как, впрочем, и самой эклиптики. В целом созвездий не двенадцать, а восемнадцать: двенадцать, используемых поныне, плюс Плеяды, Орион, Персей, Возничий, Шинунуту (до сих пор остающееся загадкой, но название, скорее всего, намекает на божество Шинто), Ласточка, которая объединяет части Рыб и Пегаса, и Ануиту, вечно заглатывающее хвост Рыб. Вот какие слова звучат в словах астролога, жившего в VII веке до н. э., в столетии, в котором закончился древний период в истории астрологии. Мощнейшее эмоциональное воздействие слов неизвестного ученого лучше воспринимается, когда мы видим, как смысл проступает через фильтр чужого языка [16–17]:

Саме у эрсетим шыеутшы шттати уббанлуни

фхенна ул БАР.МЕС саму у эрету итузи

идти са ина саме лемнету ина эргетим ламнет

са ина эрсетим лемнету ина саме лемнет.

Эти непонятные слова обладают эффектом необычного заклинания. Буквальный перевод дает некоторое представление о смысле:

Небо и земля вместе производят предзнаменования

каждый отдельно, но не раздельно; небо и земля

связаны. Знак, что плох в небе, плох и

на земле; знак, что плох на земле,

плох и в небе,

И наконец современный язык раскрывает значение полностью [18]:

Знаки на земле, как и знаки в небе, подают нам сигналы;

Небо и земля вместе посылают предвестия, хотя

Появляющиеся порознь они нераздельны [потому что]

Небо и земля связаны.

И тут обнаруживается на удивление современное по мысли научное утверждение: небеса и земля образуют единое целое.

Да, предзнаменования «Энумы» теперь можно прочитать, но вот их трактовка — совсем другое дело. Исследователи нередко расходятся в интерпретации значений тех или иных слов, так же как древние астрологи расходились во взглядах на значение тех или иных знаков. Вот жалуется один астролог по имени Набу-аххе-ириба: «Написавший Царю, моему Господину, что Венера видна, есть человек низкий, тупица и мошенник» [19]. Для нас предзнаменования «Энумы» столь увлекательны, наверное, потому, что кажутся одновременно знакомыми и чужими. В Британском музее хранится слепок древних копий первых табличек «Энумы», «Венерианские таблички Царя Аммисадука». Набор этих копий предположительно был создан где-то в начале второго тысячелетия до н. э., примерно в 1750 году. Но, несмотря на преклонный возраст табличек, тон их на удивление знакомый [20]:

Если в восьмой месяц на одиннадцатый день Иштар исчезн[ет] на Востоке и не появит[ся] на небе два месяца и … дней и [станет] видна опять на Западе в десятый месяц на … день, то на землю сойдет богатый урожай.

Да это же просто прогноз погоды! Если забыть об архаичности языка, он очень похож по форме (и, уж конечно, по точности) на современные предсказания метеорологов. И структура у него привычная. Причина определена, последствия предречены. В этих предсказаниях, похоже, содержится семя серьезного метода, того, что взойдет и даст плоды в XVII веке уже нашей эры. В различных научных дисциплинах формулирование гипотезы определяет причину некоторого следствия. На пузырьке с настойкой ртути написано: «При приеме внутрь возможен летальный исход». Употребление ртути внутрь — это причина. Смерть — следствие. И гипотеза их объединяет. Прибавив к этому конкретный факт — нашелся идиот, напившийся настоя ртути, — гипотеза выдает прогноз, в данном случае смерть или, как минимум, серьезный ущерб здоровью. То есть произошло проникновение в будущее с помощью логического вывода, основанного на причинно-следственной связи. С предсказаниями все аналогично. В некоторых случаях абсолютно аналогично. Один отчет ассирийских государственных архивов (том VIII) начинается так [21]:

Если звезда Козла произведет мишу, боги прос[тят]

Землю, [даруют] милость земле/

И в следующей же строчке:

Этой ночью она [звезда Козла] произвела мишу.

Отсюда на основании чистой логики следует вывод о том, что боги пошлют земле милость.

Такой способ рассматривать знаки «Энумы» приносит свои плоды, поскольку предлагает то, что мы так хотели бы видеть: как древняя культура пытается стать современной, и если и не преуспевает в этом, то, по крайней мере, усердно старается. Да, древние астрологи жили в мире богов и демонов, но в конечном итоге ими управляла логика. И когда мы очищаем мысли древних, они открывают нам целую вселенную, управляемую теми же силами, которые мы сами признаем и уважаем.

А коли так, почему предупреждения астрологов, достигнув порога предсказания, угасают без результата, упустив логический вывод? Любопытно, что древние астрологи нередко давали советы царям о том, каким способом можно обойти судьбу или защитить царство от катастрофы. Если знаки пророчили беду, требовался особый ритуал Намбурба. А если и не требовался, то, безусловно, рекомендовался. При осознании угрозы царю или его государству бывало так, что настоящего правителя на троне заменял — к примеру, на месяц — другой человек. Заместитель принимал участие в важных государственных церемониях и не робел с заместительницей царицы. Он не совершал ничего значительного. Ему не дозволялось принимать решения. А сам царь, пока длилась вся эта катавасия, мог предаться размышлениям и заняться очищением души. После заместитель возвращался в свою жизнь. «Царю, моему Господину, — писал один астролог. — Да здравствует Царь, мой Господин! Да благословят боги Набу и Мардук Царя, моего Господина! Да пошлют великие боги долгие лета, здравие и радость Царю, моему Господину!» Все это — чистой воды политес. А вот дальше идет страшное сообщение: «Дамки, сын верховного жреца Аккада, правившего Ассирией, Вавилоном и другими странами, умер с Царицей своей в ночь … дня вместо Царя, моего Господина и ради спасения жизни царевича, Сама-суму-укина. Такова была судьба его ради их избавления». Но драма еще не окончена: «Мы подготовили погребальную палату. Он и Царица его были украшены, обработаны, показаны, погребены и оплаканы. Царь, мой Господин, — заканчивает астролог, — должен о том знать» [22].

Эти ритуалы и ужасающий мир, который они раскрывают, предлагают совсем иную трактовку «Энумы». Теперь уже строгого логического вывода нет, логика пропадает. Антецеденты различных предзнаменований скорее указывают на знак, чем формулируют причину. Даже близко не подходя к созданию последовательности научных выводов, «Энума» содержит способ согласовать язык богов и язык людей. Астролог — это человек, способный определить, что значат события в небе, а не какие последствия они вызовут. Некоторые предзнаменования предполагают моментальное толкование.

«Когда я писал Царю, моему Господину, — говорит все тот же астролог Набу-аххе-ириба в объяснительной записке, — отмечая, что „боги открыли уши Царя, моего Господина“, подразумевал я лишь одно: когда случается что-то с Царем и обеспокоен он, боги сначала посылают весть с небес, которая гласит: „Да будет он начеку“» [23]. Послания богов написаны на их языке, который, так уж сложилось, использует небесные тела. «Если произойдет затмение во время утренней вахты, высокопоставленный чиновник покинет землю». Именно затмение означает, что высокопоставленный чиновник покинет землю. Это знак, но не причина. Для древнего астролога, бородатого и зачастую сбитого с толку, затмение — то же самое, что для нас их слова. Чтобы понять смысл тех небесных знаков, астрологи пользовались «Энумой». А мы пользуемся ее переводом. Вот и все различия.

Когда знаки «Энумы» толкуются таким способом, их форма обретает смысл. Там и близко нет никаких логических выводов. Смысл предзнаменования — в самом предзнаменовании: небесный знак — антецедент, его значение кроется в его следствии. Это снимает с предзнаменований обвинения в ужасающей безжалостности. В конце концов, знаки можно прочитать или истолковать ошибочно. Или предупреждение астролога может оказаться неверным, поскольку боги или богини, как и люди, им внимающие, просто передумали.

«Интерпретация знаков такова, — скромно отмечает астролог Баласа. — Один никогда не похож на другой» [24].

По большей части предзнаменования касаются дел государственных: судеб царств, здоровья царей, запасов провизии. Некоторое число предзнаменований относится к проблемам более практического толка. И, как часто бывает, эти немудреные факты каким-то неведомым образом перепрыгивают через века, однако все вопросы остаются. «Если Юпитер достигнет середины Скорпиона, — гласит одно предзнаменование, — в земле Аккадской рыночная цена за один кор ячменя уменьшится до одного бушеля» [25]. По одной — логической — трактовке знамение вполне прозрачно. Предсказание сделано, попытка проникновения в будущее совершена. Причина и следствие вступили в силу. Достигнув середины Скорпиона, Юпитер вызовет изменения в местных рыночных ценах. А это, разумеется, вызывает вполне законный вопрос: каким образом удаленная планета становится причиной событий в некоторой области Земли без какой-либо очевидной цепочки промежуточных причин и следствий? Древние астрологи не имели представления о том, как передаются действия на расстоянии.

Впрочем, как и мы.

Посему давайте перейдем ко второму — символическому — толкованию. Знамение снова вполне прозрачно, даже если ложно. Предсказание сделано, попытка проникнуть в будущее совершена. Символ и значение вступили в силу. Достигнув середины Скорпиона, Юпитер прогнозирует изменение в местных рыночных ценах. Местоположение планеты становится знаком. Оно обозначает намерение богов, их планы на будущее. Знак получает свой смысл от людей, которые им пользуются. Стало быть, небесные знаки, неизбежно небесные знаки, выражают желания богов, их требования, капризы и приказы. Боги делают будущее настоящим, осуществляя свою волю. За небесными деяниями кроется некоторая форма личной силы. Письма разных астрологов царям Асархаддону и Ашшурбанипалу отражают такое понимание мира: в сущности, оно осталось неизменным во всех и более поздних религиях.

И этот образ мыслей ни в коем разе не исчез. Метафоры пробуждают долгую этническую память, и тогда говорят, что тучи угрожающи, ураганы беспощадны, а океанские волны горды, буйны или зловещи. Во многих местах на земле по-прежнему верят в иные силы: волшебные горы, странные гроты, греческие острова, запретные пещеры, полные неизвестности и опасности. Океаны, вулканы, озера и леса еще сохранили свою старую мощь, с помощью которой способны пробудить благоговение перед богами, обитающими в них.

Но, какими бы знакомыми ни показались эти представления, они не предлагают постановки глубокого и сложного вопроса. Древние астрологи не могли объяснить, почему боги наделены силой превращать будущее в настоящее посредством осуществления своей злой воли. Не могли они объяснить, почему и царь способен на то же самое. Не могли объяснить и того, что в повседневной жизни они сами способны на то же.

Впрочем, не можем и мы.

Генри Роулинсон опубликовал третий том четырехтомника в 1870 году, когда ему было шестьдесят лет. Портреты того времени показывают нам человека с высоким гладким лбом и богатой шевелюрой еще не поседевших каштановых волос. Его глаза широко открыты, взгляд задумчивый и пристальный. Нос как у Буратино. Полные чувственные губы. И пухлый подбородок, вздернутый, как распустившийся тюльпан. Это лицо человека восприимчивого и доверчивого, обожающего играть на гобое. Как же обманчива внешность! На самом деле Роулинсон был любителем приключений, незадолго до того он вернулся с Востока, где провел тридцать пять лет. Роулинсон служил в армии и умел повести за собой людей. Талантливый дипломат, он ловко справлялся с коварством и вероломством, царившими при дворе персидского шаха. «Когда ситуация резко осложнялась, — рассказывал брат Роулинсона в своих мемуарах, — а отношения между британским посланником и персидским двором время от времени портились несказанно и нередко возникала угроза полного разрыва отношений, немыслимая ответственность ложилась на плечи компетентного лингвиста, чьи сообщения, без сомнения, никогда не воспринимались превратно и кто неизменно понимал точную суть и значение известий, и официальных, и полуофициальных, приходивших в британскую резиденцию от окружения персидского правителя» [26]. В этих ремарках угадывается мир интриг, подозрительности, обманчивой любезности и коррупции.

Разумеется, Роулинсон был не только блестящим дипломатом, но и величайшим ученым, с головой погрузившимся в исследование Ближнего Востока. Вместе с Жюлем Оппертом и Эдвардом Хинксом, людьми, по праву ставшими гордостью своего времени, он, по сути, заложил основы истории Ближнего Востока, основы, без которых современная историческая наука немыслима. Роулинсон был прежде всего одной из тех фигур XIX столетия, интеллект которых помог викторианской Англии завоевать огромную часть мира, а характер — придать империи уверенность в том, что она имеет на это полное право. «Не упускай и малейшей возможности стать полезным, — написал он сам себе. — Хватайся за все и не уступай ни дюйма» [27].

Чувствуя приближение старости, что вряд ли настраивает на романтический лад, генерал-майор Кресвик Роулинсон, дипломат, военный и ученый, женился в 1862 году и после обязательной поездки по столицам Европы вернулся в Лондон, в Британский музей, к своим исследованиям. Он был человеком высоких устремлений. Общался с великими современниками: Гладстоном, Дизраэли, Палмерстоном. Его все уважали. Таким он и остался в истории: твердым, хладнокровным, обладающим чувством собственного достоинства и уверенностью в своих силах.

Роулинсон любил диких зверей и, работая на персидское правительство, держал дома леопарда по кличке Фахад. Вернувшись в Англию, он подарил его зоопарку в Клифтоне, близ Бристоля. Роулинсон имел привычку заглядывать туда, чтобы поболтать с любимцем. Он часто просовывал руку между прутьев клетки, чтобы потрепать леопарда и погладить за ухом. «Как-то раз, — вспоминает его брат, — когда Роулинсон гладил льва, прибежал смотритель и завопил в ужасе: „Сэр, сэр, что же вы делаете? Скорее уберите руку из клетки. Это дикое животное, оно вас укусит“. — „Вы так думаете? — спросил генерал. — А мне вот кажется, что меня-то он не укусит“» [28].

Возможно, Роулинсон — искатель приключений забудется в веках, так же как Роулинсон — военный и дипломат. Но наверняка сохранится память о Роулинсоне — дешифровщике, о Роулинсоне — любителе опасных занятий. Ведь именно эта его ипостась вернула астрологию астрологам, определив ее положение в потоке времени. И, обладая нашими нынешними знаниями о предзнаменованиях, мы понимаем, насколько опасна астрология — как для древних, так и для нас. Астрологи пользовались методами, которые не могли контролировать, и задавали вопросы, на которые не могли ответить.

Леопард Роулинсона навсегда останется за прутьями своей клетки. А мы — там, где был и есть генерал Роулинсон: как и он, мы гладим зверя по голове и надеемся, что нас-то он не укусит.

Глава 2

Телец

Золотой язык

О львенке, получится ли его приручить.

Год от правления Диоклетиана 199, Эпифи [1] 4, первый час дня. Солнце в Весах 18, Луна в Водолее 10, Сатурн в Скорпионе и, Юпитер в Близнецах 19, Марс в Весах 6, Венера в Льве 7, Меркурий в Раке 18, Гороскоп в Льве 2, срединная линия неба в Овне 24, восходящий узел в Козероге 23, [предшествующее] полнолуние в Козероге и. Жребий судьбы в Водолее 29.

Гороскоп [Лев] указывает на вид животного и додекатоморию[6] данного Гороскопа, Солнце, Луна и Марс, говорящие в четвероногих знаках, показывают, что Катархе[7] было о животных.

Поскольку Венера и Юпитер в Агате Даймоне на грани соединения с Луной, просматривается склонность к приручению, в особенности же треть Луны и седьмая часть Венеры указывают на то, что лев будет приручен и воспитан человеком.

То, что Луна и жребий судьбы оказались в заходящем знаке, говорит о том, что льва увезут в чужие земли на корабле, ибо заходящий знак — водный [29].

Это 483 год до н. э. Астролог составил гороскоп для львенка. Его клиент желал убедиться в том, что лев станет дисциплинированным домочадцем. Водные знаки свидетельствуют: до того как войти в убаюкивающий ритм будней, животному придется проделать путешествие на борту корабля.

Немного позднее, страдая от морской болезни и шатаясь, лев сомкнет свою полосатую пасть вокруг колена одного моряка.

Халдей Берос — тот самый астролог Берос — родился в Вавилоне во времена правления Александра Македонского. В детстве его отдали служить Белу, вавилонскому богу, среди заслуг которого числилось создание звезд, Солнца, Луны и всех пяти планет. По-аккадски Белос звучало как Белрушу, что в грубом переводе означает «Бел — пастух его». В грекоговорящем мире Берос быстро снискал репутацию одаренного астролога.

Еще в молодости Берос переехал на остров Кос, который находится в Средиземном море у побережья Турции. Остров очень живописен: к воде спускается цепь крепких меловых скал, которые, точно ноги слона, внизу разделяются на пальцы мелких гротов. У основания скал к ним льнут редкие деревца, теснимые галькой побережья. Как и другие греческие острова, Кос, хотя и сотворенный из камня, весь пронизан светом: ослепительное солнце в выбеленном небе и море глубокого, небывало аквамаринового цвета.

Сам я ничего этого не видел, но меня заверили, что все там именно так.

Шли дни. Каким-то образом Берос наладил собственное питание, нашел крышу над головой и обзавелся рабами или слугами, а спустя некоторое время открыл школу. К нему тянулись ученики и энтузиасты, и он наверняка зарабатывал на жизнь, раздавая предсказания. Вскоре Берос стал известным.

Будучи одновременно и астрологом и историком, он опубликовал три книги, в которых проследил вавилонскую историю на всем ее протяжении. Эти рассказы, так же как и его астрологические прогнозы, дошли до нас только в обрывках, в более поздних греческих и римских комментариях. Прибегая к записям, которые ныне всего лишь пыль, Берос, очевидно, убедил себя в том, что вавилоняне — это народ, которому более 490 тысяч лет. Современные ученые считают сие предположение излишне щедрым. Но какой бы возраст Берос ни приписал вавилонянам, именно в его утраченных трудах повествуется о Всемирном потопе, и рассказ этот перекликается с библейской притчей, по крайней мере, в том, что там упоминается и опустошающее наводнение, и своевременное появление ковчега.

«Весьма способный человек», — охарактеризовал Бероса Татиан[8] [30].

Разница между фактом и мифом ускользала от Бероса-историка — вероятно, потому, что она не существует или не может быть четко очерчена, — но некоторое число мифов, которые он пересказывает, касаются глубоких философских проблем. Бероса озадачивало то, что человек, единственный из живых существ, знает гораздо больше, чем ему нужно для выживания. Он излагает притчу, которая объясняет приобретение человеческих знаний на примере дара из моря. «В Вавилоне, — пишет епископ Кесарии Евсевий, живший в IV веке, в своем кратком обзоре вавилонской истории, — многие люди существовали без всякой дисциплины и порядка, просто как звери» [31]. Происходило это в далеком прошлом. Тогда-то и появилось в Вавилоне жуткое чудовище Оаннес. Оно вылезло из вод Красного моря, и «телом оно было рыба, но к рыбьей голове крепилась другая голова, человеческая, а к рыбьему хвосту — ноги, как у человека, и говорило оно человеческим голосом». Это описание, холодя сердце, примиряет эволюционную и эпистемологическую[9] историю человечества. Чудовище «проводило дни свои с людьми, ни разу никого не съев, но уча людей считать, писать и всяким другим знаниям». С той поры, опечаленно добавляет Евсевий, «ничего другого открыто не было». В начале XXI века ответы, которые мы можем предложить на вопросы Бероса, хоть и обросли незначительными деталями, едва ли обрели более глубокий смысл. Происхождение цивилизации так и остается загадкой.

Как многие древние и современные писатели, Берос был убежден, что мир вскоре погибнет. Его анализ отражает все унылые течения тогдашней вавилонской мысли. «Берос, — рассуждает Сенека, — приписывает [конец света] движению планет» [32]. Причинно-следственная последовательность, неумолимо стремящаяся к катастрофе, начнется, «когда все планеты с разными орбитами сойдутся в Раке». Когда же они сойдутся в Козероге, может случиться второй Всемирный потоп.

Это чисто вавилонская особенность. Древние астрологи интересовались всем странным и неожиданным. Берос в своих рассуждениях переходил от одного отклонения к другому, точно какой-нибудь врач, который занимается то фурункулами, то волдырями, пытаясь предсказывать исход заболевания, и оставляет загадку обычного хорошего здоровья без всякого внимания.

Но эти выводы можно перевернуть и обнаружить на обратной их стороне некую схему закономерностей. В результате получаем утверждение, которое сам Берос не делал и не понимал, а именно — судьба Земли зависит от стабильности Солнечной системы. Хотя обе стороны медали логически равны, практические следствия у них разные. Попытки Бероса и других астрологов предсказывать небесные аномалии ни к чему не привели. Попытки современных астрономов предсказывать небесные закономерности прямо ведут к идее о действии законов природы. Солнечная система действительно стабильна. Планеты, вращающиеся по орбитам, будут продолжать свое безмятежное вращение. И Земля в безопасности, по крайней мере, до тех пор, пока она защищена надувшимся Солнцем. Именно это и установили в 1954 году Колмогоров, Арнольд и Мозер в своей величайшей теореме.

Берос, очевидно, прожил жизнь, как все простые люди: просыпался по утрам, умывался и тащился в академию, им же основанную, но детали повседневного его существования не сохранились. За исключением одной. Историк Павсаний рассказывает о предсказательнице, жившей среди евреев на оккупированных территориях за пределами Палестины. Ее звали Саббе, а отцом ее был, по утверждению Павсания, сам Берос. «Одни говорили, что она была вавилонской сивиллой, другие — что египетской» [33]. Впрочем, вавилонянка ли, египтянка — не важно. Берос судил о будущем так же, как и о прошлом, — пользуясь рациональным методом. Ему не требовалось ни вдохновения, ни одержимости. А его дочери было необходимо и то и другое. Нетрудно себе представить, как отец был потрясен, когда дочка поведала ему о выборе профессии.

Берос прибыл на остров Кос как астролог. Он был человеком с Востока. За несколько лет до того войска Александра Македонского покинули Грецию, чтобы завоевать весь мир. Они промаршировали к Месопотамии, сметая все на своем пути, и с надменной легкостью расчленили величавую, сдерживаемую строгими ритуалами Персидскую империю. Греческая цивилизация последовала за греческими войсками.

Древние греки были мыслителями, но при этом не были ни сведущими астрономами, ни тщательными астрологами. Зимой в Греции зачастую облачно, а на Среднем Востоке — ясно. Возможно, грекам не удалось внести вклад в науки о небесах по весьма тривиальным причинам: они просто не могли разглядеть звезды. Вавилоняне, всматривавшиеся в небо, не затянутое тучами и зимой и летом, к концу VII столетия до н. э. достигли в астрологии удивительных успехов, постижение которых — одно из величайших достижений науки XX века. Однако, несмотря на то что методы вавилонских астрономов сейчас понятны, они остаются столь же поразительными, сколь и действенными, ибо вавилонские книжники подходили к астрономии с вычислительной точки зрения, рассматривая свои весьма замысловатые схемы как инструменты и не более того. Они вполне удовлетворялись расчетами фаз Луны или времени следующего затмения. Идея законов природы отсутствовала у них напрочь.

Греков они, должно быть, воспринимали как неразвитых примитивов. Так и хочется представить, как какого-нибудь вавилонского книжника, доку в этих мудреных числовых методах, попросили оценить греческую астрономию и астрономов. И он понимает: в то время как он предлагает астрономические прогнозы высокой точности, его греческие коллеги поглощены дебатами на тему: являются ли звезды — буквально — живыми. В «Апологии» [34] Сократ вынужден оправдываться из-за того, что якобы — именно он! — отстаивал тезис: «Солнце — камень, а Луна [сделана из] Земли». Какая несправедливость! «Эти обвинения, — утверждает Сократ, — просто абсурдны». Оставаясь незамеченным у задней стены зала суда, тот вавилонский книжник мог разве что покачать своей намасленной головой.

После покорения Вавилона Александром побежденные стали учить завоевателей. Греки начали пользоваться зодиаком еще в VI веке до н. э. Теперь же вавилоняне дали им систематический и рациональный способ трактовки небес, оперируя такими понятиями, как эклиптика, Солнце, Луна, планеты. Они освоили двенадцатеричную и шестидесятеричную системы счисления и получили доступ к непревзойденным астрономическим записям — табличкам и дощечкам, описывающим пути планет за сотни лет. Римский архитектор Витрувий приписывает Беросу изобретение полукруглых солнечных часов, которые и поныне можно найти во многих римских виллах и местечках Италии [35].

Греки были заинтригованы, а потом и очарованы. Им давно не давала покоя мысль о том, что будущее постижимо. Веками они изучали маршруты миграции перелетных птиц, ища в них знаки, или вглядывались в огонь, просеивали оставшуюся почерневшую золу, рассматривая ее форму, или, сгорбившись на корточках, внимательно наблюдали за потоком ручьев и речушек, силясь постичь смысл того, почему, струясь по коричневой сухой земле, речушка вырезала в ней очертания гениталий козла. Методы вавилонян, наполненные тщательно отслеженными деталями, должно быть, поразили их в самое сердце.

И это, в общем, неудивительно. Греки вошли в историю как люди рациональные, знающие, цивилизованные и приверженные высоким раздумьям [36]. В любой беседе, прославляющей достижения цивилизации, именно греки, кашлянув из вежливости, не преминут заметить, что они-то как раз первые ее создатели, начать хотя бы с того, что именно они дали названия понятиям, которые мы нынче считаем само собой разумеющимися: трагедия, геометрия, фатализм, демократия, философия. Но при любой реалистичной оценке эллинской духовной жизни столбик термометра опустится ниже нуля. Мистические культы были распространены повсеместно. Люди, поклявшись молчать, удалялись в горы, чтобы бичевать себя до впадения в безумство или принять участие в жутких ритуалах. В конце V века до н. э. Еврипид призывал обратить внимание на разрастающийся культ Диониса. К началу III века до н. э. этот культ распространился так широко, что его влияние чувствовалось не только в Греции, но и в Италии. Превалировало ощущение бесцельности. Религиозные порывы, которые аттическая Греция сдерживала сто лет до того, теперь сбросили узду и, овладев массами, одних понудили завоевывать новые земли, других — удаляться от суеты.

Именно в этом мире была создана современная система астрологии.

Берос-астролог, наверное, составил тысячи гороскопов. Ни один из них не сохранился, и любые предположения о том, как ассириец работал и что выдавал заказчикам, могут быть исключительно умозрительными. Впрочем, не совсем уж невообразимыми. Из Древнего мира до нас невредимыми дошли несколько сотен гороскопов. Первые датируются периодом, последовавшим сразу после смерти Бероса, последние появились гораздо позже падения Рима.

Древнейшие гороскопы находят на фрагментах египетских папирусов. Это подлинные документы, те самые, которые астрологи протягивали своим клиентам в многолюдных конторах. Мы устанавливаем датировку с известной точностью, потому что эти гороскопы нередко дают верное, хотя и сжатое, описание звездного неба, каким оно было во время их составления. Так хрупкий папирус и нацарапанные чернилами значки связывают современных ученых и древних астрологов.

Первые гороскопы, хотя и дошедшие до нас фрагментарно, тем не менее доносят до нас голоса прошлого. Типичный отрывок [37] датирован 15–22 годами н. э. Это ряды надписей в телеграфном стиле. Многоточие стоит там, где папирус был разорван. Некоторые касаются сугубо астрономических вопросов:

— Луна в Тельце, женский знак…

— Сатурн и Юпитер в Стрельце, мужской знак…

— Венера в Скорпионе, мужской знак…

Но тут же раздается и голос астролога, бдительного и внимательного:

— Как должно обдумав…

— Потомки твои, дорогой Трифон…

— Попытаюсь я [отправиться] в те дни [что ты нам дал]…

Да, астролог тот был порядочным растяпой, заметили нынешние исследователи этого собрания папирусов, — Скорпион-то знак женский, а не мужской.

Иногда фрагменты гороскопов можно найти на стенах — они похожи на граффити, а их зашифрованные астрологические намеки — на необдуманные одноразовые поделки. Очевидно, астролог или его помощник воспользовались свободной стеной, чтобы записать детали, которые не мог доверить папирусу. В этих отрывках тон почтительный, время лишило слова льстивости, оставив только оттенок простой человеческой чуткости:

— Милейшая Сударыня…

Есть там и еще кое-что, определенная живость. Один гороскоп от 283 года до н. э. [38] весьма типичен. Начинается он сводкой фактов:

— Рождение Пишиме

— 1 год Кариния, фаменот[10]

— 27, первый час дня

— Гороскоп и Солнце в Овне

— Марс в Тельце

— Луна [и] Юпитер в Раке

— Сатурн в Козероге

— Меркурий [и] Венера в Рыбах

и заканчивается кратким как выстрел пожеланием:

— Удачи!

И другие фрагменты демонстрируют мелодраматический внутренний ритм. Один обрывок папируса 95 года н. э. стал знаменит, поскольку его текст — единственный экземпляр давно утерянной надгробной речи известного афинского оратора Гиперида, жившего в IV в. до н. э. На обратной стороне — греческий гороскоп и астрологический трактат на греческом и раннем коптском языках. Древний папирус был куплен в Египте в середине XIX столетия при обстоятельствах, довольно типичных для таких находок: бдительный исследователь случайно находит сокровища, пылящиеся в лавке антиквара, а в результате продавец и ученый, изрядно поторговавшись, остаются вполне довольны — и тому и другому кажется, что он одурачил партнера. Обрывок этот ни в коей мере не легок для прочтения и перевода, но в его предсказаниях — всплеск жизни. Гороскоп был, очевидно, заказан при рождении ребенка. Астролог погрузился в поток времени и увидел «здравие и изобильные удовольствия», к которым прибавится радость от того, что, «будь он раб, его освободят, [и] будь он беден, озолотится» [39]. А если ему случится быть богатым, щедро присовокупляет астролог, «он станет еще богаче». Дети его «родятся с добрым нравом». Предсказание набирает силу, как набегающая волна: «И связи его будут превосходны и простерты повсюду».

А потом тон внезапно меняется. «Он будет страдать от холода, лихорадки и прочих хворей, это предвещает Марс». Мало того, Венера оказывается в апанафоре[11]. «Он будет холоден в отношении женщин». Но что еще хуже, волна, еще недавно вздымавшаяся, теперь падает в черную бездну. «Он предстанет перед судом магистрата по ужасному обвинению… Будет страшно страдать и влачить жалкую жизнь в иных землях». Первый жребий, невозмутимо поясняет астролог, это разлука, причем как и второй, как и третий.

Стоя у колыбели своего малыша и слушая его агуканье, что же подумали родители, когда астролог, мявший руками подол тоги, намекнул с помощью вежливого покашливания, что им, возможно, стоит пересмотреть счет за услуги?

Однажды, в глубокой древности, к астрологу обратились за консультацией по важному делу [40]. Внимательно выслушав клиента, он излагает основные факты по этому делу неразборчивым почерком человека занятого и высокопрофессионального:

Еще один запрос в Смирне по поводу страхов за корабль.

В этих словах мы слышим как будто вздох от скуки. И этот «еще один запрос» звучит как «еще один пациент» из уст врача. Но вот следующие слова — «страхи за корабль» — с сокрытым в них зловещим намеком на катастрофу, подсказывают, что к астрологу, царапающему что-то на дощечке в своей припортовой конторе, пришли за разрешением безотлагательной проблемы. Любое плавание в те времена было экспедицией в неизвестность. Не умея отменять расстояния, мужчины и женщины воспринимали астрологию как способ одолеть время.

Корабль давно уже должен был прийти из Александрии, но его все нет.

Отчет астролога оставляет за скобками обстоятельства, побудившие заказчика задать вопрос. Откуда нам знать, вдруг он был купцом, пекущимся о шерстяных тканях, или мужем, раздраженным долгим отсутствием супруги, или матерью, решившей узнать судьбу своего ребенка. Клиентом астролога мог стать любой. А сам астролог тогда совмещал в себе целый ряд знакомых нам ныне специалистов: он был и частным детективом, крадущимся по «коварным улочкам»; врачом, прослеживающим причинно-следственную связь по гирлянде симптомов; молекулярным биологом, видящим в цепочке ДНК отблеск небесных тел.

Заручившись обещанием астролога, что тот сразу даст знать — прошу вас, в тот же миг, не забудьте, — клиент уходил, а астролог приступал к работе. Ему предстояло составить несколько графиков. Он не предсказывает будущее. Будущее уже произошло. Корабль в целости и сохранности стоит в гавани либо пропал в море, но в любом случае его судьба определена.

Разгладив лист чистого папируса и почесав смуглую макушку, астролог ставит свою астролябию на полированный стол, лениво выплевывает зернышки граната в угол кабинета и приступает к расчетам.

Порядок действий всегда одинаков. Гороскоп определяется временем и местом:

То был год от правления Диоклетиана 195. Эпифи (XI)

20, третий час дня, суббота.

Используя различные замысловатые эфемериды[12], таблицы местоположения планет, которые в Римской империи можно было достать без труда, астролог дает смелое описание небес, какими они были в тот день и час:

Солнце Рак 19, Луна Скорпион 16, Сатурн Дева 16, Марс Дева 18. Юпитер Водолей 8, Венера Близнецы 6. Меркурий Лев 4, ретроградный, Гороскоп, Дева 2, срединная линия неба в Тельце 26, восходящий узел в Овне 11, жребий судьбы в Стрельце 29.

Ни один корабль не может проплыть в этом суровом море, не оставив следов своего путешествия в небесах. Поэтому перечисление фактов астрологом — это и вопрос о судьбе корабля.

Корабль попал в сильный шторм.

Это тревожный момент.

Но его спасли, потому что Венера на срединной линии неба, и Луна в аспекте к Юпитеру, и положение Луны на седьмой день отдалялось от Юпитера…

Астролог облегченно выдыхает.

Корабль спасен, но пострадал. Теперь астролог позволяет себе глубже проникнуть в будущее:

Обнаружив, что Гороскоп в двучастном знаке и правитель Гороскопа в изгнании, а правитель срединной линии неба, Венера, в двучастном знаке, и планета правителя жребия судьбы в двучастном знаке, и планета, принимающая правителя жребием судьбы, в двучастном знаке, а правитель дома Луны в двучастном знаке — я сказал, что они будут меняться от корабля к кораблю. Дева была крылатым знаком, как и Стрелец. Я бы сказал, они принесут с собою что-то оперенное. И поскольку Луна была в доме Марса и в виду Меркурия, я бы сказал, что они, возможно, принесут с собою книги и папирус и бронзовые предметы из-за Скорпиона. Заметив, что Асклепий встает с Луной, я бы сказал, что они принесут с собой медицинские инструменты.

Осталось только сделать окончательное предсказание:

Что же касаемо того, когда он [корабль] должен прийти, я бы сказал, что Луна будет в Асклепии на седьмой день.

Остановившись, чтобы посыпать папирус песком, астролог позволяет себе насладиться минутой покоя и удовольствия. А потом, под шипение масляного светильника и стоны ветра над гаванью, начинает записывать подробности другого дела:

В свой сорок восьмой год заказчик пережил большую скорбь, смерть возлюбленного чада.

Биография Веттия Валенса [41], зачатого тринадцатого мая 119 года и родившегося восьмого февраля 120 года, похожа на составленный гороскоп. Возмужав, он приступил к работе с энтузиазмом человека, даром растратившего молодость. В тридцать четыре года он очутился за границей, где стал водить дружбу с великими мужами и распутными женщинами, что во все временам было сочетанием неустойчивым. Год спустя он уже плавает в открытом море, рискуя попасть в шторм или в лапы пиратов. Далее следует Египет. Он ищет эзотерической мудрости, и хотя «страдал много [и] многое претерпел», но также «тратил деньги, коим несть числа». После этого Веттий Валенс посвятил себя астрологии. «Истина [астрологии], — пишет он, — содержит разум в свободе и за пределами всякой зависимости». Если астрологический стоицизм и предлагает адепту какие-то удобства, то это комфорт, купленный немалой ценой. Валенс говорит о себе как о «разумном рабе сурового хозяина», его освобождение от зависимости — скорее дело покладистости, чем свободы.

Фрагменты папируса — это прерывающиеся истории. Они выигрывают в открытости изложения, но проигрывают в последовательности. С другой стороны, полные гороскопы сохранились в различных литературных источниках, самый знаменитый из которых — «Антологии» Валенса. Несмотря на то что Валенс писал свой трактат для знатоков, «Антология» — это настоящая литература. Большинство гороскопов составлены намного позже предсказанных в них событий. Валенс взирал на прошлое с высоты своего настоящего. Валенс самолично стал хозяином времени. Его гороскопы объясняли, что происходило с мужчинами и женщинами, рабами и животными, которые давно умерли. Это тонкая игра, включающая многочисленные перемещения прошлого, настоящего и будущего.

Гороскоп, как обычно, состоит из двух частей. В первой части астролог предлагает описание небесной сферы, астрономический стоп-кадр того, как располагались Солнце, Луна и планеты на фоне недвижимых звезд. Стиль изложения точен с точки зрения профессионала, но намеренно придуман так, чтобы оставаться туманным для дилетанта. В этом смысле язык трактата очень похож на язык юридических и медицинских документов. Во второй части астролог дает трактовку астрономических фактов. И тут вступает в дело его искусство. Гороскоп лежит перед ним. Астролог ищет рисунки или вспоминает странный комментарий, попавшийся ему в специальной литературе или выданный другим астрологом, направлявшимся в баню. А может, он просто ждет, когда его память соберется и — выстрелит.

Астрологи, как правило, не ограничивались узкой сферой деятельности. Их мнения и суждения сильно колебались, каждый вопрос получал астрологический ответ, искусство астролога находилось в гармонии с требованиями жизни. Многие заказчики по понятным причинам очень хотели знать, сколько им осталось жить и как они умрут. Поскольку эти вопросы требуют конкретных дат, часто использовались методы нумерологии. Один астролог представил такой отчет:

Минимальный период Луны — двадцать пять лет;

Время восхода Рака в кульминации — тридцать два года;

Правитель дома Луны, Юпитер — двенадцать лет.

В сумме эти числа дают шестьдесят девять, и астролог заключает, что заказчик умрет на шестьдесят девятом году жизни [42].

Что, собственно, иногда и случалось.

Есть в этих расчетах продолжительности жизни, в вариантах смерти некоторая малоприятная натяжка. В главе с заголовком «О насильственной смерти, с примерами» Валенс приводит список столь же ужасный, сколь и странный. Марс был в Раке, говорит один гороскоп, то есть в водном знаке. Весьма водном, надо сказать. Заказчик захлебнулся насмерть.

Этому человеку отрубили голову [43];

Этот человек повесился [44];

Этот человек заживо сгорел в бане [45];

Этот человек был изгнан и покончил с собой [46];

Этот человек поранился в предопределенных местах, и у него были уязвимые ступни, а превыше всего — он был лунатиком (47];

Этого человека задрали дикие звери [48];

Этого человека утопили в стоках [49].

Злоключения, не окончившиеся смертью, упоминаются часто. Валенс видит людей, не полюбившихся звездам, горбатыми, хромыми, покалеченными, короткорукими, душевнобольными или с нетрудоспособным пенисом, благодаря доминирующему Сатурну.

Гороскопы то угрожающи, то сдержанны, то четко отвечают на конкретные вопросы, то весьма общи и абстрактны. Один гороскоп начинается в 102 году [50]. Человек, для которого он составлен, служил заместителем архонта — Валенс не уточнил, где именно, — «но, попав в немилость архонта на тридцать четвертом году жизни, был сослан на каторгу в каменоломню». Валенс приписывает его напасти совместному влиянию Марса и Солнца. Два года спустя герой гороскопа был освобожден «как недееспособный» и «в силу содействия влиятельных лиц». То, что его благодетели смогли оказать помощь, в свою очередь было вызвано звездами или отражено в них, ибо «благотворные звезды тогда были сильны». Однако через три года счастье снова отвернулось от бывшего заместителя архонта. Его сослали в оазис, что было формой изгнания, наказанием менее жестоким, но столь же обрекающим на одиночество, как и каторга. Теперь влияние звезд гибельно. На сороковом году жизни, сообщает Валенс, помощник архонта «вел жизнь опасную и занемог». Звезды тем не менее сложились в непонятный рисунок, и тогда «жена его (отправилась] с ним, и подарила ему любовь и утешение, и разделила с ним все, что имела».

Очень легко отнестись к этому гороскопу со скепсисом. В конце концов, Валенс записывал события, когда они уже произошли. Рисунок очевиден. Но гороскопы подразумевают больше, чем открывают. Движение Солнца, Луны и планет постоянно, без остановок и сбоев. Гороскоп же получается удачным только для выхваченного события, произошедшего в конкретном месте и в конкретное время. Астрологи первыми за всю историю человечества оказались лицом к лицу с глобальным вопросом современной науки. Мы оперируем только словами и картинками. Небеса пребывают в постоянном движении. Так же, как и человеческая жизнь. Каким же образом можно соорудить из второго инструмент, подходящий для описания первого? Если астрологам и не удалось ответить на сей вопрос, вся их деятельность указывает на то, что они понимали его суть и были озадачены сформулированной в нем проблемой.

Античные астрологи полагали, что если все когда-нибудь заканчивается, то и они вернутся к своим началам. На согретом и выбеленном Солнцем Косе Берос по-прежнему спокойно принимает заказчиков, внимательно выслушивая их вопросы, а потом терпеливо записывает движение Солнца, Луны и планет по бесконечно меняющемуся небу. Мы не знаем, где захоронены его останки, но его репутация в истории такова, что не остается сомнений: опустив свою драхму в чашу для оплаты, аккуратно пристроенную на железной треноге (несколько драхм клались для виду на почерневшее дно чаши в качестве подсказки), заказчики удалялись из дома астролога в полной уверенности, что получили то, за чем пришли. Картину своего прошлого или будущего.

«В различных областях знания, — замечает Плиний Старший, — выделяются различные люди. Мне же… надлежит выделить лучших. В астрологии это Берос» [51].

И интереснейшая деталь. «В честь его божественных предсказаний, — добавляет Плиний, — афиняне установили в гимназии его статую с золотым языком».

В начале 70-х годов XX века археологи нашли руины римской виллы где-то на побережье Африки. Песок занес ее стены, но пощадил интерьеры. Вилла, по всей видимости, принадлежала провинциальному чиновнику, точнее, местному консулу, поскольку была просторна и светла. Одна анфилада комнат выходила во внутренний дворик. Закончив тщательно очищать кисточками терракотовые стены, археологи обнаружили едва различимые очертания изящных фресок в римском стиле. Под полом виллы нашли семейный склеп. Консул с орлиным носом и его пухленькая жена подготовили свое погребение задолго до смерти. Два великолепных саркофага были установлены на мраморный постамент с барельефными портретами обоих супругов. Вероятно, у них не было детей, однако тут есть и третий саркофаг, стоящий перпендикулярно саркофагу консула.

Над надписью, стертой временем, высечен барельеф с изображением львенка [52].

Глава 3

Близнецы

Великая библиотека

Где-то между 180 и 145 годами до н. э., сообщает греческий ученый Аристей [53], семьдесят два высокоученых раввина получили заказ — им надлежало перевести Пятикнижие Моисея на греческий язык. Работать предстояло в знаменитой царской библиотеке. И вот семьдесят два почтенных раби собрались за длинным столом в отдельной читальне. Солнечный свет падает через высокие окна. Из города, что обступает библиотеку, в комнату влетают приглушенные звуки и пряные ароматы средиземноморского порта. Бородатые, одетые в черное, обутые в сандалии раввины садятся, нервно дергают пейсы, ерзают, еле сдерживают дрожь в коленях или украдкой косятся на изысканный «шведский стол» у дальней стены. И каждый мучается вопросом: останется ли что-нибудь для него, когда уважаемые коллеги закончат набивать свои животы? Уж эти-то замечательные рулеты с финиками разойдутся в мгновение ока.

Старший раввин стучит по столу костяшками пальцев.

Пора приступать к делу.

Вавилонские астрономы блестяще освоили довольно сложные математические методы. Но за долгие годы, прошедшие со времени падения шумерской цивилизации (приблизительно в 1900 году до н. э.) до создания Римской империи, астрологи работали, не опираясь на какую-либо крупную и цельную астрономическую теорию, систему, достаточно мощную, чтобы воплотить их интуитивные догадки и стать опорой для их изысканий. Сейчас нам легко, мы смотрим в прошлое, помня о Тихо Браге, Николае Копернике и Иоганне Кеплере, освободивших человечество от наводящего тоску суеверия, согласно которому Земля — центр Вселенной. Однако то суеверие было на самом деле мощной научной теорией, со стенами столь прочными, что они, подобно Колизею, простояли более полутора тысяч лет, и случилось так потому, что постулат «Земля — центр Вселенной», казалось, во всех отношениях соответствовал фактам действительности и объяснял их природу.

Древнегреческий астролог Клавдий Птолемей родился в 100 году и умер семьдесят восемь лет спустя. (По другим данным, он родился ок. 90 года и умер ок. 160 года.) О его жизни почти ничего не известно. Одни документы утверждают, что он обретался в египетской Александрии, другие — в Канопе, в пятнадцати милях к востоку. Большую часть исследований он провел в горячо любимой им Александрийской библиотеке. И она отвечала ему взаимностью, обеспечивая оптимальную обстановку для работы. Окруженная садами с экзотическими деревьями, украшенная изысканными террасами, библиотека славилась своей роскошью. На ее территории находился зверинец. Внутри были читальня под куполом, аудитории и обсерватории, просторная столовая, мраморные умывальники, золотые чаши, наполненные маслами. Благоухание тысяч цветов наполняло комнаты, аудитории и ниши для уединенного чтения. Легко себе представить, как Птолемей, тяжело ступая, поднимается по ступенькам в библиотеку, усаживается в читальне под куполом, положив перед собой стопку пергаментов (покровитель библиотеки, Птолемей III, запретил папирус), и вздыхает так глубоко, как умеют только ученые. Слухи [54] приписывали Птолемею, как и всем философам вообще, полное отсутствие интереса к личной гигиене. И если Птолемей в самом деле удивлял коллег тем, что презирал водные процедуры или не стриг пожелтевшие ногти, это симпатичное свинство наверняка придавало ученому очарование и смягчало характер, который, судя по стилю его научных работ, был суров, как холодная вода подо льдом.

Птолемей писал на разные темы: разумеется, об астрологии [55], а еще об астрономии, истории, геометрии, музыке и географии. Он обращался к различным дисциплинам как математик и обладал жестким, взыскательным, неумолимым и скептическим характером. Когда того требовали обстоятельства, он писал о своих научных достижениях просто и доступно, как в двухтомном трактате под названием «Планетарные гипотезы», который, я убежден, инициирован некими неизвестными нам финансовыми проблемами. Среди астрономов Птолемей известен прежде всего благодаря «Альмагесту»; арабские толкователи позднее добавили арабскую приставку «аль» (определенный артикль) к греческому «маджисти» (величайший), дабы подчеркнуть значимость книги. И правильно сделали. Книга и в самом деле настоящее сокровище. Именно в «Альмагесте» Птолемей отстаивает геоцентрический взгляд на мир. Астрологи вполне естественно воспринимают «Альмагест» как пролог Tetrabiblos («Четверокнижия»), всеобъемлющего астрологического трактата Птолемея. И тогда и сейчас все профессиональные астрологи либо собираются прочитать «Альмагест», либо уже его прочли. Он построен как трактат по геометрии. Его математический аппарат не слишком труден для понимания, но весьма сух в изложении. Вся соль книги кроется в ее предмете, а именно в объяснении устройства Вселенной. Автор обращается к тем, кто любит песчаные ландшафты пустынь. A Tetrabiblos, напротив, весьма доступный текст. Это чисто теоретические рассуждения, не лишенные тем не менее некоторого человеческого тепла. Как бы там ни было, Птолемей рассматривал астрономию и астрологию как ветви одной дисциплины [56]. В астрономии, пишет он, мы постигаем «движения Солнца, Луны и звезд относительно друг друга и Земли, и в разное время». Астролог же, в отличие от астронома, занят тем, что «определяет изменения, которые [небеса] вызывают в тех, кого объемлют». Небеса объемлют Землю. А вызываемые ими изменения — это изменения в судьбе человека.

Небесный спектакль нескончаем. Солнце восходит и заходит. Так же как Луна, планеты и звезды. Небо наполняется светом или погружается во тьму. Луна, бледно отливавшая серебром, превращается в сияющий диск. Неподвижные звезды катятся по небосводу. Времена года сменяют друг друга. Солнце постепенно идет на север, потом останавливается и поворачивает на юг.

Поднявшись с библиотечного стула и, разумеется, опрокинув чернильницу, Птолемей понимает, что все эти явления следует привести к какой-то форме, контролируемой разумом. «Первый пункт на повестке дня, — замечает он, — осознать отношение Земли в целом к небу в целом» [57]. Хочется добавить, что это есть и последний пункт на повестке дня, ибо, как только сие отношение будет понято, детали Птолемеевой системы мира выявятся путем логического размышления. И не важно, первым или последним Птолемей дерзко поставил перед собой эту задачу, по тем временам весьма опасную, — он предположил, что человеческий разум способен осознать небеса в целом! Эта гипотеза и в наши дни весьма сомнительна, а две тысячи лет назад — и подавно.

Мы свято преданы астрономии, однако некоторые люди и сейчас не верят, что Солнце — центр Солнечной системы, а небеса в том виде, в каком мы их наблюдаем, окружают Землю, как купол. Высота купола, если судить по относительной яркости небесных тел, всегда неизменна и не зависит от нашего положения на поверхности земли. Исходя из тех же признаков, небесные тела в том виде, в каком мы их наблюдаем, пребывают в постоянном и циклическом движении; Солнце, Луна, планеты и звезды беспрепятственно возвращаются на те места в небе, с которых начинали свой путь. Существует лишь одна двумерная форма, которая на корню разбивает гипотезу о вечном возврате. Это вращающаяся окружность. И лишь одна трехмерная форма, которая включает бесконечное количество вращающихся окружностей. Это вращающаяся сфера. Птолемей вполне разумно заключил, что Луна, планеты и неподвижные звезды обращаются вокруг Земли за одни сутки. Направление вращения — с востока на запад. Данное предположение замечательным образом упрощает ночное небо. Вместо множества движущихся небесных тел остается всего одно.

«Абсолютно все феномены — в противопоставлении, — пишет Птолемей, — [любым] альтернативным понятиям, которые были предложены на обсуждение» [58].

Вращение небесной сферы объясняет важные свойства пространства и времени. Так же как и особенности движения Солнца. В Северном полушарии кажется, что Солнце движется на север весной и на юг летом. В Южном полушарии все наоборот. Совершая свой круг, Солнце излучает не только свет, но и тепло. Уходя, оно оставляет Землю не только в темноте, но и в холоде. Эти факты нужно объяснять с геометрической точки зрения. Если наблюдать путь Солнца в течение года, можно заметить, что путь этот представляет собой замкнутую кривую на небесной сфере. Дважды в год эта линия, если отразить ее в проекции вниз, пересекает земной экватор, а затем достигает максимального удаления от экватора в точках 23,5°. Эту кривую — видимый путь Солнца — астрономы называют эклиптикой.

Эклиптика, утверждает Птолемей, есть экватор второй сферы. Будучи вложенной в небесную сферу — Птолемей не уточняет, как именно, — данная сфера лежит под углом к небесной: ее северный полюс расположен к югу от небесного северного полюса, а южный — к северу от южного. Подобно небесной сфере, солнечная сфера находится в постоянном вращении. Но в то время как небесная сфера несет небесные тела с востока на запад, солнечная несет Солнце с запада на восток. Небесная сфера завершает оборот в течение суток. Солнечная — в течение года. И Солнце, ныряя то на север, то на юг, то снова на север, словно огромный сияющий маятник, согревает то, что освещает, и оставляет мерзнуть то, что не освещает.

Именно таким способом Птолемеева система выражает с геометрической точки зрения три важнейших факта астрономических наблюдений.

Смена дней.

Смена времен года.

Течение лет.

Базовая геометрия Земли и небесной сферы

Птолемей начинает Tetrabiblos с теоретической защиты астрологии. Тогда, как и сейчас, предполагалось, что астрологи должны защищаться. Тогда, как и сейчас, эта защита служила в основном для того, чтобы подтвердить: астролог трудится на законных основаниях и всякая критика в его адрес неуместна. По всей видимости, астрология не была для Птолемея профессией, и тут его текст лишен личного аспекта. То, что небеса оказывают некоторое воздействие на жизнь людей, замечает он, вполне очевидно. Солнце и Луна влияют на Землю непосредственно: Солнце своим теплом, Луна — через приливы. Логично предположить: то, что верно для Солнца и Луны, верно и для всех небесных тел в общем. Это бесспорно, и доказательство утверждения лежит в границах логики. И какими бы ни были эти границы, лучше всего воздействие небесных тел описывает слово «влияние» — термин, который не встречается в «Альмагесте», и поэтому там в нем нет нужды. Понятие это не вполне магическое, поскольку определяется весьма специфическими особенностями ночного неба, однако описать количественно его не удается никогда.

Влияние, и это вполне понятно, очень трудно измерить, потому что оно осуществляется не только отдельными объектами в небе, но и их бесконечно изменяющимися взаиморасположениями. Само изобилие данных ведет к неизбежному риску ошибки во всех астрологических вычислениях. «Ясно, — признает Птолемей, — что, обращаясь к астрологии, пытливо, и на вполне законных основаниях, человек нередко ошибается из-за самой сущности предмета и собственной слабости в сравнении с масштабностью его науки» [59].

Ограниченная низким уровнем точности в наблюдениях, астрология тем не менее — источник знаний, которые и общедоступны, и чрезвычайно важны. В разделе Tetrabiblos, посвященном рождению чудовищ, Птолемей говорит о том, что получается, когда ребенок рождается на свет под, как он это называет, «четвероногим знаком» (то есть под знаком животного), причем в тот момент, когда вредоносные планеты, Марс и Сатурн, находятся в центре. Подобные дети, сообщает он сдержанно, «не будут даже принадлежать к роду человеческому» [60].

Отметим детали, необходимые для работы астролога. Эклиптика была прочерчена на внутренней стороне небесной сферы. Астрологи делят эклиптику на двенадцать равных частей по тридцать градусов каждая. Начало координат эклиптики определяется вращением Солнца вокруг Земли. Точка пересечения пути Солнца и экватора Земли весной принята за ноль. Достаточно произвести в уме два несложных шага, и эклиптика станет одномерной небесной системой координат, измерительной лентой и, таким образом, измерительным стержнем. Хотя звезды заполняют все квадранты ночного неба, Солнце, Луна и планеты следуют по круговой орбите вокруг Земли, которая остается в пределах восьми-девяти градусов эклиптики. Таковы инструменты астрологического влияния. Чтобы использовать их, эклиптику продлевают с обеих сторон примерно на восемь градусов, и круг становится криволинейной лентой. Начало координат системы остается прежним, но теперь ее единицы — это двумерные области на внутренней поверхности небесной сферы, а не интервалы на кривой. Каждая область составляет пятнадцать градусов в ширину и тридцать в длину. В сумме получается двенадцать единиц, как и раньше. Вместе их традиционно называют зодиаком. Переносимый в таком виде небесной сферой зодиак вращается вокруг Земли, период вращения — сутки, и таким образом через фиксированную точку на Земле каждые два часа проходит новый знак зодиака.

