Мария Метлицкая

Верный муж

Верный муж

Теперь ее день начинался совсем по-другому. Не так, как прежде. Прежняя жизнь канула в Лету: и привычки, и распорядок, и планы – все поменялось и развернулось в другую сторону.

Все закончилось со смертью мужа. Началась новая жизнь. Каждый день Надя уговаривала себя, что и к этому привыкают. Да ко всему люди привыкают, что говорить! А уж сколько вдов в ее возрасте! Гораздо больше, чем вдовцов, – таковы реалии жизни, никуда не деться.

Со смерти мужа времени прошло совсем мало – всего-то полгода. Что это по сравнению с целой жизнью длиною в двадцать семь лет! Приятельницы, уже прошедшие нелегкий путь вдовства, утешали как могли и делились опытом. Одна предлагала вязать на спицах, другая – уехать к родне в другой город, третья – отправиться в путешествие по разным странам. Четвертая фанатично занялась здоровьем – бассейн три раза в неделю и какая-то новомодная аэробика.

Все это было не для нее. Вязание и всякое рукоделие ее только раздражали, родни в провинции не имелось вовсе, путешествовать было уж совсем неохота – все поездки были семейными, и представить себя одной на пароходе или на пляже было совсем нелепо и даже страшновато.

А уж про фитнес-центры – ну это вообще смешно! Спортсменка из нее…

Дочка Любочка жила в Португалии – муж-грек (вот как бывает) отправился туда в поисках лучшей доли. Кризис в Греции давал о себе знать, и у детей был сейчас тоже несладкий период – жили у брата мужа, работал один зять, дочка искала работу, но пока безуспешно.

Что оставалось в пенсионерской и одинокой отныне жизни? Да по сути – ничего. Готовку Надежда забросила – столько лет у плиты! Осточертело.

К подругам часто не поездишь – усталость, да и, потом, у всех свои дела и проблемы. Выходило, что в сухом остатке у нее книги, телевизор, походы в магазин и, пожалуй, все – как ни прискорбно.

Все лето она провела на даче, хотя с погодой не повезло – в июне беспрерывно лили дожди, в июле стояла невыносимая жара, а в августе опять зарядили дожди и стало холодно, да так, что печку приходилось топить ежедневно. А как только закончились дрова, она с облегчением и радостью закрыла ставни, убрала подушки и одеяла на чердак, укрыла гортензию и розы лапником и поспешила в Москву.

В квартире тоже было не ахти – и сыро, и холодно. И тоже совсем одиноко. В комнату мужа Надежда не заходила. Пока не заходила. Ждала, пока чуть отпустит, хотя бы самую малость. Только приоткрывала дверь, пытаясь уловить хоть какой-то знакомый запах, но… Запахов не было. Запахи, даже самые стойкие, имели способность улетучиваться и испаряться. В отличие от человеческой боли, воспоминаний и переживаний.

Теперь она могла спать хоть до полудня и в первые месяцы так и делала – вставала в двенадцать, пила чай и снова ложилась. Потом взяла себя в руки. Пыталась хлопотать по дому. Да какие это были хлопоты! Смешно, ей-богу! После той ее жизни, где все было подчинено семье, мужу, заботам о его здоровье, особенно в последние годы, когда он уже тяжело и безнадежно болел. Да и раньше, до его болезни, расслабиться ей не удавалось – слишком требователен был Григорий Петрович, даже капризен. Впрочем, здесь и ее доля вины, да еще какая! Дочка говорила, что ее шея – отличный плацдарм, удобный и комфортный. Если уж кто присядет, обратно не сгонишь точно.

Но здесь надо было учитывать особые обстоятельства ее жизни. А именно то, что она вышла замуж, да и за приличного, очень интересного внешне, обеспеченного и интеллигентного человека, и это было огромной удачей и везением. Ей к тому времени исполнилось тридцать два года, и внешность у нее была совсем незначительная, плюс к тому – отчаянная бедность и отсутствие всяких надежд на какие-либо перемены.

Знакомство с Григорием Петровичем было дано свыше, не иначе, так как ее шансы были ничтожны. Она уже перестала мечтать не только о замужестве, но и просто о незначительных отношениях с мужчиной – она была согласна на роль любовницы или подруги, жилетки или плеча, но и их ей, увы, никто не предлагал. И даже мать, не терявшая надежду до последнего, перестала ходить в церковь (разумеется, потихоньку от дочки) и ставить свечки всем святым подряд.