По традиции единицы небесной системы координат были названы в честь двенадцати созвездий или знаков, начиная с Овна и заканчивая Рыбами. Знаки зодиака представляют либо греческие, либо вавилонские созвездия или скопления звезд. Названия, данные созвездиям, — повод для улыбки. Очертания созвездий напоминали древним астрономам быка, льва или даже рыбу и потому получали соответствующие имена. Однако элемент сходства даже сейчас ускользает от исследователей. От меня он точно ускользнул.

Список XV века с «Альмагеста» Птолемея, основанный на рукописи персидского астронома Насира аль-Дина ат-Туси, жившего в XIII веке. Великий труд Птолемея исчез на Западе более одиннадцати столетий назад. Он сохранился от посягательств неумолимого времени лишь в переводах на арабский

А теперь настало время открыть секрет. Знаки зодиака не имеют ничего общего с настоящими созвездиями. Во-первых, в зодиаке не двенадцать, а тринадцать созвездий. Во-вторых, не существует никакого постоянного принципа согласованности из года в год между Овном как звездным скоплением и Овном как первым двумерным сегментом зодиака. Знаки зодиака обозначают определенную двумерную область пространства на внутренней поверхности небесной сферы. И более ничего.

Зодиак работает как вращающаяся небесная диорама, проносящаяся вокруг Земли с постоянной частотой, — вполне обычная и привычная для нас картинка. Через знаки зодиака Землю ведет годовое движение Солнца. Двадцать первого марта оно вступает в Овна и с течением времени пересекает его сектор. Такова основа астрологии Солнца в знаках — дело малоинтересное, но весьма притягательное. Скользя дальше по небу, Солнце проходит через весь зодиак за год, проводя в каждом знаке по месяцу. (Можно наблюдать любопытный контраст в астрологии между двумя эффектами: тем, как Солнце врывается в наш мир, словно рождаясь заново, и стремительно пробегает по небу, и тем, как оно ползет по эклиптике, медленно приближаясь к точке весеннего равноденствия и взбираясь на летний небосвод.) Двойное вращение вокруг Земли совершает не только Солнце, но и планеты. Ограниченные небесным колесом, они крутятся вокруг Земли, делая оборот за сутки. Но скорость их вращения различна. Одни кружатся быстрее, другие медленнее, однако ни одна планета не меняет своего курса. Соответственно, помимо Солнца, планеты тоже пробираются через зодиак. И, подобно Солнцу, они горят желанием оказаться в гороскопе, хотя бы для того, чтобы их влияние было зафиксировано. В разное время — дня, года, часа, минуты — различные небесные тела можно обнаружить в различных знаках — обнаружить физически.

Знаки зодиака обозначают определенную двумерную область пространства на внутренней поверхности небесной сферы. Переносимый в таком виде небесной сферой зодиак вращается вокруг земли, и новый знак зодиака проходит фиксированную точку на земле каждые два часа

Библиотекари Александрийской библиотеки были не менее знамениты, чем она сама. Каллимах Киренский, величайший элегический поэт эллинистической Греции, управлял собранием библиотеки в конце III века до н. э. Он создал каталог всех ее текстов, который составил 120 тысяч свитков. На этом посту его сменил Эратосфен Киренский, прославившийся тем, что измерил длину окружности Земли. В свободное от изучения географии время он вывел «схему больших книжных полок». Последним библиотекарем стал Аристарх Самофракийский. Получив должность в 180 году до н. э., он вскоре был уволен, став жертвой печального противостояния двух Птолемеев, каждый из которых жаждал распространить свое покровительство на библиотеку, которую оба мечтали разрушить. Книги библиотеки свели трехмерное чудо света к двумерному. А библиотекари свели ее книги к каталогам. Шаг, предпринятый ими, совпадал по духу с шагом, предпринятым самим Птолемеем.

Если смотреть на Землю из космоса, она выглядит точкой, рассуждал Птолемей, но для нас она — сфера, о которой люди знают и размеры которой их пугают. Небеса никогда не бывают видны полностью, если вообще видны (их закрывают облака или темнота, например). В лучшем случае наблюдатель может видеть лишь часть целого, а общая панорама вращающегося зодиака просто закрыта, поскольку человек не способен видеть сквозь землю, чтобы получить перспективу в 360 градусов.

Астрология как отрасль знаний представляет собой непростую попытку сопоставить факты человеческой жизни, привязанные к месту и времени, и глобальный взгляд на небеса, находящиеся в вечном движении и безразличные ко времени. Астролог должен определить смысл событий, происходящих во Вселенной, с помощью инструментов, которые могут единовременно показать лишь ее часть. Метод, разработанный для этого, — таблица гороскопа. Система координат зодиака и таблица представляют вторую — и последнюю — чисто астрологическую концепцию, разработанную для решения астрологических задач учеными древности.

Ребенок приходит в мир в определенный час и в определенном месте. Его первый крик разделяет время на две половины. Рождение — важное астрологическое событие. Зачатие является начальной стадией развития человека, признает Птолемей, но «при рождении ребенок и его физическая оболочка приобретают множество дополнительных свойств, которых у него не было в материнском лоне, — те самые свойства, что определяют сущность человека» [61]. Астрологу, присутствующему при появлении дитяти или позднее призываемому родителями для консультации, требуется некоторая система, связывающая время и место рождения с вращающимся зодиаком.

Хотя в древности в ходу были таблицы гороскопов, самым простым здесь может быть перечень астрологических событий. Занятые астрологи, не желавшие тратить время даром, зачастую пользовались такими перечнями как своего рода стенографией:

Год от правления Диоклетиана, Эпифи [1] 4, первый час дня. Солнце в Весах 18, Луна в Водолее 10, Сатурн в Скорпионе 11, Юпитер в Близнецах 19, Марс в Весах 6, Венера в Льве 7, Меркурий в Раке 18, Гороскоп в Льве 2, срединная линия неба в Овне 24, восходящий узел в Козероге 23, предшествующее полнолуние в Козероге и. Жребий судьбы в Водолее 29.

Все очевидно, но в то же время, как это обычно бывает в стенограмме, многое скрыто. Толку от такого туманного перечня немного. Астролог, записывающий все эти частности, нередко упускает их значение. Приведенный мною перечень не оговаривает взаимоотношения планет.

Именно теперь, имея перед глазами перечень астролога, понимаешь, насколько проницателен был Птолемей. Картинка есть картинка, без нее все не так, а звездная карта и есть такая картинка. Она и выполняет функцию карты, то есть представляет сложный трехмерный объект в двух измерениях. Первые звездные карты, нарисованные более семнадцати тысяч лет назад, были найдены в пещерах Ласко. Звездная карта, показанная на рисунке, представляет нам александрийское ночное небо, каким оно было в начале января 140 года н. э. Эти звезды вполне мог видеть Птолемей, когда, заработавшись допоздна в библиотеке, он выходил в сад, где с мягким плеском разбивались волны об эспланаду, и, укутавшись в тогу от ночной прохлады, устремлял свой взор в небо.

Звездная карта сама по себе очаровательна, по крайней мере, потому, что отображает столь отчетливо древнюю космологию. Но, с точки зрения астролога, звездная карта — что-то вроде женского лица в профиль: она представляет лишь часть целого. То, что Птолемей мог разглядеть ночью и нанести на карту, вряд ли составляло всю картину неба. А вот астрологу с Фиджи, хотя такого и трудно себе представить, на другой стороне земного шара поворачивающаяся небесная сфера показывала бы совсем иной профиль. Планеты стоят в оппозиции друг к другу на расстоянии 180 градусов. Небесные тела формируют сложные треугольные и четырехугольные конфигурации. Солнце спешит по частям зодиака, временами невидимое и прячущееся. Все это очень важно: небеса распространяют свое влияние, пагубное или благотворное, на все космическое пространство. Масса Земли не препятствует…

Нередко случается так, что будущее какого-нибудь вида искусства зависит от открытия системы символов. Музыканты пели, хлопали, говорили нараспев и играли на музыкальных инструментах и до XI века. Но создание музыкальной нотации Гвидо Аретинским открыло новые пути для развития музыкального искусства. Так же обстояло дело и с лабанотацией[13], фразовой структурой речи, диаграммой Фейнмана. И искусство, и наука ведут борьбу за то, чтобы упростить, уменьшить размерность мира. И она, эта борьба, противоположна, по всей видимости, той борьбе, что ведет жизнь, постоянно усложняя геномы живых существ.

Таким образом, астрологические таблицы входят в сообщество систем символов в качестве сводки ночного неба. Они открывают все, что требуется астрологу: зодиак, планеты, горизонт наблюдателя, расположение планет относительно горизонта и их взаиморасположение. А помимо этого — еще и голые астрономические факты, а также те подробности, которые носят чисто астрологический характер, — совокупность взаимоотношений знаков и планет. Именно это астролог фиксирует в таблице, задействовав такой инструмент, который посредством отдельных символов может тем не менее вместить всю сложность непрерывного движения небесных тел.

Карта неба, которое мог видеть Птолемей. Как и всякая карта, она представляет трехмерный мир в двух измерениях

Приведенная таблица вслед за картой неба отображает картину небосвода на 30 января 140 года н. э. И ее, как и сам небосвод, нужно уметь читать.

Земля находится в центре таблицы, небесная сфера вращается вокруг нее. Таблица раскрывает то, что скрывает Земля: те участки небесной сферы, которые лежат ниже линии прямой видимости наблюдателя. Прямая линия, делящая таблицу пополам, представляет собой горизонт, с востока на запад. Секторы таблицы — это дома. Они служат для обозначения областей неба.

Как только мы определяем линию горизонта, остальные детали сами встают на свои места. Проходя над Землей, точно яркие флаги, знаки зодиака на мгновение останавливаются. Внешнее кольцо таблицы отмечает знаки зодиака, области пространства, языки огня. Планеты расположены рядом с этими знаками.

Информация, содержащаяся в звездной карте, представлена в виде круга, причем в гораздо более ясном и сжатом виде

Некоторые места данной таблицы особенно важны. Например, асцендент[14]. Если Солнце стоит прямо над асцендентом, значит, сейчас рассвет. Если же оно, напротив, клонится к западному краю таблицы, значит, сейчас закат. В этом смысле таблицу можно весьма эффективно использовать как часы, точнее сказать, солнечные часы, если измерять время по тени. Временные и пространственные интервалы были согласованы. Не превышая по размеру ладонь астролога, таблица, однако, способна зафиксировать в зеркале своих символов миг жизни огромной Вселенной.

Библиотека — это не просто собрание книг, а библиотека Александрии — не просто собрание свитков. Каллимах в своих Pinakes («Таблицах»), то есть каталоге библиотечного фонда, разделил тексты по предметам: математика, медицина, астрономия, геометрия и филология. Вероятно, это разделение было отражено и на полках библиотеки. Птолемей, намаявшись с каким-либо вопросом, потягивался и после бесплодных попыток угнаться за беспорядочно мечущейся мыслью легким шагом проходил по прохладным коридорам, туда, где хранились свитки, например по медицине. Заинтересовавшись причинами насильственной смерти — этому посвящен один из разделов Tetrabiblos, — он мог начать с любой конкретной ссылки в Pinakes и затем путем, в котором беспечность и интуитивная прозорливость играют не последнюю роль, выйти на прилегающий отдел, где хранятся другие свитки. Там он находил, в случае везения, не только искомый текст, но и другие труды, посвященные скорбной теме насильственной смерти. Удовольствовавшись результатом, Птолемей наверняка с чистой совестью отправлялся в столовую, заморить червячка египетскими деликатесами, и затем возвращался в библиотечный зал, укрепившись в своем понимании природы и причин насильственной смерти. Он знал то, что известно любому ученому, — по библиотеке передвигаться гораздо проще, чем по миру.

Таблица — это карта небосвода. Она включает в себя двенадцать домов, двенадцать знаков, Солнце, Луну и шесть планет. С теоретической точки зрения это, безусловно, интересно. Но астролог, давая совет заказчикам или консультируя взволнованного политика, берется за составление таблиц, чтобы заработать на жизнь. Поэтому прежде чем информация, записанная в таблице, будет прочитана, ему следует разобраться, что она означает. И это гораздо труднее, чем может показаться на первый взгляд. Таблиц существует не меньше, чем моментов времени. Предсказания, замечает Птолемей, не должны основываться на изучении «сочетаний всех или большинства звезд, ибо они многообразны и их число почти бесконечно» [62]. Небеса сложны. Таблицы замысловаты. А времени у нас немного — жизнь коротка. Тут нужна схема действий, то, что современная наука назвала бы «законом».

В Tetrabiblos дано богатое описание того, что могут означать различные таблицы. И вне всякого сомнения, в наши дни это описание вызвало бы реакцию публики, аналогичную той, что возникала у слушателей Птолемея в Александрийской библиотеке. Схема? Это у нас-то? Да еще и способная предсказать человеческую жизнь? Ладно сочинять. На все возникающие у нас вопросы ответил сам Птолемей. И тут — в разделе книги, озаглавленном «О качестве души», — он достигает наивысшего красноречия. Некоторые конфигурации небес (с Меркурием) порождают души, «предназначенные для общения с людьми, склонными к неистовству и политической активности, сверх того ищущие славы и внимательные к воле богов, благородные, гибкие, любознательные, находчивые, умеющие выдвигать гипотезы и годящиеся для астрологии и прорицания». Другие конфигурации не столь радужны. Они способствуют появлению «душ сложных, изменчивых, трудных для постижения, легкомысленных, непостоянных, ненадежных, влюбчивых, неустойчивых, любящих музыку, ленивых, склонных к стяжательству, непоследовательных в своих решениях». Чем дальше, тем пышнее становится описание. Если «Сатурн единолично правит душой… он делает человека охочим до плотских наслаждений, умным, глубокомысленным». Если же положение Сатурна противоположно и без достоинства (понятие астрологическое, а не социальное), «он делает человека алчным, недалеким, подлым, безразличным, недоброжелательным, злобным, трусливым, недоверчивым, злоязыким, замкнутым, плаксивым, бессовестным, суеверным, любящим тяжкий труд, бесчувственным, строящим козни друзьям своим, угрюмым, не заботящимся о плоти своей». Или при иных обстоятельствах «невоспитанным, безумным, пугливым, суеверным, завсегдатаем храмов, кричащим о своих недугах на каждом углу, подозрительным, ненавидящим собственных чад, не имеющим друзей, домоседом, лишенным суждений и веры, нечестным и глупым, нечестолюбивым, склонным менять свои решения, безжалостным, недоступным в общении, осторожничающим, недалеким и смиренно сносящим оскорбления» [63].

Свойства, выступающие из потока прилагательных и причастий Птолемея, дают возможность представить вполне понятные личности, людей с определенными характерами. Но закон природы, связывающий небеса и судьбу человека, Птолемей так и не изложил.

На протяжении многих веков Александрийская библиотека служила символом учености. Это величайшее в античном мире собрание манускриптов неоднократно разрушалось и почти столько же раз восстанавливалось. В ходе своей военной кампании Юлий Цезарь, по слухам, поджег причалы, на складах которых находилось сорок тысяч книг. Конечно, узнав о том, что среди уничтоженных огнем томов были бесчисленные экземпляры его собственных «Галльских войн», он закипел от ярости, однако сделал то, что делали все цезари, — зашагал прочь, прекрасный в своем гневе. Упорные александрийцы потушили пожар, восстановили причалы, снова заполнили библиотечные полки и вернулись к привычной жизни. Именно в этой библиотеке в первой половине II века до н. э. и собрались семьдесят два ученых раввина. «Шведский стол» тогда быстро опустошили, и, как и боялись знатоки, рулеты были уничтожены первыми. Наесться досыта не удалось, но и голодных не осталось.

В VI веке н. э. Александрийская библиотека была окончательно разрушена. Восстанавливать ее уже не стали. Великолепное собрание свитков исчезло навсегда. Бесценные свитки сгорели, были потеряны или проданы, среди них — и трактат Аристотеля; очень вероятно, что его использовали для записей, а может, в него даже кто-то сморкался.

Великой библиотеки не стало, но она навсегда осталась в памяти людей подобно знаменитому маяку у Александрийской гавани, одному из чудес света, который продолжает светить, несмотря на то что светильники его потухли много веков назад.

Глава 4

Рак

Уроки латыни

Fata volentem docunt, nonlentem trahunt[15].

Сенека

Август был первым римским императором. Жестокие гражданские войны поставили Римскую республику на колени. Август положил этим войнам конец. Пройдет почти пятьсот лет, прежде чем последний римский император будет предан забвению.

Воцарение Августа стало возможным благодаря предсказанию астролога, составленному по дате рождения императора (Август родился в 63 году до н. э.). Римский писатель Светоний так рассказывает эту историю в своей развеселой, но весьма кровавой книге «Жизнь двенадцати цезарей» [64]:

В бытность свою в Аполлонии он поднялся с Агриппой на башню к астрологу Феогену. Агриппа обратился к нему первый и получил предсказание будущего — великого и почти невероятного; тогда Август из стыда и боязни, что его доля окажется ниже, решил скрыть свой час рождения и упорно не хотел его называть. Когда же после долгих упрашиваний он нехотя и нерешительно назвал его, Феоген вскочил и благоговейно бросился к его ногам. С тех пор Август был настолько уверен в своей судьбе, что даже обнародовал свой гороскоп и отчеканил серебряную монету со знаком созвездия Козерога, под которым он был рожден[16].

Но Феоген был, конечно, не первым астрологом, рассуждавшим о римской политике. О таких астрологах говорил и Цицерон. В одной из своих чрезвычайно скучных речей [65], обращенных к сенату, давно привыкшему лицезреть, как великий оратор попеременно то возбуждается, то успокаивается, он заметил с некоторой резкостью, что астрологи нередко предрекали политикам, которым вскоре предстояло принять смерть от чьей-то руки, долгую жизнь и безоблачную старость. Неточность их прогнозов Цицерон воспринимал как обвинительное заключение их ремеслу.

Но какими бы ни были пророчества других астрологов, Феоген в данном случае оказался прав. Август пришел к власти, как и предсказывалось, и правил Римской империей более пятидесяти лет.

Однако вера императора в судьбу имела свои пределы. Ближе к старости Августа стало раздражать, а потом и пугать то, что астрологи заняты прогнозированием длины его жизни. Подобные вычисления оскорбляли его величие. Да и последствия имели плохие. Кто знает, на какие глупости может толкнуть людей осознание того, что дни императора сочтены? В те времена, когда он с судьбой был на «ты», Август относился к астрологам с большим уважением. Теперь же решил: что бы ни уготовила ему судьба, астрологам лучше держать язык за зубами. В 11 году он издал эдикт. Предсказывать год его смерти, исчислять длину его жизни стало делом запретным. Более того — не рекомендовалось исчислять длину жизни любого человека, даже если это делалось с глазу на глаз. А лучше всего астрологам вовсе отказаться от этого отвратительного занятия, независимо от того, кто объект их предсказаний: император или простой римлянин. Астрологам было приятно, что сам император признал могущество их ремесла. В дальнейшем они воздерживались от предсказаний на публике, что лишь привнесло некую мистику в их пророчества, которые отныне произносились в укромных местах, за высокими оградами садов или в расслабляющей тишине терм.

Римляне не отличались особой любознательностью. Переняв и усвоив достижения греков в науке и культуре, они вполне удовлетворились и греческими богами, благо добрые эллины были готовы поделиться. Гений римлян проявился в военном деле, юриспруденции, коммерции и в искусстве управлять государством.

В мире за пределами императорского двора простые люди вели повседневную жизнь: кто-то — жизнь раба, кто-то — господина. Они женились, давали детям образование, создавали деловые предприятия, подписывали контракты. Затевали тяжбы, продавали золото, чинили обувь, шили одежду, занимались юридической или врачебной практикой, вели хозяйство. В целом римляне были оптимистами. Тем не менее во все годы существования империи в народе жили темные суеверия, и даже тогда, когда Рим казался незыблемым, как само море, в воздухе витало ощущение того, что и слава, и могущество огромного государства не вечны.

В Риме никогда не было недостатка в жрецах, весталках, прорицателях, заклинателях, служителях мистических культов, наставниках в эзотерических знаниях, предводителях сект, хиромантах, ворожеях и тех, кто способен узнать будущее по внутренностям животных. Людям повсюду чудились знаки, которые они всячески трактовали. Астрологи встречались на каждом шагу. Вынужденные зарабатывать на жизнь своим знанием, они открывали конторы и давали консультации, вели бизнес, организовывали рекламу и, когда небеса бывали к ним неблагосклонны, прирабатывали медициной, предлагая страждущим диагноз, выведенный не только по симптомам, но и по звездам. Надо заметить, пациентам такое лечение очень нравилось.

Доротей из Сидона, живший во второй половине I века, оставил рассказ о ремесле астролога, вполне соответствующий духу эпохи Августа. Такая история могла быть рассказана и за шестьдесят лет до правления Августа. Доротей писал греческим гекзаметром, но астрологическое вдохновение, очевидно, черпал в культуре Египта и даже называл себя Царем Египетским. Его текст Carmen Astrologicum («Астрологическая песнь»), хотя и касается гороскопов и дат рождения, также рассказывает о методах, с помощью которых можно отвечать на необычные вопросы, причем сразу после того, как их задали.

Книга, написанная Доротеем, удручающа. Сначала — взрыв светлого, легкого веселья, потом — печаль и скорбь. Заказчик подумывает жениться? «Взгляни на Венеру, — советует Доротей, — и обдумай первого, второго и третьего хозяина ее тройственности». Дальше — тот самый взрыв веселья. В определенных конфигурациях есть добрый знак. И больше об этом добром знаке Доротей не скажет ни слова. И эти определенные конфигурации куда-то исчезают, уступая место зловещим. «Рожденные при таких обстоятельствах, — пишет он, — никогда не женятся, либо брак их будет заключен с рабынями, или блудницами, или старухами, которые обесчещены, или молодыми, или они [станут] жить у блудниц». Складываясь воедино, приметы указывают на «беды и бесчестие из-за женщин, а также волнение и горе из-за них» [66].

Когда дело доходит до детей, Доротей более конкретен и еще более пессимистичен [67]. «Если Сатурн в квартили Меркурия в десятом знаке от Меркурия, это принесет множество несчастий для новорожденного и сделает его низким, бездеятельным, жуликоватым — он будет радоваться чужим промахам и за это будет поражен недугом шепелявости, немоты или глухоты». При иной астрологической конфигурации, которая столь же возможна, ребенок будет страдать «изъяном походки, и его поразит хроническое заболевание тела, и ему не хватит смелости для любого выбранного им труда, он промотает состояние матери, а кроме того, среди таких детей могут попадаться те, кто возненавидит отцов своих».

Carmen Astrologicum не только мрачна, но и изобилует жуткими подробностями. Цицерон доказывал, что астрологические предсказания слишком расплывчаты и потому их нельзя проверить. Нам, в XXI веке, эта мысль кажется убедительной. Прогноз в газете и журнале о том, что рожденным под знаком Овна, возможно, следует ожидать перемен в судьбе на первой неделе мая, вряд ли не исполнится, даже если мы в нем и усомнимся. Но для Carmen Astrologicum это не так. Ее утверждения слишком уязвимы, точно дерево зимой.

«Если Марс в левой квартиле Солнца, — сообщает Доротей, — это пагубно для отца его и него самого, на него падут в изобилии напасти, в вопросе имущества постигнет его беда, так что в конце концов исчезнет все, чем он владеет, он будет напуган, растерян, одержим заблуждениями, взор его затемнится и не отличит верное от неверного; для рожденных днем бедствия будут еще более страшными, с той лишь разницей, что они от этого умрут и станут прахом» [68].

В ярком свете римского солнца многие сенаторы и политики заявляли, что относятся к астрологии как к глупому суеверию. Но во мраке ночи, когда по улицам крадется туман, всеохватные таблицы астролога казались уже менее нелепыми, чем днем. И полные жизни, уверенные в себе люди вдруг впадали в сомнение и посылали за личными астрологами, чтобы услышать из первых уст, что же предначертали звезды.

Несмотря на огромную власть, Август был наделен даром пробуждать в своих гражданах одобрение, не отдавая приказов. Его характер оставался неизменным: император был скромен, тактичен, щедр и справедлив. Однако он мог быть неумолим, если того требовали обстоятельства. Так, император относился к сексуальной распущенности других отнюдь не столь снисходительно, как к собственным грехам. Узнав о масштабах адюльтера своей дочери Юлии тогда, когда ее непристойное поведение было выставлено напоказ перед императорским двором на протяжении уже нескольких лет, он сослал ее на какой-то унылый остров. Заметим, пороки самого Августа перед смертью, вынудившей его выпустить власть из рук, были не столь чудовищны, как в те дни, когда амбиции побудили его эту власть захватить.

В 15 году Тиберий взошел на трон империи, мастерски продемонстрировав притворное нежелание это делать. Более двадцати пяти лет он терпеливо ждал, когда к нему перейдет власть отца. Теперь он управлял обширной империей. Сложная паутина дорог, мощенных булыжником, уносила его приказы в дальние края, а затем, вобрав в себя отчеты о военных действиях и налогах, новости, архитектурные планы и слухи, вытряхивала с радостью все это на Рим. На западе была Британия — полузавоеванная со времен Юлия Цезаря провинция. Римские легионы маршировали по чавкающей земле полей, голубоватый туман окутывал их биваки. Легионеры наводили страх на врагов ужасающей военной мощью, сметающей все на своем пути. Современная Франция была разделена на три части и именовалась при Августе Галлией, а ее южная область, Аквитания, славилась во времена Римской империи как место, где приятно жить и работать. Римские легионы захватили Лузитанию, побережье Испании, а также Тарракон, центральную область современной Испании. На востоке империя волной докатилась до самого Средиземного моря, включив в себя Галатию, Киликию и Сирию, поглотив и переделав эти распущенные, слабые, старые царства. Римский штандарт покорил и почти всю Северную Африку, присоединив большую часть древнего Египта. Карфаген, который во II веке до н. э. бросил вызов могущественному Риму, лежал в руинах. Римские легионы оккупировали бассейн Рейна и перешагнули через непокорную немецкую границу. Если Рим был центром империи, то императорский двор был центром Рима. Неспокойный и притягательный, он стал сценой бесконечных интриг. Те, кто уже был у власти, интриговали, чтобы остаться на своем месте. Те, кто был к ней приближен, интриговали, чтобы подобраться еще ближе. Кровь потоком лилась по холодным мраморным полам дворцовых коридоров.

Тиберий был масштабным, требовательным и властным человеком. Своими приказами он завоевал уважение, но не пробудил любви. Почти через сто лет после его смерти жизнь императора и характер его правления заинтересовали Корнелия Тацита, самого правдивого, а может, и самого великого античного историка. Портрет, предложенный Тацитом в «Анналах», совсем не наивен. Тацит был человеком, умудренным жизненным опытом, и не страдал от иллюзий. Тиберий пришел к власти при весьма темных обстоятельствах. Смерть нескольких людей очень кстати освободила ему дорогу. Тацит знал, что нельзя получить власть без преступления. Он считал это неприемлемым, но принимал как неизбежность.

Человек, описанный в «Анналах», умен, проницателен, угрюм, замкнут, дисциплинирован, сдержан и жесток. Он обладал замечательной способностью скрывать свои эмоции, что всегда очень полезно для политика. Однако у него эта способность развилась до такой степени, что к концу жизни он уже скрывал их даже от самого себя, и, подобно Сталину, который, по словам очевидцев, перед смертью без конца рисовал волков, Тиберий провел последние дни в страшном тумане смутных подозрений.

Под конец долгого правления Августа Тиберий оказался в весьма затруднительной ситуации. Он был человеком амбициозным, и, чтобы оказаться в череде преемников на императорский трон, ему пришлось принести довольно ощутимую жертву — он женился на дочери императора Юлии, едва успев развестись с любимой женой Веспией. Такова была его уступка реальности, которую он не мог игнорировать, но не мог и безропотно терпеть.

Когда Август еще занимал трон, Тиберий удалился на остров Родос, центр искусств и культуры. Он много читал. Много размышлял. И ждал. А в это время далеко в Риме император, виновник его несчастий, продолжал править, неуклонно старея, но при этом не являя миру никаких признаков старческой слабости — например, катар, обострение мочекаменной болезни, очевидные симптомы угасания. Глядя на каменный бюст Тиберия [69], мы видим изменчивые и противоречивые стороны личности будущего императора. Это мужчина лет тридцати пяти. Волосы острижены на манер Цезаря, с короткой челкой на лбу. В его лице заметна детская пухлость с легким намеком на второй подбородок, что, очевидно, доставило немало беспокойства скульптору. И еще одно: некоторое раздражение в посадке головы, в устремленном далеко вперед взгляде.

Ожидание — вот чем был занят он дни, недели, годы долгой жизни Августа, плескавшейся, точно насмехающиеся водяные часы, и на Родосе, и в Риме. Именно тогда, томясь в ожидании, Тиберий свел знакомство с греческим астрологом Фрасиллом. Будучи по роду занятий грамматиком, тот входил в дальний круг императора. Его советы были востребованы. И высоко ценились. По всей видимости, Фрасилл владел несколькими видами ворожбы. О его проницательности ходили легенды. Факты его жизни кроются где-то между вымыслом и правдой.

Претензии Тиберия на императорский престол никогда не считались вопросом решенным. Римская власть напоминала реку. А реки могут перекрываться плотиной, направляться в другое русло или засоряться илом. До власти Тиберию было рукой подать, но схватить ее пока не удавалось. Поэтому он сидел там, на Родосе, а интриги, которые делают людей хозяевами своей судьбы, плелись далеко от родосских берегов. Тиберий желал знать, получит ли он верховную власть и когда именно. Этот вопрос не давал ему покоя. Многие годы он служил Августу и подспудно чувствовал, что в глубине души Август относится к нему без особого уважения. И тут Тиберий оказался прав. Август признавал его ум и ценил способности в военном деле, но как человек зять ему не нравился.

Пригласив Фрасилла на Родос, Тиберий подверг его допросу, который, как рассказывает Тацит [70], происходил на террасе виллы Тиберия.

Далеко внизу — очень далеко — посверкивает море, небо отливает лазурью, терраса утопает в цветах, но насекомые не мешают беседе. Нервозно бормоча, Фрасилл раскладывает свои таблицы, а Тиберий одобрительно хмыкает или откашливается, прежде чем впасть в хмурое молчание, которым он славился. Тиберий бегло говорил и читал по-гречески, обожал греческую литературу, но образование его ограничивалось риторикой, поэзией и военным делом. В науках он был не силен. Таблицы, разложенные на его столе, имели отношение к астрономии, о которой он не имел никакого понятия.

Я так и вижу, как, теребя мочку уха, потом нервно дергая нос, проводя пальцем от переносицы и сдавливая ноздри, Фрасилл производит расчеты. Общие предположения относительно его жизни и личности были бы оскорбительны для Тиберия. Таблицы Фрасилла ставили особенный вопрос, а расположение Солнца, Луны и планет в них соответствовало тому моменту, в который он был задан. Фрасилл испещрял пергамент каракулями и астрологическими символами. Он измерял углы и рисовал стрелки. Возможно, даже начертил машинально пару-тройку эзотерических формул. Очевидно, самыми точными его инструментами были водяные часы и сложная планетарная таблица, ходившая по римскому миру десятки лет. И вот, погруженный в работу, он вдруг прозрел собственную судьбу, обвившую его щиколотки в ремнях сандалий, точно мощная лиана.

Какое там престолонаследие, какие там Солнце, звезды и сверкающее море. Ему, Фрасиллу, угрожает опасность. Человек, маячащий рядом с привычно нахмуренным непроницаемым лицом, отнесется к смерти другого человека как к весьма подходящему способу решить собственные проблемы.

Фрасилл взглянул на ажурную стену, которая отделяла террасу от моря, что плескалось далеко внизу. Личная охрана Тиберия стояла на часах на дорожке, ведущей от террасы к вилле. Этим дубинам будет только в радость сбросить его с террасы, а потом снова нести караул, подставив бронзовые шлемы горячему солнцу. Здравый смысл подсказал простую мысль: скажи Тиберию то, что тот хочет услышать.

А затем — беги.

Но что же хотел услышать Тиберий? Плохие известия могут разочаровать его и привести в бешенство. Хорошие — дать повод усомниться: а не льстят ли ему? Уж слишком много развелось нынче охотников польстить Тиберию. Нужды в том, чтобы этим занимался еще и астролог, не было. И тут неожиданно Фрасилл ясно увидел путь в густом тумане своих сомнений. Тиберий наследует трон, объявил он.

Звезды сказали свое слово, а если не сказали, то проявили себя на привычном языке нечетких жестов. Тиберий молча выслушал предсказание астролога, при этом его мрачная, всем известная раздражительность не исчезла и даже не смягчилась. Фрасилл, весь на нервах, стоял в луче света и время от времени поднимал на Тиберия взгляд, чтобы угадать его реакцию. Итак, Тиберий услышал то, что надеялся услышать.

А что, спросил он, обещает таблица самого Фрасилла на ближайшие годы?

Фрасилл, измеривши положения звезд и расстояния меж ними, усомнился, а после испугался, и чем больше смотрел он, тем сильнее разрастались в нем изумление и страх. Потом вскричал он, что страшная, а может, и смертельная угроза нависла над ним. Тиберий обнял астролога, похвалив за предсказание беды, и пообещал, что беда эта минует его. С тех пор Фрасилл стал одним из ближайших друзей Тиберия, а слова его стали считаться пророческими.

Занятная история, и, если прочитать ее как следует, увидишь, что сердце человеческое подобно бесконечному коридору из зеркал…

Разговор Тиберия и Фрасилла стал вехой в истории, одним из эпизодов в потоке времени. Разумеется, астролог не был ровней императору. Власть направлялась в одну сторону: от могущественного Тиберия к беспомощному Фрасиллу. Тиберий, без сомнений, мог приказать, чтобы Фрасилла сбросили с террасы на береговые скалы, где его и настигла бы смерть. Это понимали все: и Тиберий, и Фрасилл, и Тацит.

Но у этой истории есть и другая сторона, восстанавливающая до некоторой степени симметрию для ее протагониста. Если уж мы принимаем в расчет жестокость Тиберия, не стоит забывать и о его ранимости. Он стоит там, на залитой солнцем террасе, остолбеневший, если верить описанию Тацита, крупный мужчина, которому неудобно в собственном теле, и угрюмо ждет, когда мудрый греческий астролог произведет расчеты, которые предскажут его, Тиберия, судьбу. Понятие судьбы играло важную роль в жизни любой цивилизации. Так, например, авторы «Энума Ану Энлиль» полагали, что человеческая судьба — это выражение некоторой системы индивидуальных сил. Эти силы неподвластны человеческому контролю, но постичь их можно. Судьба человека определена действиями богов, и, если она начертана звездами, это объясняется в основном тем, что боги выбрали случайные участки космоса, чтобы записать свои мысли.

Фрасилл противостоял Тиберию с помощью власти совсем иной природы. Звезды говорили с ним так же, как и с каким-нибудь придворным астрологом, жившим за тысячу лет до этого. Но то были другие звезды. Никакие боги не оживляли движение Солнца вперед, никакие боги не вели Луну вокруг Земли. Боги и богини по-прежнему обитали в греческой и римской космологии, но теперь их нельзя было спросить или задобрить. И, несмотря на всю практическую пользу, они покинули астрологическую систему. Появилось нечто новое: пугающая и точная согласованность астрономической системы и человеческой жизни.

Неудивительно, что Тиберий колебался. В разговоре этих двоих, будущего императора и астролога, ковались новые отношения. Волшебники и чародеи прошлого исчезли в мгновение ока, а им на смену пришли люди, претендовавшие на новый тип знания, реального, но недосягаемого, уяснить которое можно было только посредством изучения, дисциплины, опыта и, возможно, некоторого врожденного дара.

Светоний рассказывает другую историю о другом императоре, Домициане, самом последнем и ничтожном в династии Флавиев, и другом астрологе, Асклетарионе [71].

Тиберий был сильной личностью, неодолимой в глазах современников, несмотря на всю его печаль. Однако династия Юлиев-Клавдиев завершилась — жалкой смертью Нерона. После чего императорский трон занимали императоры Гальба, Отон и Вителлий, и каждый из них не оставлял после себя наследника. Домициан был из династии Флавиев, преемник Веспасиана и Тита, своих отца и брата. Он приложил немало усилий, чтобы закрепить пороки предшественников, но палец о палец не ударил, дабы приумножить их добродетели.

Домициан родился на Гранатовой улице, сообщает Светоний, в шестом районе Рима. Детство его было отмечено «и бедностью, и унижениями». По Риму ходили слухи, что по молодости лет над Домицианом надругался его последователь, император Нерва, хотя Светоний не объясняет, почему в империи, где детей иногда казнили, сексуальное насилие должно было вызвать возмущение. Еще сложнее найти подтверждение тому, что он рос в нищете. Светоний говорит лишь о том, что у этого во всем остальном аристократического семейства не хватало столового серебра. Это обстоятельство исключает богатство, но вряд ли может служить признаком нужды. Был Домициан беден или нет, но ему удалось захватить власть, и сделал он это с помощью хитрости, не подкрепленной храбростью. Домициан был одним из самых закоренелых интриганов в истории. Когда император Тит — между прочим, его родной брат — слег от болезни, Домициан приказал его слугам делать вид, что император мертв.

А вскоре Тит и в самом деле умер.

Домициан унаследовал императорский трон и в первое время принялся развлекать себя ловлей мух, вонзая в них острое, как игла, перо. «Какое-то время, — пишет Светоний, — он правил довольно неровно: скажем так, сначала его пороки были уравновешены добродетелями». Это, разумеется, можно отнести ко всем римским императорам. Потом, продолжает Светоний, Домициан умудрился «превратить свои добродетели в пороки», таким образом покончив с противоречиями своей личности. «Недостаток средств сделал его жадным, а боязнь того, что его убьют, — жестоким». Домициан и при самых удачных обстоятельствах не был человеком интеллектуальным и любознательным, так что Риму достался правитель мало того что недалекий, но еще алчный и безжалостный. На римском барельефе, который ныне находится в Ватикане, изображен Веспасиан, смотрящий на юного Домициана (своего сына). Веспасиан лыс, у него крупный нос, тонкие губы, и, что удивительно, его каменные глаза смотрят на мир довольно неуверенно. Он поднял руку. Сложно определить, каково было намерение скульптора — показать, что Веспасиан отталкивает наследника или же что гладит по плечу.

Астрологические пророчества, пишет Светоний, давно уже предсказали год, день, час и вид смерти Домициана. Он скончается от ножа убийцы. Старея и становясь распущеннее, Домициан все больше боялся. Его гороскоп, долгое время казавшийся мрачной, но далекой угрозой, сильнее и сильнее удручал его по мере того, как годы сходились в знакомую всем воронку среднего возраста. Гроза приводила его в ужас. Он видел дурные знаки в самых обычных событиях. Его очень беспокоили сны, тем более что они стали чудовищными. Богиня Минерва, ответственная за его защиту, явилась однажды ночью и скорбно известила его, что ее обезоружил Юпитер и что он, император, теперь совершенно беззащитен.

«Но что тревожило его сильнее остального, — замечает Светоний, — это предсказания астролога Асклетариона». Нет больше солнечной террасы Тиберия. Светоний перенес мизансцену в императорский дворец и предложил читателю самостоятельно дофантазировать тяжелый сумрак Домициановых покоев, откликающихся эхом, особенно по ночам. Асклетарион стоит перед императором и передает ему неприятную весть о том, что он смертен и вскоре умрет. Асклетарион, вероятно, вполне трезво представлял свою дальнейшую судьбу после беседы с обреченным Домицианом. Его накажут либо за оглашение правды, либо за отрицание оной. А поскольку в силу логики он принужден совершить то или другое, его накажут в любом случае. При дворе Домициана, как и в суде Сталина, существовало лишь одно наказание.

Но если Асклетарион знал свою судьбу, то император — нет. Его изводило неведение, а астролог стоял перед ним и смотрел спокойно и высокомерно. В античной литературе не осталось записей о том, чтобы кто-то заметил в Домициане проницательность. Но, как ни странно, он нашел способ успокоить свои сомнения, случайно выбрав ту же стратегию, что и Тиберий в общении с Фрасиллом.

Домициан потребовал, чтобы астролог дал ему «предсказание его собственной смерти». Асклетарион без заминки ответил: в скором времени его разорвут собаки. Что в общем совпало — если не в деталях, то по духу — со словами Фрасилла, обращенными к Тиберию.

Разорвут собаки? Странный ответ. В императорском дворце собак не водилось. А если бы и водились, то, скорее всего, они клянчили бы еду, а не набрасывались на гостей хозяина, чтобы превратить в еду их плоть.

Позвав дворцовую охрану, Домициан велел немедленно казнить Асклетариона. А после приказал, чтобы «обряд похорон производился с величайшим тщанием, — это послужит еще одним доказательством того, что астрология — сплошное мошенничество».

Далее история разворачивается в лучших традициях леденящей душу «Обезьяньей лапы»[17]. Во время похорон, пишет Светоний, «внезапно поднявшая буря разметала погребальный костер, и псы объели полусгоревший труп».

Следующая мизансцена Светония просто ужасна. Видя бесплодность своей власти, император встает перед истиной, которую не готов принять и не способен отменить.

В день перед его убийством кто-то подарил [императору] яблоки. «Подайте их завтра, — велел он слугам, добавив: — Если только я доживу до этого». Потом обернувшись к своим спутникам, он заметил: «Луна окрасится кровью, когда войдет в Водолея, и свершится такое, о чем всякий станет говорить в целом мире».

Дальше время замедляется. В императорском дворце почти полночь. Домициан умрет, как предсказал Асклетарион, в пять утра.

С приближением полуночи Домициан пришел в такой ужас, что выпрыгнул из кровати. А на рассвете приговорил к смерти прорицателя из Германии, которого обвиняли в том, что он увидел в молнии предвестие того, что сменится власть. Домициан тогда почесал нагноившуюся бородавку на лбу, пробормотав: «Надеюсь, крови достаточно».

Домициан спросил у слуги, который час.

Как и было запланировано, раб лживо ответил: «Шесть», поскольку знал, что император боится пятого часа. Убедившись, что опасность миновала, Домициан на радостях отправился принять ванну, где старший слуга, Партений, изменил его намерение, сообщив, что пришел некто по неотложному и важному делу, которое не может ждать. Тогда император отпустил спутников и поспешил в спальню — где его и убили.

Nullo fata loco possis excludere, как писал Марциал. Нет такого места, где можно спрятаться от судьбы.

В конце II века н. э. Римская империя еще не пришла в упадок, но, подобно брошенному копью, достигла апогея, и восприимчивый наблюдатель мог заметить, что, поднявшись, она непременно падет. Империя, несмотря на процветание, начала ветшать по окраинам. Даже в самом Риме наблюдалось глубокое и неискоренимое огрубление нравов и вкусов. Мистические культы, представлявшие подтачивающий поток умонастроений в республике и на ранних этапах империи, теперь вышли из тени. В Египте бытовал культ Исиды. Дальше на север поклонялись Великой Матери, а в Персии — непобедимому Солнцу. Культ древнеиранского бога Митры распространялся на запад, проникнув в римскую армию. В Италии и по всей Северной Африке набирало силу христианство.

К концу III века валюта империи обесценилась из-за инфляции, авторитет Рима был подорван неповиновением приграничных племен. Римское государство переняло многие черты восточных деспотий, столь долго презираемых ее гражданами. Взойдя на трон в 284 году, император Диоклетиан, человек грубый, но весьма хитроумный, в начале своего правления милостиво терпел христианскую веру. Когда же позднее он осознал, что христианство стало своего рода государством в его государстве, судорожные попытки императора подавить новое вероучение лишь привлекли к нему внимание благодаря удивительной способности христиан переносить страдания.

Диоклетиан оставил престол в 306 году, и после череды бездарностей, захватывавших и потом упускавших власть, на его место пришел Константин Великий. Император, как повествует его биограф Евсевий, увидел крест, пылавший в небе перед битвой у Мильвиева моста. Христиане поклялись, что их Христос принесет не мир, но меч. И вот явилось доказательство. До того Константин склонялся к вере в непобедимое Солнце. Теперь же он пережил значительную перемену и повелел империи последовать за ним. Однако, как бы искренен ни был этот переход, Константин позаботился о том, чтобы на его монетах были и христианский крест, и непобедимое Солнце, — забавное свидетельство того, что, утверждаясь в вере, император решил подстраховаться. Итак, христианство пережило гонения и теперь получило власть.

Отцы Церкви IV века были людьми выдающегося интеллекта. Они быстро сориентировались, чтобы обеспечить себе идеологический контроль над философией, наукой и литературой. Астрология была частью жизни римского общества уже более пятисот лет. И если Птолемею не удалось до конца сделать ее наукой, он, без сомнения, преуспел в утверждении ее как системы. Однако церковные власти полагали, что римская астрология и христианская доктрина вступают в некоторое противоречие. Поначалу на астрологов смотрели подозрительно, потом — нетерпимо.

В 365 году Лаодикейский собор официально запретил духовенству заниматься астрологией и чародейством — Отцы Церкви плохо себе представляли разницу между тем и другим. Толедский собор, проводившийся тридцать пять лет спустя, объявил анафему всем, кто находил астрологию «достойной верования».

Именно в этом, как и во многих других аспектах доктрины, Августин из Гиппона — Святой Августин — нашел теологическое оправдание критики астрологии. Работая над своими трудами на севере Африки в V веке, Августин размышлял о судьбах мира на фоне величайшей катастрофы — заката Римской империи на западе. Во всем его произведении «О Граде Божием» [72] звучит мучительное осознание того, что грандиозная культура пришла в упадок. Аргумент, который Августин выдвигает против астрологии, обладает некоторым драматизмом — мы слышим человека, отвергающего собственное наследство.

Если звезды наделены способностью контролировать дела человеческие, пишет Августин, то способность эта либо не зависит от воли Божьей, либо подчинена ей. Пока все ясно и логично. И именно логика ведет доказательство дальше. Если звезды не зависят от Божьей воли, тогда получается, что по этой самой причине они не подчиняются Богу. Это Августин отметает как форму атеизма. «Ибо чему равняется суждение сие, — вопрошает он, — как не тому, что никакому богу не должно служить и молиться?» Вопрос риторический — что в V веке н. э., что сейчас. Он будоражит воображение. А если звезды зависят от воли Божьей, тогда они нечто иное, как причина, сообщающая другую причину. Но если звезды — это в самом деле причины, отражающие Божьи причины, тогда куда девать свободную волю? Если ее нет, как виделось Августину, тогда великие христианские понятия: раскаяние, прощение и искупление — теряют свой смысл.

В его рассуждениях наступает перерыв. Августин, следует признать, не был великим диалектиком. Его стиль тяготеет к избыточности и запоздалым мыслям. Запоздалые мысли неизбежно приводят к избыточности. Зачем вообще приписывать звездам причинно-следственные свойства? Что, «если звезды, как говорят, скорее символизируют события, а не порождают их, так что положения звезд — это вид речи, предсказывающей, а не вызывающей события»? Августин приписывает математикам такую трактовку астрологии, но она восходит, конечно, к своему первоначальному истинному источнику в знаках «Энумы».

Однако Августина посещает странная мысль, которая проходит через всю историю астрологии. Независимо от своих философских воззрений он все-таки признает, что астрологические прогнозы зачастую оказываются верны.

И далее Августин умолкает на полуслове. Первые Отцы Церкви прекрасно понимали, что противостоят астрологии. Хотя и не знали почему. Августин вывел осуждение астрологии на уровень дискуссии, но не далее. Расплывчатое мнение и незавершенное доказательство тем не менее подпитывали друг друга. Ремесло, которое более не считалось подозрительным, как любое другое римское ремесло, например экстиспиция (гадание по органам животных) или ворожба, оказалось вне закона. А самих астрологов, не желавших отречься от своих убеждений, вынуждали прекратить практику.

Астрологии предстояло быть забытой на долгие годы.

Глава 5

Лев

Арабская ночь

Где-то в конце VIII столетия английский священнослужитель и астролог Алкуин предпринял путешествие из родного Йорка на континент. Он был уже неплохо известен как книжник, способный читать и писать на классической латыни, а также, будучи директором церковно-приходской школы архиепископской епархии Йорка, как превосходный, даже вдохновенный педагог. Дела церкви привели его в Рим. Поездка, судя по всему, получилась утомительной. В те времена Европа по большей части еще была покрыта березовыми, дубовыми и еловыми лесами. В лесных чащах обитали волки, даже на территории Франции. Немногочисленные дороги, соединявшие одно владение с другим или петлявшие среди брошенных деревень, весной и осенью были непроходимы.

Встретившись с Карлом Великим в марте 781 года, Алкуин поймал себя на том, что неистовая самоуверенность этого человека покорила его. А Карл, который едва ли мог написать собственное имя, был до глубины души поражен тонкой образованностью Алкуина. Алкуин стал директором придворной школы в Аахене. Мало того — он стал наперсником, учителем, советником и астрологом Карла Великого. И хотя Алкуин принимал ванну, очевидно, раз десять за всю жизнь, а смену нижнего белья почитал изрядной роскошью, что, в общем, так и есть, однако в качестве директора придворной школы он сумел перенести сокровища античного и святоотеческого наследия из разбросанных монастырей, в которых они томились, в зарождавшиеся тогда центры европейской культуры.

Предположим же, как позволяют себе делать волшебники-беллетристы, что Алкуина вдруг отправили в далекое путешествие — из императорского Аахена через сапог и каблук Италии, через Средиземное море, закрытое в VIII веке для ученых, так же как и для мореплавателей. И дальше наш священнослужитель, судорожно сжимая от волнения сутану, проплывает мимо Палестины, следует через все старые римские провинции в Сирии и, наконец, с восторгом лицезрит шпили и минареты Багдада.

Вот что увидел бы Алкуин, как впоследствии — Якут ар-Руми, арабский географ-невольник [73]:

Бесчисленные предместья, с несчетными парками, садами, виллами и прекрасными променадами, а также множеством изобильных базаров и изящных мечетей.

А еще:

дворец халифа, стоящий в центре обширного парка, в котором, помимо зверинца и птичника, есть вольер для диких зверей.

А еще:

сады, разбитые на территории дворца, а также прилегающие территории, с утонченным вкусом украшенные растениями, цветами и деревьями, водоемами, фонтанами и скульптурами.

А еще:

дворцы знати, выстроенные не из цемента и известки, но из мрамора, а также дворцы и дома, щедро позолоченные, изящно отделанные, а в них — ковры с прекраснейшей вышивкой, парчовые и шелковые полотнища; покои, со вкусом и без излишеств обставленные роскошными диванами, дорогими столами, редчайшими китайскими вазами, золотыми и серебряными украшениями.

А еще:

беседки, сады и парки вельмож и знати по обоим берегам реки Тигр, мраморные ступени, ведущие к кромке воды, вид на реку, который оживляют тысячи гондол с флажками вдоль палуб, танцующие на волнах, точно солнечные блики, и несущие охочих до удовольствий жителей Багдада из одной части города в другую.

Привожу все это, чтобы передать ощущение непреодолимого контраста между Европой VIII века — грязь, льющаяся по улочкам, на которых когда-то работала сложная система водостоков, дымка, висящая повсюду, мыши, шмыгающие по булыжным мостовым, — и мусульманским миром, во времена, когда династия Аббасидов была в силе и на улицах Багдада можно было встретить гордого бородача халифа Харуна ар-Рашида, обозревающего с довольным видом город своего величия.

Абу-Машар аль-Балхи Джафар ибн Мухаммед — самый прославленный астролог в мусульманском мире IX века. Он жил в Багдаде, был человеком утонченным, привыкшим к мрамору, шелку и плеску воды под украшенными флагами и освещенными фонарями лодками, медленно плывущими от одного багдадского дворца к другому. Его длинное имя сообщает читателю, что родился он в Балхе (аль-Балхи — из Балха) в провинции Хурашан рядом с афганской границей, был отцом (абу) Машара и сыном (ибн) Мухаммеда. Но ничего не говорит о зове его наследственной памяти, которая с помощью всяких высокохудожественных хитростей — лирической поэзии, изысканно расписанных минаретов, писем, самой персидской письменности и, помимо того, музыки — привела его в погрязшую в чувственных наслаждениях и коррупции империю Сасанидов, которую ста пятьюдесятью годами ранее завоевал Ахнаф ибн Кайс.

Без конца хватаясь за прикрытый грубой тканью локоть Алкуина, Абу-Машар мог открыть взору этого серьезного простака то, что сам-то он принимал как должное, и прежде всего — народ Багдада. Тут были: иудеи в талесах, расшитых бисером; несторианцы[18], против которых Алкуин выступал в битве с ересью адопцианством[19]; манихейцы[20], вечно делящие миры на две половины, словно грецкий орех; буддисты; черные как смоль индуисты из Южной Индии; бормочущие проповедники со всех концов земного шара; купцы в кафтанах; уличные астрологи с досками для письма на коленях; писцы, которые за небольшую плату напишут любовное послание, завещание или деловой документ; ювелиры, работающие с золотом, слоновой костью и драгоценными камнями; торговые ряды, на которых продают курицу, запеченную с лимоном, ягненка на вертеле с кардамоном, рулетики в меду или плоские куски питы, намазанные жиром.

Мягким багдадским вечером, когда вдалеке слышится голос муэдзина, созывающего правоверных на молитву, Алкуин и Абу-Машар, возможно, говорили об астрологии. Я очень сомневаюсь в том, что Алкуин мог составить гороскоп как следует. Не исключено, что он читал Матерна. Птолемей еще не был переведен на латынь, а греческого Алкуин не знал. Его астрологическая система, какой бы она ни была, представляла собой, вероятно, всего-навсего осколки древних систем. Приторные учения и детали, доступные Абу-Машару, напротив, громоздились, точно вымоченный в вине изюм на сицилийском свадебном торте. Доротей из Сидона, Веттий Валенс — «да, разумеется», но также и Бузурджмихр, мудрый визирь Хосрова I, Заратустра, мощные оживленные потоки греко-индо-иранской традиции в астрологии и астрономии эпохи династии Пахлави, великие индийские мыслители Варахамихира и Ариабхата, другие классики санскрито-греко-индийской традиции [74].

Это был мир за пределами того мира, что знал Алкуин, и того, что известен нам.

Абу-Машар начал свою карьеру преподавателем хадита, дисциплины, весьма напоминающей изучение Талмуда, в котором ученик заучивает наизусть слова пророка, чтобы потом использовать для экзегетического анализа и обучения. На сорок седьмом году жизни он пережил духовный кризис. Его биографы не раскрывают причин. А немного позднее он попал под влияние Абу-Юсуфа Якуба бен-Исхака аль-Кинди, величайшего из первых мусульманских философов и одного из глубочайших мыслителей Средневековья. Аль-Кинди приобрел ученика, а Абу-Машар — учителя. И впервые со времен Птолемея астрологией занялся научный гений.

Аль-Кинди заинтересовался магией и предсказанием будущего. Этот интерес и помог сфокусировать блуждающий взгляд его интеллекта на астрологии. Корень магии всегда крылся в определенных заклинаниях, формах слов, обладавших силой воздействия на материальные объекты. Легенды рассказывают, что есть слова столь страшной силы, что, написав их на песке или бумаге, человек внезапно умирает. Глупец, произнесший их вслух, гибнет на месте, гибнут и звери, которые их слышали. Именно по этой причине маги передают друг другу такие слова, записывая их на воде, чтобы буквы тотчас же исчезли [75].

Вот интересно — может человек владеть этими жуткими словами, не подозревая, что знает их? А если их произнесли одними губами, беззвучно? Или случайно, или с досады? Или как часть более длинного, совершенно безобидного слова, скажем, как «кот» в слове «котировка»? А если два мага одновременно проклянут друг друга, воспользовавшись одними и теми же страшными словами? Тогда каждый из них будет нести ответственность за смерть другого? Или следователь вынесет заключение, что это было парное самоубийство, и печально объяснит: мол, как бы там это ни выглядело, каждый из них буквально заговорил себя до смерти — такое бывает с профессорами, падающими замертво в аудиториях?

Ответы на эти захватывающие вопросы обманчивы, поскольку утверждают, что, по сути, непостижимы только магические обряды, что не так. Тайна выходит за пределы магии. Именно к этой теме обращается аль-Кинди в трактате «О звездных излучениях», который оказал ощутимое влияние на развитие астрологии и поныне беспрестанно цитируется в Интернете. Хотя его арабский вариант был утрачен или затерялся (время от времени его существование даже ставилось под сомнение), эти самые звездные излучения пробились в мир на средневековой латыни.

Феноменом, который непосредственно пробудил любопытство аль-Кинди, было действие на расстоянии — предметы, разделенные пространством, могут серьезно воздействовать друг на друга. Яркие примеры действия на расстоянии находятся у нас под носом. Слова способны углубляться в прошлое и будущее, воскрешать сгинувшие города и отношения. Эффект от них появляется на расстоянии. «Рассуждения… и мольбы, — пишет аль-Кинди, — произносятся людьми, дабы нечто произошло посредством напряжения мысли и желания». Бывает так, что воля одного человека начинает управлять поведением другого. Это опять же вид действия на расстоянии. Звезды осуществляют свое влияние через холод и пустоту космоса. Снова действие на расстоянии. Для нас самое естественное объяснение действия — прямой контакт, когда один предмет влияет на другой непосредственно. Но если происходит действие на расстоянии, никакого контакта нет, это ясно. Что же тогда служит мостом над пропастью между причиной и следствием?

Разбираясь с этими непростыми проблемами, автор трактата «О звездных излучениях» выдвигает некое утверждение и добивается контроля над спорными вопросами с помощью повторов. Его работа не относится ни к физике, ни к метафизике. Тут нечто иное. Ученый предполагает, каким образом действие на расстоянии можно вписать в теорию физики, которой не существовало в те времена, когда аль-Кинди писал свой трактат, и которую он тем не менее мог себе представить.

В своих раздумьях аль-Кинди придерживается старой идеи Аристотеля о том, что изменение во всех своих формах в конечном итоге сводится к перемене места. А перемена места случается, только когда предметы вступают в контакт. Одно бьется о другое, ударяет, сдавливает, расплющивает, рушит, толкает, сдвигает другое, касается другого. Контакт. И после такого удара, сдавливания, расплющивания, разрушения, толчка, сдвига или касания другое каким-то образом меняется. Как же тогда вписать в эту схему влияние звезд, силу слова или тайну молитвы? Каким образом вписать сюда черный глаз, гипнотическое влияние магов или, например, то, как учитель контролирует развитие ученика?

Аль-Кинди приписывает свою теорию, так же как и свой ответ, разным «древним отцам»:

Ибо, устремив взгляд вверх, узрели они определенные положения бессчетных звезд: и особенно алкали они разобраться и узнать, которые из свойств семи планет распространяются более остальных, ибо доказали они, что являются особыми распорядителями мира. Они приобрели веру без тени сомнения благодаря ощущению того, что положение звезд управляет миром стихий и все предметы, из тех стихий состоящие, постижимы в каждый момент времени и в каждом месте, а посему никакая субстанция не может существовать здесь, не имея собственного прообраза на небесах, и происходит это посредством тех излучений, что посланы в мир теми же распорядителями, и в сем сомневаться нельзя [76].

Мысль о том, что планеты играют особую роль в жизни людей, — упрощенная квинтэссенция астрологических учений, которые к VIII веку были уже старыми. Однако последние восемнадцать слов выражают собственную теорию аль-Кинди, ибо именно здесь он говорит, что одна группа небесных тел сообщает свое влияние посредством другой группы небесных образований — звездных излучений. Можно разглядеть оживление потока мысли, которое на Западе приведет к открытию электромагнитного поля и различных теорий социобиологии. Введенные в рамки астрологии и астрономии волевым решением, звездные излучения аль-Кинди обладают теми свойствами, которые требуются для ответа на вопросы, не дающие покоя аль-Кинди. Излучения возникают в планетах; они несут свою силу к Земле в центре Вселенной; и они столь многообразны, как и сами звезды, «поскольку вся работа звезд проистекает через излучения, которые различны — по каждому способному меняться признаку» [77].

Но не только звезды наделены излучениями. На поверхности земли люди, минералы и горы испускают свои излучения: и это в самом деле так, ибо «огонь переносит излучение тепла в окружающую среду, а земля — излучения холода» [78]. С открытием излучения польза от него увеличивается в разы. Вот только аль-Кинди не задумывается, каким образом звездному излучению удается осуществлять свое влияние. А на этот вопрос даже современная наука вряд ли способна ответить.

Какими бы ни были частности его теории, основные идеи трактата «О звездных излучениях» не совпадают с ортодоксальным исламским учением. Действие на расстоянии — это отличительная черта, главный признак магических практик в общем и астрологии в особенности. Но действие на расстоянии существует и для молящегося. И философ, ломающий голову над физическим объяснением силы молитвы, рискует убить душу священного учения. «О звездных излучениях» — книжка опасная. Так, например, в 1277 году епископ Парижский Стефан Тампье был осужден за еретические идеи, схожие с теми, что изложены в трактате.

Подробности личных взаимоотношений аль-Кинди и Абу-Машара утрачены. Ясно только, что Абу-Машар был околдован аль-Кинди. Поразительным доказательством служит то, что, описывая способность разума преодолевать расстояния между людьми, они прибегают к обстоятельствам, которые им обоим хорошо известны. Абу-Машар обращается к аль-Кинди за наставлениями, на какое-то время становится его учеником, и они вместе изучают математику и философию Античности. Раздвигая границы своих познаний, Абу-Машар превращается в образованного человека и становится сначала довольно известным, а потом и крайне влиятельным астрологом. Принял ли он учение о звездном излучении аль-Кинди целиком? Не знаю. Но, по всей видимости, Абу-Машар приобрел нечто более важное — методологический принцип: ни шага без объяснения. И весу в этом принципе гораздо больше, чем может показаться при первом взгляде на данные четыре слова. Под «объяснением» аль-Кинди в теории о звездном излучении понимал физическое объяснение. А под физическим объяснением — схему, в которой никакая сила и никакое влияние не передаются на расстоянии, а Вселенная заполняет промежуточное пространство, просто чтобы функционировать. Тут-то и сокрыта ересь.

Почерпнув у аль-Кинди столь многое, Абу-Машар повторил его и в этом: он окончил свою жизнь атеистом.

Услуги Абу-Машара стоили немало. Работая придворным астрологом у аль-Мутаза, он получал доход с земли в сто динаров, с недвижимости — в тридцать динаров и еще тысячу динаров жалованья. Благодаря таким доходам он стал зажиточным человеком и добился серьезного влияния в обществе [79].

В первые десятилетия IX века Абу-Машара можно было застать за составлением гороскопа индийского принца, увидеть рядом с аль-Мутамидом в военном походе. А как-то аль-Мутамид попросил своих астрологов составить карту, которая должна была раскрыть ту непростую мысль, что посетила его накануне. Оказалось, правитель предавался раздумьям о стельной корове. Абу-Машар и его коллега сумели описать ее теленка. Выдуманная эта история или правдивая, размышлял ли аль-Мутамид о стельной корове или нет, и вообще могут ли воображаемые стельные коровы родить астрологически зримых телят — сейчас, признаться, сказать трудно.

Через некоторое время Абу-Машар уже дает астрологические советы тем, кто недоволен правлением халифа. Затем он служит астрологом у принца аль-Муваффака. И сопровождает его в какой-то давно забытый военный поход в Басру. В свободное от работы время Абу-Машар составляет ряд важных астрологических текстов: «Книгу рождений», «Книгу соединений», «Книгу проницательности», «Книгу выборов», «Книгу тысяч», «Книгу соединения двух пагубных планет в Раке»[21] и «Книгу дождей, ветров и перемен в погоде», вторая часть которой посвящена астрологии цен. Бытует довольно странное мнение, что Абу-Машар заимствовал несколько своих самых значимых работ из сочинений Санада ибн Али. Представим себе Абу-Машара в одиночестве в библиотеке с мраморным полом и китайскими вазами, нежно выбирающим слова, предложения, абзацы или даже главы из какого-нибудь забытого трактата Санада ибн Али, а потом скрывающим следы плагиата с помощью замены слов и легкого косметического припудривания. Такую картину невозможно созерцать без удовольствия.

Думается мне, у него были заказчики. В недвижимой послеобеденной тишине, помолившись, он приветствует придворного вельможу или преуспевающего купца понимающей улыбкой, приказывает слуге принести чаю и пахлавы на серебряных блюдах. И вот, когда с церемониями покончено, Абу-Машар деликатно интересуется у гостя, сомневается ли тот в своей супруге, в дорогом сердцу человеке?

Или, может быть, где-то во дворце визирь халифа, подхватив его под локоть, поведет по длинному мраморному коридору, а потом, перейдя на туманный язык придворных политиков, спросит с помощью тысячи искусных намеков, не оказалась ли Луна под пристальным взглядом Солнца, что традиционно считалось временем интриг, и когда звезды будут благоприятствовать определенному делу — и ловким движением руки, сложив пальцы веером, визирь изобразит убийство.

А на какие еще средства Абу-Машар мог жить?

Хотя идеи Абу-Машара должны были охватывать всю Вселенную, в написанном виде они уместятся на одном листе бумаги. У Аристотеля он взял разделение на землю и небесную сферу, причем земля — гниющая и изменчивая, а небо — чистое и вечное. А поскольку некоторая доля этого учения уцелела в Европе, хотя передавалась, разумеется, в текстах, которые сами не избежали порчи, метафизическая схема Абу-Машара вовсе не удивила бы Алкуина. Как и аль-Кинди, Абу-Машар позаимствовал у Аристотеля и то, что все виды изменения в результате сводятся к перемене местоположения [80]. Данный тезис достаточно прост и поэтому послужил обоим предпосылкой философской системы и девизом, способным объяснить основы астрологии халифу, явно не испытывавшему слабости к метафизическим тонкостям.

Главная работа Абу-Машара «Книга становления астрологии» снискала славу во всем мусульманском мире. Благополучно предсказав, в чем я не сомневаюсь, свое исчезновение, книга и в самом деле пропала навсегда. Да, эта работа утрачена, но осталось «Великое знакомство», сочиненное в сороковые годы IX века и дважды переведенное с арабского на латынь в XII веке Иоанном Севильским и Германом Коринфским. Именно благодаря «Великому знакомству» голос Абу-Машара услышал весь христианский мир, и даже астрологи, жившие в далекой Англии, строили свои предсказания на основе этой книги.

«Великое знакомство» в большей степени — стандартное введение в астрологическую терминологию. Абу-Машар начинает с азов: зодиак, двенадцать его знаков, планеты. Далее он рассуждает, что значит для планеты находиться в том или ином доме. Это общий астрологический подход, тут Абу-Машар Америки не открывает. Если Марс находится в Овне, «природа его горяча, суха, вспыльчива, желчно-желта, горька на вкус и имеет мужской характер… с обрезанными конечностями, склонна к гневу, обладает двумя цветами и двумя формами, сладострастна, малодетна, а иногда означает двойню, величественна, с четырьмя стопами раздвоенными, с тихим голосом» [81]. Есть там, помимо того, и медицинские ассоциации: Марс в Овне контролирует голову и лицо. А еще географические ассоциации. Пребывая в Овне, Марс управляет Вавилоном, Персией и Палестиной.

Случается, что в ходе рассуждений Абу-Машар впадает в почти головокружительную логическую непоследовательность. Когда он описывает Сатурн как пагубную планету, мы, астрологи, почти понимаем, что имеется в виду. Пагубной называют планету, которая сулит беду в перспективе. Остановись Абу-Машар на этом уровне, никто не стал бы придираться. Но в его руках Сатурн превращается в калейдоскопический символ, скорее похожий на многорукого индийского божка. Сатурн мало того что передает дурные известия, он еще указывает на «влагу, воду, реки; символизирует богатство; управляет купцами; связан с долгими странствиями, ненавистью, коварством, вероломством и даже деянием зла». По-моему, никакой недосказанности не осталось. Сатурн вообще оказывает плохое влияние. Но, так уж сложилось, еще он «означает правдивость речей, старость, медлительность, осмотрительность, рассудок, эксперимент, упрямство, грусть, страх, горе, злоключения, мертвых, дедов, отцов, старших братьев, евнухов, рабов и толпу» [82].

Каким образом один символ может определять столько всего, Абу-Машар не сообщает. Так же как не объясняет, собственно говоря, как Сатурн может означать «деяния зла» и «правдивость речей» одновременно. Таковы тайны ремесла астролога. Они требуют анализа. Но никакой углубленный анализ не способен объяснить, что подразумевал Абу-Машар, называя Сатурн «темным», «дурно пахнущим» и «прожорливым». Если Сатурн — это символ, то Абу-Машар, очевидно, перепутал символ и его значение, совершив ошибку, которую логики считают почти равной первородному греху.

Именно в своей книге (или книгах) тайн (Libri mysteriorum) Абу-Машар выходит за пределы наследия, воспринятого от Птолемея, Фирмика Матерна или любого другого астрологического текста, к которому, будучи обитателем арабского Востока, он мог легко получить доступ. Небесные тела, полагал он, диктуют сообщения. Они — по сути, элементы системы символов, но, в отличие от человеческого языка, система, которую разбирает Абу-Машар, — это система аналогий:

Когда Венера с Марсом, она подобна женщине, алчущей наслаждений и соединяющейся с мужчиной, который извращен и распутен. Она боится его, льстит ему, относится к нему с любовью и демонстрирует ему свои чувства. И хотя все это притворство, она продолжает из страха.

Когда Венера с Сатурном, она подобна девушке с красивой фигурой, которая водит дружбу со старым импотентом.

Когда она с Юпитером, она подобна женщине во цвете лет, которая соединяется с честным мужчиной, и между ними появляется любовь [83].

Во всех этих утверждениях раздражает излишняя подробность. Мысль о том, что Венера — сама планета — это женщина, давно присутствует в мифологии. Шумеры воображали, что Венера воплощает Инанну, богиню любви и битв. Через много веков после них греки и римляне продолжали по их примеру путать планету и богиню. Венера все так же казалась мечтательной и романтической поэтам, как и влюбленным, впрочем, из поэтов мало кто мог угадать Венеру среди множества звезд на ночном небе. Потому же и Марс всегда казался воинственным, и это свойство запечатлено в образованном от названия планеты прилагательном — marcial[22], и даже в нескольких существительных, например в «марципане», хлебе войны. Марс часто представляется красным, а следовательно, если включить воображение, кровавым. Но Абу-Машар выходит за пределы притянутых за уши лингвистических связей. Венера подобна женщине — да, это мы и раньше слышали, — но чтобы подвластная наслаждениям? Это что-то новенькое. Марс воинственен — знаем-знаем! — но чтобы распутник, да еще и извращенный? Опять новенькое. Да и кто мы такие, чтобы понять до конца утверждение Абу-Машара о том, что Венеру и Марс связывают взаимоотношения, подобные тем, что бывают между женщиной, снедаемой похотью, и мужчиной, который пугает ее и при этом притягивает?

Точность деталей изумляет, но и ставит в тупик.

В этом же тексте Абу-Машар раскрывает свою веру в то, что близко к учению алгебраических противопоставлений. Знаки, заявляет он, обычно противостоят друг другу. Телец и Козерог противостоят Деве. Лев — Овну. Стрелец — Льву. Это сопоставление продолжается до полного исчерпания знаков зодиака. Абу-Машар был чутким астрономом, а не только астрологом. И он, без сомнения, знал то, что было известно Птолемею восемью веками ранее: знаки зодиака имеют самое отдаленное отношение к самим созвездиям. Так что же в таком случае обозначают противопоставления на самом деле? Если знаки символизируют разные области неба и Лев — это название любого скопления звезд, которое по стечению обстоятельств выглядывает из-за зодиакального круга, тогда с какой стати Лев противопоставлен Овну? Эти области космоса не постоянны. И Овен, наблюдаемый в одном году, не идентичен Овну, наблюдаемому в другом. Отсюда можно сделать вывод, что Абу-Машар, как и многие другие астрологи, шел вслепую, ощупью, по некоему алгебраическому коридору, а противопоставления, которые он записал с такой живостью, вдруг вспыхивали между разными символами, независимо от того, что они обозначали и представляли.

Какими бы ни были методы, с помощью которых Абу-Машар строил свои астрологические толкования, ему удалось убедить и современников, и потомков в том, что его дар неординарен и он, Абу-Машар, наделен способностью срывать с будущего пелену времени [84]. Поднаторев в ответах на расспросы, Абу-Машар как-то раз получил клочки таблицы другого астролога. Асцендент был в десятом градусе Скорпиона. Луна — в пятнадцатом градусе. Юпитер — в шестнадцатом. А жребий судьбы — в двадцать девятом. Сатурн располагался во втором доме. Венера, правитель седьмого дома, — в двадцать шестом градусе одиннадцатого дома и в соединении с Марсом.

Окинув карту натренированным взглядом, Абу-Машар заметил, что жребий судьбы находится в восходящем знаке, а правитель седьмого дома и правитель асцендента сошлись в одиннадцатом доме. И это все не вопросы трактовки. Они отражали только применение астрологической описательной традиции к астрономическим фактам и ничего более. Однако Абу-Машар заключил, что человек, предложивший таблицу его вниманию, задавал вопросы о своей собственной жизни. И ответы ему нужны были точные, и ждать он не мог.

Совершенно неясно, как Абу-Машар пришел к таким выводам: сам он ничего об этом не говорит, хотя, вероятно, строились его умозаключения всего лишь на догадке. Но то, что последовало дальше, просто поразительно. Заказчик, как утверждает Абу-Машар, хотел жениться. Изначально его расспросы касались невесты. Женщина, по заявлению Абу-Машара, была далека от целомудрия, а всему виной это соединение Венеры и Марса. Загадочная система сравнений Абу-Машара теперь проливает свет на эту мизансцену. «Когда Венера с Марсом, она подобна женщине, алчущей наслаждений». И очевидно, наоборот. Абу-Машар уверяет, что они все равно поженятся. И мужчина станет преуспевающим, а женщина «окажется в опасности, поскольку муж отберет ее состояние». Предлагаемое им объяснение отражает подробности зловещего соединения Венеры и Марса:

Он (Абу-Машар) сказал, что этот человек будет благоденствовать за счет женщины, потому что Венера, как правитель седьмого, с асцендентом в аспекте секстиль, а женщина будет оскорблена и лишена своего имущества из-за Марса, правителя асцендента, стоящего в квадратурном аспекте с восьмым домом, а второй дом — дом денег человека [85].

Горькое предсказание, как оказалось, было подкреплено последующими событиями.

А посему разрешим приятной арабской, с персидским акцентом, речи Абу-Машара затихнуть до вежливого шепота, с которым он и покинет нас.

Аль-Кинди и Абу-Машар, будучи очень разными, составляют одну скульптурную группу в истории астрологии — учтивого и изысканного астролога, навеки связанного с его эрудированным учителем. Оба они отличались крайней несдержанностью. О них постоянно сплетничали. Погружаясь в историю IX века, невозможно пройти мимо аль-Кинди и не почувствовать желания спасти его из вечного заточения в темнице его собственных потерянных слов. Темы, которые он, по словам очевидцев, обсуждал, говорят о культуре, которая вот-вот должна была взорвать свои границы.

Только представьте. Существует некоторое количество стандартных трактатов по философии, астрономии и математике: работы под названием «О философии», «О риторике». Есть труды по медицине и о проверенных лекарствах. Работы, где рассуждают о сферической геометрии, оптике, арифметике, индийской нумерологии и принципах ранней философии. Есть книга, в которой аль-Кинди доказывает, что Вселенная и все, что она содержит, должно быть сферическим по форме, довод примерно того же мыслительного порядка, что бытующие в космологии и сейчас. Есть трактаты с соблазнительными названиями: «Об объяснении того, что Тело мира не может быть бесконечным». И практические работы: «Об обследовании рек», «О геометрическом сооружении мраморных солнечных часов», «О зеркалах, которые горят». Существуют книги о проказе, бешенстве, расстройстве сознания. Работа «О припадках, случающихся из-за флегмы, и причинах внезапной смерти». Еще о подагре, о селезенке. Шепелявость не может обойтись без отдельного трактата. И разумеется, найдется с десяток сочинений о ворожбе: «О предвидении событий», далее первый, второй и третий трактаты об астрологии, работа, описывающая знаки несчастливых звезд, и любопытная книга, озаглавленная «О продолжительности правления арабов», в которой аль-Кинди, воспользовавшись астрологическими методами, подсчитывает — причем совершенно верно — ожидаемую продолжительность власти арабов, начавшуюся с хиджры[23] пророка. Есть ряд спорных произведений, в которых аль-Кинди одерживает победу над оппонентами, изнурив их до предела. И работа по философской психологии «О единогласном соглашении философов по поводу эротических знаков» [86].

Последнее название так и манит к себе. Единогласное соглашение? По поводу эротических знаков? Среди философов?

Алкуин тут, конечно, наблюдатель из другого мира. У него не было опыта, который мог бы подготовить его к восприятию мудрости, вытекавшей словно из устья и струящейся в тысячах ручьев, потоков, речушек, рек, водных путей, притоков и каналов, даже в медлительной застоявшейся серовато-коричневой воде какого-нибудь оросительного канала, отбрасывающей сотни цветных зайчиков в теплый арабский воздух.

Но после перемещения бедняги Алкуина в пространстве и времени для того, чтобы он мог лицезреть все эти чудеса арабских ночей, нужно перенести реальный мир на воображаемый. Алкуин сейчас в Реймсе, или Аахене, или даже в Йорке. Он — это он и ограничен, как всегда, тем, что обычно его ограничивает. Арабские ночи превращаются в мерцание и исчезают так же, как почти шестьсот лет спустя им было уготовано исчезнуть в реальности. Не дайте себе впасть в ложный энтузиазм. На первых порах в мусульманской мысли зияет дыра. Люди, начавшие взрослую жизнь убежденными в чудо Корана, закончили свои дни, признавшись себе в том, что более не верят в Бога. В действие на расстоянии аль-Кинди диагностировал болезнь, поразившую астрономию и астрологию. Дистанцию между причинами и их следствиями преодолеть нельзя. В этом поможет только вера. И нет никакой астрономии и никакой астрологии.

Тут мы дадим Алкуину минутку насладиться победой. Будущее теперь — за Европой. И это будущее принадлежит ему.

Глава 6

Дева

Меч скептицизма

Чего бы теоретически ни требовало ремесло астролога, ему, бедняжке, нужно было на что-то жить. Серьезные астрологи работали в институтах или служили какому-нибудь господину. В обсерватории Улугбека в Самарканде и в обсерватории Стамбула астрономы и астрологи и обучались, и жили. И учиться астрологии было не легче, чем медицине. Астрологи, известные в обществе, нередко шли на службу к политикам. Некоторые персидские цари были уверены, что гороскопы лучше всего составлять на момент зачатия, а не рождения. Они оставляли астрологов под дверью спальни и с помощью громкого перезвона монаршего колокольчика подавали знак о наступлении волшебной кульминации. А еще астрологов часто призывали к постели больных принцев. Захворав, халиф аль-Ватик потребовал позвать своих астрологов. Изучив его гороскоп, они заверили правителя, что он проживет еще пятьдесят лет. Умер он через десять дней.

Астрологам, обремененным большими шумными семьями и не имевшим времени подумать о высоком, напротив, было достаточно освоить азы — астролябию уж точно и различные эфемериды, таблицы положения планет. К тому же требовалось знать тайные термины, хотя бы немного. Очень важен был, конечно, внешний вид — астролог должен был производить впечатление человека серьезного, внимательного и рассудительного. Еще нужна была письменная доска, хотя бы для того, чтобы показать клиенту многочисленные расчеты, проводимые при составлении гороскопа. Кое-кто мог заработать на жизнь, вооружившись только поверхностными знаниями. Зачастую астрологи выдавали советы своим клиентам прямо на улице, примостившись у дороги и зажав доску между шишковатыми коленками. Багдадская полиция нередко выкуривала почтенных ученых из их любимых кварталов, и они, точно стая голубей, были вынуждены вспорхнуть и перегруппироваться. Их скромные способности никоим образом не умаляли помпезности их работы. Астрологи, по замечанию историка Джорджа Салибы, «заявляли, что способны ответить на любой вопрос, который только может прийти в голову человеку». Не правда ли, знакомые мотивы, заставляющие вспомнить «Энуму»? Багдадские уличные астрологи желали попытать счастья. Изучая движение планет, падающие звезды, кометы, они высказывали суждения о судьбах разных государств или даже, при сообразной оплате, всего мира [87–88].

Помимо того, ответы на вопросы и предсказания были главным товаром астрологов. С помощью их методов можно было отыскать затерявшиеся предметы или пропавших мужей. Так, к одному астрологу, женщине — что необычно уже само по себе, — обратились со странной просьбой: осмотреть армию халифа и указать на тех воинов, которым суждено выжить в сражении. Не думаю, что ее советы помогли укреплению боевого духа солдат.

Полиция следила за тем, чтобы вся эта астрологическая чушь происходила на улицах, но не в лавках. Тут я сделаю маленькое эротическое отступление. Большинство мусульманок либо были вовсе не грамотны, либо читали только на классическом арабском. В некоторых регионах мусульманского мира это и по сию пору так. Во многих лавках профессиональные составители писем предлагали услуги женщинам, которые не могли написать письмо самостоятельно. Когда же астрологам дозволялось работать рядом с писцами, эти плуты заглядывали в гороскопы и запоминали всевозможные интимные подробности, чтобы потом найти подход к женщине.

Абу-Хамид Мухаммед аль-Газали родился в Багдаде в 1058 году. В детстве он был одержим явлениями Божественного. Чтение Корана в юные годы дало ему возможность проникнуть в глубины вероучения и доктрины. Он обучался не только теологии, но и праву, предметам, чрезвычайно далеким друг от друга, однако подарившим его разуму навыки как в диалектике, так и в аргументации. Он был непревзойден. Уже в молодости Газали стал известен в Багдаде. Будучи влиятельной фигурой в обществе, он привык, чтобы ему всегда и везде оказывали особое почтение.

Ближе к концу XI века Газали пережил тяжелейший духовный кризис. Ученого поразил скептицизм. Ни в одной науке, которая была к его услугам — ни в астрономии, астрологии, математике, ни в географии и юриспруденции, — он не мог найти повода для веры. В какой-то момент Газали перестал верить собственным чувствам. Звезды кажутся нашему глазу крошечными, писал он в автобиографии, «не больше динара», но астрономы утверждают, что звезды крупнее планет. А предмет не может одновременно быть и большим, и маленьким. У Газали никак не получалось соотнести то, что он видел, с тем, что он знал. Тогда он перестал доверять собственному рассудку и логике. Его постиг недуг, что, подобно болезни Альцгеймера, разрешает порой своим жертвам наблюдать то, как исчезают их способности и безумие набрасывается на них, словно стервятник. Газали не мог сражаться с сомнением и не желал мириться с ним. И тогда он «замкнул уста». Умолк. Его врач, добродушный багдадец, мудро заметил, что хворь Газали можно излечить, только если «с сердца его снять беспокойство» [89–90].

Хотя впоследствии Бог вернул Газали разум, духовная мука оставила его ненадолго. Он бросил семью и Багдад и к концу жизни сделал открытие, которое обычно осеняет подобных людей: его душа может обрести покой только в учении аннигиляции. Газали написал книгу «Возрождение науки о вере», которая объясняет правоверным порядок действий, предназначенный как для успокоения разума, так и для пробуждения Божественного. Предписывается неизменный ритуал, размышление же осуждается. Этот труд и ныне почитают в мусульманском мире.

Каждый, кто страдает — а через это проходят все, — страдает в одиночку, но страдания у всех одни и те же. Газали как человек своего времени был связан тысячами нитей с неспокойными потоками средневековой исламской мысли. Халиф Харун ар-Рашид, пятый и самый известный из династии Аббасидов, правил империей, которая к концу VIII столетия протянулась от восточного побережья Средиземного моря до границ Индии. Когда же в 809 году величайший халиф умер, власть перешла к его сыновьям, аль-Амину и аль-Мамуну, а они растратили свое наследство в спорах о том, как его поделить. Затем последовало короткое безжалостное столкновение, в котором победил аль-Мамун. Как и его отец, аль-Мамун прилежно учился, но, если знаменитый халиф был готов оставить ученость мудрецам, аль-Мамун сам хотел любоваться ее цветением. Именно аль-Мамун изыскал средства для учреждения величайшей средневековой академии Байт аль-Хикмы, Дома мудрости, и привлек туда ученых со всего Средиземноморья. Говорят, что пророк утверждал: «Чернила ученого священнее крови мученика за веру». И в Доме мудрости появились люди, говорившие на десятках языков. Мусульмане сделались наследниками античной учености. Они хранили древние тексты и, в отличие от европейских ученых, которые беспечно теряли ключи к истокам своей культуры, умели и читать по-гречески. В конце концов, им было рукой подать до Византии.

Безымянные классики Древнего мира вошли в Дом мудрости, бормоча что-то на латыни и греческом, а вышли, свободно и бегло говоря по-арабски. Далее их путь лежал в академии Толедо и Кордовы в Испании, к необжитым и негостеприимным афганским границам или дальним портам арабского «архипелага». Математики жили непосредственно в Доме мудрости. Например, геометр аль-Джавхари, который предложил ложное доказательство пятого постулата Евклида; аль-Кинди, современник и наставник Абу-Машара, занятый реализацией тысяч бредовых интеллектуальных проектов. И аль-Хорезми, царь средневековой алгебры, от имени которого и произошло слово «алгоритм».

За четыре века существования случались в Доме мудрости и плохие времена, ученые плели политические интриги друг против друга, но потом, излечившись, Дом снова обретал свой блеск, а разногласия прощались и забывались. К XI веку Дом мудрости, подобно Александрийской библиотеке, превратился в величайший, мирового значения, центр знаний, прославившийся в веках.

Философ Ибн Сина[24], например, родился в 980 году в селе Афшана, недалеко от Бухары, на территории современного Узбекистана. Это немыслимо далеко от Багдада. И на дворе — конец X века. В шестнадцать лет Ибн Сина лечил больных, и все говорили, что он исцеляет наложением рук. Вылечив правителя из рода Саманидов по имени Нуха ибн Мансур от неопределенного недуга травами, диетой, массажем или волшебством, он получил предложение пользоваться царской библиотекой Саманидов. Останься его покровители у власти, он бы, наверное, так и прожил до конца дней в тиши их библиотеки. Однако следующие тридцать лет он почти не сидел на месте. На удивление выносливый, увлекаемый мощными потоками ближневосточной истории, Ибн Сина служил юристом в правление турецкой династии Караханидов, а потом, как писал один историк [91], «юристом в Гурганджи, учителем в Гургане и чиновником в Райе». Все эти города — тоже далеко от Багдада. Успешно помогая разным политикам и старательно обходя стороной их врагов, что традиционно требует от человека напряжения всех сил, Ибн Сина сподобился сделать ученую карьеру и написал свой шедевр Китаб аль-Шифа («Книга исцеления»). Китаб аль-Шифа — это энциклопедический трактат по всем наукам. По смелости мысли этот труд гораздо более передовой, чем все, что будет написано в Европе вплоть до XVII века. «Книга исцеления» — это и обзор евклидовой геометрии, и астрономии, и арифметики, и даже музыки, с краткими отступлениями в такие области, как картография, статика, гидростатика и оптика. Именно здесь Ибн Сина делает вывод о том — одному Богу известно, как это пришло ему в голову, — что скорость света конечна. Разумеется, его внимание, а затем и его перо привлекла теология. Бог есть форма разума, утверждал Ибн Сина, и человеческий разум становится его частью, только осознав его ясность.

Самый знаменитый физик XI века Абу-Рейхан Мухаммед ибн Ахмед аль-Бируни — человек еще более бескомпромиссный, чем Ибн Сина, — родился в Узбекистане, опять же вдали от райских дворцов и бассейнов Багдада. Бируни написал много трудов, и, собранные вместе, они составляют более тринадцати тысяч томов. Поддавшись общему любопытству, неизменно царившему в Доме мудрости, он писал на темы, которые энергично вырывались за пределы любых привычных стереотипов. Вот, например, книга под названием «Тени», отчет о богатой арабской системе описания различных теней. Грандиозная идея! Бывают тени длинные и короткие, падающие на землю под углом или прямо, отбрасываемые в темных коридорах и простирающиеся на всю длину залитых солнцем аркад. С тенями связаны странные феномены и необычные цвета. Именно тени во дворе подсказывают правоверным время для каждой из пяти молитв в день. Тени бывают разные: одни — голубоватые и иссиня-черные, другие все же сохраняют в своем темном сердце остаток ярости красноглазого солнца.

В середине мусульманского ренессанса время потекло, точно песок пустыни. Астрономы и астрологи, те, что были знамениты, и те, которым только предстояло прославиться, собрались в Багдаде, под покровительством ярких ночных светил. В конце IX столетия к Абу-Машару в Доме мудрости присоединились такие астрономы, как Хабаш аль-Хасиб и аль-Фаргани, автор труда «Азы астрономии». Долгое золотое мгновение продолжилось и в X веке, когда астроном аль-Наирици[25] составил комментарии к «Альмагесту». Его коллега Сабит ибн Курра, в свою очередь, отстаивал теорию о том, что равноденствие происходит из сферических колебаний, — а это изначально мысль Птолемея. Его коллега Абд аль-Рахман аль-Суфи в своем тексте «Узор звезд» составил нечто вроде карты неподвижных звезд, весьма неточную, но потрясающе красивую. Она была, по сути, предтечей «Каталога яркого скопления галактик» Дж. О. Эйбла. Астрономы и астрологи не видели разницы между астрономией и астрологией. Каждая из них была частью одной науки и отражала причинно-следственную схему мироздания. Бируни, как и все мусульманские ученые, недвусмысленно высказал предположение о том, что воздействие в мире идет от небес на землю. А коли так — кто бы в том усомнился? — то астрология обладает точно такими же правами, как сама астрономия. И звездной картой, которую представил Бируни в своем Каноне аль-Масуди, мог пользоваться Абу-Машар. В сущности, это та же замысловатая геометрическая схема, оживляющая небеса астронома, да и небеса астролога. И тут небеса обоих спокойно соединяются в единую небесную твердь.

Астрология и астрономия достигли апогея. В то время наука ислама была готова завоевать весь мир. Греческая культура подарила исламским мыслителям Аристотелеву логику — великолепную систему, тонкий метод выдвижения и оценки аргументов. «Чудо Корана» дало им Божественное откровение. Логика и вера — вещи противоположные, и все это прекрасно понимали. А за пределами гостиной астролога или приглушенной тишины Дома мудрости они становились диаметрально противоположными. И таковыми они были с самого начала, когда Багдад только появился и им управляли суровые арабские властители, у которых не было времени на размышления.

Трещина в средневековой арабской культуре появилась еще во времена правления Умайядов в VII веке. Позже она страшно расползлась, без всяких симптомов, внезапно превратившись в пропасть. Повсюду кишели пророки, проповедники и безумные богословы. В начале VIII века имам Хасан аль-Басри убеждал своих последователей держать себя в благочестии, аскезе и дисциплине. Будучи скромным, он и других призывал к скромности. Воспринимая Коран как большой живительный фонтан, аль-Басри советовал проводить жизнь в раздумьях. Если бы он больше ничего не сказал, то новой страницы в миропонимании не открыл бы. Однако аль-Басри также доказывал, что Бог одарил мужчин и женщин свободой воли и таким образом случайно, неосознанно пересек зловещую пульсирующую красную черту, отделявшую философский диспут от теологической доктрины.

Как Августин из Гиппона, муллы молодого мусульманского мира были вполне способны довести эту идею к самым отдаленным выводам. Если люди свободны, рассуждали они, значит, существует то, чего Бог не знает и не может контролировать. А раз так, разве Он всемогущ? А если не всемогущ, то какой же он Бог?

И почти сразу в противовес этому начали появляться секты. Так называемая Джабрия — три секты в одной: Джамия, Найджария и Зирария — отстаивала суровую, неумолимую теорию фатализма. План мира задан. Задан от начала времен. И навсегда. Его нельзя изменить, не поставив под сомнение авторитет Бога. А в авторитете Бога сомневаться нельзя. Коран прежде всего требует подчинения Его воле, показывая, что все прочие воли призрачны по своей природе и бессильны в действии. Но как Коран может требовать подчинения Божьей воле, если люди не имеют свободы выбора, Джабрия не уточняет.

Во времена правления Умайядов кадариты, ратовавшие за свободу воли, утратили поддержку правящих кругов, ибо свобода воли показалась политикам идеей подрывной — политиков тогда, как, впрочем, и теперь, пугала перспектива того, что кто-то решит действовать по совести. Предводителю кадаритов Мабаду аль-Джухани отрубили голову. Сей факт можно считать занятным свидетельством того, что свобода воли простирается ровно до лезвия меча. Хотя кадаритов подавили, а их лидера лишили головы, дух этого движения, как оказалось, сломить не удалось. Зачем в VIII веке Багдаду, со всеми его увеселительными заведениями, широкими бульварами и изящными лодками, скользящими по каналам, был нужен фатализм?

Яростное бессмысленное столкновение тех, кто выступал за свободу воли, и тех, кто отрицал ее, способствовало росту движения мутазилитов. Оно, подобно Просвещению, которому суждено было прийти в Европу через тысячу лет, стало результатом сложного интеллектуального компромисса. Корень слова «мутазалия» означает «несогласие». Под предводительством Василя ибн Аты, который считал Хасана аль-Басри своим учителем, если не руководителем, несогласные расходились во взглядах как с жестким фатализмом Джабрии, так и с либерализмом кадаритов. Они пытались примирить веру и разум. Через четыре века, на излете Средневековья, подобные попытки предпримут великие христианские философы. А сейчас эти идеи только-только начинают занимать умы современных ученых. Мутазилиты заручились поддержкой халифа аль-Мамуна. На самом деле они заручились поддержкой всех тех, кто желал сделать богословие малоприбыльным и безвредным. Так секта стала определять мировоззрение. Ее лидеры нашли убежище в абстракции. Бог Корана, который поколениям мусульман казался таким же реальным, как камень, и осязаемым, как дождь, — это «не тело, не предмет, не объем, не форма, не плоть, не кровь, не человек, не субстанция» [92]. Его невозможно изобразить; и посему к нему нельзя обратиться лично. Он неуловим и неотчетлив. И в этом отношении ему ничто не угрожает. Приверженцы движения мутазилитов также ставили под сомнение абсолютную истину Корана, утверждая, что он, хотя и продиктован Богом, всего лишь книга, как любая другая. Просто литературный артефакт, постоянно нуждающийся в толковании. Авторитет Корана, заявляли идеологи мутазилитов, ограничен кругом его читателей. Великое множество мусульманских исследователей не соглашались с ними, страстно доказывая обратное.

Эти кажущиеся благоразумными рациональные принципы, столь жутко напоминающие учения, нередко проповедуемые в христианских церквях и реформистских синагогах сегодня, едва ли предлагают какое-либо рациональное основание для опровержения и довольно быстро приобретают ортодоксальность среди представителей образованной багдадской элиты: врачей, юристов, купцов, философов, академиков, придворных и евнухов. Но более всего остального догма мутазилитов и климат мнений, ею обусловленный, способствовали росту исламской науки, ее расцвету в астрономии, математике, географии, системе мер и самой астрологии. Прогресс в науке очень часто становится возможным благодаря приходу посредственностей в религиозную мысль.

Грядет серьезное духовное изменение, очищение или бичевание. И давайте будем честны друг с другом. Душе, стремящейся к Божественному, недостает терпения. И ислам — не что иное, как сообщество таких душ. Однако между ударами сердца есть паузы, и в такие паузы на улицах Багдада яблоку негде упасть. Он кишмя кишит людьми неистовыми, резкими, грубыми и непреклонными. Абу аль-Хасан аль-Ашари был рационалистом, который в приступе лютого самоотвращения узрел свет. Он сразу отринул неясного, неосязаемого, немыслимо далекого Бога мутазилитов. Его Бог был полной, могущественной, трехмерной сущностью, зловещей и требовательной. «Мы исповедуем, что Бог прочно сидит на своем престоле… Мы исповедуем, что у Бога две руки, и не спрашиваем, как так получилось… Мы исповедуем, что у Бога два глаза, и не спрашиваем, как так получилось. Мы исповедуем, что у Бога есть лицо» [93]. На дворе примерно 880 год, последние десятилетия IX века. Люди самого острого ума и рационального мировоззрения собираются в Доме мудрости. Арабский язык и высокая культура ислама дают приют цивилизованному миру. Кротких арабских исследователей, людей, которые и мухи не обидят, можно встретить потягивающими чай в маленьких кафе от Южной Испании до Афганистана. Но на улицах Багдада имам Ахмед ибн Ханбаль разглагольствует перед огромной толпой, и на губах его пена пламенных инвектив. Его веки красны. Во время его похорон сто пятьдесят тысяч людей запрудят улицы Багдада, чтобы следовать за катафалком.

Когда в конце XI века суннит халиф аль-Мутаваккил взял власть в свои руки, движению мутазилитов пришел конец. «Жестокий пропойца», по определению современника, этот халиф урегулировал различные философские проблемы самым прямолинейным способом. Он прогнал мутазилитских богословов и философов с их постов, бросил их за решетку, подверг пыткам, сломил их дух, а потом казнил.

«Меч красноречивее книг», — написал мусульманский поэт Абу-Таммам, и эта мысль справедлива и для нынешнего арабского мира.

Абу-Хамид аль-Газали много писал о своем мистическом опыте. А еще — о необходимости сопрягать Коран с различными формами суфийского мистицизма. Но работой, сломившей дух мусульманского рационализма и положившей конец мусульманской науке, стала Такафут аль-фаласифа («Опровержение философов»). Эту книгу, как ни странно, Газали сочинил до своего духовного кризиса.

В Такафут он умудрился суммировать, а потом отвергнуть философскую традицию целиком. Эта работа, можно сказать, своей мощью подавляла (и сокрушала) определенный образ жизни и в некотором смысле отменяла будущее.

Такафут — в большой степени обвинение, и структура книги отражает то, что сочинялась она в гневе. Газали писал ее как философ, но при этом именно философы как класс вызывают у него презрение. Первая часть Такафута посвящена опровержению теории пред-вечности мира. Пред-вечная Вселенная — это та, что сейчас бесконечно стара (и настолько же бесконечно стара в любой момент времени). Безымянные философы цитируются, а потом изгоняются со страниц. Текст книги во многом звучит потрясающе современно. Отстаивали ли философы мнение, что мир есть неизбежное следствие некой необходимой причины Божественной природы? Очевидно, отстаивали. А в чем заключается эта необходимая причина? А Бог действует сообразно долгу или желанию? Если сообразно долгу, то Он не Бог. А если сообразно желанию, тогда подобные причины не являются необходимыми. Этот простой и весьма весомый аргумент вбивает клин между религией и современной наукой задолго до появления последней.

Во втором разделе части второй, в семнадцатой дискуссии, Газали, рассматривая состояние естественно-научных знаний, размышляет о причинно-следственных связях и сущности чуда. И тут он с помощью внушительных доводов рождает скептицизм столь радикальный, что, кажется, прожигает им страницы книги. Эти доводы на семь веков предвосхищают идеи Дэвида Юма, сформулированные в «Очерке о человеческом понимании». Но здесь ставки повыше, чем у Юма.

В комнате темно. Голоса муэдзинов созывают правоверных на молитву. Газали меряет комнату шагами, нервно дергает себя за бороду, закатывает глаза, говорит без бумажки на своем правильном книжном арабском. Существует ли другой язык, столь идеально подходящий для осуждения? Неудивительно, что здешних ученых так часто заносит.

И он продолжает. Аллах разделил многообразие опыта на три части. Правоверные и те, кто погряз в неверии (куфр), одинаково движутся из прошлого в будущее. Цель астрономии, медицины, биологии и астрологии — разгадать тайны времени, управлять его потоками, подчинить время себе.

Искусство предсказаний, замечает Газали, зиждется на определенных широкомасштабных утверждениях. Мир бесконечного хаоса невозможно понять рационально. В мире как таковом есть порядок и ясность, прошлое подобно будущему, подобное проистекает из подобного, поэтому можно ожидать, что причины, вызвавшие свои следствия в прошлом, вызовут аналогичные следствия и в будущем. Такая схема причин предшествует их следствиям, а это можно воспринять через сознание.

На что Газали отвечает словами, которые будут повторяться в каждом медресе и мусульманской академии: «Связь между тем, что принято считать причиной, и тем, что принято считать следствием, по нашему мнению, не обязательна» [94].

Не обязательна?

Доказательство продолжается нагнетанием фактов, как в юриспруденции. Не существует обязательной связи, пишет Газали, между «утолением жажды и питием, насыщением и едой, ожогом и соприкосновением с огнем, светом и появлением солнца, смертью и обезглавливанием, излечением и приемом лекарств, промыванием кишечника и использованием слабительных и так далее во всем, что можно наблюдать в медицине, астрономии, искусстве и ремеслах». А если не существует обязательной связи между этими простыми причинами и следствиями, то обязательных связей нет нигде за пределами самой чистой логики.

То, что мы видим и поэтому можем описать, — это связывание событий, когда одно следует за другим. Только это мы и можем видеть и описывать. Связь между событиями «происходит по предварительному решению Бога, который создает их бок о бок, необязательными по сути, неспособными к разделению. Напротив, в Божьей власти сотворить насыщение без еды, вызвать смерть без обезглавливания, продлить жизнь после обезглавливания и так далее по всем связям».

Затем показано, что философы, которые утверждают, что именно огонь обжигает и сжигает дотла, заблуждаются. Представим ватный шарик, который подожгли. Будет ли тут спичка причиной, а обуглившаяся вата — следствием?

Мы отрицаем это, говоря: действующая сила сгорания — Бог, он вызывает почернение ваты и разъединение частей. Именно Бог заставляет вату гореть и превращает ее в пепел. Ибо огонь есть мертвое тело, у которого нет действия. И где доказательство того, что он действующая сила? Воистину у философов нет иных доказательств, кроме наблюдения за тем, как появляется ожог при соприкосновении с огнем. Но такое наблюдение доказывает лишь одновременность, но не причинно-следственную связь. И в действительности нет иных причин, кроме Бога.

А доказательство того, что это верно — тут аргументация достигает кульминации, — в том, что возможно представить Вселенную, в которой так называемые причины безрезультатно уходят в песок, а так называемые следствия постепенно обретают бытийность без своих причин и непрерывность существования ломается, теряется, утрачивается. Если возможно представить это, тогда причины в природе не обязательны. Ибо к чему, в конце концов, приводит отрицание обязательности, если не к заявлению о том, что в мире существуют связи, отделенные от их источника?

За мгновение до смерти философ Хасан ибн Мухаммед, на протяжении всей своей жизни признававший главенство причины, сказал: «Господь Всевышний прав. Ибн Сина ошибался».

История идей — это запись бесед, подслушанных, или переданных шепотом, или поведанных невнятно и в обрывках. Скептицизм Газали тлетворен: он разъедает все, к чему прикасается. Он не в ладах со здравым смыслом. Он разлагает любую форму разумности. Он делает астрологию невозможной, если, конечно, воспринимать ее как науку, которая отслеживает влияние звезд на деяния человеческие. Но, подобно неуправляемому песчаному ветру пустыни, он проносится мимо астрологии, чтобы охватить и другие науки, оставляя в руинах рациональную структуру мира, терпеливо исследованного представителями мусульманского ренессанса. Лет за двести до того, как сомнения замкнули уста Газали, неистовый аль-Кинди радостно писал о звездных излучениях. Человек, тонко чувствовавший потоки научной мысли, он видел проблему действия на расстоянии как то, чем она и является — как проблему. И предложил решение — объекты, или излучения, или поля между тем, что действует, и тем, над чем производится действие. Газали расслышал смысл за его словами, даже если не читал текста, в котором они высказаны. Итак, звездные излучения?

Думаю, нет. Скептицизм Газали был глубок. Он положил конец мусульманским диалогам о естествознании. И в каком-то отношении скептические выводы Газали ближе к истине, нежели замысловатые рассуждения аль-Кинди. Газали видел связь между скептицизмом и старыми, надоедливыми, неискоренимыми веригами действия на расстоянии. Он видел связь и отказывался ставить под сомнение увиденное. Если мы живем во Вселенной, насыщенной многообразными материальными объектами, тогда все действия, астрономические и астрологические, будут действиями на расстоянии. А если любое действие — это действие на расстоянии, тогда нет вообще никаких действий.

В свете этого ниспровергающего скептицизма остается очевидным вопрос: почему же все не разваливается? Если не материальные объекты заставляют другие материальные объекты действовать, тогда что же?

Ответ Газали — в приверженности его богословским взглядам. И продиктован он логикой. Изменения в мире совершает некая форма личной силы (или воли). И без такой силы не было бы никаких изменений. Сила, требуемая для того, чтобы этот мир продолжал существовать, — это сила Бога. Именно Бог, уверяет Газали, «разрушает, а потом вновь создает мир в каждый момент времени». И если бы не Его действия по поддержанию Его Вселенной, она тотчас бы обрушилась в небытие. У Божественной силы есть аналог в обычной жизни. Это та самая сила, которую мы прилагаем, когда сами совершаем действие над миром, чтобы осуществить свое будущее. Мы видим, слышим, замечаем, запоминаем, наши органы чувств воспринимают, и тогда мы незамедлительно переходим к действиям. То, что мы совершаем, меняет облик мира, преобразуя его структуру и переводя материальные объекты, которые на самом деле всего лишь слуги наших мыслей, в новые, неожиданные и необычные формы. У науки такой силы быть не может. Ибо сила в природе не происходит из какой-либо материальной причины. А не происходит она из материальных причин, поскольку материальных причин нет. Не существует посредника в связи между силой и действием. И дальше анализ вести нельзя. Таково положение вещей. «Смысл мира, — заметил как-то величайший логик XX века Курт Гёдель, — это разделение желания (того, что желаемо, и соответственно является субъектом силы) и факта (того, что существует в объективном мире)» [95].

После таких доводов поток древней астрологии моментально пересыхает. Итак, звезды не являются причинами человеческих деяний. Как и нечто другое. Остается еще вероятность того, что они могут служить знаками. Но небесные знаки по природе своей не могут быть предметом изучения какой-либо науки. Появляясь на небе как выражение Божьей сути, они делают это по Его прихоти. А прихоти, как чудеса, изучать нельзя. Через столетие Фома Аквинский будет утверждать, что звезды не могут быть знаками, если они хоть сколько-нибудь причины. Попадая в западню этих сильных доводов, астрологи — и тогда, и теперь — оказываются в затруднительном положении.

Абу-Хамид Мухаммед аль-Газали скончался в 1111 году. Он сумел передать другим мучивший его бич скептицизма. Так и осталась в истории мысли незаживающая кровоточащая рана.

Мусульманский ренессанс закончился в XIII веке. Монгольские армии, хлынувшие с востока, в 1243 году разграбили Багдад, убили десятки тысяч людей и оставили город в огне. Дом мудрости был разрушен, и сорок тысяч книг брошены в Тигр теми, кто выдвинул свое собственное толкование понятия «сила». Не подозревая о грядущей катастрофе, астрологи продолжали работать. Среди них прославилась одна женщина. Ее звали Бавран, и была она женой халифа аль-Мамуна. Однажды, играя с астролябией, Бавран заметила, что халифу грозит кризис, и предсказала, что придет он через деревянный инструмент. Бавран отправила своего отца, аль-Хасана, с этой вестью ко двору. Были предприняты серьезнейшие меры по защите халифа. После того как подали ужин, халиф послал за своей расческой и зубочисткой. Сначала этими предметами велели воспользоваться слуге. Тот упал замертво.

Разумеется, больше всего любили тех астрологов, которые работали на улицах и еле сводили концы с концами. Подобно психоаналитикам, уличные астрологи для достижения успеха должны были уметь слушать клиентов без тени насмешки и улавливать едва различимые подсказки в выражении их лиц. Они так и остались в истории, эти астрологи, сидящие под раскаленным солнцем на корточках, в грязных мантиях, закрывающих колени, в переулках шумных восточных городов в славные дни исламского Возрождения. И сами прорицатели не предчувствуют надвигающийся кризис, захватывающий весь арабский мир. А ведь он станет концом их ремесла.

Неся в руке рыбу, скорее всего жирного карпа, еще водящегося в Тигре, потенциальный заказчик подошел к уличному астрологу. Тот величаво начинает переговоры с суммы в одну тысячу дирхамов за составление таблицы.

Заказчик смотрит на него скептически.

Тысяча дирхамов?

Может, чуть меньше, отвечает астролог.

Потом они начинают торговаться: клиент все больше сомневается, астролог теряет надежду. Цена становится меньше и меньше. Обсудив качество таблицы, они спорят, и цена снова падает.

В конце концов астролог соглашается на рыбу.

Глава 7

Весы

Рассудительность учителей

Году так в 1184-м английский летописец Роджер Гоуденский заметил, что «все предсказания в мире» приходят к одному выводу: в 1186 году случится слияние планет и ожидаются ужасающие события [96]. Испанский астролог Корумфиза предложил несколько соответствующих подробностей в своем толедском циркулярном письме [97]. Что касается слияний — высшая и низшая планеты сойдутся в Весах. Далее идет дата: сентябрь 1186 года. И печальные последствия: «Тлетворный могучий ветер поднимется в западных краях, от него воздух почернеет и пропитается ядовитым зловонием». В результате арабы будут полностью уничтожены. А еще в письме есть четко сформулированное условие: «Случится сие, коли Бог того пожелает». И наконец, условие обуславливает само себя: «Или поскольку пожелает того, будет желать, пожелал или не остановит в себе такого желания».