Подруги все были давно при мужьях и при детях, самые отчаянные заводили интрижки на работе и курортах, горели в страстях, убивались в семейных хлопотах, меняли наряды и прически и больше всего боялись, что молодость исчезает, испаряется, и трагично отмечали, как неумолимо бежит время.

А Наденька Круглова была спокойна и рассудительна: так – значит, так. Не всем быть при муже и не всем иметь ребенка. У всех своя судьба, ее, как известно, не обманешь и вокруг пальца не обведешь.

Обвела. Обвела судьбу тихая Наденька. Да еще как обвела! Вот уж дала она тогда повод для пересудов всем подружкам и соседкам! Было чем заняться. Все диву давались – Надька! Все тихой сапой! Скромная такая, мышка серая! Не просто замуж – вот ведь в чем дело. Не из серии – на каждую гаденькую найдется свой плохонький. Где там! Мужа оторвала интересного, солидного, с положением. Зарплата, квартира, машина! Вот дела! И непьющий мужик, и вроде не гулящий! Интеллигент, одно слово. Приличный человек. И завидовали Наде – как без этого – даже те, кто давно был «в семье» и с детишками. Что поделаешь – так человек устроен. А все потому, что у красавиц и умниц таких мужей не было. А у «этой Надьки»…

За что, спрашивается? За какие такие заслуги? А не за какие. Просто судьба.

А что у Нади на сердце, какие печали – это всем знать ни к чему.

А были печали, были! И слезы были, и бессонные ночи. Все было. Только никому-никому она об этом не рассказывала, потому что личное на то и личное, чтобы без посторонних глаз.

Нет! Все равно она считала, что счастлива! Бога не гневила – ни-ни! И муж порядочный, и дочку родила. И это почти в тридцать пять! Все успела. Муж слова грубого за всю жизнь не сказал, дурой не обозвал ни разу. И дочка удачная – всем бы таких детей! Болела не много, в школе успевала хорошо. Шляться не шлялась, по подъездам не терлась, не курила и на дискотеки не бегала. В восемнадцать замуж вышла за иностранца. И опять пересуды – дала Любашка! Всем нос утерла! А ведь не такая красавица – ничего примечательного! Таких миллионы. Укатила в Грецию.

Ну без гадостей не обошлось – дескать, бросила родителей в такую минуту! Отец почти не встает, мать буквально рвется.

А Любаша уехала. Не бросила их, а уехала, за мужем, потому что у нее теперь семья. А семья – это святое, так ее мать воспитала. И не забывала их, между прочим, звонила по три раза в неделю. Лекарства присылала отцу иногда.

Да, на похороны отца Любочка не приехала. Не потому, что денег пожалела, а потому, что Наденька дочь пожалела, кровиночку свою. Не написала, что отец скончался. Вернее, написала, но потом, после похорон. Знала, как у детей плохо с деньгами. И было ей наплевать на пересуды за спиной.

Семья – это государство. Свой король и свои подданные. Свои устои и свои законы. Хочешь – принимай и живи счастливо. Хочешь – бастуй и живи в немилости.

Королем в семье был муж, Гриша. А Наденька с Любашей – подданные. И что в этом плохого? Король отвечает за них, за подданных. Заботится и оберегает. Все решения принимает сам. И они с этим согласны. Так спокойнее, не правда ли?

Будущий муж, тогда еще жених, был предельно честен. Сказал сразу: «Примешь то, что я говорю, жить будем мирно и спокойно. Хорошо будем жить. Будешь возражать, ничего не выйдет – ни семьи, ни дома. Вот так. И это мой ультиматум».

Надя хотела. И приняла все, без уточнений и вопросов. Потому что из понятливых и еще потому, что любила. Вот и объяснение. Все просто. Она даже не удивилась мужниному ультиматуму. Тихо сказала: «Хорошо. Я согласна». Не думала ни минуты.

А ультиматум был серьезный. Из нескольких пунктов. Во-первых, никаких гостей. Мой дом – моя крепость. И в гости тоже – ни-ни. Не любит он это. Сама – пожалуйста, бога ради. И в театры, и в кино – с мамой или с подружками. Он не изверг и не садист. Далее, влажная уборка каждый день – Григорий Петрович аллергик. Дальше – завтрак, обед и ужин. Как «Отче наш». С утра – овсянка. В обед суп и второе. Кисель (предпочтительней) или компот. Ужин легкий – здесь уж она сама разберется.