Хотя Роджер Гоуденский говорит о всех предсказателях в мире, это на поверку оказывается слишком сильно сказано. Перед нами письмо, написанное сарацинским астрологом Фарамеллой, сыном Абдуллы из Кордовы, как он сам отрекомендовался, Иоанну, епископу [98]… Слияние планет? Что за чушь! Планеты соединяются довольно часто и без всяких дурных последствий. Цитируя, видимо, перевод Германа Коринфского знаменитого труда Абу-Машара «Введение в астрологию», автор письма уверенно употребляет различные астрологические термины и, более того, утверждает, что Марс и Венера не придут в Весы в сентябре 1186 года. Однако в сентябре 1186 года слияние планет все-таки произошло.

«И это-то Фарамелла должен был знать, — хмыкает историк XXI века Николас Уайт, — если бы он был настоящим астрологом» [99].

Может, оно и так. В любом случае во многих отчетах астрологов чувствуется подспудное беспокойство. С приближением слияния планет в 1186 году, рассказывал Ансельм из Винчестера, послушник из его монастыря пробормотал печально несколько строчек по-латыни, а потом впал в забытье и умер.

Общепринятое мнение о темном Средневековье заключается в том, что оно было темное. И это представление сохраняется, несмотря на всю свою примитивность. В начале Средневековья сознание европейцев, вопреки христианству, было пропитано множеством суеверий. За замысловатыми ритуалами христианского богослужения, составленными как для радости, так и для горя, оставались мрачные, неясные пережитки языческих верований. На Западе астрология никуда не исчезала, но серьезно недооценивалась до того момента, когда были найдены Птолемеевы «Альмагест» и Tetrabiblos. Алкуин, философ IX века, был знатоком астрологии. Существует распространенное мнение, что он учил Карла Великого принципам классической астрологии. Каковы бы ни были взаимоотношения этих двоих, вряд ли они вели дискуссии на очень сложные астрологические темы. В IX веке человечество утратило способность точно определять время. Люди полагали, что пришла Пасха или наступил черед Великому посту, изучая небо, рассматривая листву и выдвигая догадки.

Но во второй половине XII века утраченные сокровища Античности — труды Платона и Аристотеля, сочинения греческих и римских поэтов, античных ученых — появились в средневековой Европе, сохраненные от червя времени арабскими исследователями и толмачами. И теперь книжники начали переводить на средневековую латынь арабские версии давно утерянных древнегреческих и древнеримских шедевров. Tetrabiblos Птолемея, который на Западе отсутствовал более шестисот лет, был переведен на средневековую латынь в 1160 году, «Альмагест» — в 1175-м. Астрологи снова стали специалистами по многим вопросам. Они вернулись в общественную жизнь, как и раньше, мрачно нашептывая что-то на ухо всесильным правителям.

В последней четверти XII столетия в средневековой Европе вскрылась гноящаяся рана. Подробности неясны. Нам известно лишь то, что к 1198 году, когда Иннокентий III стал папой, по всей Южной Франции широко распространилась ересь. Какой-то итальянский аббат, некий Иоахим из Флоры, в подстрекательных трактатах объявлял папу антихристом, после чего рядом с французским торговым городом Альби расцвела форма манихейства[26]. Весь мир, пока его правители спорили между собой, разделился между силами добра и зла, света и тьмы, духа и материи. Предводители еретиков, среди которых был граф Тулузский, величали себя избранными. Они требовали уважения к своей чистоте, особенно на фоне стандартов аскезы церковнослужителей, бытовавших на юге Франции, а этот регион не слишком благоприятствует самоотречению. Их последователи, как утверждали слухи, наплевали на все моральные нормы и предались удовлетворению плотских желаний. Чем меньше было известно в точности об их обрядах, тем страшнее становились рассказы о них. Над христианской верой нависла угроза. Папа Иннокентий III среагировал моментально, учредив инквизицию с ее ужасающей машиной пыток и запугивания, дабы призвать к ответу, а затем раздавить всякого, осмелившегося отойти от истинной веры.

Если сила была первым лекарством от ереси, рассудок был вторым. Испанский проповедник, ныне известный как святой Доминик, в начале XIII века достиг определенного успеха в борьбе с альбигойской ересью в Лангедоке. Он обнаружил, что доводы Церкви кажутся более привлекательными в том случае, если высказываются человеком, демонстрирующим самоотречение, а не только требующим его. Памятуя об успехе Доминика, Иннокентий III в 1216 году создал доминиканский орден.

С самого начала доминиканцы сосредотачивались на высокодуховной, интеллектуальной защите католической веры. Братьям, членам ордена, давали чин в соответствии с их умственными способностями и назначали на начальственные посты на основании их талантов. Орден ожидал глубокой религиозности от своих приверженцев, однако цель его была в создании некой интеллектуальной конструкции, которая вместила бы и науку Аристотеля, и истину христианских откровений.

Так зарождалось мощное интеллектуальное движение.

«Менструирующая женщина, — утверждал Альберт Магнус, — взглянув в новое зеркало, испустит облако крови в него» [100]. Как и у всех доминиканцев той поры, мировоззрение Магнуса основывалось на суждениях Аристотеля. А Аристотель говорил так: «Если женщина посмотрится в хорошо отполированное зеркало во время менструации, поверхность его затуманится кроваво-красным». С уверенностью безумца Аристотель добавлял: «Если зеркало новое, пятно будет трудно оттереть» [101].

Эти взгляды настолько расходятся со здравым смыслом, что стоит потратить время и поставить все с ног на голову, чтобы лучше рассмотреть те физические тонкости, которые они прячут. Давайте пойдем против фактов и допустим, что новые зеркала краснеют из-за менструирующих женщин. Альберта Магнуса, взгляды которого уходили корнями в миф, занимал вопрос, делают ли женщины это с помощью действия на расстоянии. Видимо, нет, понял он. При обычных обстоятельствах человеческий взгляд испускает в воздух «теплые испарения» и «неуловимые сущности». Во время менструации кровь выходит из всех вен женского тела и смешивается с теплыми испарениями. Распространяющиеся, словно туман, испарения покрывают зеркало на расстоянии, как, очевидно, и все остальное поблизости от женщины. Женщины действуют локально. Совершенно обычные циклы причин и следствий переходят, покраснев от крови, из их глаз на зеркало, в которых они отражаются. Никакого действия на расстоянии нет. Нелепый пример послужил доказательством физического принципа.

Самый знаменитый из первых доминиканцев Альберт Магнус родился в 1206 году в Лауингене на реке Дунай и получил образование в Падуе. «Магнус»[27] — не прозвище, данное за рост, а нечто вроде перевода на латынь его родовой фамилии «Де Гроот». Так что Альберт Магнус вошел в историю как великий в силу того, что его звали Великим. Такая вот ирония судьбы и повод для раздумий. С юности его жизнь была окутана легендами. Ходили слухи, что Магнус наделен волшебными способностями. Злопыхатели уверяли, что он ведет непринужденные беседы с дьяволом. А некоторые доходили до того, что утверждали, будто Магнус тайком собрал механизм, способный разговаривать. Дальше ткань легенды еще сильнее разукрашена вышивкой домыслов. Однако современники заверяли, что видели, как Фома Аквинский крушил инфернальное устройство в приступе негодования. Когда другие современники приписали Альберту открытие философского камня, его репутация волшебника еще больше возросла, так что в юности он уже казался опасным человеком.

Но вскоре после этого Альберту Магнусу было видение, в котором пред ним предстала Дева Мария. Это событие прекратило все разговоры о его связи с волшебством и темными силами. Магнус вступил в молодой доминиканский орден в 1222 году и в следующие пятьдесят восемь лет посвятил себя натурфилософии. Подобно аль-Кинди, на которого он во многом похож, Альберт Магнус снискал славу как ученый энциклопедических знаний. Магнуса занимали философия и ботаника, зоология и физика, математика и логика. И самое главное, он был человеком поразительной любознательности.

Единственный из схоластов, Альберт Магнус был одержим действием на расстоянии [102]. И опять же его единственного, видимо, преследовала неискоренимая мысль о важности сей проблемы. Невозможность действия на расстоянии казалась ему важным принципом упорядоченности мира. Действие требует объяснения. А посему действие требует контакта. Этот принцип подразумевает, что христианский Бог должен присутствовать везде одновременно, совпадая телесно с самой Вселенной. В противном случае Он не смог бы действовать, а без Его постоянного вмешательства Вселенная ушла бы в небытие. Dues est ubique conservans mundum, как говорили теологи. Бог — везде, и повсюду Он бережет мир. Тело Христа вездесуще. Тут можно заметить некую общность между мусульманской и христианской мыслью.

Но, придя к выводу о действии на расстоянии, Альберт часто ловил себя на том, что примеры из жизни расшатывают его уверенность. Его мысли непостоянны. Он никак не может взять их под контроль. Некоторые люди, замечает он, наделены силой обаяния: «Душа одного человека действует через глаза или иной орган чувств на благо или во вред другому» [103]. Прямой холодный взгляд, пристальный прищур помогают завоевать души других. Если при этом причиняется вред, говорят о «дурном глазе». И рассказы о нем существуют в разных культурах от начала времен. И уж в XX веке их знают многие. Простых немцев Адольф Гитлер подчинял голосом, а политических сторонников — взглядом. Понятие «дурной глаз», по-видимому, и выражает действие на расстоянии, отмену пространства и времени. «Определенная способность изменять мир заложена в душе человеческой», — писал Магнус. И тут он, без сомнения, прав. Глупо это отрицать.

Какой бы ни была природа дурного глаза, проблема действия на расстоянии снова появляется в самих недрах богословия. Христианская доктрина не оставляла сомнений в существовании ангелов (как и демонов). Но тогда ангелы, раз они определены, неизбежно ограничены в пространстве. Одни пребывают в одной части небесного свода, другие — в другой. Как же тогда они общаются? (Quo sermone loquantur Angeli?) Удивительно образно Альберт сравнивает двух ангелов, пытающихся поговорить, с космическими маяками, разделенными большим расстоянием. Он спрашивает: при каких обстоятельствах посланные ими лучи света столкнутся? Его ответ — чудо здравого смысла. Между маяками не должно быть поглощающих стен и отклоняющих зеркал. И они должны быть повернуты друг к другу. Иначе их сигналы затеряются в пространстве и никогда не встретятся. Кроме того, сила испускаемого каждым маяком луча должна быть пропорциональна расстоянию между ними. Как отмечает Магнус, «свет из Англии не встречается со светом из Италии». Все это вполне соответствует здравому смыслу. Маяки используют лучи света для связи, а свет — это физический сигнал. На больших расстояниях маяки общаться не могут [104].

Дальше аналогия между ангелами и источниками света начинает пугающе распадаться, поскольку предполагает, что разделенные пространством ангелы должны разговаривать друг с другом. Стало быть, им нужны органы слуха и речи. Именно здесь Альберт начинает колебаться, и его четкое понимание сложных физических законов вступает в конфликт с принципами христианского вероучения. Если знание течет подобно свету от ангела к ангелу, оно должно распространяться. И сколько бы Альберт ни рассматривал вопрос распространения знаний ангелами, он приходит к осознанию того, что только физическая система может распространять физический сигнал. А ангелы бестелесны, как учит Церковь. Тут сталкиваются разные доктрины.

Магнус решил свои затруднения с помощью философской стратегии, которая полна идей, но лишена ясности. В каждого ангела, утверждал он, заложена возможность узнать все истины о мире природы. Однако они не всегда проявляют эту способность. Если один ангел хочет передать мысль другому, который далеко от него, он отправляет ее в свое собственное ангельское сознание, после чего она немедленно становится доступной ангельскому сознанию второго ангела. В квантовой механике этот процесс называется запутанностью квантовых состояний, и в теоретической физике он не более понятен, чем в богословии.

Теперь отпустим ангелов восвояси. Они свою работу выполнили. Альберт позволил коготку действия на расстоянии увязнуть, отчего пропала вся птичка. Что еще оставалось бедной птичке, как не последовать за своим коготком?

Сделала она это и шестьсот лет спустя, когда Исаак Ньютон опубликовал «Принципы математики».

Орден предоставлял своим выдающимся рыцарям все необходимое для жизни, и потому они могли позволить себе заниматься астрологией как некой теоретической проблемой. Практикующие астрологи, не располагавшие ни временем на метафизику, ни склонностью к ней, вынуждены были сами зарабатывать на хлеб насущный. Жизнь Михаэля Скота (Михаила Шотландца), знаменитого астролога, колдуна и переводчика, в каком-то смысле типична, а в каком-то может служить примером [105]. Он родился в Шотландии в 1196 году. О детстве и юности Скота почти ничего не известно, кроме того, что он был непоседлив и уехал из Шотландии в начале XIII века. Перебравшись через Ла-Манш, Скот отправился в Париж пешком — учиться. И без сомнения, там его ожидал сюрприз.

Европейские университеты того времени несколько напоминали митинги XX века. Студенты собирались под открытым небом, чтобы послушать, как лекторы выкрикивают свои тезисы, стоя на перевернутых бочках. Самые популярные профессора выступали за деньги. Прочие исчезали через пару-тройку ужасных семестров, возвращаясь в свои деревни или находя убежища в маленьких монастырских обителях. В начале XII века большим успехом у студентов пользовался Абеляр. После его лекций по логике они устремлялись в злачные заведения, стучали пивными кружками по столам и энергично распевали любовные песенки. Летописец Жак де Витри кратко и точно описывает тогдашнюю студенческую жизнь: «Почти все студенты в Париже, иноземные и свои, абсолютно ничем не занимались» [106]. Да, они проводили время в «прениях и спорах» — но это, разумеется, тогда, когда не были заняты блудом и выпивкой.

Однако в подробностях рассказ де Витри не так категоричен:

(Студенты) утверждали, что англичане хвостаты и все сплошь пьяницы. А сыны Франции горды, изнеженны и украшают себя, как женщины. Они говорили, что немцы неистовы и в праздники ведут себя непристойно. Нормандцы — самодовольны и хвастливы. Пуатьенцы — предатели и искатели приключений. Бургундцев они считали вульгарными и глупыми… Ломбардцев называли алчными, порочными и трусливыми. Римлян — мятежными и буйными клеветниками. Сицилийцев — жестокими клеветниками. Жителей Брабанта — кровожадными подстрекателями, разбойниками и насильниками. Фламандцев — непостоянными, расточительными и прожорливыми.

Обменявшись такими оскорблениями, прибавляет де Витри с некоторым приуменьшением, «студенты нередко вступали в драку». Преподавательский состав немногим уступал им. «О логиках я говорить не буду», — замечает де Витри, прежде чем начать говорить именно об этих представителях университетской профессуры, «пред чьими глазами мелькают беспрестанно „казни египетские“ — то есть все замысловатые тонкости, дабы никто не мог понять их красноречивых рассуждений, в которых, как говорит Исайя, мудрости нет. Что же касаемо докторов богословия, восседавших на троне Моисеевом, их поглотило учение, но милосердию в их душах места не оказалось… они не только ненавидели друг друга, но лестью переманивали студентов, каждый ища славы для себя».

Папа Гонорий III так отзывался о Михаэле Скоте: «Горящий мальчишеством с любовью к науке» [107]. Вполне возможно, что студенческие годы, если Скот провел их в Париже, добавили ему пылкости. Но если принять во внимание рассказ де Витри, вероятность этого невелика. Не имея средств и источника материальной поддержки, Скот зарабатывал на более-менее сносную жизнь, играя на лире. «Никакой другой инструмент, нежели лира, не может быть более полезен в жизни бедному ученому, и это знает каждый, кто играет на ней, переходя от дома к дому», — признается он [108].

Судьба Скота решилась в 1217 году. Он оказался в Толедо, на перекрестке арабской, христианской и иудейской культур, в палимом солнцем, благоухающем специями городе, в котором жили купцы, еврейские мыслители, колдуны, философы, шарлатаны-имамы, торговцы шелком, прелаты, священники, церковные властители, влюбленные поэты, пишущие на иврите и арабском, флибустьеры, книжники, астрологи, некроманты и переводчики со всего Средиземноморья.

Скот овладел арабским, в дополнение к средневековой латыни, которую уже знал. Он стал переводчиком, чем-то вроде привратника, который контролировал поток арабских текстов и комментариев, наводнивших Европу. И хотя в схоластической литературе об этом не сказано, Скот наверняка читал астрологические труды Абу-Машара, хотя бы потому, что живо интересовался астрологией, а репутация Абу-Машара в ту пору достигла апогея.

Лет пять спустя Михаэль Скот уже на Сицилии, при дворе императора Фридриха II. Официально Скот служил придворным астрологом, но, видимо, он был и находчивым собеседником. Так что два этих одиноких человека, король и его астролог, развлекали друг друга, проводя пустяковые научные эксперименты днем, а долгими вечерам и допоздна беседуя о серьезных материях.

Именно во время службы при дворе императора Скот сочинил Liber Introductorius, введение в искусство астрологии, книгу для тех, кто, по словам самого автора, «не отягощен интеллектом». Работа Скота никоим образом не представляла собой полный обзор средневековых астрологических практик. Написать такой труд в принципе невозможно. Нет, то был его глубоко личный взгляд на астрологию. В интерпретации Скота астрология — это предмет, состоящий из трех частей: строго теоретической (сама астрология), ее Скот согласен взять целиком у Птолемея; астрологические трактовки Птолемеевой астрономии (вопросы, относящиеся к зодиаку, знакам и домам); и, наконец, согласованность между расположением и порядком звезд и тем, что касается человеческих судеб.

Если идея согласованности высекает искру интереса у современников, то подробности, излагаемые Скотом, порождают лишь скептицизм, без всякого понимания. В тех местах, где хотелось бы знать, каким образом Скот пришел к таким выводам, он зачастую молчит. А когда говорит, то обычно выражает свою мысль в общих невнятных терминах [109–112].

Вот есть Луна. Если она оказывается в огненном или воздушном знаке зодиака, убежден Скот, «ученым лучше дается постижение, доктора учат ближе к истине, а художники творят вдохновеннее». Почему это именно так, Скот не уточняет. И не показывает, что это в самом деле так. Овен — знак барана, а у барана есть шерсть и рога. Из чего следует, заключает Скот, что рожденные под знаком Овна будут богаты и горды. «Кроме того, — добавляет он, — Овен обычно предвещает смерть от железа или потери крови», — очевидно, по той простой причине, что баран в конце концов попадает в руки мясника. Тут только не вполне ясно, почему Скот не утверждает, что у рожденных под знаком Овна может быть четыре ноги.

И чем дальше, тем таких невразумительных деталей больше. Сатурн в определенном положении означает «тюрьмы, стенания, затруднения, плач и печаль». Лев может предвещать сводящую с ума медлительность, но с другой стороны — неколебимость и стабильность. От жены или от любовницы следует обзаводиться наследником? «Изучите асцендент и его правителя в отношении вопрошающего [т. е. мужа]» и то же самое проделайте «для седьмого дома и его правителя в отношении второй стороны [то есть жены или любовницы]». Что дальше? «Если оба правителя… в слиянии с правителем того дома, который означает сыновей и дочерей… тогда это знак того, что она зачнет и он станет отцом». Какой именно дом предрекает сыновей и дочерей, Скот не уточняет.

В стиле его письма содержится гораздо больше интересного, ибо книгу, очевидно, писал человек занятой. То тут, то там Скот делает занятные отступления, объясняя подробно суть своей работы у императора. И это снова астрологические беседы, искусство отвечать на непростые вопросы. Город выступил против принца в откровенном восстании. Это тот принц, который ставит очевидный вопрос: «Одержу ли я победу в битве?» — и, таким образом, принц, которому покровительствует первый дом. Его противник приписан к седьмому дому, который, естественно, прямо противоположен первому.

Я принялся, как положено, искать правителя асцендента для вопрошающего императора и правителя седьмого дома для враждебной стороны, чтобы узнать из их положения в знаках… каков будет исход между вопрошающим и его врагами.

Случилось так, что Скот определил: Марс — правитель асцендента, а Венера — правительница седьмого дома. Поскольку Марс могуч, силен и мужественен, а Венера, напротив, слаба, застенчива и неумела, с исходом все ясно. Принц победит.

Было бы ошибкой отбросить астрологические трактовки Скота только потому, что принципы и идеи, которыми он руководствуется, тривиальны или непригодны. Фридрих II дураком не был. Он обращался к Скоту за советом, тому есть свидетельства, и вряд ли стал бы это делать, будучи недовольным работой астролога. Положение средневекового астролога скорее напоминало положение средневекового английского юриста: их работа была интереснее основ, которыми они руководствовались в своей деятельности. И там и там — некое неотложное дело, загадка, которую нужно разгадать. Владения Люси Миллс, сообщает один судебный иск от настоятеля Бекского аббатства [113], «должны перейти в руки лорда из-за совершенного ею прелюбодеяния, и отвечать за них надлежит управляющему». Что же делать? Мод, вдова Реджинальда Чэллоу, задолжала некоторое количество овец. Как их получить? Джон Дан просит пощады за погубленное зерно. Каким должно быть наказание? Гальфрид Котрел обвиняется в побоях. Как жертве посчитаться с ним? Нужно принять решение и вынести приговор. И, подобно астрологу, юристу, донимаемому клиентами и вечно страдающему от нехватки времени, нечего ждать помощи от четко сформулированного закона или идей, в нем выраженных. «Даже во дни Брактона[28], — замечали с некоторой резкостью английские историки права Ф. У. Мейтленд и Ф. Поллок, — количество идей в законе мало, а в общественном праве нет даже и представления о них» [114]. Юрист, как и астролог, имеет дело с приоритетным преимуществом, суммированным весом своей профессии, записью случайностей и обломками истории. Адвокат Люси Миллс принимает в расчет не только ее адюльтер — что, казалось бы, и является сутью дела, — но и длинный непревзойденный список супружеских измен, уже записанных в анналы английского закона. Он просеивает эти заковыристые дела, чтобы найти такую схему, которая поможет оправдать его клиентку. Чтобы меч правосудия не пал на нее или удар его был не так жесток, как это обычно бывает.

В этой работе нет принципов, нет заранее готовых идей. Юрист зарабатывает на том, что погружается в факты и полагается на некий инстинкт, на свое чутье, чтобы вернуться из прошлого в мир своего клиента.

Так же поступает и астролог.

Астрология, надо думать, оказалась на скамье подсудимых. Ответственные лица Церкви пытаются определить, следует ли осуждать широко распространившееся искусство прорицания [115]. Они прекрасно знают и чувствуют интуитивно, что астрология — это нечто подозрительное, и, кроме того, помнят, что предсказание и католическое вероучение не ладят друг с другом. Их тяга вершить суд умеряется тем, что предсказание также лежит в сердце мощной астрономической схемы, которую они унаследовали от Аристотеля и Птолемея. Она — само основание теологии.

Альберт Магнус выступает в роли свидетеля-эксперта. Он не находит в астрологии ничего дурного. И его трактат Speculum Astrologiae доходчиво поддерживает множество традиционных астрологических утверждений. Положив эту книгу на стол судьи, Альберт доказывает: хотя многие мистические процессы, например менструация, зиждутся на реальных физических связях между причинами и их следствиями, остается еще немало случаев, не дающих покоя — скажем, дурной глаз, — в которых действие осуществляется на расстоянии. Печально пожимая плечами, он признается, что не знает, как это происходит. Общение ангелов стоит где-то между тем, что он понимает, и тем, что не понимает. Все это очень сложно. После чего миролюбивый старик Альберт медленно удаляется, оставив за спиной бурлящий водоворот замешательства.

Вопрос о действии на расстоянии доминиканцы не решили. Никто из них не принял заключения Газали о том, что действие на расстоянии невозможно, ибо действие — это иллюзия. В планы католической церкви не входило обретение устойчивости за счет приятия безумцев. Перед нами пример политики столь очевидной умеренности, что остается лишь удивляться: отчего она не используется широко и в наши дни? Если причина человеческих деяний — звезды, как настаивали астрологи, то они, звезды, действуют точно так же, как и обычные причины.

Встает все тот же вопрос: могут ли звезды быть знаками? Именно он занимал великого средневекового мыслителя Фому Аквинского. Он родился в 1225 году в замке Роккасекка, близ Аквино, тогда входившем в независимое Неапольское королевство, а умер всего лишь через пятьдесят лет в цистерцианском монастыре в Фоссануова. Оба его родителя — отец, граф Ландольф Аквинский, и мать, Теодора, графиня Теанская, — происходили из знатных итальянских семей. В Фоме Аквинском безошибочно угадывается нечто аристократическое: достоинство и эмоциональная сдержанность, которым нельзя научиться, хотя можно их имитировать.

С ранних лет в Фоме Аквинском заметили интеллектуальную одаренность, способность методично и равномерно поглощать и систематизировать большие объемы информации. Кроме того, в нем неожиданно открылась особая восприимчивость к религии. Никто не сомневался, что он сделает блестящую карьеру. Где-то в 1240 году он вступил в доминиканский орден как протеже Альберта Магнуса. Его первым шагом во имя их дружбы, вероятно, стало изгнание из кельи старика тоскливо лязгавшего автомата, знаменитой говорящей машины Магнуса. Эти двое, Альберт и его ученик, вообще были трогательно привязаны друг к другу. Когда Фома умер в расцвете лет, Альберт так страдал от утраты, что и спустя много лет, вспоминая его, плакал.

На портретах Фома Аквинский предстает человеком, явно любившим поесть, — достаточно взглянуть на его пухлые щеки. Но, будучи полноватым, он был весьма силен. И набираемый вес не только превращался в излишнюю ношу, но и придавал солидность.

Юность Фома Аквинский провел в дисциплинированном учении и столь же дисциплинированном смирении. Его биографы сообщают, что однажды, когда он был молод, к нему пришла «искусительница», очевидно подосланная его родственниками, желавшими заставить Фому отказаться от монашеского обета. Женщина, одетая в красное, вошла в его комнату и недвусмысленно предложила себя. Он мгновенно выхватил кочергу из очага и прогнал блудницу. Эта история вполне похожа на правду, по крайней мере, в том, что намекает на бушующий огонь — и в очаге, и в самом Фоме. Однако последствия этого случая очень трогательны. Молясь об избавлении от искуса, он сладко задремал и был удостоен сна, в котором два ангела пообещали, что ему будет даровано блаженство вечного целомудрия. С той поры он освободился от мучительных желаний.

Фома Аквинский работал без перерыва и не спеша. При этом скорость мысли превосходила скорость его письма, и потому в зрелые годы он стал диктовать свои размышления. Представим: вот он сидит, держа спину прямо, на табурете в необогреваемой комнате где-нибудь в Париже, а четыре секретаря — полукругом перед ним. Гусиные перья замерли над чернильницами и пергаментом. Фома возвращается к вопросам, которые он задал накануне, но не успел еще на них ответить.

Summa Theologica — величайший синтетический труд XIII века. К тому же ныне он признан официальной доктриной католической церкви. Идея, которой Фома Аквинский посвящает эту работу, не что иное, как объяснение и защита католической веры на основе убеждений Аристотеля. И здесь он невероятно близок к успеху. «Сумма» обращается ко всем аспектам веры, пересматривает и нередко исправляет Аристотеля в вопросах науки и философии. Глубокое почитание Аристотеля в душе Фомы Аквинского вступает в конфликт с болезненным осознанием того, что античный философ, родившись за три века до Христа, не мог знать благости Иисусова братства и, как следствие, проведет вечность без утешения его религии. Насыщенная, прекрасно аргументированная Summa Theologica состоит из тридцати восьми отдельных трактатов, разбирает шестьсот двенадцать отдельных вопросов, подразделяется еще на три тысячи сто двадцать отдельных статей, ставит десять тысяч вопросов и отвечает на них. Это кафедральный собор мысли. И, как многие кафедральные соборы, Summa Theologica вызывает восторг, но не любовь.

Именно в «Сумме» выставляется напоказ и намеренно выхолащивается одна древняя астрологическая идея, а именно: звезды не могут быть знаками, какова бы ни была их роль в качестве причин.

Фома Аквинский успокаивается. Мысли исходят из него, как тепло от горячей печки. Секретари приготовились записывать. Эти молодые люди прошли через сложнейшие испытания, усваивая программу доминиканского образования. Они умны, способны и проницательны. Они понимают, что человек, сидящий перед ними, обращается к вечности. Он мрачен. Как и они. Фома Аквинский задает вопрос: «Противозаконно ли предсказание по звездам?» Под «предсказанием», по его собственному объяснению, он понимает «предвидение будущих событий, полученное с помощью наблюдения за звездами». Фома Аквинский говорит об астрологии. К его голосу прибавляется скрип перьев и едва различимое звяканье, когда их кончики опускаются в запачканные чернильницы.

«Много мнений существовало на сей счет, — начинает Фома. — Некоторые (философы) утверждали, что звезды скорее предвещают, чем обуславливают события, предсказанные посредством наблюдения за ними».

Именно это он отвергает. Идея вот-вот уйдет в небытие. Но на данный момент пусть звезды побудут в состоянии ожидания своей участи. Мысль о том, что знаки — это материальные артефакты, служащие предвестием, но не причиной будущего, в Средние века была вопросом здравого смысла не менее, чем теперь. У каждой гильдии Парижа был свой знак или символ: в мясном ряду — баранья голова, у хирурга — мензурка и банка[29]. Были знаки у булочников и кабатчиков, хозяев публичных домов и похоронных бюро, лекарей, цирюльников и трубочистов. И даже у самой Церкви — распятие, частично мистический символ, а частично — символ трагических событий. Количество крестов умножалось во времени и пространстве, крест стал универсальной символической формой. Знаки — это, разумеется, материальные объекты, так же как чернила на пергаменте или краска на древесине. И, как таковые, они обладают материальной природой и представляют собой часть причинно-следственного потока. Манера мастера, рисующего вывеску, или знак, мясника, обуславливает вид вывески и является причиной. А следствие — в том, как вывеска отражает свет или собирает на себя пыль. Знаки имеют двойственную природу. Они одновременно материальны и символичны. Материальны, ибо все, что воспринимается органами чувств человека, хотя бы частично материально. Символичны, ибо знаки выходят за пределы того, что обозначают. И эти потоки смыслов обособленны. Баранья голова отражает свет, но символизирует мясо. Эту мысль можно свести к принципу: знаки не обозначают ни своих причин, ни своих следствий.

Аргументация теперь набирает силу, подобно холодному ветру. Вот два примера. Во-первых, есть дым и огонь. И вполне очевидно, отмечает Фома Аквинский, дым означает огонь. Тут он выступает в качестве знака. Есть еще привычная всем радуга. И аналогично дыму радуга выполняет функцию знака, предвещающего скорое наступление хорошей погоды. Это второй пример.

Но если дым — знак огня, рассуждает Фома Аквинский, в будущее он проникать не может. В конце концов, и будущее не может влиять на настоящее и прошлое. Там, где есть дым, был огонь. Отсюда следует: до той степени, до какой дым — это знак огня, он обозначает нечто, что уже произошло.

Очевидно, это справедливо и в отношении звезд. «Нельзя сказать, — замечает Фома Аквинский, — что положение и движение небесных тел — следствие будущих событий».

Если небесные знаки похожи на дым, они означают то, что лежит в прошлом. Но спор идет, напоминает Фома Аквинский своим секретарям, а заодно и нам, о том, возможно ли «предвидеть будущие события». И тут пример с дымом не подходит. Он уводит в другую сторону.

Радуга, разумеется, дело другое. Это дуга криволинейного цветного света, предсказательно перемещающая настоящее в будущее. Гроза прошла. Наступает хорошая погода. Хотя причина радуги пересекается с причиной хорошей погоды, она не означает свою причину, как дым. Ее информационный вектор направлен в будущее. Но вопрос в другом — проникает ли она в будущее как знак? Однако радуга, невозмутимо диктует Фома Аквинский секретарям, царапающим перьями по пергаменту, есть часть обычной причинно-следственной цепочки. Она идет из прошлого (гроза с громом) в настоящее (та самая радуга) и в будущее (хорошая погода) и в этом смысле похожа на любое другое физическое явление или процесс. Гроза — это причина и радуги, и предстоящей хорошей погоды. Но подобно тому, как один порыв ветра может привести к замедлению цепочки следствий, радуга — такая причина, следствия которой не определены наверняка. Радуга — всего лишь промежуточное звено в долгой причинно-следственной цепи. А коли так, радуга проникает в будущее как обычная причина, которая означает свое собственное следствие. Отсюда следует, что она не знак, ибо знаки не обозначают своих следствий. Фома Аквинский моментально приходит к очевидному заключению, подсказанному аналогией: «Невозможно достичь предвидения будущего, наблюдая за звездами, за исключением случаев, когда следствия можно предвидеть по их причинам».

Теперь позволим себе забыть эти непритязательные, но убедительные примеры. Они свершили свое предназначение и выполнили свою работу. Прорицание в целом и астрология в особенности жаждут выйти на передний план. Фома Аквинский напоминает секретарям тему диспута: «Кое-кто заявляет, что звезды больше предрекают, нежели обуславливают». Именно этот тезис Фома Аквинский намерен опровергнуть. Что же делают звезды? — вопрошает он. Они суть причины будущих следствий и следствия предшествующих причин. Таким образом, звезды могут выступать либо причинами, либо следствиями. И ничего другого они не делают, поскольку ничего другого делать не могут. Если же они знаки, то должны обозначать либо свои причины, либо свои следствия. В первом случае звезды не способны проникать в будущее; во втором — они не знаки. Следовательно, если звезды — это знаки, они не проникают в будущее, а если они проникают в будущее, они не знаки.

Секретари прекратили писать. Аргументация завершена.

Фома Аквинский обратился к древнему астрологическому тезису и показал, что тот пуст. И более того. Философ на самом деле очень близко подошел к совершенно радикальным предположениям. Природа — это объективная система, предполагает Фома Аквинский, в которой причины уступают дорогу следствиям, а те, в свою очередь, становятся причинами. Тот астролог или астроном, который овладевает далекой звездной системой, получает доступ в будущее — в этом Фома Аквинский и не сомневался, — но этот доступ получают только с помощью входа, втиснутого в причинно-следственную последовательность. Увидев, что из его лавки поднимается дым, мясник может сделать вывод, что начался пожар. Увидев радугу, священник может предсказать хорошую погоду. Если Сатурн — пагубная планета, как утверждали астрологи, он, пересекая ночное небо, действует как обычная причина, принося гибель государствам или беды отдельным людям так же, как огонь обуславливает дым, а радуга — хорошую погоду. Точно так же. В природе нет знаков, знаменующих будущее, нет намеков, указаний, подсказок, волшебных меток или литературных откровений. В природе нет знаков, потому что она незнаковая система. Наоборот. Радикальная идея. И это ново.

И, как любая радикальная идея, она вызывает возражения. Фома Аквинский, без сомнения, знал, что дым, кроме огня, обозначает еще много чего другого. После избрания нового папы папская курия выпускает облачко белого дыма из трубы, и этот дымок обозначает, что папа избран, а не только то, что было сожжено несколько листов бумаги. Да и обычные слова и буквы играют двойную роль, выступая одновременно и материальными объектами, и символами, или знаками. Их своеобразная форма играет определенную роль в различных символических системах. Например, знак «собака», если взять простой случай, используется для указания на собак вообще.

Чтобы обозначать, знакам требуется погружение в мир, в котором объекты поименованы, намерения обрели форму, планы намечены, идеи порождены, а символам приписан смысл. Такой мир существует, он близок нашим сердцам. Без него нам конец. Но это не тот мир, в котором небесные тела появляются в ночном небе. Впервые человек видит в их очертаниях странную, беспокоящую двойственную систему, влияющую и на современные души, то жесткое, пугающее различие между материальным миром, в котором причины преследуют свои следствия в пространстве и времени, и символический мир, в котором материальные объекты быстро обретают способность становиться чем-то большим, иным.

Выводы, к которым склоняется Фома Аквинский, не только радикальны, но и опасны. Идея о том, что звезды — это знаки, предвещающие, но не обуславливающие будущие события, — идея, которую отвергает Фома Аквинский, — была на ура принята Августином, когда тот переживал духовный кризис: его душа римлянина боролась с его верой в Христа. Клирики впоследствии рассматривали эту идею как компромисс, допускающий свободу воли. Марсилио Фичино, философ эпохи Возрождения, живший через двести лет после смерти Фомы Аквинского, вступается за астрологию, цитируя античного мыслителя Плотина: «Мы можем представлять звезды как буквы, навечно высеченные на небесах… и те, кто умеет читать такие надписи… могут прочесть по ним будущее» [116]. Такой взгляд восходит к авторам «Энумы» и, обойдя стороной античный Рим, где многим достало смелости посмотреть судьбе в лицо, устремляется к Галилею, который определяет природу как книгу, написанную на языке математики.

Развивая свою аргументацию, Фома Аквинский не находит причин сомневаться в том, что звезды влияют на человеческие события. Что-то же должно влиять, в конце концов. Но, отвергнув мысль о том, что звезды влияют на человеческие дела как знаки, он согласился с тем, что они воздействуют как причины. Причины непоколебимы. Если в природе есть причина, за ней должно прийти следствие. А иначе почему она называется причиной? Фома Аквинский очень близко подошел к запретному утверждению, гласившему, что звезды определяют поведение человека. Августин же ясно видел, что в этом направлении лежит полное отрицание христианской истины. Мир, в котором человеческое поведение — обязательное следствие некой материальной причины, не может быть миром, в котором есть место мукам совести, покаянию и спасению. Это Фома Аквинский понимал хорошо.

Далее идет некоторое количество нервных шагов назад, поскольку Фома ищет способ расширить свои доводы, не ставя под сомнение свои принципы. Есть два типа событий или следствий, решает он, которые невозможно понять в рамках обычных причинно-следственных связей. Первый тип: события, происходящие случайно. О нем ему нечего сказать. Второй: события, в которых «деяния свободной воли, определяемые желанием и разумом и не обусловленные небесными телами». Разум — это не тело и не результат работы органов тела. Так же как и воля. Значит, их деятельность не может быть следствием движения физического тела или любой материальной субстанции, если уж на то пошло. Вывод, который Фома Аквинский делает из этого заявления, можно считать шедевром лицемерия:

Таким образом, небесные тела не могут быть непосредственными причинами деятельности свободной воли. Тем не менее они могут быть регулирующей причиной склонности к этой деятельности настолько, насколько они оказывают воздействие на человеческое тело и таким образом — на способности восприятия, которые суть работа телесных органов, побуждающая человека к действиям. А поскольку способность восприятия подчиняется рассудку… это не связывает свободную волю, и человек может по собственному разумению действовать вопреки стремлениям небесных тел.

Эти замечания говорят о том, что неким непредвиденным образом доводы Фомы Аквинского оказались слишком взрывоопасными, несмотря на всю пользу, которую могли принести. Космический детерминизм — печальная теория, сводящая действия человека и его самого к фиксированному состоянию в бесконечной системе. Но страшнее другое. Поскольку звезды и планеты пребывают в цикличном движении, космический детерминизм может быстро привести к мысли о том, что человеческая история — это бесконечно повторяющийся спектакль, в котором одинаковые акты бесконечно сменяют друг друга. В этом, «ужасном», как выразился Альберт Магнус, она несовместима с христианской доктриной, ведь распятие, как учат Отцы Церкви, было событием уникальным. Однако Фома Аквинский не может заставить себя противостоять детерминизму, ударив по его фундаментальной посылке. Предположение о том, что люди свободны, потому что нет такой причины, которая обуславливает их поведение, — идеальная истина, как может показаться, — лежит за пределами его понимания.

Именно это обстоятельство заставляет Фому Аквинского поддержать на удивление знакомую теорию о том, что звезды, управляя делами человеческими, побуждают, но не принуждают. Если он и принял эту идею, то наверняка без всякого энтузиазма. Фома Аквинский был слишком тонким философом, чтобы не заметить очевидной трудности в этой позиции. Если побуждение — что-то вроде причины, его формула — побуждают, но не принуждают — влечет противоречие терминов. Каким образом причина или причиноподобное событие могут побуждать без принуждения? Если же побуждение не имеет ничего общего с причиной, тогда какую роль играют звезды в событиях?

Как бы там ни было, следует отметить, что, несмотря на все философские недостатки, идея о том, что звезды побуждают, но не принуждают, указывает астрологу, да и всем нам, на хорошо знакомый пример. Человеческий голос, просящий, требующий, льстящий, убеждающий, заверяющий, обращающийся, хвастающийся, умоляющий или повелевающий, нередко выступает силой, которая побуждает, но не принуждает. Такова же и человеческая мимика.

Интересно — хотя бы один из этих толковых, способных секретарей спросил Фому Аквинского, чей голос проникает сквозь звездную пелену? Задумывался ли он сам, каким образом этот голос слышат?

Фома Аквинский умер в 1275 году. Средневековая культура пребывала тогда на вершине развития, ее институты еще не потеряли свою мощь. Образ жизни Фомы вскоре будет отринут, а его логика, способ мышления, будет забыта. В последние годы жизни ему были посланы видения, суть которых он не мог передать. Фома Аквинский сосредоточенно всматривался в церковное окно, умолкнув на полуслове во время речи или лекции, и на его крупном благородном лице появлялось выражение блаженства. Он был человеком глубоко религиозным, однако ничто в его жизни, посвященной сложнейшим проблемам философии и теологии, не подготовило его к таким видениям. Шестого декабря 1273 года, во время мессы, Фома Аквинский впал в длительное и, очевидно, экстатическое состояние, после чего перестал писать. Слыша от клириков просьбы продолжить работу над Summa Theologica, которая оставалась незавершенной, он отвечал: «Более ничего сделать я не могу. Мне открылись такие тайны, что теперь все, мною написанное, кажется мне малозначительным».

Когда мы видели свободолюбивого Михаэля Скота последний раз, он стоял рядом с сицилийским императором и что-то шептал ему на ухо. Вскоре ученый снова оказался в Париже, читал лекции в университете по курсу астрономии. И были они, эти лекции, надо полагать, ужасны. Как и многие менее значительные средневековые мыслители, Скот имел привычку выстраивать свои идеи в виде нумерованных списков. Мудрым человека делают четыре вещи. К истинному знанию ведут девять путей. В искусстве есть двенадцать требований. У слова «горизонт» четыре определения. У воздуха — семь зон. У Луны — двадцать восемь домов. Вселенная делится на четыре подвселенные. Первый день сотворения мира пришелся на восемнадцатое марта. У радуги два названия, а у Солнца — семь. У ангелов — десять чинов, правда, один выпал. Оставшиеся девять ангелов делятся на группы по трое. Существует четыре элемента мироздания, четыре главных добродетели, четыре направления света, четыре времени года, четыре евангелиста, четыре ангела у трона Господня и четыре главные части человеческого тела. Семерка — главное космическое число, ибо планет семь, небес семь, кругов ада семь, возрастов семь и человеческих деяний семь. Этот конкретный перечень заканчивается семью отсеками человеческой утробы [117].

Репутация Скота шла впереди него. Он славится как весьма компетентный астролог. Ходят будоражащие слухи об известной ему книге тайн, несущей гибель тем, кто пытается открыть ее. Далее Скот снова едет на Сицилию, опять служить императору. Бенвенуто рассказывает следующее.

Говорят, Михаэль предвидел собственную смерть: однажды он увидел, как умирает от неожиданного удара камушком определенного веса, который должен упасть ему на голову. Он предпринял меры предосторожности и всегда носил железный наголовник под капюшоном. И всего лишь однажды, входя в церковь на праздник Corpus Domini[30], он снял свой наголовник с капюшоном, более для того, чтобы не быть замеченным толпой, чем из любви ко Христу, который его мало тревожил.

Эта сценка великолепно описана, причем в самом повествовании проступает неизбежный конец:

И вдруг маленький камушек упал на его непокрытую голову, слегка поранив ее. Подняв камень и взвесив его на ладони, Михаэль понял, что весит он ровно столько, сколько предсказывалось. Будучи убежденным в приближении смерти, он уладил свои дела и умер от раны [118].

В двадцатой песни «Ада» Данте поразительно остро и зло рассуждает о наказании тех, кто осмеливается предсказывать будущее. Каждый из них, говорит Вергилий, «оказался странно скручен/ В том месте, где к лицу подходит грудь;/ Челом к спине повернут и беззвучен,/ Он, пятясь задом, направлял свой шаг/ И видеть прямо был навек отучен»[31].

Амфиарай, Тиресий, Арунс и Манто включены в эту группу, и каждый словно со свернутой шеей («странно скручен»), так же как астролог Бонатти.

Так же как и Михаэль Скот.

Астрологи оказались правы. Должно было произойти слияние планет. Астрологические предсказания XII века шли из мусульманского мира, поскольку никто из европейских астрологов не владел мастерством, позволявшим с уверенностью утверждать что-то, кроме того, что солнце взойдет, луна появится, а звезды воссияют. Определение прохождения и слияния планет было прерогативой мусульманских астрологов, а точнее — исходило от Абу-Машара, чье слово мог донести из Багдада в Толедо Михаэль Скот. В трактате «Об исторической астрологии: книга религий и династий» с подзаголовком «О великих слияниях» Абу-Машар рассматривает роль слияния планет в делах человеческих. Вопреки своему общему интересу к этому вопросу, он не обсуждает последствия великого слияния — парада планет, когда все они выстраиваются в линию в одном знаке.

Поэтому современным астрологам надлежит следить за судьбой каждой из планет, когда она входит в Весы — пророческий знак в сентябре 1186 года, — и сложить из кусочков, по различным косвенным подсказкам, общую теорию. Очевидно, именно этим и занимались астрологи в Толедо.

Когда Сатурн в Весах, пишет Абу-Машар, и широта северная, «это указывает на частые порывы ветра и его свирепость». Если Юпитер или Луна в аспекте, продолжает он — а в 1186 году они оба там были, — «это указывает на потемнение атмосферы; (и) на то, что воздух грязен; и на свирепые ветры, усиление жары, многочисленные уходы мужей от жен, недостаток пищи, сока и масла».

Дальше Юпитер. Ожидаются беспрерывные ветры.

15 сентября 1186 года, 17:15, Париж, Франция. Зловещее предзнаменование следует из слияния планет. Даже сегодня скопление этих планет на том же участке небес пророчит неприятные события

Потом Марс. Опять ветры. Если Марс приблизится к Сатурну, как это случилось в 1186 году, будет «много смертей, распояшутся воры, будут бушевать болезни, эпидемии… вместе с проливными дождями, туманами и тучами». Грустно-то как. Еще Абу-Машар прогнозирует «изобилие страхов, ложных слухов и зла среди людей».

Венера в Весах почти ничего в плане бедствий не предвещает, как раз напротив. Задуют сухие ветры, воздух будет свеж. Однако, не унимается Абу-Машар, «среди людей ожидаются смятение и гнетущие ложные слухи».

А что Меркурий? «Множество ветров». Если рядом Венера, как это было в 1186 году, это обозначает, «что на западе разразятся войны и люди (станут) убивать друг друга». А еще — что «среди простых людей возникнет смятение».

Приход Луны в Весы — знак недобрый. Ожидается «битва между властителями». «В стране случатся психические расстройства, людей постигнут страх, смерть и горе, большое количество бунтов, нашествие саранчи и недостаток питьевой воды». А также впереди ждут неизбежные ветры, на этот раз холодные и опустошающие.

И наконец, Солнце в Весах указывает на «немалый вред царю Вавилона, начало чумы в стране, падеж лошадей и верблюдов, а также бунты в земле Византийской» [119–125].

Склонные к панике христианские писцы XII и XIII веков наверняка знали об этих предсказаниях. Иначе с чего бы им пугаться слияния планет? Если допустить некоторую погрешность в эксперименте, положение Солнца в Весах могло с тем же успехом подтверждать пророчество Корумфизы о бедствиях, готовых обрушиться на арабский мир. Положение прочих планет в Весах предполагает только, что начнут дуть холодные ветры.

Но остаются еще Меркурий, Марс и Венера. И их вхождение в Весы говорит о том, что, какие бы ветры, холода, туманы и мрак ни сопутствовали слиянию планет, главным следствием, скорее всего, будет паника.

Несмотря на все это, сентябрь 1186 года не был богат событиями.

Но в это время, собирая силы над Аралом и вея над долинами Центральной Азии, рождался другой, гораздо более мощный ветер, чем те, о которых шла речь в предсказаниях.

Глава 8

Скорпион

Зловонный ветер

Родившись в Центральной Азии или Западном Китае, пройдя старыми дорогами караванов и морскими путями, она оказалась в Европе. Случилось это, видимо, в начале сороковых годов XIV века. В Англию она проникла через суматошный порт Бристоля, а на континент — через один из итальянских торговых городов вроде Генуи. Портовая жизнь кипела и там, и там: грузчики разгружали корабли, везшие из портов Африки и всего Средиземноморья специи, шелк, соль, пеньку, кедр и зерно. Одномачтовые суда нельзя назвать образчиками чистоплотности, поэтому гавани были грязны и засыпаны хламом, вдоль пристаней собирались кучи мусора, а влажный воздух пропитался неискоренимой вонью. Изможденные от тяжелого труда люди опускались в грузовые трюмы по сырым деревянным лестницам и затем, поднявшись, бросали тяжелые ящики с товаром на палубу. Их ногти были черны, волосы спутаны и сальны. За долгие часы работы пот превращался в соляные струпья.

Если на следующий день, через неделю или месяц одного из грузчиков находили мертвым в каком-нибудь проулке или в портовой таверне, это никого не удивляло. Жизнь человека в XIV веке была коротка, а тяжелый труд — опасен. Неизбежные несчастные случаи не считались чем-то из ряда вон выходящим. Vulnerant omnes, ultima necat, как говорили древние. Ранят все, а последний убивает[32].

Но эта смерть была иной. Такого еще никто не видел. Тело покрывали черные набухшие бубоны, сыпь выступала точно по лимфатическим узлам. Некоторые прыщи лопнули, и из них вытек гной.

Для осмотра трупа вызвали городские власти. Пригласили и местных лекарей. Они пришли к единому печальному выводу. Что-то молниеносное и беспощадное поразило несчастного. Но это не тиф, который они узнали бы, не холера и не какая-нибудь зараза из десятка известных инфекций. И точно не оспа. Наиболее проницательные из них ежились от предположений.

За два года чума — а это была она — ураганом пронеслась по Англии, Италии, Германии и Нидерландам. Докатилась до Венгрии на востоке и прибалтийских государств на севере, опустошила Скандинавию, а итальянские купцы разнесли ее по всему Средиземноморью. Чума была безжалостна, но протекала у всех по-разному. Заражались целые деревни и города. При этом некоторые заболевшие выживали, другие умирали после долгих страданий, а третьих болезнь подкашивала и убивала за считаные часы после проявления симптомов. Врачи гибли вместе с пациентами, мерзавцы — наравне с порядочными людьми. Крестьяне падали замертво в полях, принцы и принцессы — в замках. Вымирали целые династии. Эдуард III, король Англии, тщательно готовил свадьбу своей дочери Жанны и Педро, наследника короля Альфонсо Кастильского. Этот брак должен был дать начало англо-испанскому альянсу. Юная благочестивая красавица Жанна умерла в Бордо по дороге в Испанию, а ее приданое пропало. «Но узрите, с какою глубокою горечью в сердце сообщаем мы вам сие, — писал король Эдуард королю Альфонсо, — смерть вероломно похитила у нас обоих возлюбленную дочь» [126].

Теперь перейдем от королей к их подданным. Барнард Торний, средневековый врач, практиковавший в конце XV века, собирается провести вскрытие. Именно его отчет о том вскрытии каким-то образом попал в анналы истории. Профессор медицины в Пизанском университете, Торний был не только ученым, но и практикующим врачом, справлявшимся со всеми тяготами и требованиями этой сложной профессии. Он родился в 1452 году, а умер на сорок втором году жизни. Его отчет о вскрытии, написанный на приземленной средневековой латыни [127], достаточно прямолинеен, что выдает в его авторе человека, убежденного в собственной важности.

Умерший — молодой человек. Торний начинает отчет с соболезнований его отцу. Тяжело, когда твоего ребенка уносит недуг, особенно такой, добавляет Торний с нетипичной для него скромностью, что «неизвестен врачам».

Торний продолжает рассекать ткани. Он, разумеется, не надел перчаток. И если запах его не останавливает, то только потому, что, проведя сотни вскрытий, доктор к нему притерпелся. Торний пишет:

Желудок крайне вздут, хотя живот вздут не был. Однако, отделив… брюшину от брюшной полости, мы увидели кишки и мочевой пузырь, который опух и полон мочи.

Вскрытие идет по продуманной схеме:

После извлечения толстой и слепой кишок в них обнаружилось больше газов, чем переваренной пищи. После извлечения подвздошной, тощей и двенадцатиперстной кишки было найдено два червя, довольно крупных и белых, в которых слизи больше, чем какой-либо иной жидкости.

Внутренние органы осматриваются по порядку, и ключевую подсказку дает печень:

Вокруг источника почечных вен в полости воротной вены наблюдается явная преграда, через которую вся полость заполнялась вредоносной жидкостью.

Далее Торний заключает, что его работа закончена:

Увидев столько, я не стал осматривать далее иные органы, ибо причина смерти, по моему мнению, очевидна.

После чего — обязательная кода: Торний опрокидывает на отца умершего юноши весь вес и величие собственного проникновения в древнюю медицинскую традицию. Торний увидел ту «явную преграду» «своими глазами», а Гален, писавший еще во II веке н. э., заметил в шестой книге своего трактата Therapeutica: «Вопросы, требующие обдумывания, следует обдумывать». К такой мысли и в наши дни трудно придраться. Именно эта цитата из медицинской литературы убедила Торния в том, что можно смело доверять своим органам восприятия и своему разуму.

Какой бы ни была его тяга приводить слова авторитетных медиков, доктор Торний, как видно, хорошо знал строение человеческого тела. Тщательность проведения осмотра, отраженного в отчете, бросается в глаза. Так же как и осмысленная попытка расставить жуткие результаты в контексте убедительной цепочки причин и их следствий. Если то, что делает Торний, не наука, тогда что же наука?

Другой средневековый врач, Жан Ганиве, оставил отчет о своей работе, на удивление не похожий на отчет профессора Торния. Тут смерть предсказывается, а не объясняется. Подобно Торнию, Ганиве был профессором, но на кафедре богословия, а не медицины. Он читал лекции во Вьенском университете на юго-западе Франции. Медицина интересовала его не только с практической, но и с теоретической точки зрения. И, как многие лекари в истории человечества, он быстро пришел к выводу о том, что клинический опыт слишком ценен, чтобы тратить его на пациентов. Ганиве решил написать книгу. В результате появилась Amicus Medicorum («Друг врачей»). Увидевшая свет в 1496 году, эта книга вскоре стала главным трудом по медицине, связующим звеном между медициной и астрологией, а также между смертью тела и жизнью звезд. В этом трактате доктор Ганиве пишет о сложных вопросах, по которым другие врачи просили его совета, при этом более всего его занимает астрология.

В год Господа нашего Иисуса 1431-й, на седьмой день августа, который был днем Марса, по истечении семи часов с полуночи, в час Солнца, некий мастер ремесел и доктор медицины по имени Анри Амиси, уроженец Брюсселя, что в Брабанте, спросил по поручению старшего декана Вьена, который занемог, выживет ли он. Так случилось, что в час сей был виден знак небес над Вьеном [128].