Спальни разные – так всем будет удобнее. Он привык читать за полночь, да и спит неважно – что ее беспокоить. Что ж, разумно. Обиделась про себя и ненадолго. Против логики и здравого смысла не попрешь.

Потом даже оценила. С возрастом, правда.

Отдыхать вместе – через год. Он любит уединение. По этой же причине в его комнату без стука не входить.

Обидно? Да ерунда, бросьте. Человек имеет право! К тому же надо понимать: он так привык. Столько лет прожил в одиночестве!

И это Надя приняла. Ну в конце концов – в чем здесь трагедия? Зарплату муж отдавал до копейки. В кино и к подружкам отпускал. Правда, к его приходу она должна была быть дома… А что тут такого? Работа у него тяжелая, ответственная. Это не ее работа – курам на смех. Синекура, а не работа – пешочком да на полдня, в поликлинике районной статистиком. Прошлась по свежему воздуху, размялась. Не спеша, по липовой аллейке. Ни транспорта общественного, ни давки. На обратном пути – в булочную и молочную. Сказка, а не работа!

И тряпкой влажной полы и мебель протереть не грех и не тяжесть. А кашу овсяную сварить и кисель – тоже невелик труд.

Да и пылесос муж тут же купил импортный. И стиральную машинку.

И на курорт ездили по путевке. Никаких каморок и столовых – номер с видом на море, питание диетическое, виноград и персики на блюде. Свой пляж с лежаками. Райская жизнь!

Дочку муж любил. Ничего ей не жалел – ни игрушек, ни платьев, ни развлечений. В семь лет купил пианино, чтобы Любочка слух развивала.

На что жаловаться? Не на что, правильно. Только господа и судьбу каждый день благодарить за такого отца и мужа. И к маме ее, кстати, относился хорошо: ни слова грубого, ни взгляда. Денег на новый холодильник дал.

Все делал для семьи и все во благо. Упрекнуть человека не в чем! Не муж, а идеал всех женщин.

Да, все так. Все правда. Только вот слова «люблю» он Наде за всю жизнь ни разу не сказал. «Спасибо» – да, было. Особенно под конец жизни, когда болел.

А за что, собственно, «спасибо»? За то, что ухаживала? Честно исполняла свой долг?

Ну тогда она ему каждый день должна была кланяться. Поклоны бить.

А разве он требовал? Никогда себя не хвалил и ее не попрекал.

Сложный человек, понятно. А кто простой? Вот покажите!

Да нет, не показывайте! Потому что ей неинтересно, как и кто там живет.

У нее есть семья! Государство! Ее, личное. Ее и его. И они в нем сами разберутся. Не сомневайтесь.

А про то, что «люблю» не говорил…

Так он однажды сказал: «Человек определяется не словами, а делами. У тебя есть претензии?»

Нет. Претензий у нее не было.

А вот было ли счастье? Вопрос.

***

Интересное дело – судьба. И на танцы ведь молодая ходила, и в кинишко, и на каток с подружками. Позже – в компании разные. С мамой ездила на курорт. И ничего! Ни одного серьезного романа! Так, пара-тройка незначительных свиданий.

А тут поехала к тетке на Сретенку, села на бульваре передохнуть. Рядом мужчина – солидный, интересный. Газету читает. Она взгляд мельком кинула и отвернулась. Доела мороженое, передохнула и встала со скамейки. А он газету отложил и спрашивает: «Торопитесь?»

Она от неожиданности головой мотнула и снова на скамейку плюхнулась.

Так и познакомились. Прошлись по Сретенскому, потом до самой Сухаревки дошли. Как – за разговорами и не заметили.

Назавтра снова встретились. Опять гуляли. Осень тогда стояла сказочная! Октябрь, а тепло, как летом.

Гуляли три недели. А потом Григорий Петрович предложил Наденьке выйти за него замуж.

Она почему-то расплакалась и сразу кивнула.

А ночь не спала и думала, что назавтра он рассмеется и скажет, что пошутил.

Не сказал. И через два месяца сыграли свадьбу.

***

Что она знала о своем муже? А ничего. Сразу поняла: спрашивать не надо. И не в том дело, что Надя Круглова, в замужестве Панкратова, была шибко умной или шибко опытной – какой у нее опыт, смешно! А потому, что чуйка у нее была, природное такое свойство: не лезть в чужую душу, не интересоваться подробностями, не стремиться узнать того, о чем ей не пожелали рассказать. Нелюбопытной была Надя – наверное, так. И еще – стеснительной. Конечно, понимала: муж Гриша достался ей человеком сложившимся, взрослым. К тому же красавец, что говорить. Понятно, что баб у него было в избытке. А вот от подробностей увольте. Не ее это дело. Важно, что есть сейчас. А про прошлое бог с ним. Как говорила мама, меньше знаешь, крепче спишь.

Правда, одна Гришина родственница, Лена-беленькая, препротивная, надо сказать, особа, сплетница и интриганка отъявленная, за которой водился грешок людей, как собак, стравливать, поймала ее в коридоре, завела в темный угол и попыталась «рассказать все, как оно действительно было». Надя, совсем молодая жена, болтливую родственницу остановила резко, что в принципе ей было не свойственно:

– Не интересно нисколько, не тратьте зря времени!

Ленка эта аж кипящей слюной подавилась:

– Как это так? Про баб его не интересно? Такие были темы! – И она в блаженстве закатила глаза.

– Ни капли не интересно! – подтвердила Надя и, решительно отодвинув Лену, пошла прочь.

Та так и осталась с открытым ртом, да еще и обиделась – пару лет трындела, что жена у Гришки неполноценная. Дура прям какая-то. Хорошая пара: он, придурок спесивый, и она, недоделанная.

Потом Надежда поняла, почему Гриша к этим «родственничкам» ни ногой. Ни на праздники, ни на дни рождения. Только если похороны – здесь не отбрешешься.

Жили хорошо – ни ругани, ни скандалов. Мужа Надя уважала, ценила и… побаивалась немного, совсем чуть-чуть. Особенно когда он брови хмурил и покрякивал недовольно – была у него такая привычка. Отцом Григорий Петрович был для Любаши справедливым – ни разу на нее просто так не сорвался, не заорал, как это часто у мужиков бывает, когда устали или настроения нет. Правда, и не занимался с ней никогда – в игрушки не играл, книжек не читал. А что тут такого? Все мужики такие. Ну или почти все. Все женщины на мужей жаловались. Только не Надя. Никогда – даже матери родной, не говоря о подружках, слова дурного о муже не сказала. Ни разу! Да и говорить было особенно нечего.

А что неласковый – так это характер такой, куда деваться!

Иногда, когда ехали в машине и радио слушали, а там какая-нибудь песня про любовь, «Опустела без тебя земля» например, у Нади от волнения в горле перехватывало. Бросала она взгляд на мужа и мечтала, что посмотрит он сейчас на нее нежно, возьмет за руку и чуть сожмет ее пальцы.

И им обоим станет понятно, что они друг для друга значат. Можно и без слов – и так понятно, даже если просто взгляд и ладонь в ладонь.

Нет. Не было этого. Взгляд ее он чувствовал, а вот головы не поворачивал. Только брови хмурил и губы поджимал – сразу видно, что раздражался.

Надя вздыхала и смотрела на дорогу – так, значит, так. Несентиментальный человек – вот что это значит. И больше ничего.

А то, что называется интимная жизнь, с Наденькиным-то опытом… Откуда ей было знать, как и что в этой самой интимной жизни бывает! И с подружками на эту щекотливую тему она, разумеется, не разговаривала. А с мамой – тем паче.

Правда, когда видела в метро или в театре, как мужчина держит спутницу за руку, или поправляет ей воротничок на платье, или просто смотрит на нее, екало в сердце, ныло как-то тревожно.

Не было у нее ничего подобного. Ни разу в жизни не было. Обидно, а что делать? Было чем себя утешить – такого мужа, как у нее, еще поискать: верного, порядочного, непьющего. Сколько бы ей позавидовало женщин! А она разнюнивается, сопли распускает. Корила себя, стыдила.

Мама однажды спросила:

– Любишь его, Наденька?

А она споткнулась на ответе, задумалась. Минуту всего, а мама вздохнула, да так тяжело…

И тихо сказала:

– А я так и думала.

Надя тотчас спохватилась и даже на маму накричала.