Из этих слов следует, что доктор Амиси, упомянутый в отчете, пользовал пациента, выздоровление которого было весьма проблематично. Дел у доктора — по горло. Он просит о помощи, но не для того, чтобы лучше лечить больного. Речь не идет о лекарствах, и способы лечения не обсуждаются. Вопрос стоит иначе: выживет пациент или нет? Вот как стажер послал бы анамнез сложного случая, в котором фигурирует печень, крупному специалисту по печени, так и доктор Амиси консультируется с экспертом.

Знак, о котором говорит доктор Ганиве, — не гороскоп. Он отвечает на единственный вопрос: умрет ли человек (старший декан Вьена)? После формулировки вопроса была составлена таблица. И положение звезд рассматривали с этой точки зрения. По давней традиции вопрошающий соотносится с асцендентом. Анализ осуществляется методично. Доктор Ганиве идет по таблице шаг за шагом, ища в ней на каждом этапе симптомы, тайны и знаки:

Я посмотрел на сей знак или вопрос, и привел асцендент и Луну к больному декану, и узрел, что Луна стремится к слиянию с Солнцем и уже освещена его лучами. Это одно из свидетельств смерти.

Проход Луны под лучами Солнца всегда считался плохим предвестием в астрологии. Тут Ганиве следует древним традициям.

Далее доктор Ганиве рассматривает четыре других астрологических знака, совершенно традиционных и одновременно печальных:

Я счел Часть Убийственной планеты в четырнадцатом градусе Льва между Луной и Солнцем и под лучами Солнца в начале двенадцатого дома знаком зла, терзающего пациента.

Я счел, в-третьих. Часть Смерти в двадцать шестом градусе Девы в асценденте, в доме Жизни, также свидетельством беды.

В-четвертых, я рассмотрел часть Жизни настоящего символа в двадцать шестом градусе Овна, в доме Смерти: тут была некая предвещающая беду комбинация, то есть жизнь или часть Жизни в доме Смерти, а часть Смерти в доме Жизни; обе в одном и том же градусе в каждом из знаков, а градусы эти — условия, предвещающие погибель.

Более того, часть Судьбы была в семнадцатом градусе Девы в двенадцатом доме, а Меркурий в конце своего движения приближался к началу обратного пути и вредил асценденту.

Итак, вывод неутешителен. «Я рассудил, — печально замечает доктор Ганиве, — что пациент впадет в забытье не позднее чем через сутки, каким бы благоразумным ни был, у него начнется бред до исхода первых суток, и он умрет до исхода вторых».

Как всякий врач, доктор Ганиве, разумеется, описывает свои успехи, а не поражения. Но данный случай совершенно незауряден в том смысле, что все астрологические знаки говорят об одном. Любой астролог может это заметить. В 1555 году, примерно через полвека после смерти Ганиве, астролог по имени Эндрю Диггес обнародовал текст под заголовком «Предсказание, рукопись по медицинской астрологии» [129]. Этот трактат в еще более ярких подробностях предлагал систему медицинской трактовки астрологических знаков, к которой прибегал Жан Ганиве.

Каждый орган человеческого тела соотносится со знаком зодиака. Меркурий управляет мозгом и нервами. Юпитеру отдана печень. И так далее до Сатурна, и тогда, и сейчас покровителя ортопедов и командира костей и скелета. Далее система подразделяется на диагностические категории, которые также основаны на знаках зодиака. Жалобы на боли в области лица, невралгию? Обратитесь к Овну. Дева понадобится тем, у кого наблюдаются симптомы болезней сердца, позвоночника или нижней части печени. Рыбам достались ступни и пальцы ног. И наконец, книга дает перечень симптомов, связанных с солнечными знаками. Телец отвечает за недуги, вызванные обжорством, чревоугодие и слабость к комфорту. Лев, напротив, имеет дело с перенапряжением сил — есть такие люди, которые просто не умеют останавливаться и отдыхать. Наставления Диггеса заканчиваются разделом с вполне разумными советами по использованию лекарственных средств, в основном растительного происхождения.

На излете Средневековья было широко распространено мнение о том, что существует явная связь между космическим порядком и живой природой. Некий врач XIII века опубликовал свои размышления о двух основных факторах, определяющих диагноз: о пульсе и моче. Доктор N — ибо личность автора остается в тени его книги — рассматривает роль сердца и печени, двух из четырех главных органов тела. «Сердце и печень, — пишет он, — занимают такое же место в микрокосме, как Солнце и Луна во внешнем мире». И это сравнение не осталось в прошлом, оно содержится и в современных научных теориях. «Как природное тепло, — утверждает доктор N, — исходит от Солнца по воздуху, точно дар всему живому на земле, так же и тепло идет от сердца, его источника, через дух… А печень есть аналог Луны: ибо как Луна сообщает влагу областям по соседству… так и печень создает основные жидкости и дарует нужную каждому члену» [130].

Эти космологические раздумья объясняют огромную важность мочи и пульса. Первая сообщает о состоянии печени, второй — о состоянии сердца.

Космологические рассуждения идут дальше. Они предлагают безмерно сложную методику диагностирования. Живший и работавший в начале XII века лекарь, известный под именем Вильгельм Марсельский, сочинил трактат De Urina non Visa («О невидимой моче») [131]. Такое название способно вызвать любопытство и у современных читателей. Моча пациента имеет колоссальное значение, утверждает автор, но случается, что врачу приходится ставить диагноз на расстоянии, когда моча больного ему недоступна, поскольку больной находится в другом городе или, возможно, не желает мочиться по команде. Хороший врач, несмотря на это, должен уметь определить качество отсутствующей мочи, составив таблицу пациента. В таких таблицах можно увидеть предтечу современных диагностических устройств, вроде электронного и ядерного магнитно-резонансного томографов.

То, что врачам необходимо прибегать к помощи астрологических таблиц, чтобы выдать заключение, также свидетельствует об ограниченности их умений. Медицина — это искусство помогать. Но она еще и упражнение для ума, поскольку призвана точно предсказывать течение болезни. А как иначе может врач изобрести средство от недуга, если не путем анализа его естественного хода? Но идеальное проникновение в будущее возможно, утверждает Вильгельм, только когда внимание врача ограничено небесными телами, где следствия вытекают из причин непрерывно и закономерно, где прошлое, настоящее и будущее одинаково доступны астрологу. Причины, обеспечивающие движение звезд, без сомнения, влияют на благополучие людей. Они, в сущности, и есть наивысшие причины, хотя бы потому, что Земля покоится в центре Вселенной, где сходятся все силовые линии космоса.

Но те же небесные причины могут вызвать совсем другие следствия на Земле. Практические предсказания в медицине, как и в любой другой науке о человеке, замечает Вильгельм, не могут быть абсолютно точными, ибо жизненные ситуации и непредвиденные обстоятельства бывают столь различны и случайны, что способны разрушить любую схему пророчеств.

Такая теория помогает, конечно, оправдывать недостатки науки, объясняя ее ошибки заранее. Вильгельм, вынуждены сказать мы, просто сделал возможным проверить свои воззрения опытом. Если астрологическое предсказание подтверждается, отлично, если нет, тоже неплохо. Этот принцип слишком хорош, чтобы быть истинным. Но прежде чем обрушить обвинения на голову Вильгельма, стоит вспомнить, как часто современные медики оправдываются, приводя те же доводы, перед родственниками умерших пациентов, говоря, что вот ведь ничто не предвещало смерть, все анализы были хорошими…

Чума была страшной, поистине ужасающей. Как же неумолимо убивала она людей! В обществе, склонном искать знаки в обычных событиях жизни — вьющаяся роза означала блаженство воплощения, а ее шипы напоминали о Распятии, — всякое заболевание, как правило, несло в себе символический смысл. Но смысл чумы не содержал никакой символичности. Она наказывала праведников и нечестивцев, молодых и старых, а временами почему-то щадила негодяев и мизантропов. Она наказывала людей, безжалостно истребляя их. Выжившие — чудом — хоронили умерших.

В Historia de Morbo («История болезни») [132] итальянский адвокат Габриэль де Муссис оставил отчет о чуме, болезни, пробуждавшей в людях невероятный, всепоглощающий страх. В начале книги автор говорит, что это заболевание — изначально наказание Божье. Справедливый Господь советовал человечеству раскаяться. «Недуг был послан, (и) трепещущее копье Всевышнего было нацелено на все и вся, и поразило оно весь род человеческий жестокими ранами». Чума беспощадно убивала в душах людских чувство сострадания. «Когда в доме один сляжет от болезни, — пишет он, — никто к нему не подходит. Даже близкие друзья держатся на расстоянии, утирая слезы. Врачи отказываются приходить, (и) даже священник, поддавшись панике, проводит таинства со страхом и трепетом». С той же беспощадностью разбила чума и узы между мужьями и женами, родителями и детьми. «И в предсмертной агонии жалобно звали больные друзей и соседей». Но все без толку. Их крики заставляли соседей «держаться подальше (и) запирать дома умерших».

«Я сокрушен, — признается де Муссис, — и не могу продолжать».

Столь страшной чуму сделало то, что ее симптомы говорили о болезни, которая — хотя и заканчивалась всегда одинаково — протекала у разных людей по-разному. Врач-хирург Ги де Шолиак, автор весьма полного трактата по хирургии Ars Chiurgicalis Guidonis Cauliaci Medici [133], рассказывает о том, как в январе 1348 года чума захватила Авиньон. Болезнь пожаловала в двух видах. Эпидемия чумы первого вида длилась два месяца, эта разновидность страшного недуга «характеризовалась постоянной лихорадкой и кровавой мокротой», и убивала она человека за два дня. Для второй эпидемии, длившейся пять месяцев, «характерны были абсцессы (то есть бубоны), карбункулы, опухоли на внешних частях тела, преимущественно на подмышках и в паху, люди умирали от болезни за пять дней». Инфекция была чрезвычайно заразна. Де Шолиак повествует: «Один человек подхватил ее, не живя рядом с больным, а только посмотрев на него».

Некий безымянный практикующий врач в Монпелье еще более экспрессивно приписывает страшную силу дурному глазу. «Самое опасное в этой вызывающей почти мгновенную смерть болезни, — говорит он, — происходит тогда, когда бестелесный дух исходит из глаза заболевшего, особенно во время его смерти, и попадает в глаз здорового, который смотрит на него».

Подобно Фукидиду, который рассказал о чуме, поразившей Сиракузы, эти люди стали свидетелями того, что не укладывалось у них в головах. Урон был настолько велик, что «в живых осталась едва ли четверть населения». Если сравнивать цифры, то эпидемия испанки, убившая в 1918 году более шестидесяти миллионов, нанесла человечеству более тяжелый удар, но, если посмотреть на процентное соотношение умерших и всего населения тогдашней Европы, Черная смерть выглядит пострашнее. По сути, эпидемия чумы стала самой ужасной трагедией в мировой истории, подкосившей медицину, моральные устои и литературу, погубившей лучшие умы Европы.

И никто не мог ее остановить.

К концу лета 1348 года, когда чума уже унесла жизни тысяч, а потом и сотен тысяч, Филипп, король Франции, попросил магистров медицинского факультета Парижского университета объяснить страшную беду, постигшую всю Европу. Медицинский факультет призадумался и в октябре того же года выдал ответ [134]. И отвечали парижские профессора медицины не просто на какой-то теоретический вопрос. Они сами ежесекундно рисковали жизнью. Летописи, которые вели монахи аббатства Сен-Дени, свидетельствуют, что чума проникла в Париж с севера, со стороны города Руасси, в начале 1348 года. За год в Париже умерло пятьдесят тысяч человек. На пике эпидемии Жан де Ванет, монах ордена кармелитов, писал, что более пятисот тел уносили ежедневно из Hôtel Dieu, и тогда, и сейчас главной парижской больницы.

И вот ученые доктора приступили к отчету, глубоко осознавая возложенную на них ответственность. Они понимали, что трагедия набирает силу, ибо болезнь накрывала город, подобно зловещей туче. В узких улочках Латинского квартала, где жили студенты, дома были наглухо заперты. Повозки, груженные трупами, катили вниз по склону холма к дальнему кладбищу, и гулкий цокот копыт мулов разносился окрест. На медицинском факультете работали одни врачи, все они прошли курс обучения, включавший астрологию и Аристотелевы труды. Именно на страницах отчета парижских докторов астрология как система верований была поднята до уровня интеллектуального авторитета, и происходило это в тот самый момент, когда сама жизнь ставила ее под сомнение.

Уже первые предложения этого отчета передают его общий тон. «Поначалу, видя то, что объяснить нет возможности даже у самых одаренных умов, — пишут магистры, — человеческий разум приходит в изумление. Но потом добродетельная душа поддается желанию понять и в стремлении достичь совершенства изо всех сил старается раскрыть причины удивительного явления». В человеческом разуме, продолжают магистры, «живет желание объять добро и правду». Несмотря на очевидность таких желаний, ученые редко, почти никогда, не говорят о них вслух.

Чума, сообщают магистры, представляет собой сложный феномен, вызываемый двумя отдельными, но связанными причинами. Первая причина кроется в небесах и расположении звезд. «Мы говорим, что отдаленной и первой причиной бубонной чумы был и остается рисунок небес». Именно здесь медицинский факультет прибегает не только к астрологической традиции, но также и к тезису, который к XIV веку стал каноническим внутри традиции, к вопросам здравого смысла. «В 1345 году, — замечают они — и не ошибаются, конечно, — в час пополудни двадцатого числа месяца марта, случилось большое слияние трех планет в Водолее». Этими планетами были Сатурн, Марс и Юпитер. Их слияние всегда считалось дурным предзнаменованием. «Вымирание народов и истребление подданных королевств, — добавляют магистры, — начинаются во время слияния Сатурна и Юпитера». Астролог Жан де Мур, писавший за несколько лет до 1345 года, предсказал, что слияние планет будет иметь страшные последствия, упомянув перемены в правлении, появление пророков, народные беспорядки и, что ужаснее всего, ветры жуткой силы.

Однако слияние планет не такое уж редкое явление. В 1325 году Марс, Сатурн и Юпитер уже сходились в Близнецах. И никаких эпидемий не случалось. И ветры не дули. Медицинский факультет эту тему не обсуждает, но именно к ней обращается астролог Жоффрей де Мо. Магистры полагали, что Юпитер сыграл решающую роль в распространении эпидемии. Так оно и есть, соглашается Жоффрей де Мо. Но Сатурн, которого магистры считали второстепенным, на самом деле преобладал в Водолее в 1345 году и не преобладал в Близнецах в 1325-м. Разница велика. Она объясняет, почему слияние планет может быть безвредно в один год и разрушительно в другой. Но есть еще одно отличие, даже более значительное. Затмение Луны, замечает Жоффрей де Мо, случилось в 1345 году одновременно со слиянием Сатурна, Марса и Юпитера в Водолее. Такое явление значительно увеличивает силу разных планет. «Ибо когда Солнце стоит точно против Луны, — пишет он, — то энергия и Солнца, и Луны идет к Земле по прямой линии, и смешение влияний Солнца и Луны с энергиями больших планет создает единую небесную силу». Таким образом, слияние планет в 1345 году обладало страшной мощью, которой не было в 1325-м.

Далее магистры излагают суть своих взглядов, не скупясь на детали:

Эти следствия (слияния планет) были умножены, ибо Марс — пагубная планета, порождающая гнев и войны, — был во Льве (огненный знак, поэтому его влияние усиливает влияние Марса) с шестого октября 1347 года до конца мая того же года, вместе с головой дракона, и поскольку все они горячи, то притягивают множество испарений, вот почему зима была не столь холодна, как тому следовало быть. Марс двигался обратно и потому притягивал много испарений с земли и моря, которые, смешавшись с воздухом, портили его субстанцию. Марс также стоял во враждебном Юпитеру аспекте, то есть в квартиле, и это дурно сказалось на воздухе, который стал тлетворен и губителен для нашей природы. Такое положение дел породило сильные ветры… которые вызвали усиление жары и влажности на Земле.

Астрологический анализ, таким образом, предназначался для того, чтобы вписать вспышку чумы во вселенскую схему причин. Положение планет выступало как удаленное начальное условие, которое запустило катастрофу. Но этим астрологический анализ не ограничивался. Он подсказывал светилам медицины, что с помощью вспомогательных медицинских гипотез можно согласовать в одной интеллектуальной схеме удаленные причины и их непосредственные следствия.

Подтверждая суждения XV века цитатами Галена, доктор Торний делал то же самое, что и юристы, цитируя Блэкстона[33], — то есть обращался к ведущим специалистам в своей области. Тут он видел связь между астрологической и эмпирической медициной. Гален родился примерно в 130 году во время правления императора Адриана, а умер семьдесят лет спустя, когда на троне сидел Септимий Север. Он был греком из Пергама, что в Малой Азии, и его жизнь совпала с периодом величия и могущества Римской империи. В своей медицинской философии он делал акцент на равновесии, порядке, умеренности и обдуманности суждений, что, видимо, отражало необычность обстоятельств, в которых он жил [135].

Гален был способным фармакологом и проницательным диагностом. Он получил превосходное образование по таким предметам, как античная литература, философия и логика, прекрасно владел ораторским искусством. Поистине блестящий ум.

Живые системы необычны, учил Гален, в одном весьма важном аспекте. Как и объекты из камня или металлы, их можно анализировать относительно их компонентов. По мере проникновения внутрь оказывается, что организм сделан или составлен из разных органов, мышц, костей и жидкостей. А их, в свою очередь, можно разобрать на ткани. Анализ следует остановить именно на тканях, как на базисной сущности.

Метафизическая теория, а также общая идея вытекают из этого биологического понимания. Аристотель говорил, что все на Земле, живое и неживое, состоит из четырех элементов: воздуха, воды, земли и огня. Эти элементы образуют пары противоположностей: горячий — холодный, влажный — сухой. Сопоставление противоположностей проходит в широком диапазоне: от земной пыли, которую Аристотель отряхивает со своих сандалий, до самих планет. Пагубный Сатурн и воинственный Марс оба сухие, но первый холоден, а второй горяч.

Как простые материальные объекты, живые существа состоят из огня и воздуха, земли и воды. В конце концов, они тоже материальные объекты и потому вплетены в канву мироздания. Люди сходны по своему строению, но различаются тем, как сочетаются в них компоненты. В ком-то превалирует огонь, в ком-то воздух, вода или земля. Точное сочетание элементов определяет облик и характер человека. Все это закрепляется звездами в момент его рождения. Личность состоит из противоположных качеств, говорит Гален и создает теорию о четырех гуморах (теорию о темпераментах). Человек, в котором преобладает холодный и сухой гумор, — меланхолик. Холодный и влажный гумор присущ медлительным флегматикам. Горячий и влажный — сангвиникам. А горячий и сухой — холерикам.

Гуморы в системе Галена соотносятся с соками организма: черной желчью, флегмой, кровью и желтой желчью. И роль этих жидкостей как раз в том, чтобы питать различные ткани организма. Если равновесие между ними нарушается, человек заболевает.

Теорию эту нельзя назвать незрелой. Она основывается на понимании аномального положения живых тканей в мире материи и объясняет тот факт, что здоровье и недуг лежат на непрерывной прямой, идущей от абсолютного здоровья к полной телесной немощи. Современная медицина склонна воспринимать болезнь как отдельное состояние, вызванное вторжением в организм некой инородной сущности, особым поражением, новообразованием или несчастным случаем. Поэтому она не способна толком объяснить, отчего человеку бывает плохо, когда он не болен.

Теория Галена о жизненных соках позволила магистрам медицинского факультета в Париже привести свои выводы к единому виду, аккуратно наметив связь между слиянием планет в 1345 году и вспышкой эпидемии чумы три года спустя. Заболевание, учил Гален, изначально гидродинамично, гуморы подобны жидкостям, и, как таковые, их следует поддерживать в равновесии, как, например, воду в шлюзе. Но эти соки находятся в человеческом теле и там, собравшись в печени или желчном пузыре, очевидно, должны самостоятельно приходить в равновесие. Однако болезни и, следовательно, неравновесие случались часто. Следует искать причины. И, учитывая, что всякое тело наделено надежной барьерной защитой — кожей, эти причины могут вызвать свои следствия, только проникнув внутрь тела. Вот почему еда и питье играли в Галеновой медицине решающую роль. Человек может едой и питьем довести себя до болезни — такая теория бытует и ныне. Но самым важным элементом, влияющим на равновесие четырех жидкостей, считался воздух. «Хотя основные смертельные недуги могут быть вызваны испорченной водой или пищей, — пишут парижские магистры, — мы находим недуги, проистекающие из порчи воздуха, более опасными. А сие потому, что плохой воздух гораздо губительнее, чем пища или питье, ибо может быстро проникать в сердце и легкие, где наносит вред» [136].

Основа астрологических объяснений чумы, предложенных магистрами медицины Парижского университета. Астрологические знаки вполне понятны — те самые планеты действительно сгрудились вместе. Этот факт заставлял задуматься средневекового астролога столь же серьезно, как факт глобального потепления — нас

В этом замечании проступает связь между астрологией и медициной. Звезды влияют на воздух, поднимая с земли загрязненные испарения. Воздух влияет на здоровье народа, нарушая равновесие гуморов, жизненных соков, и тем самым портя их. Данная гипотеза служила различным научным выводам. Она объясняла, как чума распространялась и почему она распространялась молниеносно. В XIV веке ничто не могло двигаться быстрее воздуха. Следовательно, только воздух был повинен в чудовищно стремительном распространении эпидемии. Эта же гипотеза объясняла, как зловещее взаиморасположение планет привело к столь ужасающим последствиям для человеческого здоровья. Причинно-следственная цепочка, могли бы сказать парижские магистры, была настолько стройной и очевидной, что сомневаться в ней не приходилось.

Мы полагаем, нынешняя эпидемия или чума возникла из-за того, что испортилась субстанция воздуха при неизменности его свойств. При сем мы желали бы, чтобы понято было то, что воздух, будучи чистым по природе своей (то есть в том смысле, что он есть один из четырех элементов), может стать гнилостным или испорченным, только будучи смешанным с чем-то иным, а именно с вредоносными испарениями.

Случилось следующее: многочисленные испарения, которые подверглись порче в момент слияния, поднялись от земли и воды, а потом смешались с воздухом и распространились в иные земли частыми порывами ветра бешеных южных бурь, и поэтому чужеземные испарения, носимые ветрами, испортили субстанцию воздуха и все еще продолжают это делать. Сей испорченный воздух при вдыхании неизбежно проникает в сердце, портит там субстанцию духа и разлагает окружающую жидкость, и жар, отсюда происходящий, разрушает жизненную силу, и сие есть непосредственная причина нынешней эпидемии.

За три тысячи лет до XIV века астрология пережила расцвет. Теперь благодаря парижским врачам она достигла апогея. Астрологи сделали то, о чем их просили. Столкнувшись с беспрецедентной катастрофой, они так приспособили свое ремесло, что оно смогло, хотя и лишь на краткий миг, разрешить ее противоречия. Как только влияние звезд было принято в качестве аксиомы, все прочие элементы из причинно-следственной цепочки покорились максиме, столь пестуемой Альбертом Магнусом, а именно: действия без контакта не бывает.

Покончив с научными умозаключениями, почтенные профессора напомнили себе очевидное:

Не следует упускать то, что всякая эпидемия происходит по Божьей воле. И наш совет посему может быть лишь одним: смиренно вернитесь к Господу.

Многие годы объяснение профессоров Парижского университета служило, что называется, азбучным примером научного суеверия [137]. Научного, поскольку преподаватели медицинского факультета, в отличие от духовенства, искали что-то вроде естественного объяснения событий, которое успокоит их тревоги и не выйдет за пределы физических понятий. А суеверия, потому что микробная теория болезни, выдвинутая шестьсот лет спустя, показала: возбудителями чумы была бактерия Yersinia pestis. Чума — это прежде всего заболевание диких грызунов. Переносчик инфекции от грызуна к человеку — крысиная блоха Xenopsylla cheopsis. Однако, утвердившись в человеческом организме, бацилла начинает передаваться и непосредственно от человека к человеку.

Чума пришла из Центральной Азии, как считают современные эпидемиологи, где местная популяция крыс была носителем ее бацилл. Долгое время инфекция людям не передавалась. Но в какой-то момент существовавшее издавна равновесие нарушилось. Исламские ученые упоминают голод, наводнения и землетрясения. Вот тогда чума и перешла от одного вида живых существ к другому. А потом люди с отравленной чумой кровью отправлялись в путешествия на Запад и заражали жителей тамошних городов. Блохи передавали заразу другим людям, впрыскивая ее в новых жертв перед тем, как начать питаться, или оставляя свои чумные экскременты на язвах, порезах или волдырях. Именно таким образом осуществлялась первая стадия распространения смертельной болезни.

Но эпидемия, охватившая средневековую Европу, была не просто вспышкой бубонной чумы. Заболеванию, как выяснилось, не требовалась крысиная блоха в качестве переносчика. Оно вообще не нуждалось в переносчиках. У некоторых жертв чума поражала не лимфатическую систему, а легкие. Легкие влажны и полны слизи, а это идеальные условия для развития бацилл. Инфицированные респираторной чумой были и ее источником, и переносчиками. Заразившись и отчаянно кашляя в тщетной попытке очистить свои легкие от крови, они выпускали микробов, которые заражали тех, кто пытался помочь больным. Содержимое выкашливаемых наружу легких оседало на одежде и таким образом заражало тех, кто после смерти несчастных вынужден был пристраивать их наследство.

В каком-то смысле взгляды современных эпидемиологов совпадают с утверждениями парижских врачей. Причиной болезни было некое нарушение порядка. Магистры приписывают его слиянию планет 1345 года, современные исследователи — экологическим проблемам в Центральной Азии, вызванным, по-видимому, наводнениями, голодом и землетрясением. А это в точности те последствия слияния планет, которые предсказывали фактически все авторитетные астрологи.

Астрологи представляли, что следствием слияния планет станет загрязнение воздуха вредоносными испарениями, выходящими из земного чрева. Их воображения не хватало на грызунов и блох, хотя бы потому, что они не могли видеть переносимых ими микробов. Однако ученые мужи, учитывая масштаб эпидемии, понимали, что переносчик болезни должен быстро двигаться и иметь широкий диапазон распространения. И ошиблись они лишь в том, что приняли за этого переносчика циркуляцию воздуха. Но заблуждались астрологи вполне искренне.

В конце концов, ни убеждения парижских докторов, ни точку зрения современных эпидемиологов нельзя назвать абсолютно удовлетворительной. Многое в чуме 1338 года и сейчас остается непонятным.

Идею о том, что Черная смерть — это вспышка бубонной чумы, вряд ли можно считать образцом логики. Прежде всего, заболевание распространялось по Европе со скоростью, серьезно превышавшей известные скорости распространения крысами или блохами. В любом случае крысы не кочующие животные. И не совсем ясно, почему инфекция в различных городах, если она и в самом деле была связана с носителями-грызунами, вдруг возникла и в отдаленных поселениях? Физические способности простой крысы и ее желание перемещаться имеют ограниченный характер. Они, эти крысы, что — бегали наперегонки? Да, эти животные бегать умеют. И даже демонстративно прохаживаться, как мог заметить любой наблюдавший за ними. Но покрывать большие расстояния они не способны.

Уровень смертности от чумы в разное время года был примерно одинаков. А крысы и блохи — существа сезонные. Мороз просто-напросто убивает блох, а крыс заставляет прятаться. Респираторная чума могла передаваться от человека к человеку в зимние месяцы, но уровень эпидемии должен был значительно упасть с приходом весны. Однако этого не случилось.

И наконец, современная бубонная чума хотя и заразна, но в гораздо меньшей степени, чем Черная смерть. Зачастую болезнь угасает после нескольких отдельных случаев, как это было на юго-западе Америки. И по тем же признакам современная бубонная чума совсем не так опасна, как средневековая. Уровень смертности в наши дни составляет примерно половину от уровня смертности в Европе XIV века. Хотя симптомы, судя по данным средневековых лекарей, аналогичны симптомам, о которых сообщали современные индийские врачи, занимавшиеся известными случаями бубонной чумы, есть тут и различия. Течение болезни у заразившегося чумой предсказуемо. У заразившегося Черной смертью — нет. Больной может умереть через несколько часов после контакта или через несколько недель. Бывает, что он выздоравливает, но вскоре заболевает снова и умирает. И еще одна странность. Средневековая чума распространялась среди домашних животных, особенно среди собак и кошек, с той же быстротой, что и среди людей. Андроник Палеолог, константинопольский библиотекарь и автор чумных хроник XIV века, сообщает, что от чумы умерло очень много птиц. Целые стаи пернатых, летевшие по небу, вдруг падали на землю, наводя на людей ужас [138]. Ни собаки, ни кошки, ни птицы не подвержены заражению современной бубонной чумой. Не должны они были гибнуть и в XIV веке.

Ни одно из современных эпидемиологических исследований не объясняет сколько-нибудь ясно еще одну черту средневековой чумы, которая казалась ее летописцам самой поразительной: болезнь, по-видимому вызванная каким-то масштабным нарушением в атмосфере, переносилась испорченным, даже вредоносным воздухом. Луи Галиген, музыкант при папском дворе в Авиньоне, писал, что чума распространялась «зловонным дыханием ветра».

Ни одна из современных теорий не отвечает на вопрос, который изводил лучшие умы Парижского университета: почему Черная смерть, каковы бы ни были ее непосредственные причины, случилась именно тогда и именно с такой силой?

Сейчас, когда открыта цепочка человеческого генома, у всех нас на этот вопрос нет ответа лучше, чем тот, что дали профессора медицинского факультета Парижского университета.

Черная смерть омрачала сердца человеческие. В Петрарке эпидемия проявила поэта элегического склада. В письмах к одному из своих друзей в 1349 году он находит подходящий для событий тон:

Что же делать нам теперь, брат? Теперь, когда утратили мы почти все и не можем обрести покоя… Как говорят, время уходит сквозь пальцы. И надежды наши погребены с нашими друзьями.

И в другом письме:

Где же ныне милые наши друзья? Где ненаглядные лица их? Где слова нежности, неспешные приятные беседы? Каким ударом молнии поразило их? Какое землетрясение опрокинуло их? Каким потопом унесло? Какая бездна поглотила их? Стояла нас толпа, теперь же остались мы одни [139]…

Всю жизнь Петрарка любил девушку по имени Лаура. Благодаря его таланту она стала одной из прекраснейших романтических героинь мировой литературы. Мы видим ее бегущей по лавандовым полям, с развевающимися за спиной золотистыми волосами, отдающей в объятия ветра свое гибкое двенадцатилетнее тело. В этих письмах Петрарка не упоминает Лауру ни разу, но она тоже погибла в той страшной катастрофе, постигшей Европу в XIV веке…

Глава 9

Стрелец

Гениальный астролог

Обеды в замке Бенатки были, наверное, пыткой. Они начинались поздно и тянулись долго. Обычно на них присутствовало человек двенадцать, иногда и раза в два больше: астрономы и астрологи, разумеется, секретари, писцы, математики, купцы, слабые здоровьем графини, несущие в венах своих тлетворные миазмы Дуная, и члены императорской свиты, прибывшие засвидетельствовать почтение или поделиться свежими сплетнями. По освещенным свечами залам бродят собаки, которые частенько дерутся из-за объедков. Их возмущенное рычание заглушают время от времени визги тех, кто пинками отгоняет их от стола. Вилок нет — их еще считают итальянской вещицей для дам. Мужчины едят с ножа: разрезают куски мяса и накалывают их. В кувшины налито плохое вино, в графины — вода сомнительной чистоты, зато в высоких кружках — отличное богемское пиво. Ревущее пламя в очаге согревает и усыпляет тех, кто сидит с ним рядом, остальные ежатся от холода, и мурашки бегут по их спинам. А на улице снег ложится сугробами на каменные подоконники и просачивается в зазоры между рамой и тяжелым стеклом. Ветер стонет. Замок Бенатки стоит на открытом просторе, в двадцати двух милях от Праги. А зимы в Центральной Европе лютые…

Императорский математик Тихо Браге сидит во главе огромного стола. Он невысок ростом, узкоплеч, толстоват и коротконог, но при этом всем понятно, что он — личность незаурядная. Браге родился в семье датских аристократов. Его природная самоуверенность проявляется в том, как он держится, как говорит. Браге умеет вести себя в обществе и создавать вокруг непринужденную обстановку, однако хорошие манеры не скрывают его самоуверенности. Он лучше тех, кто пирует за его столом, и, зная это, они жаждут его похвалы. В юности во время дуэли он лишился части носа, которую заменил металлическим протезом. И этот протез, пряча лицо Браге, открывает его душу.

Браге родился 14 декабря 1546 года, учился в Копенгагенском университете, затем любящие родители отправили его путешествовать по Германии. Университеты Лейпцига и Виттенберга добавили бесценного блеска патине его датского образования. Браге страстно влекли звезды. Еще в молодости он провел важную исследовательскую работу, невозмутимо представив сверхновую звезду вниманию членов астрономического сообщества, убежденных, согласно Аристотелю, что во Вселенной ничего нового возникнуть не может. В научных кругах он чувствовал себя как в своей тарелке, читал лекции по-латыни, общался с философами, математиками и богословами. В пору зрелости Браге сумел сохранить приязнь аристократии, к которой принадлежал по рождению, оставаясь безразличным к традиционным для нее занятиям, вроде охоты, блуда и политических интриг.

В 1574 году король Дании Фридрих II пожаловал Тихо Браге остров Вен, который находится в Зунде, узком проливе, проходящем мимо Копенгагена на пути от Балтийского моря к Северному. Браге тут же начал сооружение собственной обсерватории. Серьезное влияние на него оказал Николай Коперник. Браге стал коперниканцем, членом небольшой группы людей, которые понимали: чтобы сдвинуть Землю из центра Вселенной, потребуется недюжинная сила разума. Старый замок, много лет стоявший на Вене, был разрушен. Вздымаясь четырьмя или более этажами в замерзшее ночное небо, он напоминал своей массивностью и нелогичностью брейгелевскую Вавилонскую башню[34]. Теперь это здание, попав в руки Браге, совершенно преобразилось. Разумеется, очень кстати пришлись деньги господина ученого. Благодаря им он мог проводить свои исследования как ему заблагорассудится, ни от кого не завися. Браге заполнил обсерваторию в замке, который теперь звался Ураниборг (Небесный замок), астрономическими приборами, им же сконструированными: секстантами, астролябиями и инструментами для исчисления траектории Солнца по его тени. Браге все держал в своих руках. Отправлял подробные чертежи разным европейским мастерам, изводил их придирками и пристально наблюдал за их работой. Он был невероятным занудой и добивался блестящих результатов. Браге научил целое поколение астрономов читать звездное небо, записывать наблюдения и вести подробные протоколы экспериментов. Этот увлеченный, сильный человек смог создать на изолированном острове, на котором было, между прочим, холодно, темно и сыро, выдающийся научно-исследовательский центр. Примостившись в открытых водах Зунда, остров вскоре стал известен, а потом и просто знаменит, приобретя в образованных кругах репутацию волшебного места, с садом и зверинцем, по которому прогуливаются юноши в красных шелковых рейтузах и замшевых сапогах [140].

А интересовали этих юношей лишь старые, потертые, утомленные звезды, медленно ползущие по небу.

Примерно тогда же, когда Браге проводил свои наблюдения и эксперименты, турецкий военный флот был занят обстрелом остатков султанской астрономической обсерватории в Стамбуле. Эта история рассказывается в персидской книге «Шахиншахнаме», стихотворной летописи правления султана Мурада III, написанной поэтом Ал аль-Дином аль-Мансуром. (Мурад III правил турками-османами с 1574 по 1595 год.) Эта поэтическая хроника, грустно и торжественно замечает Мансур, была закончена 28 октября 1581 года, в последний день Рамадана [141].

Рассказ аль-Мансура прост как удар. Вызванному к султану начальнику обсерватории Таки аль-Дину велено объяснить ее назначение. Он отвечает так, как обычно отвечают ученые, — мол, обсерватория служит прогрессу в области познания.

И тут без всякого объяснения султан требует, чтобы его адмирал безотлагательно «разрушил обсерваторию и стер ее с лица земли». Реакцию Таки аль-Дина на этот приказ аль-Мансур не счел нужным зафиксировать. «От обсерватории не осталось ничего, — лишь пишет он, — кроме названия и воспоминаний».

Колесо времени проделало полный оборот.

В 1592 году Тихо Браге покинул Ураниборг после непонятной ссоры со своим покровителем, королем Дании Христианом IV. Не терявшийся ни в каких ситуациях Браге заключил сделку с патологически застенчивым императором Богемии Рудольфом II и со свойственной ему решительностью перевез приборы, материалы по исследовательской работе и мебель с острова Вен в замок Бенатки близ Праги. Император, памятуя о гениальности Браге и, по обыкновению, нимало не заботясь о своем кошельке, назначил его на пост императорского математика с жалованьем примерно 30 тысяч гилдеров в год. Раньше Тихо Браге раздавал команды на Вене, теперь он будет раздавать их в Праге.

Иоганн Кеплер прибыл в замок Бенатки по приглашению Браге в январе 1600 года [142]. За несколько лет до этого он отправил Браге экземпляр своей книги Mysterium Cosmographicum («Тайна Вселенной»). Когда Кеплеру было всего двадцать восемь лет, его карьера провинциального учителя математики в австрийской деревушке Грац захлебнулась в холодных волнах контрреформации. Жизни Кеплера ничто не угрожало, но власти потребовали, чтобы он публично опроверг принципы лютеранства. Кеплер гордо отказался, после чего остался без работы и без заработка. Ситуация осложнялась еще и его недавней женитьбой, а также ранним отцовством. Однако слава его удивительных интеллектуальных способностей опережала его, и Тихо Браге, со всей присущей ему щедростью, позволил себе широкий жест и пригласил Кеплера в свой замок. Он видел в молодом человеке большие способности. Астрономия была еще юной наукой. И адского труда хватило бы на сотню математиков.

Иоганн Кеплер, обрадовавшись, уже видел себя близким коллегой Тихо Браге, представлял, как они станут работать в тесном контакте, как равные. Но его ждало разочарование. В замке Бенатки ему было уготовано место одного из многих, борющихся за внимание Браге. И это еще раз утвердило его в мысли о том, что миру бы пора уже поторопиться признать его, Кеплера, гениальность, если он, этот мир, хочет ее использовать в своих целях.

Иоганн Кеплер родился 27 декабря 1571 года в швабской деревне Вайль-дер-Штадт, стоявшей у Шварцвальда. Даже в наши дни это местечко очаровательно. Деревушка словно мумифицировалась под прикрытием средневековых фронтонов, кудахтанья кур и кряканья уток. Окрестности усеяны маленькими аккуратненькими фермами; местные фермеры ходят в lederhosen[35] до колен, сено сваливают на телеги с запряженными в них лошадьми, которые безмятежно пасутся в золотистых полях. А вокруг ферм — зеленые, словно отполированные просторы Шварцвальда, чудесного старинного леса, где растут пунцовый бук, европейский дуб и ясень, леса заколдованного, но не опасного, разве что иногда набредешь на дикого вепря, который превратится в лакомство в местной пивной, когда его подадут под соусом из черной смородины.

Кеплер родился в семье, не имевшей никакого отношения к аристократии. Его предки были ремесленниками и скорняками; они умели обращаться с токарными станками и снимать шкуру с рыси. Его отец, Генрих, служил управляющим поместья; по натуре бродяга, он успел побывать военным, флибустьером и разбойником. «Склонен к преступлению, задирист, может плохо кончить», — заключил Кеплер, составляя его гороскоп. Подчиняясь своим астрологическим предначертаниям, treue[36] Генрих несколько раз оставлял семью, чтобы поучаствовать в военных кампаниях. В один прекрасный день в 1588 году он записался в группу бельгийских наемников и больше домой не вернулся. У матери Кеплера был сложный характер, что понять не трудно, вспомнив, как непросто ей жилось. Материальное положение семьи было плачевным. Кеплер сумел окончить церковно-приходскую школу, в которой тех, которым нечего было сказать и на родном языке, учили говорить по-латыни. Успеваемость юного Кеплера безукоризненна. Его ум течет свободно, как ключевая вода из скрытого, но естественного источника. Кеплера раздражали другие ученики. Бурный поток его мыслей ни на минуту не оставлял юношу в покое. В то же время характер Кеплера был таков, что он никогда не перечил учителям и старался избегать споров. «Я люблю быть на стороне большинства», — говорил он позже [143], уже взрослым, выражая то, что чувствуют многие, только вот мало кто признается в этом. Кеплера вечно будут обожать, поскольку он идеальное воплощение, прекрасно узнаваемый тип честного и умного, но вместе с тем хвастливого и неуверенного в себе мальчишки, которого мы все в жизни когда-либо обязательно встречали.

Или которым были.

Кеплер получил хорошее классическое образование в университете Тюбингена и уехал работать в австрийский Грац. Там он служил учителем математики в stifschuhle, местной средней школе, а также районным математиком и составителем календарей. Предполагалось, что вместе с календарями Кеплер станет делать и астрологические прогнозы. Он верно предсказал необычайно суровую зиму, восстание крестьян и захват Австрии турками и слыл среди сограждан неплохим астрологом. До конца своих дней, а особенно когда бывал на мели, Кеплер подрабатывал прикладной астрологией, составив более восьмисот гороскопов. Порой скептики выражали сомнение в его умении и желании штамповать таблицы, и тогда он отвечал с обезоруживающей искренностью, что по большому счету это легче, чем работать, и лучше, чем попрошайничать [144]. Такая искренность и в наши дни внушает уважение.

Иоганн Кеплер был невысок и худощав. На портретах мы видим нежное лицо, густые темные волосы, причесанные назад и падающие на уши. В его глазах непременная печаль, задумчивый взгляд устремлен куда-то вдаль, из чего мы понимаем: перед нами человек, озабоченный тем, чтобы не злить жену и держать кредиторов в узде. Он страдал от разных болезней, главным образом от загадочных лихорадок, которые иногда длились месяцами, и спазмов желудка, однако был наделен двужильностью и силой, свойственным невысоким поджарым людям. Всю жизнь он испытывал «собачью неприязнь к купанию». Я сообщаю эту занятную мелочь, чтобы провести параллель между Кеплером и Птолемеем, двумя величайшими астрономами западного мира, едиными в этом безразличии к личной гигиене.

Едва осознав себя, Кеплер понял, что он математик. Он не был расположен к числам, хотя обстоятельства вынудили его стать великолепным вычислителем. Душу его завоевала геометрия, и довольно юным он пришел к выводу, что «геометрия есть единственное и вечное отражение разума Божьего» [145].

В Европе уже начинался XVI век, а небесная сфера все плавала вокруг Земли. Птолемееву астрономию и Аристотелеву космологию преподавали во всех европейских университетах, причем делали это люди, которые, должно быть, чувствовали на себе ее тяжкое бремя, тем более что все попытки уклониться в сторону от ее выводов приводили к несоответствию наблюдениям. Сама система Птолемея бесконечно и искусно усовершенствовалась, к ее эксцентриситетам и эпициклам добавлялись всяческие уточнения и разъяснения. Теперь она казалась совершенной, ее предсказания широко варьировались, а притягательность казалась столь очевидной, что не подвергалась сомнению. Несмотря на все это, система выглядела излишне витиеватой, даже барочной — за многие годы до того, как барокко стало стилем. Армиллярная сфера, собранная великим фламандским мастером Гуаптерусом Арсениусом в 1568 году [146], показывает почему. Это модель Солнечной системы из сцепленных латунных и медных колец. Отполированный шарик Солнца спрятан внутри. Толстые металлические обручи крест-накрест пересекают шесть концентрических оболочек сферы, каждая из которых крепится к шарниру и зубчатой рейке, чтобы астроном мог изобразить движение планет, покачивая кольца. Армилла прекрасна, но, к сожалению, пользы от нее немного. Уж слишком она сложна.

Из всех астрономов Европы лишь Николай Коперник утверждал, что Солнце, а не Земля находится в центре Солнечной системы. Немногие талантливые математики и астрономы сразу уразумели революционность работы Коперника. Его тезисы были сформулированы в тех же странных, ускользающих от понимания терминах, которыми пользовался Птолемей в «Альмагесте». Огромные поворачивающиеся сферы Птолемеевой астрономии были в каком-то смысле математическими выдумками и предназначались для объяснения того, что видят астрономы. Их онтологический статус был неясен. Во фразе, которая на веки вечные испортила его репутацию, Птолемей утверждал, что замысловатая структура «Альмагеста» задумывалась только «для вида». Коперник воспринял слова Птолемея всерьез и создал на нескольких сотнях страниц, плотно исписанных рассуждениями, математическую выдумку, соперничавшую с Птолемеевой. По Копернику, Солнце помещалось в центре Вселенной, а планеты вращались вокруг него по аккуратным, идеально сцепленным орбитам. Сопоставив свои выдумки с выдумками предшественников, Коперник понял лишь одно: его теория работает лучше. Она совершеннее, проще и больше согласовывается с наблюдениями.

Этот краткий рассказ едва ли отразит те трудности, которые преодолел в своей работе Коперник. Факсимильные копии его рукописи можно найти в парижской Национальной библиотеке. Почерк ученого тверд, мелок и изящен, с легким уклоном вниз и вправо, читается легко. Художественному оформлению книги придавалось большое значение. Коперник расставил схемы Солнечной системы так, чтобы слова красиво обтекали их. И сам текст со схемами похож на миниатюрную гелиоцентрическую систему. Но, несмотря на это, то тут, то там на страницах попадаются кляксы. Они говорят скорее не о спешке, а о изнеможении. Коперник тряс сведенными судорогой руками, онемевшими пальцами и случайно капал чернилами на листы. Эта работа поглотила всю его жизнь. Она требовала полного самоотречения. Птолемеева астрономия так глубоко укоренилась в сознании астрономов, что казалась уже не столько искусной теорией, сколько неотвратимым фактом. Конечно же небесная сфера вращается вокруг Земли. Да вы сами посмотрите. Коперник заставил себя посмотреть и отринуть то, что видел. Долгие годы все было безнадежно запутано, странно, непонятно, необычно. Он постигал истину маленькими болезненными шажками, но целиком ее так и не узрел, поскольку не додумался до того, что планетарные орбиты не круглые, а эллиптические. В январе 1543 года Коперник слег: инсульт частично разрушил его мозг. Великий ученый совершил длинный путь, причем преимущественно в одиночку. Теперь он делал глубокие медленные вдохи, и пузырьки беловатой мокроты собирались на его губах. Доктора успели вложить в руки Коперника первое печатное издание его шедевра «Об обращениях небесных сфер». Погладив обложку из бордовой кожи, он что-то пробормотал и умер.

В XXI веке идеи носятся по миру со скоростью света. Может быть, это одна из причин того, что они зачастую кажутся легковесными. Во второй половине XVI столетия идеи двигались медленнее, ездили в неторопливых двуколках, тряслись в экипажах на ухабах дорог или передавались из уст в уста на званых обедах. При этом даже строгие физические теории оказывались вовлеченными в медленный водоворот сплетен. После смерти Коперника его теории услышали лишь несколько пар ушей, способных воспринимать новое. Их было мало. Примерно шестьдесят лет спустя на удивление безграмотный информант кардинала Роберта Беллармайна привлек внимание патрона к какому-то «Ипернику, или как там его звали». Кардинал тут же расценил революционные идеи Коперника как новую угрозу католическому вероучению, видя, что они овладели лучшими умами Европы, однако заметил, что худшие не сочли Коперниковы теории убедительными.

Как и в случае с Тихо Браге, к Иоганну Кеплеру сначала пришли слухи, а потом вера. Итак, Земля вращается вокруг Солнца. Как всякий молодой человек, он открыт для нового, ибо пока его сопротивление не укреплено привычкой, а энтузиазм не усыплен праздностью. Тихо Браге принял Коперника с радостью, но без сердечности. Он так и не смог полностью разувериться в том, что Земля — центр Вселенной. Уж слишком он засиделся в старых Птолемеевых коридорах власти. Силясь сохранить хоть что-то из схемы Птолемея в своей теории, он поставил Солнце в центр Солнечной системы, как требовал Коперник, но саму ее заставил странным образом вращаться вокруг Земли. Иллюстрации XVI века изображают неуклюжую хитроумную небесную сферу, а под Вселенной улыбается во весь рот Тихо Браге, благодаря поникшим седым усам и веселым глазам похожий на невероятно развеселившегося китайского мандарина. Кеплерово увлечение гелиоцентрической системой не было омрачено ни сомнением, ни сожалением. Он поверил Копернику. Солнце стоит в центре Вселенной. Так и есть. Планеты вращаются вокруг Солнца. Так и есть.

Кеплер взял у Коперника радикальную, тонкую, ясную и гладкую новую схему, однако местами она была еще сыровата, некоторые частности недоделаны, и даже некоторые опорные принципы остались туманными. Землю убрали из центра Солнечной системы. Вопросы, ранее незадаваемые, обрели голос. И настойчивость. Подобно тому как Эйнштейн опроверг идею о мировом эфире, Коперник позволил небесной сфере исчезнуть. Ее больше не было в материальном смысле, и мир остался без ее купола. Но если планеты вращаются вокруг Солнца, а Земля — вокруг собственной оси, причем в пустом пространстве, тогда зачем же расстояниям между планетарными орбитами их числовые значения? И почему, коли на то пошло, планет именно шесть, как полагал Кеплер, а не десять или двадцать семь? И что заставляет планеты неустанно двигаться кругами? До Кеплера задавать подобные вопросы было невозможно. А после Кеплера их невозможно стало не задавать.

Наблюдений-то было предостаточно, не хватало теории. Астрономы XVI века уже знали расстояния между орбитами планет. Тихо Браге и его помощники составили беспрецедентные ряды чисел, дат и случаев, выстроившихся в колонки на нелинованных листах, стопами лежавших на деревянных растрескавшихся столах в обсерваторских комнатах с видом на море. Но никакие наблюдения, понял Кеплер, не могут дать ответ на вопрос «почему», скрытый в этих бесконечных цифрах.

Выводы, которые сделал Кеплер в Mysterium Cosmographicum, чтобы ответить на эти вопросы, совсем не очевидны. Даже в наши дни трудно уяснить схему напряжений и расслаблений, которую он пытался взять под контроль, а затем и выразить. «Почти все лето ушло на тягостный труд», — пишет он [147].

Наконец при пустяшных обстоятельствах я приблизился к истине. Я верю, что вмешалось Божественное Провидение, так что я случайно нашел то, чего не мог бы обрести своими собственными усилиями. Я верю в это тем паче, что неустанно молил Бога, чтобы послал мне успех, если слова Коперника истинны. Случилось это июля девятнадцатого 1595 года, когда я показывал в классе, какое мощное слияние (Сатурна и Юпитера) случается через восемь зодиакальных знаков и как они постепенно проходят из одного трина в другой. При этом я вписал в круг множество треугольников, или псевдотреугольников, так что конец одного был началом другого. И так получился круг меньшего диаметра, образованный точками пересечения этих треугольников.

Чисто технически Кеплер, машинально чертя, нарисовал ряд треугольников внутри круга, который представлял в данном случае зодиак. Но увидел он нечто иное. Появился второй круг, окружность которого была образована точками пересечения соседних треугольников, при этом их вершины упирались в большую окружность.

Момент озарения. Кеплеру приходит гениальная мысль: манипулируя Платоновыми телами, можно прийти к геометрическим зависимостям между двумя окружностями, представляющими собой орбиты планет

Логический пробел, связывающий этот пример с Солнечной системой, Кеплер преодолел одним исступленным опытом. Он на уроке в школе. Стоит к доске лицом и держит мел в руке. За спиной у него храпят ученики-ослы, покорно переписывающие его четкие схемы в свои тетрадки. И тут вдруг в сознании Кеплера словно прорывает плотину. «А потом меня осенило… и в память о том событии я записываю для вас свои соображения словами, возникшими во мне в момент озарения», — пишет Кеплер.

Орбита Земли есть мера всех вещей; вкруг нее описан додекаэдр, и содержащая его окружность будет орбитой Марса; вкруг Марса описан тетраэдр, и содержащая его окружность — орбита Юпитера: вкруг Юпитера описан куб, содержащая его окружность принадлежит Сатурну. Теперь же впишем в Землю (то есть в земную орбиту) икосаэдр, содержащаяся в нем окружность будет Венериной; впишем в Венеру октаэдр, содержащаяся в нем окружность будет у Меркурия.

Фигуры, о которых говорит Кеплер в этом отрывке, — это Платоновы тела (правильные многогранники). В евклидовой геометрии таких тел всего пять. А планет-то шесть, замечает Кеплер, отсюда явствует связь между телами Платона и орбитами планет. Если орбиту Земли принять за меру всего — как основную единицу, — тогда с помощью коэффициента, даваемого конструкцией Кеплера, можно полностью определить орбиты остальных планет.

«Теперь вы знаете, почему планет именно столько», — заключает Кеплер.

Он потерял голову от волнения. Ему было всего двадцать три года.

Иоганн Кеплер прибыл в замок Бенатки в надежде, что Тихо Браге откроет перед ним сундук с сокровищами своей астрономической обсерватории, которые терпеливо собирал на протяжении двадцати пяти лет. Он знал: только тщательные, всесторонние и точные наблюдения могут подтвердить его теорию. Но Иоганна ждало разочарование. Во время обедов Браге выдавал гостям информацию по капле, изводил их намеками, скрывая важные детали. Он предложил Кеплеру сосредоточиться на орбите Марса. Задачка была нетривиальная. Если Марс и виден с Земли, то лишь в определенное время и на мгновенье. Обычное представление о том, что планетарные орбиты проявляются сами собой, происходит из высокоскоростной фотосъемки. Наблюдения помогли Браге определить ряд отдельных точек в небе. Геометрическая форма, связывавшая воедино эти яркие опорные точки, оставалась за завесой незнания. Задача, поставленная Браге перед Кеплером, была заманчивой. Но то, что ее поставили, бесило Кеплера.

Глядя на людей, собравшихся за длинным столом, Тихо Браге наверняка замечал (когда зайчики от свечей отражались от металлической пластины, закрывавшей его нос), что все, что он видит, и все, что он открыл, все эти сокровища — это его творение. И если он не желает ни с кем делиться своими знаниями, кто его осудит?

Ночное небо принадлежало ему.

И вот теперь этот странный, удивительно упорный коротышка — Иоганн Кеплер — сидит за его столом, уплетает его еду и пьет его вино. При этом не испытывает ни трепета, ни благодарности. И кажется, намерен настаивать на том, что Тихо Браге уже и так признал, а именно на том, что он, Кеплер, — гений.

Естественно, ссор им избежать не удалось. Всегда помня о своем затруднительном материальном положении, Кеплер попытался обеспечить себе некую финансовую стабильность. Он написал письмо и, как водится, показал его тем, кто не умеет хранить секреты. Интриги наслаивались на интриги. Запросы Кеплера возрастали — и вот он уже попросил Браге выдать его семейству немыслимое количество бушелей зерна, хлеба, сыра, яиц, масла, колбасы, вина, пива и свиного жира. И не разрешат ли ему работать так, как он сам сочтет правильным, читай — как ему заблагорассудится, без всяких там раздражающих расписаний? Кеплер не утруждал себя ранними подъемами и не засиживался ночью. Обеды в замке? Пожалуй, нет. И вообще, он не горит желанием работать с Тихо Браге, если ради этого придется жить с ним рядом. И нельзя ли все эти вопросы изложить в письменном виде и скрепить печатью? — спросил Кеплер у вконец обескураженного Браге, прибавив, что его не устраивают общие заверения о том, что все будет хорошо.

В ходе эти переговоров Кеплер, очевидно, вышел из себя, оскорбив Браге своей дерзостью. Тогда уже Браге разозлился и ответил Кеплеру какой-то высокомерной грубостью. Они разошлись в бешенстве, и потом каждый доказывал друзьям, что второй вел себя просто отвратительно. Успокоившись и подумав, Браге отнесся к происшедшему со свойственным ему великодушием. Он умел прощать. А Кеплер, в свою очередь, отправил Браге длинное, полное сантиментов и раскаяния письмо. Через несколько месяцев они официально помирились. И Schnaps[37] лился рекой. Итак, Кеплер вернулся к работе. Никаких сведений о новых стычках нет. Но наверное, их обоих частенько посещало чувство дискомфорта. Подобно двум медведям в одной берлоге, им, этим ярким, крупным личностям, было тесно в одном пространстве.

Тихо Браге занемог осенью 1601 года, очевидно, от инфекции мочевого пузыря. Унизительная болезнь привела его от угощений и возлияний к неловкости, а затем и к катастрофе. Призвав Кеплера к своему смертному одру, Браге умоляет его завершить «Рудольфовы таблицы» движения планет, которые он составлял по поручению императора Рудольфа II. И не мог бы Иоганн еще закончить его работы о небесах в соответствии с его астрономической схемой — где Солнце неподвижно, а планеты сговорились сохранить хоть нанемного свои древние Птолемеевы траектории?

Тихо Браге умер 24 октября 1601 года. Вскоре Иоганна Кеплера назначили на пост императорского математика.

Иоганн Кеплер вошел в историю как великий астроном-наблюдатель и астроном-теоретик. Кроме того, он был выдающимся математиком и, как подсказали бы мне сейчас астрологи, талантливым астрологом. Геометрические тела, которые Кеплер ввел для астрономических нужд в Mysterium Cosmographicum, служили и астрологии. Такой вот занимательный пример плюсов и минусов развития мощного интеллекта. В Кеплеровой схеме каждой планете, кроме Земли, соответствует ярлычок — геометрическое тело:

Сатурн — куб

Юпитер — тетраэдр

Марс — додекаэдр

Венера — икосаэдр

Меркурий — октаэдр.

А астрологические следствия выводятся так же, как традиционно выводились из астрологических посылок. То есть по большей части посредством бесед. «В случае, когда Юпитер первый, следом Сатурн, а последний Меркурий, — пишет Кеплер, — их спокойствие и устойчивость есть результат немногочисленности их граней» [148]. С Венерой и Марсом дело обстоит иначе. Многочисленность граней геометрических тел, ассоциированных с ними, способствует «изменчивости и неистовству». Женщины «всегда непостоянны и капризны», а потому Венера — самая капризная и изменчивая планета из всех. Вспомните, сколько у нее граней! Такого рода умозаключения, в которых сочетаются поэтические образы и свободные математические ассоциации, многим могут показаться несколько случайными.

Геометрическое объяснение соотношений планетарных орбит по Кеплеру. Он взял Землю за основную единицу своей системы, при этом опустив соотношение между ее орбитой и ее Платоновым телом. Кеплер не утверждает, что платоновы тела занимают пространства между планетами. Сами по себе они, эти тела, физически не существовали, а предназначались исключительно для обоснования теории. В конце концов у Кеплера созрел амбициозный план собрать механическую модель своей системы и наполнить все тела пуншем разного цвета

Однако странные выводы только множатся. Юпитер, Венера и Меркурий соответствуют телам с треугольными гранями? Именно так. И в этом причина, утверждает Кеплер, их дружбы. Планетарной дружбы. Отчего треугольные грани подразумевают непременно дружбу между планетами, а не вечную вражду, Кеплер не сообщает. Так же как и то, почему дружба планет означает дружбу людей.

Его восприятие Сатурна и Меркурия определяется теми же психологическими принципами, в соответствии с которыми все вероятно, ибо все может быть сказано. Итак, перед нами Сатурн, одинокий отшельник, чей характер происходит из строгости прямых углов, составляющих куб. А Юпитер, напротив, вполне милая планета. И неудивительно — углы тетраэдра все острые. Вот вам и основание для дружбы.

В ряде трактатов, написанных Кеплером во время пребывания в Праге и позднее, он представил свои зрелые размышления по астрологии в виде полемики с двумя вымышленными героями, докторами Ф. Феселием и Е. Рёслином. Феселий — противник астрологии, в первую очередь Коперника, и его критика, направленная на концепт действия на расстоянии, интересна тем, что в ней сосредоточено то ощущение тревоги, которое всегда было присуще астрологической традиции. Главное утверждение астрологии ложно, заявляет доктор Феселий, ибо нет никакого посредника между звездами и Землей.

Доктор Рёслин, напротив, всей душой предан астрологии. Как и Феселий, он отрицает гелиоцентризм Коперника, ведомый, вероятно, смутной догадкой о том, что, окажись Земля не в центре Солнечной системы, астрология стала бы невозможной. Это яркий пример рождения научной истины совершенно не там, где следовало бы. Кеплер отвечает Рёслину в диалоге Antwort auf Röslini Discurs («Ответ на рассуждения Рёслина») [149]. Здесь чувствуется оттенок сдержанного скептицизма. «То, что небеса производят над людьми некоторое действие, — пишет он, — всем вполне очевидно». А далее — глубочайшее замечание: «Но в чем конкретно проявляется это действие — остается загадкой».

Кеплера-скептика тотчас сменяет Кеплер, сдержанный в оценках. В памфлете Tertius Interveniens (название можно вольно перевести как «Человек в середине») он обращается к некоторым богословам, врачам и философам, особенно к доктору Феселию, с предупреждением о том, что, безудержно осуждая суеверия астрологов, «они могут выплеснуть младенца вместе с водой». С той поры астрологи и утешаются этими его словами.

Кеплер начинает свою защиту астрологии с того, что отвергает множество доктрин астрологов прошлого. Первым под удар попадает зодиак, затем эклиптика с ее системой домов. Кеплер не дает точных определений, но высказывает следующее предположение: если теория Коперника верна, зодиак, а также и дома должны быть отвергнуты как артефакты.

Но, достигнув этой вершины скептицизма, Кеплер дальше не идет, а возвращается и снова усаживается в теплую ванну веры. Гороскоп человека — не банальный документ, настаивает он, а асцендент — не какая-нибудь безделица. Он обладает особой силой, создающей характер человека, ею же наделены геометрические отношения между планетами на момент его рождения. Они сообщаются человеку с помощью «лучей, на землю падающих». Положения небесных тел относительно друг друга оставляют «след в формировании облика человека и стиля его поведения». Они влияют на «дела человека (и) манеры и жесты». Характерные отпечатки небесной геометрии, в свою очередь, передаются другим людям. Великое разнообразие человеческих типов отражает «прекрасное и точное или пространное и бестолковое соположение (различных небесных тел), и… красок и движений планет».

Иоганн Кеплер никогда не чувствовал себя в Праге как дома. Было что-то такое в задумчивой аристократической красоте этого города, что не соответствовало его темпераменту. Его жена, Барбара Мюллер, дважды ставшая вдовой до того, как вышла замуж за Кеплера, томилась в чешской столице еще больше, чем он. Она все время была недовольна. Ей не нравились погода, смена времен года, язык и еда. Тем не менее Прага стала для них убежищем. И Кеплер воображал, что заключит перемирие с темными улицами города и снег будет сыпаться на колокольни, словно мука через сито, или бесшумно опускаться во Влтаву, а ночной сторож в капюшоне — помахивать фонарем в арке и выкрикивать по-чешски: «Который час?» Здесь Кеплера ждала работа. В конце концов, он был императорским математиком.

Но вскоре на него обрушились несчастья. В Центральной Европе разгорался костер Тридцатилетней войны[38]. Каждая воюющая сторона намеревалась выпустить свои коготки в глупой надежде, что другие их испугаются. В Прагу вошли солдаты. Их огромные громыхающие ботинки оставляли грязь в изысканных средневековых двориках. Город стал не только местом встреч для дипломатов и опытных жуликов, но и пристанищем вредоносных микробов, переносимых по Европе солдатами. Жена Кеплера тяжело заболела и тихо кашляла по ночам. Его покровитель Рудольф II был вынужден отречься от престола в пользу своего сводного брата. Целыми днями бывший император сидел в своих покоях, отказываясь принимать гостей и дипломатов. Он был правителем неавторитетным, но и не злобным. Теперь его отстранили от власти.

Жить и дальше в Праге Кеплер уже не мог. Вечерним ужинам и ночам, которые он проводил, дрожа, в своих неотапливаемых комнатах, богемскому пиву и роскошным пирам, от которых его нежный желудок завязывался в узел, долгим прогулкам в одиночестве по холодному лесу — всему пришел конец.

С трудом Кеплеру удалось найти работу математика в Линце. Перспектива вернуться в родную страну его радовала. Он хотел переехать туда хотя бы ради жены. Напуганная, больная, она мечтала о милых, таких родных звуках немецкого языка и привычном укладе жизни. Барбара Мюллер умерла в июле 1611 года от сыпного тифа. В душе Кеплера поселился мрак.

С мужеством, тем более заслуживающим восхищения, что было проявлено оно при столь грустных обстоятельствах, Кеплер продолжал работать. Его величайший труд был еще впереди.

Harmonicum Mundi («Гармония мира») — шедевр Иоганна Кеплера. Книга масштабна по охвату тем и богата математическими открытиями. Это величайший в истории труд по астрологии, хотя бы потому, что он единственный в этой сфере, написанный гением [150].

Цели Кеплера здесь неотделимы от его средств, а средства его — геометрические. В Mysterium Cosmographicum он расслышал мелодию, звучавшую в космосе. И объяснил одну ее часть, обратившись к пяти Платоновым телам. В Harmonicum Mundi эта мелодия становится контрапунктом.

Во Вселенной существуют две формы гармонии, утверждал Кеплер, — музыкальная и пространственная. Музыкальные гармонии передаются с помощью деления прямой линии на пропорциональные отрезки, пространственные — с помощью деления круга на сегменты. Музыкальные гармонии порождают созвучия, пространственные — аспекты, и в особенности астрологические аспекты.

Кеплер-математик принимает эстафету у другого Кеплера, ворчливого и придирчивого, — физика, скорбящего мужа, просителя, астронома, мистика и астролога. Кеплер принимает прямую и круг как основы, фигуры, существующие в самой природе, а стало быть, имманентные человеческой душе.

Приведем несколько необходимых определений, дабы проследить за работой проницательного Кеплерова ума. Многоугольник — простая фигура с определенным количеством сторон. Например, у треугольника их три, у квадрата четыре, у пятиугольника пять и так далее до фигур с тысячами сторон. Правильный многоугольник — тот, у которого все стороны равны. Равносторонний треугольник — да, подходит, а равнобедренный — нет. Квадрат — да, прямоугольник — нет.

Некоторые правильные многоугольники, замечает Кеплер, можно построить с помощью линейки и циркуля, классических инструментов евклидовой геометрии. Такие многоугольники познаваемы, все прочие непознаваемые. Познаваемые многоугольники, считал Кеплер, — это опорные точки миропорядка, положенные на плоскость Богом.

Мозаика на плоскости из треугольников, квадратов и шестиугольников

Если многоугольники можно классифицировать на основании того, что они собой представляют, рассуждает далее Кеплер, то тогда и на основании того, что они делают. Геометрическая плоскость сама по себе начисто лишена какой-либо структуры. У нее есть два измерения, но никаких внутренних особенностей. Однако, взяв бесконечное количество квадратов, математик может покрыть плоскость ими, ставя их подряд, так, чтобы не оставалось зазоров. В результате получится мозаика плоскости. А пятиугольник, напротив, не может закрыть плоскость мозаикой. И не важно, каким образом располагаются эти пять сторон, в любом случае где-то плоскость будет проглядывать.

Кеплер открыл три удивительных звездных многогранника. На рисунке изображен самый простой из них. Весь многогранник можно выложить мозаикой из правильных плоских фигур — в данном случае треугольников

Именно это обстоятельство подсказало Кеплеру вторую схему для классификации — и второй способ классификации правильных многоугольников. Те многоугольники, которые можно сложить так, чтобы получилась мозаика, Кеплер назвал контактными, а остальные неконтактными. Всего три правильных многоугольника контактны сами с собой, иначе говоря, самоконтактны, если построить такой неологизм. Это равносторонний треугольник, квадрат и шестиугольник.

Но по тому же признаку разные виды самоконтактных многоугольников могут объединяться друг с другом и складываться в собственную мозаику: квадраты с треугольниками или шестиугольники с квадратами. Получится полуправильная мозаика на плоскости.

Переходим на следующий, последний уровень сложности. Сложить мозаику можно не только на плоскости. Платоновы тела заполняют часть пространства и, таким образом, существуют в трех измерениях. Но каждое тело составлено из граней, которые сами по себе — правильные многоугольники. Вот что такое куб, если не шесть блуждающих квадратов, встретившихся в восьми ожидавших их вершинах? Тела, образованные таким способом, называются однородными многогранниками, они покрываются правильными прямоугольниками со стороны соответствующих им многоугольников по принципу квадрат к кубу. Но мозаичные многогранники выходят за пределы тел Платона лишь немного, включая в себя три эффектных звездных многогранника, открытых Кеплером. И это опять трехмерные тела, чьи грани могут быть покрыты набором правильных многоугольников.

Вернемся к ключевому понятию — контактности. Контактность многоугольника — это количество способов, которыми он может взаимодействовать с другими правильными многоугольниками, чтобы закрыть плоскость или однородный многогранник.

Определения исчерпаны, и классификация Кеплера завершена.

Теперь на сцену выходят астрологи. Аспект играл свою роль в астрологии еще со времен древних греков, если не раньше. В конце концов, ведь зодиак — это гигантский круг, охватывающий Землю. Когда две (или более) планеты идут по его окружности, дуга между ними меняется в каждый момент времени. Птолемей в Tetrabiblos представил пять важных единиц, соответствующих углам в 0, 60, 90, 120 и 180 градусов. Когда планеты находятся в этих позициях, заявлял Птолемей, их влияние значительно. Выдвинув свои утверждения без доказательств, он ожидал, что астрологи примут их без тени сомнения. Собственно, так оно и случилось.

В Harmonicum Mundi Кеплер добавил в астрологию еще восемь аспектов. Однако его аспекты выводятся из базисной геометрической теории и возникают благодаря доказательству, которое, хотя и не всегда рационально, не так уж произвольно. Обе Кеплеровы геометрические иерархии играют роль в его астрологической теории.

Угловой аспект, возникающий из секстиля между планетами, вписанными в данном случае в шестиугольник

Итак, представим, что зодиак стоит на своем месте, а две планеты вращаются по его окружности. А теперь остановим их на мгновение. Проведем прямую, соединяющую каждую из них с точкой на Земле, находящейся в центре зодиака. Далее астролог проведет третью прямую, соединяющую планеты. Получится хорда, разрезающая круг зодиака. Эта хорда — одна из сторон многоугольника. Чтобы достроить его, астрологу остается только вычислить величину его внутренних углов. А ее подскажет исходный угол между планетами. Вписанный многоугольник окажется внутри зодиака, как продукт астрологического умозаключения.

И в этом нет ничего чуждого традиционной астрологической мысли. Между двумя планетами в самом деле есть угол. У аспектов найдется реальное основание в наглядной геометрии. Но поскольку в распоряжении аспектов — 360 градусов, а следовательно, бесконечно много вариантов угловых соотношений между двумя планетами, астрологу требуется, утверждает Кеплер, некоторая схема для различения аспектов, способных влиять на дела человеческие, и всех остальных.

Именно это и дает Кеплерова схема классификации. Аспект силен с астрологической точки зрения, говорит он, если соответствует вписанному многоугольнику, который одновременно познаваем и контактен. Например, секстиль — классический Птолемеев аспект. Планеты, разделенные аспектом секстиль, располагаются в вершинах вписанного шестиугольника, который и познаваем, и контактен. Стало быть, секстиль — астрологический сильный аспект. Он требует внимания, ибо контролирует явления.

Если расширить эти доводы, можно прийти к классификации астрологических аспектов на основании их познаваемости и контактности. Более того, они приведут нас к ранжированию аспектов по степени их силы, или «благородству», как выразился Кеплер. Самые сильные аспекты — оппозиция и слияние. Самые слабые лежат между восемнадцатью и двадцатью четырьмя градусами.

Какие бы суждения ни возникали сегодня о теории аспектов Кеплера, ясно одно: работая в рамках теорий, доставшихся ему в наследство, он сумел привнести в доктрину, по большому счету весьма прихотливую, но определенную долю математической достоверности. Иоганн Кеплер провел следующие четырнадцать лет в Линце, городе, славящемся ныне своим шоколадом. Он снова женился и претерпел новые испытания. Его биография показывает нам человека, которому постоянно досаждали мелкие неудобства: неумелые печатники, финансовые затруднения и нетерпимость окружающих. Так, например, ему отказали в праве стать прихожанином местной церкви из-за некоторых особенностей его вероисповедания, причем столь ничтожных, что их и разглядеть-то почти невозможно.

Вдобавок его мать обвинили в колдовстве. Это известие, говорит он, «едва не заставило сердце вырваться из его тела». Несмотря на вынужденный отъезд из Праги, Кеплер сохранил должность императорского математика. Ему пришлось воспользоваться своим авторитетом, чтобы спасти мать от костра. Ужасная и трогательная история. Сам Кеплер верил в ведьм и, как самый простой немецкий крестьянин, в злых духов. Такие верования были распространены и среди католиков, и среди протестантов. Чем решительнее их отстаивали, тем очевиднее они казались. Кеплер просто психологически не мог совершить путешествие в Вуртембург и заявить с возмущением, что обвинения против его матери абсурдны. Он мог утверждать лишь то, что она невиновна. Процесс тянулся более года, и в конце концов мать Кеплера оправдали благодаря некой юридической тонкости.

В таких весьма сложных обстоятельствах великий ученый завершил вторую часть своей обширнейшей астрологической схемы. Кеплерова теория астрологических аспектов представляет собой описание определенных пространственных гармоний между планетами. Но одних аспектов ему было мало. За долгие годы трудов, посвящая все силы всматриванию в космос, Кеплер решился на еще большую дерзость: составление схемы координации музыкальных и небесных гармоний напрямую. Птолемей постиг музыкальные гармонии, последовательно деля веревочку на отрезки. Ушами он различил разделения, которые соответствуют тому, что хорошо звучало и доставляло ему наслаждение. Кеплер счел это крайне неудачной методикой. Как и всякий нормальный математик.

Понятие познаваемости стало доминировать в его сознании и служило для концентрации внимания. Любимая веревочка Птолемеевой теории завернулась в круг и тем самым соотнеслась с зодиаком. Далее Кеплер представил все возможные познаваемые многоугольники и вписал их в окружность так, чтобы все вершины лежали на ней. Для этого упражнения недостаточно карандаша и листа бумаги. Познаваемых многоугольников бесконечно много. Они непрерывно толкались в голове Кеплера. Давайте пройдем по пути рассуждений Кеплера, когда он вписывал шестиугольник в окружность, фигуру познаваемую и контактную, как оказалось. Шестиугольник делит круг там, где касается его окружности. Очень хорошо. Это верно. Тогда Кеплер предполагает — так и слышишь его довольное бормотание, долетающее к нам через столетия, — что следует присмотреться к соотношению стороны и целого, определенному данным разделением. Тут случается проблеск мысли, похожий на щелчок и вспышку зажигаемой спички. Только что найденное соотношение соответствует познаваемому правильному многоугольнику само по себе. А вот и вспышка. Разбиения круга, произведенные именно такими познаваемыми правильными многоугольниками, и есть необходимые гармонические коэффициенты.

Геометрия, проявление Божественного сознания, породила тайны гармонии, звучащей песней в сознании человека.

Развивая свои замысловатые гармонические теории, Кеплер поставил целы коснуться сердца космоса, геометрических принципов, по которым устроены небеса. Там — музыкальные гармонии. Они звучат подобно тибетским песнопениям о сотворении мира, но в них различимы не только струнные инструменты или человеческий голос. А теперь взглянем с Земли на воображаемую точку на Солнце. Именно с Солнца Кеплер готов осматривать Солнечную систему, так же как и Вселенную. Планеты двигаются, одни быстро, как Меркурий, другие медленно, как Сатурн. Кеплер предложил сравнивать их скорости в перигелии[39] и афелии[40] с его гармоническими коэффициентами. Соответствие есть, хоть и грубое. Этого достаточно. Он начинает слышать фантастическую мелодию небес. Она по большей части неблагозвучна, ибо планеты вращаются с разной скоростью. Но Кеплер способен представить, что однажды их скорости совпали и тот момент идеальной гармонии и был началом сотворения мира.

Его душа воспаряет в небеса.

Кеплер умер в 1630 году в Регенсбурге, который и поныне остается тихим, средневековым городком. Ученого подкосила лихорадка. Он всю жизнь болел лихорадками, и никаких оснований заподозрить в этой, последней, смертельную опасность не было. Силы оставляли его. Кеплер успел уладить дела и написать несколько стихотворений на латыни. Он не страдал от ложной скромности. Кеплер знал, чего он стоит, но знал также и свое место в великой схеме бытия. Он ожидал смерти с содроганием. Современные физики отдают ему должное за открытие законов движения планет, добавляя, конечно, что они математически вытекают из закона всемирного тяготения Исаака Ньютона. А что до астрологии и аспектов? Тут все вполне предсказуемо. Современные астрологи особенно почитают Кеплера именно за его труды по астрологическим аспектам, хотя признают важность и других его работ. Однако сердце его принадлежало аспектам. И их сердца — тоже.

Надо признать, что любимое учение Кеплера было незаслуженно проигнорировано. Мысль о том, что геометрия планет влияет на человеческие души, странна, но не абсурдна. Работавший примерно в то же время Галилей утверждал, что природа подобна книге, написанной языком математики. Эта метафора сама себя раскрывает. Если природа — это книга, то суть ее выражена тысячами способов: природа бормочет и лепечет, заявляя о себе движением звезд или течением рек. Эта метафора вдохновляла мыслителей на протяжении более четырехсот лет. Предоставим теперь философам-аналитикам, которые сочтут возможным задуматься над ней, спорить о ее ценности. Отличается ли сия благородная метафора каким-то заметным образом от метафоры Кеплера, в которой говорилось о мире, где геометрические соотношения влияют на человеческую душу? Кеплер не мог сказать, каким образом аспекты воздействуют на наши души, но ведь и Галилей не мог сказать, каким образом книга природы воздействует на человеческий разум.

Только математические идеи, полагал Кеплер, могут прояснить сущность физических явлений. И в этом он оказался провидцем.

В двадцатипятилетнем возрасте Кеплеру представился случай составить собственный гороскоп. Документ совершенно очаровательный. Перед нами предстает человек, отнюдь не страдающий по поводу своей умственной ограниченности и более того — честно признающий свою гениальность. При его рождении Меркурий стоял в седьмом доме, и в результате наш герой «со всею страстью отдался игре». Тут Кеплер, разумеется, вспоминает детские годы. Однажды, играя в саду, маленький Иоганн нашел узкую щель в ограде, через которую можно, если хорошо постараться, пролезть и — выйти к вершинам научных истин, не переставших быть таковыми и в начале XXI века.

Глава 10

Козерог

Последний обед астролога

В 1665 году чума, опустошившая Европу в XIV веке, пришла в Лондон. Тела моряков, изуродованные бубонами, были найдены недалеко от Друри-Лейн. Потом еще — на берегу Темзы. Путь инфекции вилял, точно крысы, бегущие с торговых судов, что плыли вверх по реке. Страх распространился быстро, но паники не было.

В XVII веке мало кто из английских интеллектуалов считал чуму знаком Божественного недовольства. Средневековые представления еще были живы, но в вопросах здоровья утратили свой вес. Чума заразна. Обезопаситься можно либо сбежав, либо изолировавшись от мира. Таков был совет здравого смысла, хотя здравый смысл мог помнить, что в XIV веке чума нередко настигала и бегущих от нее. Лондон покинули немногие. А университетские Оксфорд и Кембридж опустели.

И вот мы видим двоих сбежавших. Их подкованные гвоздями туфли стучат по проселкам, поднимая за собой облака пыли. Это астролог и врач Уильям Лилли и математик и физик Исаак Ньютон. Лилли бежит из Лондона. Ньютон — из Кембриджа. На дорогах полно мужчин и женщин. Приятно, что они не останавливаются, чтобы сечь себя, как делали кающиеся в XIV веке, и не расчесывают кожу грязными ногтями. Этот исход имеет вполне организованный характер, и люди на дорогах Англии почти не отличаются от современных в своем желании преуспеть в жизни.

Лилли шестьдесят три года. Он, стройный и поджарый, двумя годами моложе века. У него слегка удлиненное лицо, не совсем симметрично посаженные глаза, жидкая бороденка и тонкие черты, говорящие о личности, достаточно хитрой, чтобы скрыть свою хитрость, но недостаточно хитрой, чтобы добиться успеха. Ньютону на сорок лет меньше. Его портреты в этом возрасте, написанные позднее, когда он уже был знаменит, показывают человека умного и проницательного. Глаза смотрят пристально и с подозрением. Ньютон воспитал в себе достоинство, с годами его лицо смягчилось. Думаю, если кто-нибудь пожелал бы изучить его черты в тот период, когда он уходил из Кембриджа, то, скорее всего, обнаружил бы в них некую незрелость. Пути Ньютона и Лилли не пересеклись. Мы не можем требовать от судьбы таких совпадений. Однако жизни их были причудливым образом связаны, соединяя конец одной эпохи с началом другой.

Уильям Лилли родился 1 мая 1602 года. К тридцати годам он был перспективным ученым, если не сказать подающим надежды. В одно странное воскресенье в 1632 году он разговорился с писарем мирового судьи в Дайсворте в Лестершире, где родился. Они «рассуждали на многие темы», вспоминает Лилли в своей автобиографии «История его жизни и времени» [151]. Писарь упомянул «одного Эванса из Порохового переулка, весьма мудрого человека… (который) изучал черную магию», а также «великого ученого». Лилли заинтересовался этим Эвансом.

Услужливый писарь обо всем договорился, и через неделю они с Лилли отправились на встречу с мистером Эвансом:

Когда прибыли мы к его дому, он, накануне много выпив, лежал в постели, если можно назвать то, на чем он лежал, постелью; увидев нас, он поднялся.

Обветшалый дом и его пьяный хозяин — джентльменский набор различных банальных мелодрам. Хозяин, как правило, оказывается наделен золотым сердцем в дополнение к луженому желудку. Тем приятнее узнать из мемуаров Лилли, что его учитель был испорчен с головы до ног:

(Он) был по рождению валлийцем, магистром искусств и священных орденов; ранее излечивал души в Стаффордшире, но теперь прибыл в Лондон попытать счастья, в некотором смысле вынужденный бежать из-за обид скандального характера, нанесенных им в местах, где проживал… угрюмее него глаза мои людей не видели, ни до, ни после моих занятий; роста среднего, с широким лбом, с нависшими бровями, мощными плечами, плоским носом, толстыми губами, с опущенным взглядом, черными вьющимися волосами, а кроме того, он склонен к оскорблениям и сварлив, за что частенько ходил с подбитым глазом или навлекал на себя беды.

Несмотря на свое пристрастие к выпивке и буйный нрав, Эванс согласился научить Лилли астрологии, что заняло у них полтора месяца. Лилли открыл астрологическую лавку и через несколько лет стал весьма важной фигурой, самым влиятельным астрологом своего времени. Через тридцать пять лет, к тому времени, когда мы видим его на дороге из Лондона, он уже стал знаменит благодаря книге «Христианская астрология», трехтомному трактату, посвященному разработанным им астрологическим методам.

Стремглав убегая из зараженного чумой города, Лилли нес не только собственные заботы на своих слегка ссутуленных плечах, но и достоинство своего ремесла.

Уильям Лилли родился в семье мелкопоместных дворян за год до смерти королевы Елизаветы I и соответственно за год до того, как Яков VI Шотландский стал королем Англии Яковом I. Когда Лилли было восемнадцать лет, его отца отправили в долговую яму. Все его образование сводилось к начальной школе. Видимо, латынь он знал в совершенстве, ибо утверждал, что говорит на ней так же свободно, как на английском. Достигнув вершины карьеры, Лилли так и не овладел математикой — среди прочих астрологов он был известен своей неспособностью к этой науке.

В 1620 году он отправился пешком в Лондон, после чего успешно прошел через:

— работу у зажиточного торговца солью;

— преподавание астрологии;

— женитьбу на состоятельной даме, которая после своей невероятно своевременной кончины оставила счастливчику Лилли состояние приблизительно в одну тысячу фунтов;

— женитьбу на другой обеспеченной молодой даме, Джейн Роули, которая разделила с ним ложе, предварительно предоставив ему приданое в пятьсот фунтов.

Затем Лилли занялся сначала недвижимостью, а позже — астрологией, составляя часовые таблицы и гороскопы, беседуя с коллегами-астрологами и время от времени служа учителем астрологии.

Но в 1636 году случилось нечто странное, некий срыв в плавном ходе событий, который сам Лилли в своих записях называет «ипохондрической меланхолией», — внезапный неожиданный кризис был настолько тягостен, что Лилли сжег свои астрологические тексты и переехал за город в графство Суррей на пять лет.

Однако в 1641 году он вернулся в Лондон, предчувствуя, по его словам, «что запахло деньгами» [152]. Так алчность в очередной раз подтвердила свою эффективность в качестве лекарства от душевной апатии.

Личные интересы Лилли полностью совпали с профессиональными. Он вошел в Лондон и в историю как астролог Уильям Лилли.

Когда в конце XVIII века разразилась французская революция, английские политические философы вроде Эдмунда Берка наблюдали за бурей, бушевавшей за Ла-Маншем, с некоторым удовлетворением, свойственным людям с короткой памятью. Гражданские войны в Англии начались в 1642 году, отличались жестокостью, кровожадностью и нередко диким варварством. Лилли был пуританином. Он имел тесные связи с парламентом Англии и в следующие три года опубликовал целый ряд просто поразительных таблиц. Он оценил боеспособность королевской армии; предугадал исход осады Рединга и фатальную болезнь Джона Пима; верно проанализировал битву при Олрисфорде. Не без удовольствия Лилли предсказал катастрофические последствия западной военной кампании графа Эссекса. 3 декабря 1644 года он опубликовал предсказание близкой смерти архиепископа Лода. 14 июня 1645 года вышел в свет его «Звездный вестник», таблицы которого предвещали победу круглоголовых[41]. В день публикации в Лондон пришло известие о поражении короля в битве при Нэсби.

Первая гражданская война в Англии закончилась в 1646 году тем, что Карл I сдался шотландцам. Лилли воспользовался этим случаем, чтобы начать работу над «Христианской астрологией», которая была издана в следующем году и снискала шумный успех. Но гражданские войны редко заканчивались дружбой. И Карл I, хоть и был побежден, все равно считал себя королем Божьей милостью. Именно его раздражительность ускорила начало второй гражданской войны в 1648 году. В каком-то смысле острое чутье, умение увидеть будущее у Лилли с годами притуплялись. В своей автобиографии он заявляет, что снабдил Карла I, заточенного в замок Карлсбрук, ножовкой (вряд ли этот инструмент помог монарху сбежать из хорошо охраняемой тюрьмы) и тем же летом поддержал войска парламента в битве при Колчестере, предсказав победу. Если Лилли и завоевывал симпатии, скрывая свое мнение, то он мог бы оправдаться тем, что в смутные времена даже невероятно талантливые астрологи вынуждены идти на компромиссы с собственными убеждениями. Король потерял свою голову, а вместе с ней и претензии на престол. Лилли назначили ежегодную пенсию в сто фунтов за служение делу круглоголовых. Возможно, он не предвидел в точности все политические повороты, зато стал свидетелем того, как они возникают в период политического хаоса, и при этом голова его осталась на своем месте, и будущее по-прежнему было в его руках.

В следующее десять лет бурной политической и астрологической активности Лилли периодически впадал в немилость, а потом снова умудрялся заручиться поддержкой могущественных политиков. Некоторые его астрологические прогнозы не сбылись. Например, Лилли был абсолютно уверен в том, что Оливера Кромвеля сменит его сын, Ричард Кромвель. А на деле произошла реставрация монархии, и в Англии снова появился король — Карл II.

При всей своей невероятной интуиции большим умом Лилли не отличался. Подобно Сэмюэлю Пипсу[42], он страдал неискоренимой тягой к сплетням и в своем отчете о «некоторых мелких астрологах Лондона» представил описание своей профессии всего за несколько лет до ее исчезновения [153].

Был такой Александр Харт, бывший военный, специализировавшийся на составлении астрологических прогнозов для юношей, увлекавшихся азартными играми. Лилли вспоминает, как задал Харту три вопроса, и ехидно добавляет, что тот «ошибся в ответах на все три». Мало того, «он был мошенником». Приговоренный к позорному столбу, Харт ухитрился сбежать в Голландию. Злоключения Харта были на руку Лилли: Харт был вынужден в спешке распродавать свою библиотеку и Лилли купил одну из его книг за четырнадцать шиллингов.

А вот капитан Бабб, еще один специалист по часовой астрологии и поэтому в каком-то смысле конкурент Лилли. «Человек красивый и правильный, — замечает Лилли, — но алчный и нечестный».

Одного мясника, шедшего на ярмарку, ограбили, забрали сорок фунтов. Он идет к Баббу, который за десять фунтов обещает отыскать вора; Бабб определяет, в какую ночь и в каком месте мяснику ждать, туда-то и явится вор; мясник идет в том направлении. Около полуночи появляется человек, скачущий во весь опор, мясник сбивает его с лошади и захватывает и седока, и лошадь. Мясник отводит их в соседний город — но там оказывается, что тот, на кого он напал, — это Джон, слуга капитана Бабба; за это капитана судили и приговорили к позорному столбу, и дни свои он закончил в унижении.

Был также Джеффри Нив, молодой человек, «изучавший физику и астрологию». Нив, признает Лилли, «слыл человеком серьезным, работящим и честным, высоким и со смешными манерами».

И дальше — характерное язвительное замечание:

У него был лист с двумястами проверенными вопросами, он хотел их напечатать и желал моего одобрения до того, как их отдадут в типографию, чтобы я сначала посмотрел их и затем утвердил. Внимательно просмотрев 40, я внес исправления в тридцать из них и далее не мог читать. Я показал ему, сколько там ошибок, и посоветовал ему исправить их, что он и сделал…

Или Уильям Пул, «птенец в астрологии», который «опустошил кишечник» на могиле одного из своих врагов.

Или доктор Арди, астролог и врач, которому явился ангел и пообещал долголетие.

Или Уильям Бридон, викарий Торнтона в Бакингемшире, «который столь пристрастился к табаку и выпивке, что, не имея табака, резал колокольные веревки и курил их». Лилли описывает Бридона как «твердо держащегося Птолемея», а это одно из немногих подтверждений того, что Птолемеевы воззрения еще были в ходу в первой половине XVII века.

В этих биографических набросках о неидеальных, но и не совсем уж бесчестных людях чувствуется теплая симпатия, которую Лилли к ним испытывает. Они проходили мимо него, эти астрологи. Боролись, интриговали, жили и умирали.

Так же как и Ньютон.

Битва при Олрисфорде произошла 29 марта 1644 года. Одно из малозначительных сражений гражданской войны. Многое о нем, включая его точное место, доподлинно неизвестно. На поле боя сошлись армии парламента и короля Карла I, которому вскоре предстояло расстаться с жизнью — его участь была предрешена поражением в этой битве. Командовали войсками соответственно сэр Уильям Уоллер и сэр Ральф Хоптон. Оба не производили впечатления людей, хорошо разбирающихся в военном деле. Именно это сражение Лилли выбирает, чтобы проиллюстрировать свой астрологический метод. Описание диаграммы, которую он построил в «Христианской астрологии», говорит многое о сути его методы и ее ограниченности [154].

Диаграмма, или таблица, — это стандартное описание домов, пронумерованных от одного до двенадцати. Это не таблица рождения или гороскоп. Данная таблица была составлена, чтобы определить, «кто победит — сэр Уильям Уоллер или сэр Ральф Хоптон, если они вступят в бой при Олрисфорде». Таблицу определяет то, в какое время задан вопрос, так же как время рождения определяет гороскоп.

Битва при Олрисфорде сведена к игре планетарных сил на плоскости (в двух измерениях)

Первый дом стоит в положении девять часов, остальные дома последовательно занимают циферблат против часовой стрелки. Предположим, вопрос задает сэр Уильям Уоллер. Судьба Уоллера связана асцендентом, который представляет первый дом, а судьба сэра Ральфа Хоптона — седьмым домом, который стоит строго по диагонали от первого. Положение Ральфа Хоптона в седьмом доме вытекает из часовой астрологии. Задающий вопрос неизменно получает право оказаться в первом доме. Если вопрос задается о некоторых взаимоотношениях, вражде или дружбе — не важно, второе лицо по правилу занимает седьмой дом. Тут, конечно, работает голая геометрия: противостояние по диагонали (в таблице), которое соотносится с физическим, моральным, любовным или юридическим противостоянием в жизни.

Расставив генералов по астрологическим домам, Лилли начинает трактовать их положение, а я добавляю свои комментарии.

Асцендент за нашу армию, Луна, Юпитер и Венера за нашего генерала.

Асцендентом тогда случилось быть Льву. «Если ваш Символ или Правитель Асцендента, — пишет Лилли в „Христианской астрологии“, — окажется в Овне, Тельце, Льве, Стрельце, Козероге, есть в условиях этой группы нечто от природы Зверя… который представляет знак, в котором находится». В астрологии воспринимается как данность, что Лев ассоциируется с силой, жизнестойкостью и властью, это отголосок традиции, уходящей корнями в Вавилон. То, что Луна, Юпитер и Венера за генерала, означает лишь то, что в указанное время — когда задавался вопрос — эти планеты стояли в созвездии Льва. Это Лилли мог бы высчитать точно.

Сэр Ральф Хоптон обозначен Сатурном, правителем седьмого дома, его армия — Козерогом, в сходящей области небес. В девятом доме есть только Марс и драконий хвост, из чего следует, что у сэра Ральфа нет провианта и добиться успеха в этот день он не сможет.

Не совсем понятно, где Лилли проводит различие меду сэром Ральфом и его армией. Однако какими бы ни были его мотивы, он считает важным с астрологической точки зрения, что Сатурн — правитель седьмого дома, а дом сэр Ральфа обозначен Козерогом, отчего Лев и Козерог пребывают в конфликте.

Тем не менее странно, что Лилли связывает появление Марса в девятом доме с отсутствием провизии. Марс в девятом доме может означать очень многое: интерес к путешествиям, желание идти на риск, некоторую негибкость мышления и натуры. Но мне не удалось нащупать нить, которую Лилли увидел между этими общими характеристиками и снабжением войск.

Из того, что Луна находится в высшей точке и в одиннадцатом доме с Юпитером, когда она правитель асцендента и имеет принципиальное значение для нас и нашей армии, выступившей за Парламент, я заключаю, что все было и будет хорошо, победа достанется нам.

Здесь Лилли опирается на более твердые астрологические основания. Луна для сэра Уильяма играет ту же роль, что Сатурн для сэра Ральфа, и, находясь в одиннадцатом доме, обозначает эмоциональную связь. Но Юпитер — ах, Юпитер! — в одиннадцатом доме управляет людьми, которые достигают поставленных целей, людьми решительных действий, успешными в военном деле.

В своем анализе Лилли идет дальше. Но ясно лишь одно: то, что он называет выводами, далеко выходит за пределы возможных следствий из его посылок, ведь, помимо давно установленных астрологических категорий вроде древнего представления о том, что Марс воинственен, а Юпитер непоколебим, Лилли не предлагает ничего нового.

И дело тут не в скрытности. Лилли очень хотел поделиться секретами своего ремесла. Он был вообще несдержан. Это заметит любой, читающий «Христианскую астрологию». Проблема кроется в другом. Историк А. Л. Роузи писал [155], что астрологи XVII века пользовались общей методологией и обращались к общепринятым принципам часовой астрологии. Трудно поверить, что Лилли изучал их таблицы. Верно, скорее, обратное. Он занимался черной магией, выуживал тайны жизни из банальностей. Мы можем прочитать, что он говорит, проследить ход его доказательств, но там, где мы видим безуспешную попытку логического вывода, он видит, как этот вывод идет вперед, через спутанный кустарник, в лес и дальше на лужайку. Что бы предсказала его таблица, окажись, например, вопрошающим сэр Ральф Хоптон, а не сэр Уильям Уоллер? В небесах ничего не изменилось бы, но асцендентом Хоптона был бы Лев, а Уоллера — Козерог. Догадайся Хоптон задать вопрос первым, Лилли приписал бы ему львиную стойкость на поле брани. Этого достаточно, чтобы предположить, что Лилли не открыл нам того, что было существенно в его искусстве, может быть, потому, что оно лежало вне его сознания.

Ученые XX века, изучая «Христианскую астрологию», никак не могли ответить на вопрос: если признать, что Лилли был силен в астрологии, то в чем это выражалось? Лилли пользовался всеобщим обожанием, великие мужчины и женщины хорошо платили ему за услуги. Трудно поверить в то, что все они были дураками, а Лилли — просто мошенником. Его предсказания слишком конкретны и потому не лишены недостатков. Историк Энн Женева предположила, что Лилли был в своем роде «гением событийной астрологии» [156]. Это определение, замаскированное под объяснение, не порождает никаких интересных идей. Лилли, как нам известно, был членом гильдии с хорошей репутацией. А члены гильдии обсуждают случаи из практики и сложные вопросы и даже обмениваются клиентами. Лондонские астрологи исчезли вскоре после восстановления монархии. И унесли свои тайны с собой. Именно поэтому мы так мало понимаем в том, что они написали. Законы-то вот они, перед нами. Но трактовка остается загадкой. Стройная гипотеза Женева хромает лишь на одну ногу. Она не объясняет, отчего вдруг столь успешное сообщество прекратило свое существование.

Несмотря на все это, Лилли с той своей таблицей оказался прав, что с ним случалось довольно часто, — сэр Уильям Уоллер и войска парламента под его предводительством одержали победу.

Лилли не всегда приходилось подгонять свои астрологические выводы ради великих политических дел. Он был астрологом-консультантом, одним из беспутных выскочек, поднявшихся из низшего дворянства. Никто из них не получил толком университетского образования, но в дальновидности им отказать нельзя. Они утвердились в Лондоне, набрав клиентуру из всех слоев общества. Их профессиональный успех нередко превосходил успех врачей, которые в середине XVII века могли предложить пациентам разве что пиявок, обильное кровопускание и очистку кишечника. От такого лечения здоровые заболевали, а больным становилось еще хуже.

Астрологам особенно удавался поиск пропаж: утерянных драгоценностей, украденных предметов быта, забытых ключей и безделушек. Их вызывали для решения семейных проблем. Жены умоляли найти блудных мужей или рассказать о моряках, давно ушедших в море на корабле. Утром они собирались в лавках на улицах с названиями вроде улочка Дыхания Вепря или переулок Свиньи и Пудинга и устраивались за дубовыми столами с пергаментами и чернильницами в ожидании первого клиента. За окнами моросил дождь. Лондон как-никак. Но, несмотря на погоду, всюду кипела жизнь: овец вели на рынок, где торговцы раскладывали товар, бежали по делам домохозяйки. Открывались магазины, повозки стучали по булыжной мостовой, мужчины в шелковых жилетах заходили к портным, женщины встречались с любовниками, нищие, калеки, горбуны и карлики сновали туда-сюда, ловкие карманники шныряли в толпе.

Клиенты просили принять их и оставляли визитки. Порядочные замужние дамы консультировались у Лилли — доктора Лилли — по самым разным вопросам. Менструация начиналась не вовремя или проходила болезненно. Случалась нежелательная беременность. Не получалось как следует возбудить мужа, или он засыпал сразу после близости. Одна девушка «позволила Господу воспользоваться ее телом» [157]. Она попросила Лилли помочь ей получить пропуск в покои Всевышнего. Лилли поднапрягся и помог. Прочие клиенты спрашивали Лилли, а через него и звезды о пропавших серебряных канделябрах, потерянных ключах, о слугах, которых застукали неподобающе улыбающимися во время Великого поста. Длинноносые и длинношеие аристократки советовались с Лилли, как вести себя в адюльтерном водовороте высшего общества, где мужчины и женщины с горячностью преследовали друг друга, влюблялись и тут же остывали, где наслаждение — это просто цель, такая же желанная, как для низшего дворянства — финансовая стабильность, а для крестьянства — еда и кров.

Лилли, должно быть, обладал удивительной способностью, характерной для великих астрологов и врачей, — видеть за многословными увертками скрытые намерения человека. Обычно он слушал клиента лишь несколько минут. Задавал пару-тройку вопросов, требуя по возможности точные дату и место рождения. Потом быстро записывал фамилию клиента и его проблему в подобие медицинской карты. И все.

Тем же вечером он набрасывал таблицу, изучал ее, чтобы вникнуть в смысл, и формулировал выводы.

Такие краткие, нередко поспешные консультации продолжались весь день. За год Лилли составлял около трех тысяч таблиц. Его репутация росла и крепла. Его считали астрологом выдающейся точности. Время от времени он помогал и самому себе, например найти пропавшую рыбу вместе с укравшим ее человеком, с помощью событийной таблицы [158].

Его высоко ценили. У нас нет оснований для сомнений в правдивости рассказов о нем, впрочем, нет и объяснений излагаемых там фактов, кроме как того, что Уильям Лилли был действительно необыкновенно успешным астрологом.

Когда пришла чума, Уильям Лилли удалился из Лондона и поселился в Хершеме. Со временем он стал церковным старостой в Волтоне-на-Темзе. Исаак Ньютон переехал из Кембриджа к матери в поместье Вулсторп. В отличие от Лилли, который к тому моменту уже приобрел авторитет и известность, Ньютона еще никто не знал. Он был одиноким, хмурым, задумчивым юношей с выдающимися математическими способностями. За следующие пятнадцать месяцев он открыл интегральное и дифференциальное исчисления, доказал и расширил свой бином, бесподобно работал с бесконечными рядами чисел и впервые выдвинул потрясающую гипотезу о том, что «сила гравитации может распространяться до орбиты Луны». Не спросив ничьего разрешения, Ньютон открыл дверь в европейскую науку, вошел в ее роскошные залы и за следующие несколько лет стал их полноправным хозяином.

Николай Коперник, Тихо Браге, Иоганн Кеплер и Галилео Галилей к первой четверти XVII века завершили пересмотр древней и крепкой, как скала, Птолемеевой системы. Легенда гласит, что они заметили то, что в течение полутора тысяч лет все игнорировали, а именно: Земля — не центр Солнечной системы. Но эта легенда побита молью более остальных. Идея прогресса опровергается фактами почти на каждом шагу.

Начать с того, что системы Птолемея и Коперника — это экспериментальные эквиваленты приближения первого порядка. Если астрономия Коперника сделала большой скачок в течение шестидесяти лет после его смерти, не отстала от нее и Птолемеева. Сфера Гуаптеруса Арсениуса представляет собой трехмерную модель Птолемеевой Вселенной. Этот сложный научный прибор из полированной и кованой меди и латуни — настоящий шедевр, произведение искусства, сравнимое с творениями мастеров Высокого Возрождения. Его сферы вращаются на нескольких отдельных осях, и каждое движение точно откалибровано, чтобы астрономы, ведущие наблюдения, могли с их помощью рассчитывать эксцентрики и эклиптики.

Разумеется, сфера Арсениуса открывает то, что предполагал Кеплер. Система Коперника на самом деле проще. Но одно дело — простота, и совсем другое — точность. Птолемеева система мира по точности не уступала Коперниковой. На практике ее можно использовать и сегодня для предсказания затмений, отслеживания фаз Луны, расчета планетарных орбит или отправки человека или корабля в космос и удержания его на геоцентрической орбите.

Во-вторых, Птолемееву и Коперникову системы можно грубо сравнить по вычислительной сложности. Птолемеева астрономия требовала эпициклов и специальных устройств. Но того же требовала — и требует — Коперникова астрономия. Радикальная простота, присущая гелиоцентрическому взгляду, не могла бы возникнуть до тех пор, пока Ньютон не продемонстрировал, что Кеплеровы законы движения планет можно ужать до размеров математической булавочной головки.

И наконец, в-третьих. Система Коперника с физической точки зрения противоречива. Она не способна объяснить то, что вращение Земли не наблюдается на ней самой, предметы не уплывают с нее в космос, как это произошло бы, окажись они на краю крутящейся карусели. Именно Ньютон предложил верное объяснение этим странностям в гелиоцентрической системе, обращаясь не только к своим непосредственным предшественникам, но также к Аристотелю и другим мыслителям Античности.

Летом 1684 года астроном Эдмонд Галлей отправился в Кембридж, чтобы обсудить кое-какие вопросы с Исааком Ньютоном. Математик Абрахам де Муавр оставил широко известное описание их беседы [159]:

В 1684 году доктор Галлей прибыл к нему (Ньютону) в Кембридж. Проведя с ним какое-то время, доктор спросил, какой, по его мнению, будет кривая, описанная планетами, если предположить, что сила притяжения к Солнцу обратно пропорциональна квадрату расстояния до него. Сэр Исаак ответил незамедлительно, что это будет эллипс, доктор (Галлей), пораженный и обрадованный, спросил, откуда он знает; как же, ответил он, я это рассчитал.

Уильям Лилли умер первый раз — утром 9 июня 1681 года. А второй раз — в ту секунду, когда были произнесены эти слова. А с ним ушла в небытие и астрологическая традиция как живая сила разума. Тут я должен сказать, что это суждение никоим образом не одобряется историками. Но факт остается фактом: до рождения Ньютона Лондон кишел астрологами, после его смерти — опустел. Возможно, этого мало, чтобы убедительно говорить о влиянии Ньютона на астрологию, но достаточно, чтобы заронить такое подозрение. То, что Ньютон поведал Галлею, открыло новый метод мышления, да такой силы, что он мог стереть с лица земли любой встречный поток, включая астрологию и астрологов.

Тогда этого никто не понимал. Мы это понимаем сегодня. Вот так с грустью и задумаешься: а вдруг аналогичная драма мысли разворачивается сейчас перед нашими глазами, а мы и не подозреваем?

Исаак Ньютон опубликовал Philosophiae Naturalis Principia Mathematica («Математические начала натуральной философии») в 1687 году. Книга принесла ему известность не только в Англии, но и во всей Европе и обеспечила высочайшую репутацию на все времена.

Principia уходит корнями в те мысленные эксперименты, которые Ньютон проделывал за двадцать пять лет до этого. История этих экспериментов теперь вошла в обширную мифологию западной науки. Уильям Стьюкли, биограф Ньютона, дает такое описание открытия Ньютона:

Среди прочих разговоров сказал он мне, что был в такой же ситуации, как ранее, когда понятие гравитации пришло ему в голову. Случилось это из-за падения яблока, когда он сидел в задумчивости. Отчего яблоко всегда опускается перпендикулярно земле, подумал он. Отчего не упадет вбок или вверх, а только по направлению к центру Земли? [160]

Но яблоки-то валились на землю с незапамятных времен, причем все до единого — по направлению к центру Земли. Зачем это объяснять? Захочется яблоку упасть — непременно упадет вниз, таков уж его удел. Но то, куда оно упадет, не объясняет, почему именно туда, а не куда-то еще, а также почему яблоки падают на землю по прямой, а не по спирали или под тупым углом. Как только эти вопросы были заданы и восприняты как вопросы, они тут же показались Ньютону случайными, как когда-то показался случайным Иоганну Кеплеру другой вопрос: почему планет именно шесть и не больше?

Мы представляем, отчего яблоки падают вниз, гораздо лучше людей, родившихся до 1687 года, и даже лучше Уильяма Лилли. Яблоки падают вниз, потому что ими управляет сила гравитации. Управляет — то есть яблоки ведут себя в соответствии с математическим утверждением, связывающим их массу, ускорение и действующую на них силу. Их падение управляется соотношением этих величин. Закон всемирного тяготения Ньютона обуздал несогласованные понятия. Но и близко не подойдя к тому, чтобы сделать неизвестное известным, он служит лишь для того, чтобы сделать случайное обязательным.

Главная часть ньютоновского шедевра озаглавлена «Система мира». Это название много говорит о масштабности его мысли. Система мира подчиняется закону всемирного тяготения. Все материальные объекты, утверждает Ньютон, находятся они на поверхности Земли или в самых отдаленных уголках Вселенной, притягиваются друг к другу силой, пропорциональной их массе и обратно пропорциональной квадрату расстояния между ними. Это количественный, фундаментальный закон; величины, входящие в него, выражаются в единицах массы, расстояния и времени. Кроме того, этот закон универсален. Зона его действия — весь космос. Древние астрологи писали, что «небеса и земля образуют единство». Ньютон первый показал, что это на самом деле так. В математическом доказательстве, которое и сегодня кажется шедевром сложного и глубокого рассуждения, Ньютон продемонстрировал, что может вывести три закона Кеплера о движении планет из одного-единственного предположения, что планеты вращаются на своих орбитах под действием сил тяготения. Более того, он смог продемонстрировать и обратное. Ничего подобного в западной науке дотоле не случалось. Впрочем, не случалось и после.

Теперь мы можем отпустить Исаака Ньютона и Уильяма Лилли. Один из них уже почил, второй еще жив. Забвение Лилли — прямое последствие прорыва Ньютона в бессмертие. Для нашей научной культуры вполне обычно принимать такое положение вещей как само собой разумеющееся. Гораздо сложнее увидеть, почему это неизбежно.

Астрология всегда двигалась вперед с помощью большого числа скрытых допущений. И даже когда появляются доказательства, что эти допущения ложны, они не становятся очевидно ложными и потому продолжают еще какое-то время владеть нашим вниманием. Взять, к примеру, действие на расстоянии. Звезды и планеты оказывают влияние на земные дела на расстоянии и без вмешательства посредника. Ответ на вопрос, как они это делают, у астрологов прост: делают, и все тут.

Однако этот же ответ дает Ньютонова теория гравитации, которая утверждает, что объекты в пространстве притягиваются друг к другу без промежуточного посредника какой-либо природы. В некотором смысле то же самое говорят и современные теории гравитации. Действие на расстоянии — это темная сила, от которой физика бежит с XVII века или даже дольше, впрочем, без особого успеха.