– Думала? О чем таком ты думала, позволь спросить? Нет, давай уточним! – горячилась она.

Тихая мама обиделась и всплакнула.

А Наденька на нее еще долго злилась, почти целый месяц.

А потом подумала: не на себя ли она злится? А может, на Гришу? Или вообще – на жизнь?

Еще Надя наблюдала потихоньку за мужем – реагирует ли он на красивых женщин? Нет, ничего похожего. Можно спать спокойно. Головой, как петух, вслед красавицам не крутит, взгляды исподтишка не бросает, на пляже стройных красоток не отслеживает.

А однажды в санатории в Хосте за их столиком в столовой оказалась одна такая активная дамочка, полковничья жена Виолетта Семеновна. Стройная не по годам, талия, грудь – ну Мэрилин Монро просто. «Бабетта» вполметра на голове, «стрелки» до ушей, помада фиолетовая. Видно за версту – полковая Мессалина. К вниманию привыкла, как солдат к побудке.

В столовую заходит лебедью белой – плывет между столиками, как танцовщицы из «Березки». Духами разит за версту. Вот так соседка досталась – даже сердце у Наденьки тоскливо заныло.

И глазами эта Виолетта шьет, как машинка «Зингер», и смехом хрустальным заливается:

– Григорий Петрович, ах, салатик передайте, если, конечно, не трудно! Хлебушка белого пару кусочков будьте добреньки! Мне, знаете ли, что черный хлеб, что белый… Без разницы! С моей-то конституцией!

Обращается только к Грише, Нади за столом вроде как и нет.

И все балаболит, балаболит без остановки – и про погоду, и про персонал, и про танцы ежевечерние. А Гриша только лоб морщит. И еще губы кривит. Видно, что осточертела ему эта мадам – дальше некуда. Даже за соседний стол хотел пересесть. Надежда остановила – сказала, неприлично. Слишком явно как-то.

Так и мучился весь срок, гримасы корчил. Торопился поскорее поесть и из столовой убежать.

Потом до этой Виолетты дошло – обиделась даже.

– Нелюбезный вы какой-то, Григорий Петрович! Не умеете с дамами обращаться! И как жена ваша вас такого терпит!

Гриша руками развел:

– Ну уж какой есть! Простите великодушно!

А Наденька даже рот открыла, чтобы эту хамку осадить, да не успела – муж ее за руку взял и быстренько из столовой увел.

Впрочем, кукла эта пустая, Виолетта, не показатель. Была еще у Наденьки в молодости подруга, Тая Стукалина. Вот уж где имелись красота природная и ум – два в одном. Таечка эта была похожа на молодую Марину Влади – белые волосы по плечам, высокие скулы.

Молчаливая, тихая, а видно, что в глазах огонь. О такую опалиться раз плюнуть – так хороша и непонятна как-то. Что у нее на сердце, какие страсти?

Таечка поэзией увлекалась – Ахматовой, Блоком. Стихи читала тихо, вполголоса, а пробирало до основания, до слез. Да и сама писала стихи – очень неплохие, кстати, стихи.

Гриша тоже слушал. А потом встал и сказал:

– Спасибо. Хорошо читаете. А сейчас – извините, дела. – И ушел к себе в комнату.

Однажды даже Ленка-беленькая на очередных поминках многочисленной Гришиной родни Наде шепнула:

– А у Гришки твоего, часом, все ли в порядке по мужской части? Или вывеска одна?

– Это, видно, у тебя не все в порядке, – грубо ответила негрубая Надя. – Ты ведь без мужа, кажется, лет пять уже? Или больше? – ехидно уточнила она.

Ленка дернулась и побледнела.

– Оперилась пташка, дерзкая стала, – прошипела она и больше к Наде не подходила.

Впрочем, были пару раз у Нади сомнения, были. Именно сомнения – не подозрения. Уже хорошо.

Уезжал иногда муж Гриша. Уезжал внезапно и резко. Она уже ужин подогревала и на часы посматривала, а он ей из автомата звонил с вокзала – слышно голос диктора, что время прибытий и отправлений объявляет. Муж коротко так бросал:

– Мне надо уехать, Надежда. По срочным делам. Дня на три или на два – как выйдет. Срочная командировка.

Слышно плохо, она в трубку кричит:

– Что-то случилось, Гришенька? К чему такая срочность?