Ньютон дал математический закон, который описывает с заметной точностью количественные гравитационные соотношения между телами с разными массами. Траектория падающего предмета, будь то Луна, плывущая над Землей, или балерина, взмывающая вверх, полностью определяется законом Ньютона. В силу вступает действие на расстоянии. Гравитационное притяжение между объектами определяет их движение. Это описывается математикой. Но объяснения того, как это происходит, математика не предлагает. Сила гравитации действует мгновенно, причем на расстоянии и без участия какого-либо посредника.

Интересно будет задуматься над тем, нельзя ли минимизировать задачу, введя промежуточную модальность действия, что-то вроде звездных излучений аль-Кинди? Нет гарантии, что даже в случае успеха эта тактика принесет пользу. Промежуточное звено само нуждается в промежуточном звене — точнее, в двух для каждого нового звена. В какой-то момент звенья просто закончатся, так? И вот тогда по логике вещей появится то, чего все боятся, — «происходит, и все тут». Эта проблема встроена в саму идею мира объектов [161]. Если в отношении между двумя объектами требуется посредник — третий объект, тогда либо существует бесконечное множество объектов, околачивающихся поблизости, и посредники плодятся при первой необходимости, либо какие-то отношения между объектами должны обходиться без посредников и, следовательно, быть непосредственными. Но конечно, как только вводятся отношения без посредника, разум сдается. Если есть эти, отчего не быть другим? Пока два объекта оказывают влияние друг на друга каким угодно образом, действие на расстоянии существует. Если объекты обособлены, между ними должно быть какое-то расстояние — иначе они находились бы в одном месте одновременно, — и если они взаимодействуют, обходясь без посредника, они взаимодействуют через это расстояние без помощи какого-либо промежуточного звена.

С другой стороны, если различные объекты не обособлены, тогда должны совпадать. И попытка решить задачу о всех формах причин в природе для предметов, которые являются причинами самих себя, не добавляет ясности. В итоге на какой-то ступени анализа идея причинно-следственного воздействия разбивается об идею причинно-следственной последовательности, как доказывал Газали. Одно вытекает из другого. Существует цепочка, которая неумолимо приходит от нашего невинного предположения о том, что в мире есть объекты, к пугающему заключению о том, что в конце концов причина и следствие так или иначе упадут в пустоту.

И от этого вывода никуда не деться. Он — часть реальности.

Если астрология — вид магии, поскольку астрологи никогда не умели обозначить модальность следствий, которые они ожидают, тогда ньютоновская механика тоже магия. Наука никоим образом не разорвала связь с магическим мышлением. Просто научилась им управлять с помощью мощных оков разума. Ньютоновская механика — это и есть модель действия на расстоянии, прирученная — вот она, ирония разума! — словами, в данном случае математическими. Когда все сказано и сделано, именно способность ньютоновской механики подчинять силу гравитации математической форме выражения обуславливает ее поразительный успех.

И по причинам, которые нам вряд ли удастся уразуметь, это существенно меняет мир.

За шестьдесят лет до публикации «Начал» Исаака Ньютона Иоганн Кеплер показал пределы, в каких естествоиспытатель, наделенный любознательностью и математическим талантом, может использовать традиционные методы астрологии. Благодаря Кеплеру роскошная барочная конструкция традиционной астрологии уменьшилась почти до точки. Кеплерова теория аспектов, его любимое детище, продолжала жить. Согласовывая астрологические аспекты и мозаику плоскости, Кеплер закрыл одну дверь и распахнул другую. Однако никто за ним не последовал.

В XVI и XVII веках еще не существовало многих областей и разделов математики, способных придать астрологии глубину. В XVII и начале XIX веков были открыты гиперболическая геометрия и комплексный анализ, что помогло значительно развить сферическую геометрию. Однако через полтораста лет после смерти Лилли этими инструментами пользовались физики, но не астрологи. Уж не знаю почему.

Ньютоновская система мира победила благодаря простоте доказывающих ее истинность экспериментов и логичности. Система Лилли, напротив, требовала согласования действий девяти планет, Луны, Солнца и, в рассмотренном мною примере, двух или более противников, а кроме того, не менее двух армий, готовых вступить в бой. Ньютоновская механика еще не способна проанализировать полностью поведение трех тел, двигающихся под действием гравитации, и присутствие дополнительных тел только усугубляет ситуацию. Неудивительно, что проект Лилли провалился. Вместе со всеми остальными астрологами, древними и современными, он поставил перед собой слишком сложную задачу.

Но почему же астрологи не поступили, как Ньютон, и не исключили все осложняющие дело детали из своих систем?

Может быть, дело тут в чем-то столь же простом, как истина? Ньютоновская механика — невероятно успешная и эффективная система, ее точность подтверждается при самых разных обстоятельствах, за исключением тех случаев, когда объекты получают ускорения на очень высоких скоростях. Астрология, несмотря на свою долгую активную жизнь, строится на союзе геоцентрической Вселенной и различных астрологических доктрин. Вся интеллектуальная мощь астрологии выражена на древнем рисунке, где Земля изображена в центре сферы, а Солнце, Луна и все планеты направляют свою энергию к Земле такими способами, которые никогда не были ясны и объяснению не подлежали. Современные астрологи заявляют, что с заменой Земли на Солнце в центре небесной сферы можно производить астрологические расчеты, как и прежде. И в этом они правы. Но одно дело — выполнить расчет, другое — вдохнуть в него жизнь. Прямолинейные утверждения, гласящие, что астрология просто-напросто ложна, оставляют многие вопросы без ответа, но при этом объясняют целый ряд очевидных фактов.

Сказавши это, следует еще добавить, что некоторые проблемы, которые астрологи усердно пытались решить, до сих пор волнуют ученые умы. Сила — центральная идея ньютоновской механики. А влияние — центральная идея астрологии. Весьма тщательно изучив ньютоновскую механику, физик Макс Джеммер сравнил традиционное понятие души с новым понятием силы, введенным Ньютоном. Он задал простой вопрос, который способен задать только очень хороший физик:

В самом ли деле здесь есть какое-то значительное изменение? Душа — это неизвестный agens[43], существование которого допускается для объяснения поведения живых тел. Сила — это неизвестный agens, существование которого допускается для объяснения поведения неживых тел. Единственное, что в обоих случаях установлено достоверно, — это поведение. Даже если дать название неизвестной причине поведения, более глубокого понимания все равно не добиться. С другой стороны, изменение на самом деле значительно. Если продолжить эту линию и приписать движение планет силе, а не душе, это будет означать, что мы желаем рассматривать их как неживые тела [162].

Весьма проницательно, ибо возвращает нам различие в мышлении, которое уничтожила, как считалось, революция Ньютона. Если влияние становится допустимым понятием только когда небесные тела считаются неживыми, то под угрозой оказывается не только астрология, но вообще всякое исследование жизни. Унификация опыта, обретенная с приходом математической физики, не удалась, теперь возникает другое разделение вещей. Есть мир сущности и мир жизни. В одном действует сила, в другом — влияние. И через триста лет после выхода Ньютоновых «Начал» это разделение сохранилось, и никакая теория не смогла его убрать.

Перед реставрацией 1652 года группа из примерно сорока астрологов, назвавшаяся «Обществом астрологов Лондона», собиралась несколько раз в год, чтобы насладиться общением, поделиться профессиональными тонкостями, посплетничать о клиентах и, разумеется, набить брюхо яствами и питьем. Читалась проповедь. Нарядные, в дорогих одеждах или нищие и потрепанные жизнью — не важно, они все были там. Среди гостей попадались такие мошенники, которые одним кивком головы да обходительными манерами умудрялись убедить и богатых аристократов, и преуспевающих торговцев в том, что располагают системой предсказания подходящего момента и могут посоветовать, когда лучше всего делать предложение руки и сердца, заводить интрижку, скрывать растрату или жульничать в карты. Были там люди вроде Уильяма Лилли и Элиаса Ашмола, создавшие себе репутацию сверхъестественными способностями управлять временем. Встречались на этих собраниях и такие, чьи предсказания частенько не сбывались, по причине чего эти незадачливые пророки нередко страдали от нехватки клиентов [163].

Один из пиров проходил в Пейнтерс-Стейнерс-Холле на Литтл-Тринити-лейн. Меню утеряно, но в общих чертах его можно восстановить, опираясь на описание ужина, данного Элиасом Ашмолом лет двадцать спустя. Первое блюдо: оленье бедро и цветная капуста, пирог «баталиа»[44], рагу из телятины, выпечка с олениной, баранье и телячье филе на одном блюде. Это только первое. Во второе входили: цыпленок, утка, индейка, жареная семга и палтус, фасоль, привозная ветчина, говяжий язык и голова осетра. Третье — и, слава богу, последнее — блюдо состояло из фруктов.

Чтобы выдержать такой ужин, требовалась определенная стойкость духа. После пира 14 августа 1651 года Ашмол почувствовал себя дурно, что, по его скромному предположению, стало следствием того, что он выпил много воды после того, как съел много мяса. Ашмол признается, что чувствовал «великую тяжесть в желудке». Еще бы! Помощь личного лекаря результатов не принесла. На следующий день «мистер Сандерс, астролог, прислал мне кусочек корня переступня, чтобы я зажал его в руке», сообщает он. Сразу после этого его желудок освободился от изрядной тяжести.

Через несколько лет поток гостей, собиравшихся на астрологические ужины, иссяк, предсказатели умерли один за другим, и установленная ими милая традиция почти исчезла. Теперь центром научной мысли стало Королевское научное общество, занявшее место Общества астрологов. В тысячах таблиц, составленных учеными астрологами, в документах, описывавших все возможные случаи человеческого бытия, ничто не предвещало забвение (в астрологической терминологии — затмение) их образа жизни.

Оленьи бедра унесли со стола. Свечи понемногу гаснут. Пивные кружки чокаются в последний раз. И кто-то говорит: «Ваше здоровье, джентльмены, береги вас Господь».

А дальше — ничего, глаза Клио закрываются.

Глава 11

Водолей

Был бы человек

«Был бы человек, — заметил как-то Лаврентий Берия Иосифу Сталину, — а уж статья найдется». Тонкое, хотя и холодящее кровь изречение. А поскольку все мы в чем-нибудь да виноваты, оно всегда истинно.

В октябре 1975 года 186 ученых завладели страницами журнала Humanist («Гуманист»), дабы выразить свое возмущение астрологией и астрологами:

Астрология проникает в жизнь современного общества, что способствует росту абсурдности и мракобесия. Настало время прямо и убедительно бросить вызов претенциозным заявлениям шарлатанов от науки. Лица, продолжающие верить в астрологию, не желают видеть, что их убеждения не имеют никакой научной основы, и более того — существует мощное научное доказательство их ложности [164].

Вскоре после опубликования этой декларации философ Пол Фейерабенд спросил: если в ней сформулировано неоспоримое доказательство ложности астрологии, почему потребовалось 186 подписей? А если такового доказательства нет, хватило ли 186 фамилий, чтобы замаскировать его отсутствие? Вопрос вполне разумный. Но задан не по существу. Научная анафема — документ, не имеющий отношения к рациональному восприятию. Каким бы ни был источник их недовольства, ученые, подписавшие этот обвинительный акт, просто еще раз сформулировали точку зрения, давно бытовавшую в научном сообществе.

Для гордой древней отрасли знаний начались трудные времена.

Жерар Энкосс родился в Испании в 1865 году, но образование получил во Франции и во всех отношениях стал настоящим французом. Круглолицый, с маленькими, невыразительными глазками, он носил пышную бороду. Испытывая острый интерес ко всякого рода мистическим текстам, Энкосс изучал каббалу, обращался к картам таро, вступил во Французское богословское общество и на полном серьезе слушал мадам Блаватскую, проводившую в Париже сеансы, во время коих она общалась с усопшими. Вместе с друзьями он основал Каббалистический орден Красного Креста. Энкосс дважды дрался на дуэли, поводом оба раза были какие-то неясности в трактовках мистических трудов. Обе эти дуэли вошли во французский фольклор XIX века и стали в некотором роде мифом. Рассказывают, что обычно послушные лошади вдруг понеслись как бешеные к месту дуэли. Пистолеты почему-то дали осечку. Были еще странные туманы. Но в итоге обошлось без жертв. И, решив спорные вопросы, Энкосс впоследствии даже подружился со своими противниками. Его жизнь безупречна, однако его связывают с сомнительными личностями вроде Ж. К. Гюисмана, автора романа «Без дна», писателя, замахнувшегося на исследование самых темных глубин человеческой души и немало преуспевшего в этом. В 1891 году Энкосс основал мистическое общество, Орден Высших Тайн, ритуалы которого напоминали масонские обряды. Рыцари ордена носили розы на лацканах и приветствовали друг друга тайными знаками и рукопожатиями.

Энкосс много писал. Его «Астрология для новопосвященных», опубликованная под псевдонимом Папюс, — это честный и четкий пересказ классических астрологических принципов. Книга переиздается и в наши дни и вполне достойна внимания. Разумеется, она скорее для начинающих, а не для новопосвященных. И хотя Энкосс признает то, что Земля не находится в центре Солнечной системы, текст и диаграммы книги совершенно птолемеевские.

Энкосс занимался астрологией по ночам, днем же он, известный в Париже доктор, уважаемый коллегами и любимый пациентами, принимал в своем кабинете на улице Родена. В молодости Энкосс даже написал диссертацию по анатомии.

Доктор Жерар Энкосс погиб во время Первой мировой войны, умерев, подобно Уильяму Лилли, дважды. Энкосс унес с собой последние отголоски мистической мелодии астрологической мысли. «Для антинаучных астрологов, — писал его современник Поль Шуанар в трактате по астрологии „Влияние звезд“, — астрология состоит только в применении — с той или иной степенью мастерства — невнятных афоризмов, найденных в древних текстах» [165]. Но древние тексты нынче отдыхают на книжных лотках вдоль Сены, где я и нашел «Астрологию для новопосвященных». А тайные общества давно уж как распущены.

И что же дальше?

Возьмем, к примеру, Эриха Яна Гануссена, тщательно подобравшего себе псевдоним, звучащий как фамилия каких-нибудь датских аристократов и великолепно скрывающий его настоящее имя — Гершман Штейншнейдер. Но ни как Гануссен, ни как Штейншнейдер он в англоговорящем мире не известен. И человек, не связанный хотя бы косвенно с веймарской Германией — меня с ней связывает отец, — не может оценить, какую страшную роль сыграл этот человек в гибели ее культуры [166].

Гануссен был отчасти шарлатаном. Он специализировался на парапсихологических представлениях, которые устраивал в огромных залах. Видимо, Гануссен был наделен мощнейшей интуицией и умением оценивать людей. Однако, по его собственному признанию, добиться нужного результата ему помогали скорее слухи о его невероятных деяниях, а также хитроумный набор из двадцати вопросов, в которых последовательность вымученных догадок неизменно воспринималась как серия убедительных прозрений. Кроме того, Гануссен ловко располагал в зале подсадных уток, сообщавших ему информацию с помощью заранее оговоренных знаков.

Гануссену сопутствовал оглушительный успех, его представления по всей Центральной Европе проходили с аншлагами. Был он также и отъявленным донжуаном, и по пятам за ним бегали толпы разъяренных мужей в сопровождении семенящих позади жен, хнычущих в носовые платочки из тончайшего кружева. Гануссен владел гипнозом и телепатией, консультировал богачей и в избытке давал поводы для сплетен. Среди побочных его заработков значился шантаж — не самое достойное занятие. Он был практикующим астрологом. И в 20-х годах XX века его газета «Берлинер вохеншау» публиковала его же астрологические прогнозы, которые пользовались популярностью и нередко сбывались.

Но Гануссен не был единственным в своем роде. Астрология расцвела в веймарской Германии, в центре тогдашней научной мысли. Альберт Эйнштейн работал в Берлине, Давид Гильберт — в Гёттингене. Элспет Эбертин, незадолго до того ставшая лидером культа посвященных, обеспечила себе репутацию, сообщив Гитлеру на праздновании его дня рождения, что «он может оказаться в опасности, если утратит осторожность». Ее последователи склонны приписывать безумства Гитлера во время мюнхенского путча в 1923 году именно этому ее предсказанию.

Несмотря на все его хитрости, Гануссен был не просто ловким актером. Подобно Уильяму Лилли и многим другим астрологам, этот человек, благодаря своему чутью, умел вычленять потоки событий и различать их русла. Он вел опасную жизнь. В 1932 году его газета ясно предсказала, что Адольф Гитлер в течение года станет рейхсканцлером. Тогда это пророчество не вызвало воодушевления. Нацисты уступили соперникам на парламентских выборах в 1932 году. Посмеиваясь в берлинских кафе, интеллектуалы называли Гитлера шутом. Гануссен же придерживался иного мнения и оказался прав. Нередко забывают, что Гитлер пришел к власти не через демократические выборы, а с помощью грязной закулисной сделки, устроенной одиозным Фрицем фон Папеном.

Гануссен общался с членами нацистской партии до их прихода к власти, сохранил он эти связи и потом. Он был хорошо осведомлен об их гомосексуальных оргиях и неумеренном аппетите и, вероятно, понимал двойственную природу их ханжества. Ко всему прочему Гануссен был евреем, что не афишировал, но и не скрывал.

Где-то в конце осени — начале зимы 1932 года Гитлер вызвал Гануссена к себе в отель «Кайзердорф» в Берлине. Проиграв на недавно прошедших парламентских выборах, Гитлер был подавлен и встревожен. Они встретились в его номере, который служил штаб-квартирой нацистской партии. Что конкретно там произошло, не известно. Оба были людьми по-своему проницательными, их способность предвидеть будущее напоминала два мощных прожектора, шарящих в разных частях одного океана.

Возможно, Гануссен составил таблицу или возложил руки на голову Гитлера. Наверное, впал в транс. Закончив, он уверил Гитлера в том, что тот непременно получит власть: «Вижу вашу победу. Ее не остановить».

Чем дальше, тем страшнее становится наша история. Гануссен сыграл свою роль в пожаре рейхстага. Задолго до начала этих ужасных событий, в довольно туманных выражениях, что, однако, не отменяет их сути, он предсказал «хрустальную ночь»[45], начало войны и крах Германии. Последнее пророчество основывалось на им самим составленном гороскопе, который годы спустя испуганные руководители нацистов, боясь надвигающейся военной катастрофы, всячески старались скрыть.

Он привлекал к себе беду на каждом шагу. В какой-то момент Гануссен понял, что заплатит за свое влиятельное положение жизнью. В письме, написанном перед смертью — говорят, оно было написано невидимыми чернилами, — он признался старому другу: «Мне всегда казалось, что вся эта суета вокруг евреев — всего лишь их (нацистов) предвыборный трюк».

В марте 1933 года его арестовали коричневорубашечники СА[46] (предшественник СС) и без промедления расстреляли, а тело закопали где-то в поле, на окраине Берлина.

Подобно римским императорам, нацистские бонзы рассматривали астрологические предсказания как предположения, однако интересовались ими в лучшие времена и не могли без них обойтись в худшие [167]. Астролог доктор Карл Гюнтер Хаймот слишком близко подлетел к пламени власти, чем заставляет вспомнить Асклетариона, несчастного астролога Домициана. Хаймоту, автору популярного астрологического трактата о гомосексуальности, однажды пришлось объяснять суть своего исследования Эрнсту Рёму, хорошо известному в нацистских кругах человеку, не способному ни сдерживать, ни скрывать свои аппетиты. Предводитель штурмовиков, он обожал в свободное от службы время наведываться с компанией молодых людей в загородные гостиницы. Об их оргиях ходили легенды. Когда Рёма вынудили к самоубийству, Хаймота тоже застрелили, ибо руководители нацистов не увидели разницы между преступлением и его летописцем.

Карлу Эрнсту Крафту повезло больше, наверное, потому, что он поставил во главу угла непоколебимую преданность Гитлеру. Знаменитый астролог, ученик Поля Шуанара, к тому же стойкий лизоблюд, швейцарец Крафт предсказал 2 ноября 1939 года, что между седьмым и десятым ноября на Гитлера может быть совершено покушение, особенно подчеркнув, что для этого будет использовано «взрывчатое вещество». Гитлера тогда спасло чудо — 9 ноября в мюнхенской пивной «Бургербрау» вскоре после того, как ее покинул Гитлер, взорвалась бомба. Крафт воспользовался этим случаем, чтобы привлечь всеобщее внимание к себе, и даже отправил телеграмму Йозефу Геббельсу, в которой хвастливо напомнил министру пропаганды о том, что заранее предвидел покушение на жизнь Гитлера. На Геббельса это впечатления не произвело, но насторожиться заставило. Власти гестапо вызвали Крафта перекинуться словечком. Даже сейчас забавно представить фанатичного Крафта на допросе, нервно озирающегося и пытающегося объяснить офицерам гестапо в кожаных сапогах, что выдающиеся астрологи могут узнать о чужих планах, не участвуя в них. Наверное, у него был хорошо подвешен язык. Как и у многих астрологов. Щелкнув каблуками и взметнув руки в традиционном приветствии, следователи отпустили его с миром. Вскоре Крафт уже ушел с головой в катрены Нострадамуса — искал строки, предрекающие воцарение Германии в странах Бенилюкса.

На последнем этапе войны нацистские вожди, поговорив в кулуарах, вдруг забеспокоились: астрологи, у которых они консультировались частным порядком, в один голос предрекали будущее Германии. Предсказывать им было нетрудно — для этого достаточно лишь взглянуть на улицы разрушенного Берлина. Перспектива была безрадостная.

Взять, например, доктора Вильгельма Вульфа, личного астролога Генриха Гиммлера. Более знающий, чем Гануссен, и менее фанатичный, чем Крафт, Вульф опубликовал большое количество астрологических очерков еще до Второй мировой войны. Его, видимо, привлекала индийская астрология, частично благодаря ее якобы арийским корням. Вульф враждовал с членами Немецкого астрологического общества, основанного Альфредом Витте, и ныне известного в немецких научных кругах, а также среди американских почитателей как Гамбургская школа. По неким неясным сейчас причинам в 1939 году его отправили в концлагерь. Возможно, он попал под горячую руку гитлеровских генералов, пытавшихся искоренить все формы иррационализма, которые никак не получалось контролировать или заставить себе служить. Когда слава о его талантах достигла ушей доверчивого Гиммлера, Вульфа перевели в другой лагерь, предназначенный для содержания людей с паранормальными способностями. Там условия были получше. Вульфу нашли работу — составление таблиц. Когда события, происходившие в мире, показали, что Воля в конечном итоге имеет свои пределы, таблицы астролога потеряли последние остатки оптимизма. Вряд ли Гиммлер был благодарен Вульфу за его мрачные предсказания.

Когда советские войска уже были на пути к Берлину, Вульф безошибочно предрек «eine grosse Gefahr für Hitler am 20.7.1944» — большую опасность для Гитлера 20 июля 1944 года. Именно в этот день граф Штауффенберг совершил попытку — хотя и неудачную — покушения на Гитлера в его штаб-квартире в Восточной Пруссии. Вульф снова расстроил совершенно запутавшегося Гиммлера, когда категорически предсказал, «dass Hitler noch vor dem 7.5.1945 eines geheimnissvollen Todes sterben werde» — что Гитлер умрет тайно до 7 мая 1945 года.

Так и случилось.

Теперь на сцену выходит английский обозреватель Р. Нэйлор, человек, который наделал шуму, чтобы подзаработать. В 1930 году редакторам лондонской газеты Sunday Express пришла в голову гениальная мысль: предложить Нэйлору стать автором еженедельной астрологической колонки. Ничего похожего на такую колонку не существовало ни в одной газете, и поначалу заметки Нэйлора имели оглушительный успех. Нэйлор был подкованным астрологом с тонким чутьем и пристрастием к некоторой театральности. Его материалы разнообразны и интересны. История знает целый ряд одаренных астрологов, чьи предсказания представляют собой нечто большее, чем цепочку случайных попаданий в цель. Нэйлор относился к их числу. Имя ему сделал прогноз, который можно найти в номере Sunday Express за 30 октября:

Осенью 1930 года случатся землетрясения, в основном в глубоководных областях, с отголосками на полуостровах. Возможно, в октябре их и не будет — хотя по-настоящему опасная точка лежит между 8-м и 15-м числами октября, — но вероятность их крайне высока в ноябре-декабре. Британский самолет подвергнется опасности примерно в то же время [168].

Британский самолет R101 разбился на подлете к аэропорту Орли 5 октября 1939 года. Многие погибли. Нэйлор дал такое объяснение своего метода:

Мое предсказание основывалось на весьма простом наблюдении: когда молодая или полная Луна находится под определенным углом к Урану, происходят авиакатастрофы, электрические бури, а иногда и землетрясения. Это можно доказать.

Занятно. И вполне может оказаться правдой. Пока никто, насколько мне известно, вплотную этим не занимался. Но дальше еще интереснее:

Итак… описанное соположение выпало на 7 октября. Падение самолета R101, таким образом, преждевременно выполнило предначертанное.

R101 разбился пятого октября. Специалисты, само собой, предпочли бы посмаковать: астрологическая причина произошла после своего следствия. Однако на чем бы ни основывался прогноз Р. Нэйлора, он обеспечил астрологу репутацию, которая жива и по сей день. И не только. Нэйлор создал новый жанр популярной астрологии солнечного знака. Он писал для широкой аудитории, и тонкости времени и места, требуемые для составления точного гороскопа, казались ему излишними. Его пророчества были широкомасштабны и давались в общих чертах. При случае он откладывал в сторону газетные дела, чтобы составить осторожные гороскопы для знаменитостей вроде принцессы Маргарет — в день ее рождения. Многие люди, видевшие этот гороскоп, позднее замечали, что он поразительно подходил принцессе. Когда Нэйлор предсказал, что «события невероятной важности для монаршего семейства и всей страны начнутся примерно на седьмом году ее жизни», большинство сочло, что звезды сообщили об отречении одного Георга и вступлении на престол другого. Впрочем, несмотря на очевидный успех, данный вид деятельности оставался для Нэйлора побочным. Он был журналистом, и газета давала ему возможность заниматься любимым делом — тем, что он умел лучше всего.

Его могучим соперником в 30-е годы XX века был Эдвард Линдоу, астролог, работавший в журнале People, конкуренте Sunday Express. К 1939 году даже вороны в английских лесах каркали о приближении войны. Линдоу возражал, утверждая 1 января 1939 года, что звезды говорят скорее в пользу мира. «Я не вижу, — заявлял он, — никаких признаков Великой войны в 1939 году». Через пять месяцев он с ходу опроверг возможность нападения Германии на Британию. За пять дней до вторжения нацистских войск в Польшу Линдоу категорично утверждал, что «Гитлер этого не сделает». Когда же 3 сентября 1939 года стало ясно, что Гитлер все-таки это сделал, статья Линдоу вышла под заголовком «Гитлер сошел с ума, пойдя против звезд».

Схватка Нэйлора и Линдоу в 30-х и начале 40-х годов прошлого века была не только фарсовой, но и ожесточенной. Лондонские издатели, не располагавшие астрологами на передовой, увидели прекрасную с точки зрения коммерции возможность разоблачить тех предсказателей, что получали комиссионные за поездку на фронт да еще потом и гонорары за свои пророчества. 6 сентября 1941 года, через три месяца после вторжения немецкой армии на территорию Советского Союза, журнал Picture Post Magazine провел грубое статистическое исследование газетных астрологических прогнозов за прошедшие десять лет. Было выбрано пять астрологов, в том числе Нэйлор и Линдоу. Данные из их колонок сопоставлялись с самыми заметными событиями: падением Испанской республики, захватом Польши, крахом Франции. Редакторы журнала заключили, что астрологи зачастую даже не «упоминают хоть как-нибудь событий, о которых идет речь». То есть газетные астрологи, которые так много сделали для поднятия тиражей своих изданий, их не читали! Эти результаты тут же обнародовали. Они бросали тень на честь другого астролога, П. Дж. Гарвуда, который сразу после начала Второй мировой войны опрометчиво опубликовал книгу «Когда закончится война». В письме, напечатанном в Picture Post Magazine 27 сентября 1941 года, Гарвуд великодушно признается: «Как и многие астрологи, я совершал ошибки, — и тут же заявляет храбро: — Но было немало и весьма точных попаданий».

Он попросил редакторов прочесть его книгу и потребовал обеспечить ей надлежащую рекламу. Гарвуд предсказал вторжение английских вооруженных сил на континент в мае 1941 года, а затем — сепаратный мир с Италией в июле того же года. Он считал маловероятным то, что Россия будет вовлечена в войну. Его письмо, нахваливавшее его же книгу за «весьма точные попадания», появилось в прессе, как раз когда немецкие войска шли по России, неумолимо приближаясь к Москве.

Не подтвердилось и его предсказание о том, что Вторая мировая война закончится в сочельник 1941 года.

Мишель Гоклен родился в 1928 году, получил в Сорбонне классическое французское образование в области психологии и статистики. В молодости он был хорошим спортсменом и входил в пятьдесят лучших теннисистов Франции. Полагаю, его манера игры была изящна, старомодна, с длинными ударами с лёта на задней линии площадки и редкими арабесками у сетки, но подпорчена вялой подачей, слабым, хотя и точным, ударом, который позволял более агрессивным соперникам забивать мячи в углы корта, пока Гоклен, в белых фланелевых брюках и элегантной рубашке с открытым воротом, наблюдал за ними в беспомощной фрустрации. На известной фотографии мы видим привлекательного лысого мужчину со слегка квадратным лицом и хорошо сохранившимся поджарым телом молодого спортсмена, коротким торсом и красивыми длинными руками, сложенными на коленях.

В студенческие годы Гоклен находился под сильным влиянием Поля Шуаснара, который и поныне остается высшим авторитетом для французских астрологов.

Шуаснар родился в 1867 году в Туре, а умер в Париже «на своем знаменитом шестьдесят третьем переломном году», по словам Патриса Гинара, специалиста по истории французской астрологии [169]. Шуаснар окончил Политехническую школу и по праву вошел во французскую интеллектуальную элиту. Многие специалисты считают его основателем трезвой, серьезной, эмпирической школы астрологических исследований. Он много писал (Шуаснар — автор более тридцати книг), публиковался в ведущих французских издательствах, например в Ernest Leroux и Alcan. Он определенно не был дураком.

В 1913 году Шуаснар основал журнал под названием L'influence astrale («Звездное влияние»). Прожило издание недолго. Первый номер, начинавшийся программным заявлением некоего Поля Фламбара, вышел в 1913 году, а пятый, последний, появился в 1914-м, и завершался он статьей того же Поля Фламбара. Как выяснилось позднее, под этим псевдонимом скрывался сам Поль Шуаснар. Как и многие другие трезвомыслящие люди, Шуаснар никому не доверял обнародование своих идей. Скептик от природы, он скептически относился и к астрологии — таких в астрологическом сообществе было совсем немного. Оставаясь бесстрастным статистиком — ремесленником, но не халтурщиком, — Шуаснар, обучая начинающих предсказателей, неоднократно подчеркивал важность статистического метода.

Подробности биографии Гоклена довольно извилисты и нередко ведут в противоположные направления. Поклонники называют его статистиком, склонившимся к астрологии, а очернители — астрологом, склонившимся к статистике. Гоклен, вспоминая свои юные годы, писал в книге «Правда об астрологии»: «В двадцать лет я безумно увлекался всем, что связано с астрологией, впрочем, не меньше сходил с ума от рисования и тенниса» [170], что говорит о разносторонности его натуры. Гоклен был толковым статистиком и гораздо более беспристрастным исследователем, нежели его критики, которые часто отмахивались от его изысканий, не читая его книг и не проверяя его данных.

Его работы и работы его соратников — первая и единственная в XX веке попытка поставить хотя бы некоторые астрологические заявления на прочные рельсы статистики, единственная попытка перенести астрологию в пространство современной науки.

Главный проект Гоклена обладал величайшим достоинством — он был прост. Гоклен хотел проверить гипотезу о том, что планеты, всходящие в момент рождения человека, влияют на его жизнь и это влияние можно оценить количественно. Тут следует дать определение двум понятиям: соответствующие планеты и величина влияния. Ранние исследования Гоклена были посвящены представителям различных профессий. Изучив дату и час рождения пятисот восьми известных французских врачей, он заподозрил, что Сатурна и Марса было слишком много в их первом и девятом домах. Однако, решил он, выборка была недостаточно репрезентативная.

В 1955 году Гоклен выпустил свою первую книгу L’influence des astres («Влияние звезд»). Именно там он и разъясняет свое главное утверждение:

С каждым годом становилось все яснее, что это не просто дело случая; во всех рассмотренных странах результаты получались такими же. Новорожденные, родившиеся в разных странах, говорившие потом на разных языках и существовавшие в разных культурах, но в будущем выбиравшие определенную профессию, приходили в этот мир под одной и той же планетой, независимо от того, были они французами, итальянцами или немцами. Каким бы абсурдным это ни показалось, все более и более тесные связи открывались между днем и годом рождения того или иного гения и его профессиональной стезей. Доктора — не единственный пример, а Марс и Сатурн — не единственные планеты, укладывающиеся в это правило. Юпитер и Луна, как оказалось, имеют не меньшее значение для других профессий [171].

Изыскания Гоклена убедили его в том, что традиционные астрологические теории зачастую никчемны, а если и стоят внимания, то при этом требуют доработки. Некое созвездие появляется над горизонтом на востоке. Планеты входят в свои дома. На небе складывается сложный геометрический узор. Могущественные, но скрытые силы, полагал Гоклен, работают в этой традиционной, но простой модели. В небе есть области, где астрологические силы, словно внезапно собравшиеся в толпу пешеходы, усиливают друг друга. Эти области называются зонами Гоклена. Перечислим их:

— двенадцатый дом и десять градусов от первого дома, прилегающие к асценденту;

— девятый дом и десять градусов десятого дома, прилегающие к срединной линии неба;

— шестой дом и десять градусов седьмого дома, прилегающие к десценденту;

— третий дом и десять градусов четвертого дома, прилегающие к Imum Coeli[47].

Сила воздействия планет на человеческую личность концентрируется в первой и второй зонах. Именно там астрологическая связь трепещет и жужжит.

Гоклен подверг своей астрологической ревизии еще пять планет: Юпитер, Сатурн, Марс, Венеру и Луну. В таблице он наметил соответствие зон максимальной планетарной активности и соответствующих черт характера:

Названия столбцов вряд ли удивят изучающих астрологию. Перечисленные психологические характеристики насколько знакомы, настолько и расплывчаты. Объединение их с планетами давно уже вошло в язык как метафоры. Все по Птолемею: рожденный под знаком Сатурна — это сосредоточенный, щепетильный, сдержанный, угрюмый и холодный интроверт, а под знаком Марса — агрессивный, властный, воинственный и свирепый.

Зоны Гоклена представляют собой занятную добавку к астрологической литературе, этакий изысканный орнамент. Астрологи бесконечно совершенствуют свои системы, нанося скрытые углы и выискивая в небесах то, на что серьезные астрономы уже давно не обращают внимания.

ЮПИТЕР

САТУРН

МАРС

ВЕНЕРА

ЛУНА

Амбициозный

Холодный

Активный

Приветливый

Любезный

Авторитарный

Сосредоточенный

Пылкий

Идущий на компромисс

Неорганизованный

Самодовольный

Добросовестный

Агрессивный

Неуверенный в себе

Мечтательный

Веселый

Рассудительный

Храбрый

Привлекательный

С легким характером

Грубый

Интроверт

Воинственный

Вызывающий любовь

Увлекающийся модой

С хорошим чувством юмора

Методичный

Отчаянный

Великодушный

Дружелюбный

Независимый

Педантичный

Динамичный

Очаровательный

Щедрый

Ироничный

Скромный

Энергичный

Тактичный

Душа компании

Деятельный

Наблюдательный

Бесстрашный

Обходительный

Добросердечный

Насмешливый

Щепетильный

Боец

Грациозный

Готов помочь

Гордый

Грустный

Способен обидеть

Величавый

Одарен богатым воображением

Расточительный

Сдержанный

Деятельный

Угодливый

Терпимый

Хвастливый

Простодушный

Безрассудный

Милосердный

Впечатлительный

Честолюбивый

Угрюмый

Легко, не задумываясь, принимает решения

Вечно юный

Импульсивный

Расточительный

Непреклонный

Волевой

Добрый

Веселый

Словоохотливый

Неразговорчивый

Неистовый

Обязательный

Беспечный

Теплый

Задумчивый

Неутомимый

Приятный в общении

Всеми любимый

Состоятельный

Застенчивый

Бескомпромиссный

Поэтичный

Ведущий светский образ жизни

Остроумный

Необщительный

Отважный

Вежливый

Легко, не задумываясь, принимает решения

Житейски мудрый

Мудрый

Наделен жизнестойкостью

Соблазнительный

Поверхностный

Несмотря на несомненный интерес к врачам, сам Гоклен врачом не был, но зато он был спортсменом. И долгие часы, проведенные на корте, где более сильные и гибкие соперники легко его побеждали, подсказали ему простой, интересный, исчислимый стандарт способа астрологических измерений. Имея в руках зоны как инструменты, он решил изучать личности спортсменов-чемпионов. Гоклен намеревался понять, не Марс ли — планета войны, власти, могущества и влияния — сформировал их талант, сыграв свою роль при рождении.

Идея весьма увлекательная.

В L'influence des astres и многих других работах [172] он пришел к выводу, что Марс занимал определенную позицию при рождении великих спортсменов гораздо чаще, чем при рождении простых людей. Выборка у него была довольно скромная — примерно пятьсот человек, — но тогда она казалась достаточной. Его теория астрологического влияния представляет собой усовершенствованную версию его же теории интенсивности. Помимо зон появились еще и секторы. В случае с Марсом первый сектор начинается в точке восхода Марса, четвертый — в точке, где Марс пересекает срединную линию неба, а шестой — в точке, где Марс уходит за горизонт. Существует шесть сопоставимых секторов, пронумерованных от семи до двенадцати. Они описывают орбиту планеты, когда Марс стоит ниже линии горизонта, то есть невидим для наблюдателя.

Проведенный статистический анализ, утверждает Гоклен, показывает, что в отношении к его зонам максимальной интенсивности секторы один и четыре являются решающими. Примерно семнадцать процентов всего населения — туда входят хромые, парализованные, просто неуклюжие, нескладные, ослабленные люди, невыдающиеся гольфисты и теннисисты, которые сдаются после второго сета, — должно рождаться в ключевых секторах.

Однако выяснилось, что двадцать два процента чемпионов попали в эти секторы, — очевидно, Марс проявляет недюжинный личный интерес к формированию характера победителя.

Этот статистический результат ныне известен как Гокленов эффект Марса.

Эффект Марса, конечно, привлек серьезное внимание астрологов, да и скептиков тоже. В конце 60-х годов и все 70-е годы XX века все говорили об открытии Гоклена; случались дискуссии и позже, в 80-е и 90-е [173]. Редакторы Humanist сделали вывод, и вполне логичный, что Гоклен был необъективен в отборе фактологического материала — брал то, что вписывалось в его теории. Он всех вежливо выслушивал, кому-то отвечал, прочих игнорировал. Тогда в полемику включился статистик Марвин Целен, в то время заведовавший кафедрой биостатистики в Гарвардском университете. Он должен был обеспечить объективный подход к проблеме. Честно следуя рекомендациям Целена, Гоклен опросил 16 756 мужчин и женщин, родившихся в течение трех дней и примерно в том районе, где и 303 спортсмена-чемпиона. Гоклен надеялся показать, что воздействие Марса — это не просто статистическая подтасовка или аномалия. Хотя Гоклен проводил исследование самостоятельно, Марвин Целен официально одобрил результаты. В самом деле, диаграмма, эти результаты представляющая, поражает.

Количество спортсменов-чемпионов, рожденных, когда Марс находился в ключевых секторах. Интересная, крайне простая иллюстрация воздействия Марса, дающая — если ей верить — статистический уровень достоверности

В 1994 году Зуитберт Эртель и Генрих Мюллер пересмотрели исследования Гоклена и сообщили, что их анализ подтвердил полученные им данные. Воздействие Марса оказалось «значительным». Через два года Эртель и Кеннет Ирвинг опубликовали книгу «Сильный эффект Марса». В статье «Подлинен ли эффект Марса?» Пауль Курц, редактор Humanist, совместно с Дж. В. Ниенхюзмом и Ранджитом Сандху доказывал, что Эртель и Ирвинг сочли ключевой вопрос решенным.

Дискуссия меж тем продолжается, хотя и не так бурно, и конца ей не видно. Какой бы ни была истина — я ее не знаю и подозреваю, что никто не знает, — одно очевидно: эффект Марса, если он не выдумка, представляет собой очень слабый сигнал, замеченный на фоне сильного шума. Немного раньше Птолемей, создавая ларец с сокровищами под названием Tetrabiblos и явно предчувствуя дальнейшее развитие истории, предоставил астрологам в высшей степени многогранное объяснение того, что астрологические прогнозы, если они не выдумки, тоже крайне слабы. Астрономия, утверждал он, холодна, бесстрастна и точна, как клинок. Астрология, напротив, беспорядочна, как сама человеческая жизнь. Астрологи неизбежно ошибаются в своих наблюдениях. И эти ошибки разрастаются в их умозаключениях, иногда приводя к катастрофическим последствиям. Птолемей прямо сравнивал астрономию и астрологию: «Все, чего трудно достичь, легко критикуется большинством людей, а в случае с… [астрономией и астрологией]… выпады против первой могут совершать лишь слепые, в то время как есть определенные основания для выпадов против второй».

Птолемей считает очевидным существование связи между положением планет и различными человеческими делами и взаимоотношениями. Он предполагает, что в качестве теории астрология истинна. И хочет спросить: каким образом получается, что истинная теория в своих приложениях оказывается тем не менее ложной.

Однако понятно, что, даже подходя к астрологии с духом самым пытливым и правильным, человек может нередко и ошибиться… из-за самой природы предмета и собственной слабости человека в сравнении с силой его занятия… К тому же верно, что древние соположения планет, на основании которых мы приписываем аналогичным аспектам наших дней воздействия, замеченные древними, более или менее похожи на современные аспекты… но не идентичны им, ибо точный возврат всех небесных тел и Земли в те же положения… либо вовсе не происходит, либо не случался на памяти человеческой… Посему предсказание временами и оказывается неверным.

Политологи, специалисты по социальной психологии, просто социологи, эпидемиологи, кардиологи, диетврачи, инструкторы по фитнесу, консультанты по брачно-семейным отношениям, криминологи, метеорологи, организаторы опросов, биологи, врачи, консультанты по подбору присяжных, специалисты рыбопитомников, кутюрье и даже некоторые космологи, не превзошедшие Гоклена в предсказании будущего, могут найти в доводах Птолемея неожиданный источник утешения.

Мишель Гоклен так и не закончил своих исследований — в 1991 году он покончил с собой.

Конечно, некоторые астрологи и сейчас продолжают вести колонки в газетах, но, на мой взгляд, их тексты — бессмыслица чистой воды, и именно так они и воспринимаются читателем. А другие астрологи создают институты и общества, проводят конференции. Они уверяют друг друга в том, что прогресс налицо и все в порядке. Люди получают научные степени. Есть и такие, довольно известные, после фамилий которых идет перечисление всевозможных званий и регалий. Некоторые астрологи самозабвенно занимаются математическим мистицизмом. Под влиянием кеплеровской теории аспектов английский астролог Джон Эдди отдался целиком и полностью анализу гармоний. Похоже, он помешался на цифре девять. «Все на свете, — пишет Эдди, — проходит девять стадий». Как выразился один его почитатель, «знаменитая книга Эдди „Гармонии в астрологии“, давно не печатаемая, не печатается снова». Пожалуй, для объяснения сего обстоятельства все девять стадий не потребуются.

Очень немногие астрологи достигли успеха. История о влиянии Джоан Квигли на президента Рональда Рейгана стала в каком-то смысле притчей во языцех, хотя Квигли предоставляла Рейгану, видимо, не только советы по составлению планов на день. Президента Франции Франсуа Миттерана долгое время связывали серьезные отношения с привлекательной французской астрологиней Элизабет Тесье, при этом французские политические сплетники очень осторожно говорили о характере ее астрологических рекомендаций. Кстати, Тесье защитила докторскую диссертацию на факультете социологии в Сорбонне. Сейчас она постоянно мелькает на телеэкране.

Полагаю, эти циничные размышления нужно заканчивать. Современные астрологические теории ныне оказались на необитаемом острове. Однако ни одной цивилизации не удается надолго или навсегда похоронить свое прошлое. Несмотря на все заверения научного сообщества в том, что мы дружно попрощались с астрологией, факт остается фактом: интеллектуальные порывы, питавшие ее на протяжении многих лет, отнюдь не забыты и ныне стимулируют человеческую мысль в других областях.

Глава 12

Рыбы

Возвращение леопарда Роулинсона

На самом-то деле ничего они собой и не представляли, эти астрологи. Они были уверены, что способны заглянуть в будущее и управлять потоком времени. Возможно, некоторым это и было дано. Возможно, кому-то и удалось. Но что в итоге они увидели? Королей, ненадежно сидящих на троне, или штормы в море? Урожай по осени или снег, закрывающий серые поля? Завоевание турок? Все это пустяки, даже если и правда. Астрологи мало что могут. И не имеют никакого представления о том, что такое настоящая наука.

Великие теории математики и физики сделали то, что не сумели астрологи, — покорили время. Благодаря им люди поняли, как работают законы природы, которым подчиняются все процессы, происходящие в мире. Например, камень, брошенный с большой высоты, — он набирает ускорение по направлению к центру Земли и меняет свое положение в каждый момент времени. Законы движения Ньютона описывают зависимость свободного падения и свободного времени. Это простое соотношение. Положение падающего предмета определяется временем падения. Законы Ньютона, несмотря на свою простоту, удивительно точны. Никогда таблицы астрологов не содержали столь точных предсказаний.

За всю историю было всего-навсего четыре фундаментальные физические теории: механика Ньютона, теория электромагнитного поля Клерка Максвелла, теория относительности Эйнштейна и квантовая механика. Они возвышаются в истории науки, точно каменные великаны острова Пасхи, невидящие и величественные. Каждая из них встроена в бесконечную математическую картину мира. Каждая способна объединить процессы и свойства в единое, удивительно сжатое утверждение, тугой интеллектуальный узел. Теории математической физики — это пророчества, суть которых скрыта в математических символах.

В пределах математической физики предсказания располагают такой степенью точности, которую следует признать поразительной. Квантовая электродинамика дает точность примерно до одиннадцати знаков после запятой. В определении расстояния между Нью-Йорком и Лос-Анджелесом теория и практика расходятся не больше, чем на толщину человеческого волоса. Никогда за всю историю человечества чистое умозрительное соображение и физический опыт не совпадали настолько точно. Невероятные достижения науки бросают нам вызов — ведь мы по-прежнему часто не знаем, куда подевались ключи от дома или где навсегда осталось наше разбитое сердце [174].

Подавленные эмоции, как говорил незабвенный Фрейд, обязательно вернутся к нам вновь, зачастую под маской и многократно усиленные.

Пренебрежение и презрение научного сообщества загнали астрологов в подполье, но страсть, жившая в их душах, выжила, поскольку уж очень присуща она человеку. Астрологическая мысль явственно проступает во всех науках, пусть и неузнаваемая по форме, но та же по духу.

На протяжении столетий астрологи всегда понимали, что имеют дело с опасными теориями. Служат ли звезды причинами человеческих деяний? Причина — как клетка, попав в нее, выбраться уже нельзя. «Все мы рабы, — писал Марк Аврелий, — в большой семье». То, что известно, утверждает логика, изменить невозможно. Астрологи сделали все, чтобы опровергнуть или поставить под сомнение эту гипотезу — она ведь невыносима. И сейчас в современной науке снова возникает связь между знанием и фатализмом, но уложенная в рамки физических теорий, холодных, безрадостных и мрачных.

Математик Пьер Симон Лаплас родился 23 марта 1749 года в Бомон-ан-Ож, а умер 5 марта 1827 года в Париже. Он видел своими глазами революционные конвульсии Франции и если не принимал участия в этом спектакле, то, по крайней мере, был его зрителем. Молодость Лаплас провел в обществе, еще управляемом испорченными представителями высшего класса и духовенства. В среднем возрасте он увидел, как их всех уничтожали. Революционный террор… Лаплас обладал незаурядным даром политика и, благодаря безропотному подобострастию, уцелел в ходе жесточайших политических чисток, не пощадивших его близкого друга химика Антуана Лавуазье. Впоследствии он смог приноровиться к великим мошенникам вроде Наполеона и новому варианту французского общества, ими созданного. Математикам и в голову не приходило преуменьшать его заслуги, а он достаточно дорожил своей головой и посему желал сохранить ее на своих плечах. Лаплас был не просто математиком, но математиком великим, потрясающей широты и способностей.

Он занимался не только чистой математикой — он блестяще толковал труды Ньютона. Пять томов его внушительного «Трактата о небесной механике» суммировали и расширили Principia Ньютона и развили их математический аппарат [175].

Как-то Наполеону вздумалось поболтать с Лапласом, порасспросить о его математических штудиях. Отвечая, Лаплас старался изо всех сил, ибо знал, что математические познания Наполеона не выходят за пределы того, что требуется для составления артиллерийских таблиц.

— Ну, а что там с Богом? — поинтересовался император.

— Сир, у меня нет нужды в этой гипотезе, — выкрутился Лаплас.

Потрясающая находчивость! Лаплас, в отличие от Ньютона, знал, что система, созданная гениальным англичанином, подразумевает материальность мира. Ни Бога, ни богов вообще не существует, пояснил математик императору, говоря как невежда с невеждой, прямо, без всяких сложностей. Законы Ньютона управляют Вселенной, где нет места богам. Эти размышления привели Лапласа к удивительному и пророческому выводу. Подобно знакам «Энумы», доказательства Principia выражены в виде цепочек условных умозаключений. Действия материальных объектов определяются исходными условиями — если — и законами, управляющими их поведением, — если — то. Когда если задано, будущее открывается посредством логических рассуждений.

Теперь математик Лаплас переходит от частного (падение предметов на поверхность земли, Луна на своей орбите) к общему (весь причинно-следственный поток). Он пишет: «Нам следует в таком случае рассматривать нынешнее состояние Вселенной как следствие предшествующего состояния и причину грядущего». Следующий вопрос Лапласа стал неотступно преследовать физиков. Каким покажется это глобальное движение Вселенной «достаточно масштабному разуму»? Такой разум сочтет ненужным разделять причинно-следственный поток на прошлое, настоящее и будущее. «Не останется неопределенности, — утверждает Лаплас, — все умозаключения станут очевидны, и будущее, подобно прошлому, откроется его взору». Это не теологический эксперимент. Достаточно масштабный разум, к которому обращается Лаплас, — в конце его исследования. Когда математическая физика достигнет намеченной цели, именно физики, подобно Богу, узрят Вселенную. И станут всеведущими.

Познать все — значит познать Вселенную, из которой выпотрошили все неожиданности. В такой Вселенной ничего не появляется, ничего не было и не будет. Предметы в ней просто существуют. Их можно изучать с помощью науки на расстоянии, не касаясь. Замерзшая, словно огромный кусок льда, Вселенная открыта, холодна и вечна. Люди постигают будущее, перемещаясь во времени, подобно тому как они попадают в отдаленные места, перемещаясь в пространстве. Все сущее просто существует, ныне и во веки веков. А время, уходя, исчезает навсегда.

Специальная теория относительности Эйнштейна, по мнению многих, поддерживает такой взгляд. Представьте себе группу наблюдателей, в беспорядке разбросанных по космосу. Каждый может выстроить события своей жизни в линейном порядке. В результате каждый из них будет уверен в том, что его жизнь состоит из последовательности многих «сейчас» и ее мгновения двигаются из прошлого в настоящее и будущее. Как раз так мы все и воспринимаем. В конце концов, сейчас — это сейчас, разве нет? Прямо сейчас.

Выходит, что нет. Одновременность, говорит специальная теория относительности, зависит от скорости, с какой наблюдатели двигаются относительно друг друга. Если эти скорости разные, то для одного человека его «сейчас» может оказаться прошлым или будущим другого.

Отсюда вытекает, что происходящее для одного наблюдателя могло уже произойти или только будет происходить для другого. Не совсем ясно, как нечто может произойти, если оно уже было. Время, оказывается, имеет относительный, локальный характер, оно не абсолютно!

В письме к вдове своего старинного друга Мишеля Бессо Эйнштейн обратился к своей теории за утешением перед лицом смерти. «Для нас, верующих физиков, — рассуждал он, — различие между прошлым, настоящим и будущим — всего лишь иллюзия». Иллюзия, с горечью добавлял Эйнштейн, которой придерживаются довольно упрямо.

За две с лишним тысячи лет до этого греческий философ Фаворин утверждал, что будущее узнать невозможно. А даже если бы и было возможно, знание это принесло бы людям мало пользы. Что изменить нельзя, то в конечном итоге изменить нельзя. Птолемей усвоил этот довод и выдвинул опровержение — правда, без всяких доказательств: будущее можно узнать, с надеждой заявлял он, и можно изменить. В конце XVI века в диспут включился итальянский астролог Джироламо Кардано. «Если события можно изменить, — писал он, — они не есть будущее». Эти слова мог бы произнести и Фаворин. Разумеется, события в прошлом тоже изменить нельзя. А поскольку у настоящего нет временной протяженности (прямо сейчас — это прямо сейчас), получается, что ничего нельзя изменить.

Как бы ни был высок авторитет этой системы взглядов, вполне научной, заметим, утверждение о том, что будущее нельзя изменить, многократно опровергалось простыми людьми. А если и не опровергалось, то отбрасывалось — тупо, но упрямо. Возможно, железное кольцо опоясывает материальный мир. Не важно. Оно необязательно опоясывает нас. Мы размышляем, судим, обдумываем. А потом принимаем решение так, как считаем нужным. Мы уверены, что на арене человеческой жизни мы хозяева, а не слуги неотвратимого процесса. Изучение науки и проживание жизни пребывают в противоречии. Это, на мой взгляд, одна из причин, по которой достижения математической физики чаще вызывают уважение, чем восхищение.

В 1900 году Луи Башелье, студент-математик, выдвинул гипотезу о том, что краткосрочные колебания цен на французской фондовой бирже можно смоделировать с помощью теории случайных блужданий — блужданий, подобных тем, что совершает пьяница, неровными шагами ковыляющий от фонаря к винному магазину. Многие годы идея Башелье, хотя и подкрепленная экономическими изысканиями, оставалась на задворках экономической теории.

Но в 1961 году экономист-математик Пол Самуэльсон[48] показал, что предчувствие Башелье можно подтвердить математическим доказательством. Цель рационального инвестора, говорит Самуэльсон, — оценить будущие цены на фондовой бирже. В качестве отправной точки он будет использовать цену акций, которая уже установлена, а также историю данного товара. Эта информация полностью отражается в курсе акций. Пытаясь определить будущую цену таких активов, рациональный инвестор прикидывает их ожидаемую среднюю стоимость. Ничто в этом рассуждении не предполагает вмешательство случая. Прогнозы могут основываться на интуиции или научном доводе. Могут быть тонкими, трезвыми и аргументированными. Могут представлять многолетний опыт испытанного в боях профессионала или первую дерзкую эскападу невежественного новичка, обладающего всем, кроме профессионального опыта. Они столь же рациональны и основательны, как предсказание будущего без привлечения математической физики. И, понятное дело, прогноз уже сам по себе есть орудие действия. Прогнозируемое будущее вызывается этими прогнозами.

Тут нет ничего очевидного и вместе с тем тривиального. Именно так люди осуществляют изменения.

Тем не менее Самуэльсон не сумел показать, что при таких обстоятельствах в поведении курса ценных бумаг не будет никаких статистически обусловленных движений в каком-либо направлении. Ныне этот вывод известен среди аналитиков и биржевых маклеров как гипотеза случайного блуждания. В ней есть более значительная философская глубина, чем кажется при взгляде на ее скучные математические выкладки. Давайте заменим рынок обычной толпой людей. Мужчины и женщины будут делать то, что им свойственно: обдумывать, взвешивать варианты, рисковать и угадывать, чего им на самом деле хочется в глубине души. Они намереваются осуществить изменение. И они это сделают [176].

И все же будущее должно казаться им неопределенным, случайным блужданием. Сказать это — значит признать, что будущее непроницаемо. И грустное «Кто ж его знает!» биржевых аналитиков в ответ на вопрос о перспективе рынка, словно эхо, повторяет наше «Кто ж его знает!» в ответ на вопрос о нашем будущем. Таков общий принцип: всякий прогноз будущего — всего лишь догадка. Свободный выбор человека неизменно приводит к общему и неизменному провалу любых предсказаний. Это умозаключение верно и когда рынок сужается до одного-единственного индивида, и когда расширяется, включая в себя человеческое сообщество целиком. Для доказательства многого не требуется — какие-нибудь количественные показатели, например курс акций, и точная информация с широким охватом. Больше ничего.

Утверждалось, что будущее, оставаясь постижимым, не может быть изменено. Так полагает большинство приверженцев основной физической теории. Есть и другая позиция: поскольку будущее можно изменить, оно непостижимо. Ее поддерживает маленькая теоремка в экономике. Два этих довода связаны друг с другом. И по сути, совпадают в своей логике. Если будущее постижимо, оно неизменно. Если изменяемо, то непостижимо.

Если уразуметь эту мысль, то, вполне возможно, от классической астрологии останутся рожки да ножки. Но коли так, помимо астрологии еще многое уйдет в небытие. Более того — сама возможность управления людьми и их действиями с помощью какой-либо научной системы должна быть признана иллюзией.

В качестве правителя души, пишет Птолемей в Tetrabiblos, Сатурн «наделен способностью делать людей алчными, недалекими, подлыми, безразличными, недоброжелательными, злобными, трусливыми, недоверчивыми, злоязыкими, замкнутыми, плаксивыми, бессовестными, суеверными, любящими тяжкий труд, бесчувственными, строящими козни друзьям своим, угрюмыми, не заботящимися о теле своем». Нет нужды переводить смысл в слова. Некоторые люди просто моральные уроды. Отвечая на вопрос, почему испортились испорченные люди, Птолемей валит всю вину в основном на Сатурн. Вряд ли ученый пришел к такому результату путем тщательного статистического анализа. Но независимо от того, был ли прав Птолемей, его объяснение человеческой испорченности местами недалеко от истины. Трудно согласиться с тем, что испорченные люди испорчены просто потому, что они таковы. Не легче принять и гипотезу о том, что предметы падают по направлению к центру Земли просто потому, что такова их судьба. Что-то же заставляет портиться испорченных людей. Размышляя, а не Сатурн ли это что-то, мы уходим в сторону от сути. Ну не Сатурн — так что-то другое.

Некоторые объяснения, которые ранее имели широкое хождение — например, классовая борьба, раннее воспитание, подавленная детская сексуальность, дьявол со товарищи, звезды, — больше не вызывают у нас доверия. Наше коллективное намерение — и коллективное здесь как раз подходящее слово, само по себе обозначающее почти полное согласие, — оценить человеческую личность в рамках эволюции человечества. Как концепция Большого взрыва, соответствующая гипотеза эволюции приобрела оттенок современного мифа, в который многие верят, потому что многие о нем говорят, и наоборот.

Наша опорная точка — дарвиновская теория эволюции. В ней всего два краеугольных камня: случайное изменение и естественный отбор. Все в природе возникает случайно, а выживает путем отбора. Клюв зяблика, розовый оттенок орхидеи, хобот слона и шея жирафа появились нечаянно и сохранились просто потому, что сохранились, несмотря ни на что [177].

За последние полвека теория эволюции чрезвычайно обогатилась благодаря открытиям в молекулярной биологии. Суть ее теперь известна всем, еще больше отточенная от многочисленных повторений. Итак, всякое живое существо — это единое целое, состоящее из материальных составляющих и одухотворяющей системы инструкций и информации. Материальные составляющие содержат белки, жиры и прочие биохимические соединения. Инструкции и информацию предоставляет ДНК, двунитевая молекула, нити которой завернуты спиралью. ДНК содержит четыре элементарные биохимические единицы, которые собираются по три. Они распределены по гребню молекулы, точно бусинки на нитке. А бусинки, в свою очередь, устроены как гены. Эти гены и содержат инструкции и информацию. Они — в чистом виде работники умственного труда, а все вместе контролируют организм, ставя на материальные составляющие печать его биологических особенностей. И вот когда гены смешиваются произвольно, происходит изменение генома, а соответственно и организма. Теперь клюв, оттенок, форму носа и шеи можно объяснить на молекулярном уровне.

А если клюв, оттенок, нос и шея, то почему и не поведение?

Нет, в самом деле?

«За многообразием (человеческого поведения), — утверждает научный обозреватель New York Times Бойси Рензберг, — стоят общие модели поведения, управляемые генами и сформированные дарвиновской эволюцией». Между словами Птолемея о том, что Сатурн способен управлять человеческими душами, и утверждением Рензберга о том, что определенные гены определяют поведение человека, есть мелко дрожащая связующая нить.

Укрепив свои знания, возвращаемся к старому вопросу. Все-таки почему некоторые люди «алчны, недалеки, подлы, безразличны, недоброжелательны, злобны, трусливы, недоверчивы, злоязыки, замкнуты, плаксивы, бессовестны, суеверны, любят тяжкий труд, бесчувственны, строят козни друзьям своим, угрюмы, не заботятся о плоти своей»? С той поры, когда Птолемей предложил ответ, прошло более двух тысяч лет. Звезды ушли от нас. Они сверкают далеко в пространстве, потерянные во времени. Их роль приписали их предметам. В соответствии с ныне принятым мнением, куда ж от него денешься, некоторые люди «алчны, недалеки, подлы, безразличны, недоброжелательны, злобны, трусливы» — то есть просто-напросто испорчены, — потому что так уж они сотворены. И сотворены они так своими генами. В конце концов, ничто другое не способно сотворить человека. А теперь перенесемся назад, в каменный век, в тот полумифический, полуреальный период, когда люди, тогда охотники-собиратели, жили маленькими племенами где-то в саваннах Африки. Полагают, что в те времена случился большой взрыв эволюционной активности. Генетический аппарат наших предков перемешал свои единицы в произвольном порядке, и для естественного отбора открылся богатейший набор поведенческих стратегий. А затем в дело вступила неизбежная борьба за выживание. Те стратегии, что рассчитаны в природе для улучшения человеческих генов в будущем, сохранились, прочие — исчезли.

Таким подходом пользовались биологи-дарвинисты, когда объясняли, как человек научился ходить, склонность смеяться над смешным, неврозы тучности и анорексии, умение вести деловые переговоры, предпочтение тропических ландшафтов, эволюционные корни политической риторики, материнскую любовь, образование кланов, браки, разводы, некоторые комичные звуки, погребальные обряды, образование форм правильных глаголов, альтруизм, феминизм, жадность, романтическую любовь, ревность, моногамию, полигамию, адюльтер, воспоминания, выпячивание сексуальности, абстрактное искусство и религиозные верования, начиная от учения о вездесущности Тела Христова и заканчивая обожествлением Будды.

Есть в Tetrabiblos такой момент, когда даже самые проницательные исследователи задаются очевидным вопросом. Сатурн? Очень хорошо. Он причина человеческой испорченности. Но каким же образом Сатурн, находящийся, в конце концов, очень далеко от убогой сцены страстей человеческих, превращает испорченных людей в испорченных? Очевидно, Птолемей не дает объяснений на сей счет просто потому, что не знает.

Однако если Птолемей не имел понятия о том, как Сатурн портит людей, мы точно также не имеем понятия о том, как ген, отвечающий за «алчность, недалекость, подлость, безразличие, недоброжелательность, злобу, трусливость, недоверчивость, злоязыкость, замкнутость, плаксивость, бессовестность, суеверность, любовь к тяжкому труду, бесчувственность, тягу к козням друзьям своим, угрюмость, нежелание заботиться о плоти своей», делает человека «алчным, недалеким, подлым, безразличным, недоброжелательным, злобным, трусливым, недоверчивым, злоязыким, замкнутым, плаксивым, бессовестным, суеверным, любящим тяжкий труд, бесчувственным, строящим козни друзьям своим, угрюмым, не заботящимся о плоти своей». Мы не располагаем причинно-следственным объяснением, которое связало бы гены человека с его действиями, хотя бы потому, что не располагаем никаким причинно-следственным объяснением, связывающим какой-либо ген напрямую с каким-либо видом биологической активности за пределами биохимии.

ДНК работает на любом количестве причинно-следственных мостиков. Произвольное объединение ее троек запускает одни биохимические изменения и подавляет другие. Но даже наипростейшая клетка принимает участие во всех таинствах жизни. Бактерия Escherichia coli содержит примерно две тысячи отдельных белков. Причем у каждого из них задач и дел по горло. Молекулы химических соединений проникают через клеточную мембрану по строгому расписанию, советуются с другими, берут на себя их работу, а потом захватывают их, уничтожают и бесцеремонно выкидывают из клетки. Десятки отдельных биохимических систем действуют независимо друг от друга. За их слаженность ответственны различные системы передачи сигналов. Энзимы помогают химическим реакциям начинаться, а по завершении работы останавливаться.

Не важно, какими были причинно-следственные мостики, сгенерированные ДНК, некоторые свойства клетки упрямо остаются для них недосягаемыми. Химические взаимодействия имеют комбинаторную природу и локальный характер. Одни соединения влияют на другие с помощью разных видов слабых связей. При этом молекулы мирно обмениваются частями. Или, подобно листовидным отросткам морских водорослей, подплывают вплотную друг к другу и сцепляются крепко-накрепко. Но деятельность клетки всеохватна, ведь она — живая, существует во времени и двигается в пространстве. Она воссоздает самое себя, приводя в порядок окружающий хаос. Такой вот сложный балет, поставленный без хореографа. Нам не известна ни одна причинно-следственная цепочка, возникшая в ДНК, которая полностью объяснила бы все эти процессы.

То, что невозможно понять на уровне бактериальной клетки, невозможно понять и на уровне человеческого организма. Мостик между генами испорченного человека и его испорченностью не просто длинен, а бесконечен. Человеческая испорченность — это нечто большее, нежели формирование материи. Козни — это вам не комплекс материальных объектов, а некая социальная, нравственная конструкция. Как же тогда биологическое воздействие гена может сделать человека «строящим козни»? Действия человека превращаются в козни, только когда он одолеваем определенными мыслями, готов произнести определенные лживые слова, демонстрирует определенные убеждения, наметил определенные цели и связался с определенными людьми — возможно, тоже интриганами. Если мы разберемся в том, что стало причиной его мыслей, лживых слов, убеждений, целей и прочих аспектов души человеческой, которые нужно знать, чтобы понять даже наипростейший из грязных политических заговоров, тогда, вероятно, нам станет легче увидеть и оценить роль Сатурна в человеческой испорченности. Но если сначала необходимо оценить все это, мы просто уподобляемся человеку, что вычерпывает воду на корме прохудившейся лодки, наблюдая за тем, как быстро тонет ее нос.

Итак, мы вернулись к исходному вопросу. Каким образом гены испорченного индивидуума вызывают его испорченность?

Да просто вызывают — и все тут.

А теперь к нам возвращаются великие загадки, столетиями мучившие человечество, во всей их будоражащей яркости и силе. Дарвинисты не согласны с тем, что «гены оказывают детерминистское влияние на развитие», как писал выдающийся ученый Ричард Докинз [178]. Сама эта идея пагубна. Резюмируя воззрения Докинза, его поклонник Косма Шалици преданно прибавляет:

Гены не определяют анатомию, физиологию или поведение; гены шифруют информацию для создания белков. Какой ген проявится… зависит от очень тонких биохимических процессов, сложность и запутанность которых сокрыта под названием «сигнальная трансдукция» или «генетическая регуляция». Предположение о том, что, узнав генотип организма… мы сможем легко прочесть его черты, — беспочвенная фантазия, продвигаемая людьми, которые в лучшем случае просто идиоты [179]…

Довольно прямолинейное мнение, причем высказанное с уверенностью. Но послушайте, всякого астролога теперь так и подмывает строго спросить: итак, гены определяют человеческое поведение или нет? Если да, тогда утверждение, что, «узнав генотип организма… мы сможем легко прочесть его черты», далеко не «беспочвенная фантазия», а неизбежное следствие предположения, что человеческое поведение управляется генами.

Если же гены не определяют человеческое поведение, тогда невозможно найти никакой причинно-следственной связи, идущей от какого-либо гена человека к его, человека, испорченности.

А коли биологи решили принять оба варианта, утверждая, что нечто влияет и не влияет на человеческое поведение, мы возвращаемся к логике астрологов, к их гипотезе о том, что звезды побуждают, но не принуждают. Вероятно, только теперь мы можем полностью оценить, до какой степени интуиция астролога отражает истину, при этом оставаясь неспособной ввести её в логически выстроенную научную теорию. В каком-то смысле мы сами ответственны за все. И хотя даже внутри нашего собственного тела многое не поддается контролю, нечто все же подвластно нашей воле. И в итоге нам удается заставить эту тушу — наше любимое тело — переместиться, куда нам хочется, сесть, как нам нравится, и даже в самый жаркий день пуститься бегом. Тем не менее наша интуиция пребывает в безнадежном конфликте с научной системой взглядов. В природе нет причин, которые побуждают, но не принуждают, хотя бы потому, что понятие это туманно. Причина не может быть причиной, если вызывает побуждение без принуждения.

«Возможно, нам следует рассматривать социобиологию, — разумно (и не без сочувствия) написал Том Бетелл, — как некую современную форму астрологии. Когда-то считалось, что загадочные эманации небесных тел формируют характеры (не отменяя, однако, и свободы воли), сегодня то же говорят о загадочных эманациях молекулярных объектов» [180].

С самого начала астрологи не знали точно, что такое звезды — причины они или знаки? И здесь лежит точка, давшая начало разным направлениям астрологической мысли. Фома Аквинский утверждал: поскольку звезды дают доступ к будущему, они делают это как причины, а не знаки. Столь важное заключение спровоцировало споры на восемьсот лет вперед. Гипотеза Фомы была включена в официальную доктрину католической церкви, а теперь находится в неявной форме внутреннего распада.

Развивая свою теорию звездных излучений, аль-Кинди заметил, что «воля человека изменяется в зависимости от того, какими словами выражена». Без сомнения, он был прав. Действие на расстоянии лежит прямо у нас под рукой, как слова, которые мы произносим или записываем. Мы отвечаем на человеческий голос, на идею, сообщение, им переданные. Мы воспринимаем написанное слово. Нас толкает к действиям или переживаниям стойкий пигмент на холсте и другие символические штучки, выдуманные человечеством. И все это настолько же знакомо, насколько и загадочно. Каким образом материальные объекты вроде слов — или как чернила, колебания воздуха — приобретают способность проникать в другие материальные объекты? Этот вопрос острый и трудный, поскольку, пытаясь объяснить, что делают слова, мы располагаем только словами. Когда красавцев гольфистов просят открыть секрет идеального броска, в качестве объяснения они могут только застенчиво пожать плечами и продемонстрировать еще раз свой плавный замах, которому все завидуют. Вот и мы все такие гольфисты.

Древние астрологи воспринимали звезды как материальное выражение намерений или желаний Бога. Зная будущее, будь то неурожай или смерть царя, боги сообщали людям об этом в знаках. Поэтому древних астрологов очень занимали небесные аномалии, неправильности, области, где привычный небесный холст по той или иной причине оказывался смятым или порванным. Только там, заключали они, можно увидеть суть вещей. Только там открывается будущее. То, что повторялось постоянно без сучка и без задоринки, их не интересовало. Бесперебойная работа природного мира не требует объяснений и не содержит никакой ценной информации. Именно эта древняя гипотеза всплыла в современной физической мысли.

Законы физики управляют поведением материи. Там царит непреложность, ни на миг не разжимающая своего железного кулака. Строгие законы объясняют движение Солнца, Луны и планет, танец атомов и молекул. Но случай — удача — тоже мощная сила. Возможно, именно случай стал причиной происхождения жизни и появления людей с их неутолимыми желаниями и пагубным любопытством.

Химия живых существ основана на углероде, который может создавать связи с другими атомами в четырех различных направлениях, а значит, способен строить бесконечно большие и сложные органические соединения. И такого материала вокруг навалом [181]. Все это озадачивает не меньше, чем падение яблок на землю и определенность расстояний между планетами. Возникает справедливый вопрос — почему? Наверное, этим же вопросом задавался и Кеплер. И дух Кеплера, подобно дрожащей клеточной цитоплазме, парит над данной дискуссией.

В 1946 году астроном Фред Хойл опубликовал первое из своих новаторских изысканий «Синтез элементов из водорода». В этой работе он представил чрезвычайно интересную теорию, противоречившую доминировавшим тогда в науке представлениям. Богатое и сложное многообразие химических элементов, утверждает Хойл, вероятно, было получено в результате многостадийного процесса, который начался с водорода и шаг за шагом шел к построению углерода, при этом Вселенная на каждой стадии все увеличивалась и увеличивалась. Этот процесс нельзя назвать химическим в обычном смысле этого слова. Химия не сует нос внутрь атома. Материя, по всей видимости, создавалась в звездах.

Если водород — первое звено в этой цепи, то дейтерий — следующее. Дейтерий получается в результате ядерной реакции, в которой участвуют два ядра. Это — жизненно важная стадия в создании углерода. В природе есть четыре фундаментальных взаимодействия: гравитация, электромагнитное, слабое и сильное ядерные взаимодействия. Как и все остальное, сильное ядерное взаимодействие выражается числом. И значение этого числа очень важно. Окажись оно слабее, чем есть, ядра водорода не смогли бы сцепиться. Окажись сильнее — звезды давно бы уже сгорели дотла.

Но ничего такого не произошло. Значение сильного ядерного взаимодействия таково, каково есть.

Следующий шаг относительно прост. Ядра дейтерия объединяются и образуют гелий. Вообще-то кулоновские силы должны бы мешать ядрам гелия объединяться, однако два блуждающих гелиевых ядра, встретившись внутри звезды, могут сцепиться и образовать промежуточный бериллий (изотоп). Такой вот завораживающий небесный танец, причем весьма непостоянный, ибо изотопы бериллия крайне недолговечны.

В 1953 году Эдвин Солпитер открыл, что существует ядерный резонанс между ядрами гелия и промежуточного бериллия — словно для того, чтобы способствовать созданию атома бериллия. То, что могло бы стать просто плевком в бездну, в данном случае превратило гелий в новый элемент.

Но это пока не углерод. И тут Хойл выдвинул свою самую дерзкую гипотезу. Еще до появления каких-либо доказательств он предсказал существование второго ядерного резонанса, между бериллием и гелием, причем такого, который, в свою очередь, позволит великому звездному горнилу производить углерод в изобилии. И это предположение подтвердилось. Стадии создания углерода открылись человеческому разуму, как и путь к возникновению жизни.

Хойла очень тревожили особые ядерно-резонансные уровни, им открытые. В том, что они выражают физические свойства материальных объектов, сомнений не оставалось. Но что же объясняет появление этих физических свойств в длинной цепи от Большого взрыва до зарождения жизни? В этом вопросе от законов физики и капризов случайности толку мало.

«Интерпретация фактов на основе здравого смысла, — сделал вывод Хойл, — подсказывает, что с физикой позабавился сверхразум, впрочем, с химией и биологией тоже. В природе нет никаких слепых сил, о которых стоило бы говорить».

«Когда я писал Царю, моему Господину, — давным-давно вывел Набу-аххе-ириба, — отмечая, что „боги открыли уши Царя, моего Господина“, подразумевал я лишь одно… боги… посылают весть с небес».

Все астрологи машут нам из страны мертвых. Вот вавилонские писцы выводят заостренными палочками на табличках из сырой еще глины значки страшных предзнаменований. Вот Валаси и Урад-Нанна, оба обеспокоенные здоровьем царя. Халдей Берос и Веттий Валенс, так и не открывший своих финансовых тайн. Строгий Птолемей, одиноко сидящий в библиотеке; Асклетарион и Доротей из Сидона тоже просят, чтобы их не забыли. Как и Августин из Гиппона, Алкуин, Абу-Машар, аль-Кинди, Бируни, Газали и Михаэль Скот. Пришел и Альберт Магнус, благородный, но смущенный. Фома Аквинский. Магистры медицины из Парижского университета. Доктор Торний, уже убегающий на новое вскрытие. Вот и Тихо Браге с пластинкой на носу. Иоганн Кеплер и Уильям Лилли. Жерар Энкосс, сгинувший в водовороте Первой мировой войны, печально машет и обнимает за плечи Поля Шуанара. Мрачные нацистские астрологи заученно вскидывают руки в приветствии. Газетные предсказатели заняты своим делом. И Мишель Гоклен передает привет.

Они, эти астрологи, были очень разными людьми, но, несмотря на все различия, блестяще сыграли свои роли в великой драме, продолжавшейся четыре тысячи лет. Они серьезно относились к возложенным на них задачам и воспринимали свои способности как дар. А победили их проблемы, которые они не смогли решить. Нынче астрологов на сцене уже нет. Зрители ушли из театра. И только арахисовые скорлупки остались в проходах между рядами. Нет сомнений, астрология — наука неудавшаяся. Но вот астрологи… Да здравствуют они и пусть будут счастливы, ибо в рвении своем и наивности стали они поборниками теорий, которым мы не можем больше доверять, но и отказаться от которых нет ни сил, ни желания.

Благодарности

Я благодарен моему редактору в «Харкорт» Джейн Исей — именно она подсказала мне написать книгу о том, что сама назвала «неудавшейся наукой». Чудесный совет. И, последовав ему, я попал в пространство, дотоле мне неизвестное. Мой агент, Сьюзан Гинсбург, как всегда, дала толковые редакторские рекомендации и поразительно воодушевила меня. Также хочу выразить благодарность моему доброму другу, Моррису Солкоффу, выдающемуся лингвисту, за тщательный разбор рукописей.

Но больше всего я обязан своему сыну, Мише Берлински, который стал моим главным помощником. Во всякую погоду Миша, не жалея сил, ездил по библиотекам Соединенных Штатов и Европы, знакомился с фондами, а затем подробно изучал их: находил малопонятные документы, разыскивал источники, нападал на следы ученых, чего исследователи, не обладающие его безупречным классическим образованием, просто не смогли бы сделать. Структура книги во многом определилась благодаря его разумным советам. Миша не только работал моим ассистентом, но и стал моим редактором, разбирая рукопись строчка за строчкой и побуждая меня исправлять то, что было написано в спешке или небрежно. И если что-то я решил сделать по-своему, несмотря на его рекомендации, давайте припишем эту дерзость отцовскому желанию сохранить лицо.

Мы с Мишей вместе хотим выразить благодарность всем организациям, где проводились исследования для этой книги: библиотеке Джорджтаунского университета в Вашингтоне, округ Колумбия, библиотеке Американского университета, Национальной библиотеке Франции, Библиотеке восточных языков, библиотеке Музея человека, Библиотеке святой Женевьевы и библиотеке Института наук о человеке. Всячески высмеиваемая за архитектурную непритязательность, Национальная библиотека — превосходно работающая организация. Она обладает беспримерным собранием классических и современных источников. Мы оба получили огромное удовольствие, работая в ее стенах.

Примечания и библиография

Нижеследующие примечания ни в коем случае не являются полным справочником научной литературы по астрологии. Они лишь указывают на источники цитат.

Пролог

1 Julius Firmicus Maternus, 3.1.9, Ancient Astrology: Theory and Practice, translated by Jean Rhys Bram (New Jersey: Noyes Press, 1975).

2 Там же, 1.8.1.

3 Там же, 3.5.23.

4 Там же, 3.5.22

Глава первая

Неспециализированные справочники по вавилонской астрономии и астрологи:

Michael Baigent, From the Omens of Babylon: Astrology and Ancient Mesopotamia (London: Penguin, 1994).

Nicholas Campion, «Babylonian Astrology: Its Origin and Legacy in Europe», Astronomy Across Cultures, edited by Helaine Selin (Boston: Kluwer Academic Press, 2000).

Написано учеными для ученых:

N. М. Swerdlow ed., Ancient Astronomy and Celestial Divination (Cambridge, Massachusetts: The MIT Press, 1999).

Herman Hunger and David Pingree, Astral Sciences in Mesopotamia (The Netherlands: Koninklijke Brill, 1999).

Simo Parpola, Letters from Assyrian Scholars to the Kings Eisarhaddon and Assurbanipal (in two volumes) (Kevelaer: Butzon und Bercker; Neukirchen-Vluyn: Verlag des Erziehungsvereins, 1970–1983).

5 Henry Rawlinson, Cuneiform Inscriptions of Western Asia, vol. III (London: lithographed by R. E. Bowler, 1870).

6 Tamara Barton, Ancient Astrology (London: Routledge, 1994), p. 12.

7 Parpola, Letters from Assyrian Scholars, vol. 1, 51, p. 33.

8 Laura Arksey, «The library of Assurbanipal, King of the World», Wilson Library Bulletin 51 (1977): 832–840.

9 Parpola, Letters from Assyrian Scholars, vol. I, 246, p. 189.

10 Francesca Rochberg-Halton, Aspects of Babylonian Celestial Divination: The Lunar Eclipse Tablets of Enuma Anu Enlil (Horn, Austria: F. Berger, 1988), VIII. 13, p. 147.

11 Там же.

12 Wilfred H. Van Soldt, ed., Solar Omens of Enuma Anu Enlil, tablets 23 (24) — 29 (30) (Istanbul: Nederlands historisch-archaeologisch instituut te Istanbul, Leiden: Nederlands instituut voor hec nabije oosten, 1995), vol. VI, tablet 28(29), 74, p. 102.

13 Van Soldt, Solar Omens, vol. VI, tablet 28(29), 5, p. 93.

14 Barton, Ancient Astrology, p. 12.

15 Rochberg-Halton, Aspects, VII. 3, p. 146.

16 Там же, p. 8.

17 Там же, p. 9.

18 A. L. Oppenheim, «A Babylonian Diviner’s Manual», Journal of Near Eastern Studies 33 (1974), p. 204.

19 Parpola, Letters from Assyrian Scholars, vol. I, 65, p. 43.

20 Barton, Ancient Astrology, p. 12; но см. также: Erica Reiner and David Pingree, Babylonian planetary omens 1, «Enuma Anu Enlil»: tablet 63. the Venus tablet of Ammisaduqa (Malibu: Undena, 1975), p. 29.

21 Hermann Hunger, Astrological Reports to Assyrian Kings from the State Archives of Assyria (Helsinki: Helsinki University Press, 1992), 74, p. 43.

22 Parpola, Letters from Assyrian Scholars, 280, p. 229.

23 Hunger, Astrological Reports, 63, p. 37.

24 Parpola, Letters from Assyrian Scholars, 34, p. 25.

25 Erica Reiner, «Babylonian Celestial Divination», in Swerdlow, Ancient Astronomy and Celestial Divination, p. 27.

26 George Rawlinson, A Memoir of Major-General Sir Henry Creswicke Rawlinson (London: Longmans, Green and Company, 1898), p. 50.

27 Там же, p. 57.

28 Там же, p. 149.

Глава вторая

Написано учеными для ученых, но тем не менее чрезвычайно интересное чтение:

Otto Neugebauer and Н. В. van Hoesen, Greek Horoscopes (Philadelphia: American Philosophical Society, 1959)

29 Neugebauer and van Hoesen, Horoscopes, No. L 483, p. 146.

30 Tatianus, Oratio ad Graecos, 36, цитируется в: Gerald Verbrugghe and P. Wickersham, Berossos and Manetho, introduced and translated (Ann Arbor: University of Michigan Press, 1996), p. 38.

31 Eusebius, Chronicon, цитируется в: Verbrugghe and Wickersham, Berossos and Manetho, p. 43.

32 Seneca, Naturales Questiones, 3.29.1, цитируется в: Verbrugghe and Wickersham, Berossos and Manetho, p. 66.

33 Pausanias, Graeciae Descriptio, 10.12.9, цитируется в: Verbrugghe and Wickersham, Berossos and Manetho, p. 37.

34 Plato, Apology, 26d, translated by Hugh Tredennick, The Collected Dialogues of Plato (New York: Bollingen Foundation, 1963).

35 Vitruvius, de Architectura, 9.8.1, цитируется в: Verbrugghe and Wickersham, Berossos and Manetho, p. 35.

36 См. кн.: Franz Cumont, Astrology and Religion among the Greeks and Romans (New York: Dover, 1960).

37 Neugebauer and van Hoesen, Horoscopes, No. 15/22, p. 18.

38 Там же, № 283, p. 62.

39 Там же, № 95, p. 28.

40 Там же, № L 479, p. 144.

41 Биография Веттия Валенса: биографические данные и цитаты по работе: Mark Riley, A Survey of Vettius Valens, доступной в Интернете (опубликована 18 августа 2003 г.) по адресу: http://www.csus.edu/indiv/r/rileymt/PDF_folder/VettiusValens.pdf, p. 1–3.

42 Neugebauer and van Hoesen, Horoscopes, No. L 75, p. 87.

43 Там же, № L 97, II, p. 98.

44 Там же, № L 91, p. 96.

45 Там же, № L 97, XI, p. 99.

46 Там же.

47 Там же, № L 106, p. 103.

48 Там же, № L 91, p. 96.

49 Там же, № L 88, p. 95.

50 Там же, № L 102, p. 101.

51 Pliny, Historia Naturalis, 7.123, цитируется в: Verbrugghe and Wickersham, Berossos and Manetho, p. 36.

52 В античном мире такие саркофаги для львов встречались нередко. Повсеместно львов считали домашними животными, что вызывает занятный вопрос: принадлежат ли они к одному виду с современным африканским львом?

Глава третья

53 Aristeas, Letter to Philocrates, 9-10, в переводе Moses Hadas, Aristeas to Philocrates Letter of Aristo. (New York, Dropsie College for Hebrew and Cognate Learning: Harper), 1951.

54 Подробности несколько сомнительной истории см. в кн.: F. Е. Robbins, The Tetrabiblos, Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 1980, p. IX.

55 Превосходное обсуждение Птолемеевой астрологии в общем можно найти в кн.: Mark Riley, «Theoretical and Practical Astrology: Ptolemy and His Colleagues», Transactions of the American Philological Association 117 (1987), p. 235–256.

56 Ptolemy, Tetrabiblos, I.1.

57 Ptolemy, Almagest, I.2, translated by G. J. Toomer, Ptolemy’s Almagest (Princeton, New Jersey: Princeton University Press), 1998.

58 Там же, I.3.

59 Ptolemy, Tetrabiblos, I.2.

60 Там же, III.8.

61 Там же, III.1.

62 Там же.

63 Там же, III.13.

Глава четвертая

Подробный и толковый справочник по астрологии в римском праве и политике:

Frederick Н. Cramer, Astrology in Roman Law and Politics (Philadelphia: American Philosophical Society, 1954).

64 Suetonius, II.94, translated by Robert Graves, The Twelve Caesars (London: Penguin, 1957).

65 Cicero, De Divinatione.

66 Dorotheos, Carmen Astrologicum, II. 1, translated by David Pingree (Leipzig: Teubner, 1976).

67 Там же, II.15.

68 Там же.

69 Ныне этот бюст можно увидеть в Эрмитаже в Санкт-Петербурге.

70 Tacitus, Annales, VI.21, edited by Moses Hadas, translated by John Church and William Jacbon Brodribb, Complete Works of Tacitus (New York: Random House, 1942).

71 Suetonius, XII, особенно — XII. 15–17.

72 Augustine, City of God, V.1, translated by Marcus Dods (New York: Modern Library, 2000).

Глава пятая

Полезное введение в литературу о средневековой арабской астрологии:

David Pingree, «Astrology», in M. J. L. Young, J. B. Latham and R. В Serjeant, Religion, Learning and Science in the Abbasid Period (Cambridge: Cambridge University Press, 1990), p. 290–300.

73 Yakut, Geographical Encyclopaedia, цитируется в: William Stearns Davis, ed., Readings in Ancient History: Illustrative Extracts from the Sources (Boston: Allyn & Bacon, 1912-12), p. 365–367. Данный текст также доступен в Интернете по адресу [опубликован 18 августа 2003 г.]: http://www.fordham.edu/halsall/sbook.html.

74 David Pingree, «Abu Mashar», Dictionary of Scientific Biography, vol. 1 (New York: Scribner, 1981), p. 32–35.

75 Cм.: Claire Fanger, «Things Done Wisely by a Wise Enchanter: Negotiating the Power of Words in the Thirteenth Century», Esoterica 1 (1999), p. 103.

76 Al-Kindi, De Radiis Stellicis, translated by Robert Zoller (London: New Library Limited, 2000), p. 30.

77 Там же, p. 31.

78 Там же, p. 38.

79 George Saliba, «The Role of the Astrologer in Medieval Islamic Society», Bulletin d'Etudes Orientates XLIV (1992), p. 63.

80 Richard LeMay, Abu Mashar and Latin Aristotelianism in the 12th Century (Beirut: American University of Beirut, 1962).

81 Abu Mashar, The Abbreviation of the Introduction of Astrology, translated by Charles Burnett, Keiji Yamamoto, and Michio Yano (Leiden: E. J. Brill, 1994), p. 15.

82 Там же, p.61.

83 Abu Mashar, Libri Mysteriorum. II.169, translated by Daria Dudziak, доступно в Интернете по адресу: [на 18 августа 2003 г.] http://www.cieloeterra.it/eng/eng.testi.metafore/eng.metafore.html.

84 Lynn Thorndike, «Albumasar in Sadan», Isis 45 (1954), p. 22–32.

85 Там же, p.31.

86 Этот поразительный перечень взят из еще более поразительного перечня, см. кн.: George Atiyeh, Al-Kindi: The Philosopher of the Arabs (Islamabad: Islamic Research Institute, 1995), p. 148–207.

Глава шестая

87 Анекдоты о работе астрологов в данной главе взяты из кн.: Saliba, «The Role of the Astrologer in Medieval Islamic Society», Bulletin d'Etudes Orientales, XLIV (1992), p. 45–67.

88 Там же, p. 56.

89 Al-Ghazzalli, The Incoherence of the Philosophers, translated by Michael Marmura (Provo, Utah: Brigham Young University Press, 1997), p. XVI–XXVII.

90 Там же, p. XIX.

91 J. J. O’Connor and E. F. Robertson, «Abu Ali al-Husain ibn Abdallah ibn Sina (Avicenna)», доступно в Интернете по адресу [на 18 августа 2003 г.]: http://www-gap.dcs.st-and.ac.uk/-story/Mathernaticians/Avicenna.html.

92 Цит. по кн.: Perver Hoodhoy, Islam and Science: Religious Orthodoxy and the Battle for Rationality (London: Zed Books, 1991), p. 98.

93 Там же.

94 Al-Ghazzalli, Philosophers, 17,1-34.

95 Hao Wang, Reflections on Kurt GÖdel (Cambridge, Massachusetts: MIT Press, 1987), p. 236.

Глава седьмая

96 Лучшее описание бедствий и паники 1186 г. можно найти в кн.: Theodore Wedel, The Mediaeval Attitude Towards Astrology (New Haven: Yale University Press, 1920), p. 90–94: о Роджере Гоуденском см.: Chronica Magistri Roger de Houedene, 2.297, edited by William Stubbs (London: Longmans, Green, 1869).

97 Roger of Hoveden, Chronica Magistri, 2.290-2, также см. данный текст письма в Интернете по адресу [на 18 августа 2003 г.]: http://academics.harnilton.edu/religious_studies/rseager/re336.oo/text_medieval.html.

98 Wedel, Mediaeval Attitude, p. 93.

99 Nicolas Whyte, Astronomy and Astrology in the 12th Century, доступно в Интернете по адресу [на 18 августа 2003 г.]: http://explorers.whyte.com/astrol.htm.

100 Albertus Magnus, Summa de Creaturis, II, q. 45 a.4, цитируется в кн.: Kovach, Albert the Great, p. 173.

101 Aristotle, De insomniis, 459b24ff.

102 Моими размышлениями о действии на расстоянии в работе Альбертуса Магнуса я во многом обязан Фрэнсису Ковачу. См. кн.: Francis Kovach, «The Enduring Question of Action at a Distance in Saint Albert the Great», in Albert the Great: Commemorative Essays, edited by Francis Kovach and Robert Shahan (Norman: University of Oklahoma, 1980), p. 161–235.

103 Albertus Magnus, De Animalibus, XXII, tr. 1 p. 5, цитируется в кн.: Kovach, Albert the Great, p. 204.

104 Albertus Magnus, Summa de Creaturis, I, tr. 4 q.60 a.2, цитируется в кн.: Kovach, Albert the Great, p. 172.

105 Лучшее жизнеописание Михаэля Скота см. в кн.: Lynn Thorndike, Michael Scot (London: Nelson, 1965).

106 Jacobus de Vitriaco: Hist, occid. II.7, Translations and Reprints from the Original Sources of European History, published for the Department of History of the University of Pennsylvania. Philadelphia: University of Pennsylvania Press [1897?-1907?l, vol. II:3, p. 19–20. В Интернете [на 18 августа 2003 г.]: http://www.fordham.edu/halsall/source/vitryl.html.

107 Thorndike, Michael Scot, p. 11.

108 Там же, p. 12.

109 Michael Scot, Liber Introductorius, M 118ra, цит. по кн.: Lynn Thorndike, Michael Scot, p. 94.

110 Там же, p. 97.

111 Там же, p. 105–106.

112 Там же.

113 F. W. Maitland, ed.. Select Pleas in Manorial and Other Seignorial Courts: Volume I — Reigns of Henry III and Edward I (London: Bernard Quaritch, 1889), в Интернете [на 18 августа 2003 г.]: http://www.fordham.edu/halsall/seth/bec1280.html.

114 Frederick Pollock and Frederic Maitland, History of English Law, vol. I (Cambridge: Cambridge University Press, 1968), p. 526.

115 Thomas Aquinas, Summa Theologica, II.II.95.5(New York, Benzinger Brothers, 1922).

116 Plotinus, Enneads, II.3.7. translated by S. MacKenna (New York: Pantheon, 1957).

117 Thorndike, Michael Scot, p. 54–55.

118 См. полный текст в оригинале по-латыни и в переводе на английский на сайте [на 18 августа 2003 г.]: http://www.brown.edu/Departments/Italian_Studies/dweb/history/characters/michael_scot.shtml.

119 Abu Mashar, On Historical Astrology: The Book of Religions and Dynasties, 1.12, translated by Charles Burnett and Keiji Yamamato (Boston: Brill, 1999).

120 Там же, III.10.

121 Там же, III.9.

122 Там же, IV.10.

123 Там же, V.9.

124 Там же, VI.10.

125 Там же, VII.9.

Глава восьмая

Превосходное исследование см.:

Norman Cantor, In the Wake of the Plague: The Black Death and the World It Made (New York: Perennial, 2002).

126 Rosemary Horrox, The Black Death (Manchester: Manchester University Press, 1994), p. 250.

127 Edward Grant, A Sourcebook in Medieval Science (Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 1973), p. 740–742.

128 Jean Ganivet, Amicus Medicorum, translated by Robert Zoller (London: New Library Limited, 1979); доступно в Интернете [на 18 августа 2003 г.): http://www.new-library.com/zoller/library/ganivet/rz-ganivet-medicorum.pdf.

129 Andrew Dygges, A Prognostication, Manuscript on Medical Astrology (London, 1555); цитируется в Интернете [на 18 августа 2003 г.]: http://www.homeoint.org/morrell/astrology/medical.htm.

130 Grant, Medieval Science, p. 745.

131 Roger French, «Astrology in Medical Practice», в Practical Medicine from Salerno to the Black Death, edited by Luis Garcia-Ballester, Roger French, et al. (Cambridge: Cambridge University Press, 1994), p. 44–47.

132 Horrox, Black Death, p. 14–26.

133 Grant, Medieval Science, p. 773–774.

134 Horrox, Black Death, p. 158–163.

135 Owsei Temkin, Galenism: Rise and Decline of a Medical Philosophy (Ithaca, New York: Cornell University Press, 1973).

136 Horrox, Black Death, p. 160.

137 Интересное исследование см. в кн.: Cantor, Wake of the Plague.

138 Horrox, Black Death, p. 8.

139 Там же, p. 248–249.

Глава девятая

140 Cм.: Victor Thoren, The Lord of Uraniborg: A Biography of Tycho Brahe (Cambridge: Cambridge University Press, 1990).

141 Более полный рассказ об уничтожении Стамбульской библиотеки и превосходное исследование по истории обсерваторий в исламском мире см. в кн.: Aydin Sayili, The Observatory in Islam (New York: Arno Press, 1981), pp. 289–300; поэму см. в: Aydin Sayili, «Alâ al dîn al ManşÛr’s Poems on the Istanbul Observatory», Belleten 20 (1956), p. 429–484.

142 Жизнеописание Кеплера см. в кн.: Max Caspar, Kepler, translated by С. Doris Heilman (New York: Dover, 1993).

143 Цит. по: Owen Gingerich, «Kepler», Dictionary of Scientific Biography, vol. 9 (New York: Scribner, 1981), p. 307.

144 «Многое здесь надлежит простить по размышлении, иначе это уронит меня в ваших глазах. Дело заключается вот в чем: я пишу не для широких масс, не для ученых мужей, но скорее для аристократов и прелатов, что претендуют на знание того, в чем ничего не смыслят. Будет роздано не более чем четыреста-шестьсот экземпляров, и ни один не выйдет за границы сих краев. Учитывая все предзнаменования, я потружусь предоставить вышеназванному кругу моих читателей возможность насладиться безбрежностью природы в тех фразах, коим случилось прийти мне в голову и оказаться истинными, в надежде, что по прочтении сего текста они не смогут удержаться от повышения моего жалованья». Caspar, Kepler, p. 60.

145 Там же, р. 93.

146 Эта армиллярная сфера ныне хранится в Национальном морском музее в Гринвиче. Изображение сферы можно найти в: Elly Dekker, Globes from Greenwich (London: Zwemmer, 1993), p. 65.

147 Gingerich, «Kepler», in Dictionary of Scientific Biography, p. 290.

148 J. V. Field, «Astrology in Kepler’s Cosmology», in Astrology, Science, and Society: Historical Essays, edited by Patrick Curry (Woodbridge, Suffolk: Boydell Press, 1987), p. 147.

149 См. кн.: Franz Hammer, «Die Astrologiedesjohannes Kepler», Zeitschrift Fuer Wissenschaftsgeschichte (Wiesbaden: Band 55, 1971). Перевода на английский не существует. Отрывки из Tertius Interveniens Кеплера опубликованы: Kennedi G. Negus, Kepler’s Astrology (Princeton, New Jersey: Eucopia Publications, 1987). Собственно работа Кеплера, Tertius Interveniens (Frankfurt: Gottfried Tampachs, 1610), по-прежнему существует лишь по-немецки и написана немецким готическим шрифтом.

150 Cвоим рассказом о Harmonicum Mundi я во многом обязан: J. V. Field, «A Lutheran Astrologer: Johannes Kepler», Archive for the History of the Exact Sciences, 31, 1984, p. 229–268: и Owen Gingerich, The Eye of Heaven: Ptolemy, Copernicus, and Kepler (New York: American Institute of Physics, 1993).

Глава десятая

151 William Lilly, The Last of the Astrologers: Mr. William Lilly’s History of His Life and Times from the Year 1602 to 1681, edited by Katherine M. Briggs (London: Folklore Society, 1974), p. 21.

152 Там же, p. 35.

153 Там же, p. 25–28.

154 William Lilly, Christian Astrology, доступно в Интернете [на 18 августа 2003 г.]: http://ourworld.compuserve.com/homepages/mcmcann/alresfor.htm.

155 A. L Rowse, Simon Forman: Sex and Society in Shakespeare’s Age (London: Weidenfeld & Nicolson, 1974), p. 7.

156 Ann Geneva, Astrology and the Seventeenth Century Mind: William Lilly and the Language of the Stars (Manchester: Manchester University Press, 1995), p. 9.

157 Lilly, Last of the Astrologers, p. 32.

158 Lilly, Christian Astrology, p. 397–399.

159 См. кн.: David Berlinski, Newton’s Gift (New York: Free Press, 2000), p. 91.

160 Berlinski, Newton’s Gift, p. 2.

161 Рассмотрим две ограниченные области пространства S и S* с границами В и В*. Расстояние между ними либо больше 0, либо равно 0. Если оно больше 0, тогда контакта нет. Если равно 0, тогда в некоторой общей точке Р, лежащей на В и В*, S и S* занимают одновременно одну и ту же область пространства. А это физически невозможно. Два материально различных объекта не могут находиться одновременно в одном месте. Этот вопрос на самом деле нельзя решить в пределах Ньютоновой механики. Его обходят стороной даже в замысловатых текстах. Проблема перестает быть таковой в рамках квантовой механики, в свете принципа неопределенности, в соответствии с которым координата и импульс не могут быть одновременно измерены. Но квантовая механика, решив одну концептуальную задачу, лишь ставит другую. Если в мире существует контакт, объясняемый квантовой механикой, тогда невозможно определить границы объекта.

162 Max Jammer, Concepts of Force: A Study of the Foundations of Dynamics (Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 1957), p. 12.

163 См. кн.: Patrick Curry, Prophecy and Power: Astrology in Early Modern England (Princeton, New Jersey: Princeton University Press, 1989), p. 40–42.

Глава одиннадцатая

164 «Objections to Astrology: A Statement by 186 Leading Scientists», The Humanist (September 1975). Доступно в Интернете [на 18 августа 2003 г.]: http://www.americanhumanist.org/about/astrology.html.

165 Paul Choisnard, Essaie d’astrologie Expirimentale (Paris: Chacornac, 1913) p. 31.

166 Подробности взяты из: Mel Gordon, Hanussen: Hitlers Jewish Clairvoyant (Los Angeles: Feral House, 2001). Я сравнил рассказа Гордона с воспоминаниями моих родителей, которые прекрасно помнят Гануссена.

167 Пока не существует авторитетного рассказа об астрологии в Третьем рейхе. Я собирал информацию из разных источников в Интернете — из источников, надежность которых зачастую трудно оценить. Более подробные данные см.: Wullf, Wilhelm, Zodiac & Swastika: How Astrology guided Hitler’s Germany (London: Barker, 1973); [на 18 августа 2003 г.] http://www.serviceasp.de/horoskope/geschichten/krafft.htm; [на 18 августа 2003 г.] http://www.geocities.com/karlkrafft/; [на 18 августа 2003 г.] http://www.metareligion.com/Esoterism/Astrology/into_the_twentieth_century.htm.

168 Эта и следующие цитаты доступны в Интернете [на 18 августа 2003 г.] http://www.astrology-and-science.com/intv2p8.htm.

169 Patrice Guinard, French Astrology in the 20th Century, доступно в Интернете (на 18 августа 2003 г.) http://cura.free.fr/docum/I6afr-en.html.

170 Michel Gauquelin, The Truth About Astrology (New York: Random House, 1984).

171 Michel Gauquelin, The Scientific Basis for Astrology (New York: Stein & Day, 1973), p. 163.

Глава двенадцатая

172 M. Gauquelin, Francoise Gauquelin, and S. B. G. Eysenck, «Personality and position of the planets at birth: An empirical study», British Journal of Social and Clinical Psychology 18 (1979), p. 71–75.

173 Полный обзор этой полемики см. в: Suitbert Ertel and Kenneth Irving, The Tenacious Mars Effect (London: Urania Trust, 1996).

174 Мои мысли из этой главы были впервые выражены (и довольно подробно) в нескольких отдельных работах: «The Soul of Man under Physics», Commentary (1995): «The Deniable Darwin», Commentary (1996); «The End of Materialist Science», Forbes ASAP (1996): «What Brings a World into Being?», Commentary (2001): «Einstein and Goedel: Friendship between Equals», Discover (2002); «Has Darwin Met His Match?», Commentary (2002).

175 Существует целый ряд источников, в которых обсуждается жизнь и работа Лапласа. См., например, статью «Лаплас» в Dictionary of Scientific Biography (New York: Scribner, 1990), откуда пошел исторический анекдот про Наполеона. Мысль о том, что время нереально, или о том, что изменение никоим образом не является ясным или простым понятием. Потребовался бы трактат величиной с книгу, чтобы разобрать случай, представленный мною в данной главе в философски неодолимом ключе. Подробную информацию см. в: Berlinski, «Einstein and Goedel».

176 См.: David Berlinski, Black Mischief: Language, Life, Logic and Luck (San Diego: Harcourt, 1986).

177 Cm.: Berlinski, «The Deniable Darwin».

178 Цит. по: Shiochi Habu, «Religion, Group Affiliation at Root of Conflicts», The Yomiuri Shimbun Online, в Интернете [на 18 августа 2003 г.] http://www.yomiuri.co.jp/dy/civil/civil010.htm.

179 Cosma Shalizi, Bactra Review, в Интернете [на 18 августа 2003 г.] http://www.cscs.umich.edu/~crshalizi/reviews/extended-phenotype/.

180 Tom Bethell, «Against Sociobiology», First Things 109 (2001), p. 18–24.

181 Подробную информацию см. в кн.: Berlinski, «Has Darwin Met His Match?»

Примечания

1

Перевод М. Визеля. (Здесь и далее — прим. пер.)

2

Познание (греч.).

3

Гороскоп мира, составляемый на предполагаемый момент его сотворения (возникновения) (лат.).

4

Вид на жительство (фр.).

5

Западный рог этого полумесяца охватывает Палестину, Финикию и Сирию, его среднюю часть составляет Северная Месопотамия, а восточный рог направлен к вавилонской области в устье Евфрата и Тигра.

6

Двенадцать частей, термин применяется к двенадцати домам зодиака, чтобы отличать их от двенадцати знаков.

7

Начало (древнегреч.).

8

Татиан Флавий Евтолмий — общественный деятель и писатель Поздней Античности. Умер в 396 году.

9

Эпистемология — раздел философии, изучающий процессы познания.

10

Седьмой месяц египетского календаря.

11

Послевосходящий дом.

12

Таблица небесных координат Солнца, Луны и других небесных тел в последовательные моменты времени, например на полночь каждых суток.

13

Универсальная система записи танцевальных движений, разработанная австрийским танцовщиком и хореографом Рудольфом фон Лабаном (1879–1958).

14

От лат. ascendens — «восходящий». Тот из 360 градусов эклиптики, который в момент рождения человека восходил над горизонтом (для наблюдателя, находившегося в тот момент времени в месте рождения). Противоположная ему точка, заходящая на западе, также отмечается и получает название «десцендент» (от лат. descendens — «заходящий»).

15

Согласного Рок ведет, несогласного тащит (лат.).

16

Перевод М. Л. Гаспарова.

17

Повесть английского писателя Уильяма Джекобса.

18

Последователи несторианства, христологического учения, осужденного как ересь на Эфесском соборе. Традиционно приписывается Несторию, архиепископу Константинополя (428–431).

19

Учение о том, что Христос имел двойственную сущность. Согласно этому учению, Христос как человек был рожден естественным образом и обладал человеческой природой, а как Бог получил духовное рождение через усыновление (лат. adoptio) и благодать, началом чего стало крещение, а завершением — воскресение.

20

Составленное из вавилонско-халдейских, иудейских, христианских, иранских (зороастризм) гностических представлений синкретическое религиозное учение перса Мани, или Манеса.

21

Пагубные планеты — Сатурн и Марс.

22

Военный, воинственный (англ.).

23

Хиджра — буквально: бегство, выселение, эмиграция (араб.).

24

В Европе ученого звали Авиценна.

25

В Европе ученого звали Анариций.

26

Имеется в виду альбигойская ересь.

27

Magnus — большой, великий (лат.).

28

Брактон Генри — выдающийся средневековый правовед, автор классического труда «О законах и обычаях Англии», умер в 1268 году.

29

Здесь имеется в виду средство лечения, прогревания (например, ставить банки).

30

Тела Господня (лат.).

31

Перевод М. Лозинского.

32

Надпись на циферблате башенных часов.

33

Блэкстон Уильям (1723–1780) — автор классического труда по праву «Комментарии к законам Англии».

34

Имеется в виду картина Питера Брейгеля «Вавилонская башня».

35

Брюки из кожи или замши, расшитые сутажом. Вид национальной одежды в Германии (нем.).

36

Верный (нем.).

37

Шнапс (нем.).

38

Война в Европе 1618–1648 годов.

39

Ближайшая к Солнцу точка орбиты небесного тела, вращающегося вокруг Солнца.

40

Наиболее удаленная от Солнца точка орбиты небесного тела, вращающегося вокруг Солнца.

41

Прозвище пуритан.

42

Пипс Сэмюэль (1633–1703) — крупный государственный деятель, автор многотомных «Дневников», в которых запечатлена жизнь Англии второй половины XVII века.

43

Агент, действующая сила (лат.).

44

Пирог с мясной начинкой.

45

Погром в ночь на 9 ноября 1938 года, послуживший началом массового уничтожения евреев в фашистской Германии.

46

Нацистские штурмовые отряды.

47

Нижняя кульминация (лат.).

48

Советник по экономическим вопросам президентов Дж. Кеннеди и Л. Джонсона, лауреат Нобелевской премии по экономике 1970 года.

Content

Дэвид Берлински
ИСКУШЕНИЕ АСТРОЛОГИЕЙ,
или
Предсказание как искусство

Астрологические символы

Вступление Знаки и причины, действия и свобода

Пролог Автор малопонятных книг

Глава 1 Овен Леопард Роулинсона

Глава 2 Телец Золотой язык

Глава 3 Близнецы Великая библиотека

Глава 4 Рак Уроки латыни

Глава 5 Лев Арабская ночь

Глава 6 Дева Меч скептицизма

Глава 7 Весы Рассудительность учителей

Глава 8 Скорпион Зловонный ветер

Глава 9 Стрелец Гениальный астролог

Глава 10 Козерог Последний обед астролога

Глава 11 Водолей Был бы человек

Глава 12 Рыбы Возвращение леопарда Роулинсона

Благодарности

Примечания и библиография

Примечания