– Все нормально, – весь ответ. И короткий зуммер в трубке.

Чего греха таить – искала по карманам билеты, искала. Хоть какие-нибудь доказательства. Ничего. Ни билетов, ни каких-то записок. Куда, зачем? И к кому – вот главный вопрос.

Возвращался Григорий, правда, на следующий день – почти всегда. Злой, раздраженный. И еще – задумчивый. Зашла однажды в его комнату – со стуком, как положено, а он стоит у окна – как окаменел. Даже на нее обернулся спустя пару минут. У Нади тогда сердце чуть из груди не выпрыгнуло. Посмотрел на нее так… Словно она пыль под ногами.

А она – ни одного вопроса – ни-ни.

– Есть будешь, Гришенька? Я уже щи подогрела.

И еще было – квитанцию она в кармане его пиджака нашла. Перед химчисткой карманы вывернула. А там квиток о почтовом переводе на сумму тридцать рублей. Серьезная сумма. Получатель – какая-то Э. Минц. Или какой-то? А адрес – город Калуга. Кто этот Минц? Раньше она про такого не слышала. Или – такую?

Две ночи не спала и все-таки решилась. Показала мужу квиток и задала естественный для любой женщины вопрос.

Он смутился и даже покраснел – чуть-чуть. Сказал резко:

– Родственник. Бедный и одинокий. Иногда… Иногда, – повторил Григорий Петрович, слегка повысив голос, – я ему помогаю. И на тебе, кстати, это никак не отражается, заметь! Ни на тебе, ни на дочке! А по моим карманам впредь прошу не лазать! Убедительно прошу! И в вещах моих не копаться! – Голос его совсем окреп.

Надя тихо залепетала – да не копалась я, Гриша! Просто пиджак перед чисткой…

А через неделю муж принес ей путевку в Германию – на работе выпросил.

Как извинился, что ли. И как на такого мужа обижаться? Грех, одно слово.

В ГДР она, разумеется, поехала. Поездка была интересная, насыщенная. По музеям, городам – всю Восточную Германию проехали. И подруга у нее там появилась – первая, с кем она о жизни своей и тревогах поделилась – так вышло.

Долго этот Минц не давал ей покоя, много месяцев. А новая знакомая оказалась женщиной мудрейшей – за спиной три брака, и все счастливые, смеялась она.

– А что же вы тогда от хороших мужей уходили? – удивилась Надя.

– А следующий лучше предыдущего оказывался, – опять смеялась новая приятельница.

Звали ее Эра Львовна. Было ей за пятьдесят, и работала она экскурсоводом в Музее революции. Говорила, что всю жизнь «брешет про героев Октября». На языке язвы должны появиться от такого вранья.

Про почтовую квитанцию для загадочного Минца она Наде сказала так:

– Забудьде. Скорее всего, это и вправду бедный родственник. Или приятель. Может, жалость. А может – долг. Кто знает? Такие закрытые и суровые люди, как ваш Григорий, часто оказываются в душе людьми трепетными и сентиментальными. А если это и грешки юности – так и бог с ними. Каждый человек имеет право на тайну. И вы, Наденька, тоже.

– Какие у меня тайны, – удивилась она. – Вся моя жизнь – как на ладони.

И почему-то успокоилась. Бог с ним, с этим Минцем. Откровения действительно не для ее мужа. Да и какая жена обрадуется, что от семьи отрываются деньги?

***

Однажды Григорий ей сказал:

– Спасибо тебе!

Она подумала, что про холодец, который он обожал. Заглянула в холодильник – лоток с холодцом был не тронут.

Она позволила себе уточнить:

– За что, Гриша?

– А за то, что жить не мешаешь! – ответил он.

Она тогда села на стул и полчаса не вставала. Даже молоко из кастрюли выкипело и запеклось коричневой коркой на новой плите. А запах стоял! Ну понятно – когда молоко убегает.

«Сомнительный комплимент, – подумалось ей. – Очень сомнительный». Можно долго переживать и искать в этом глубокий смысл. А переживать не хотелось. Так же, как и уточнять: «В смысле?»

И она выкинула эту фразу из головы. Не сразу, но выкинула. Пусть лежит на задворках вместе с этим самым Минцем – тю-тю!

Долго потом вспоминала наставления туристической подруги Эры: «Живи веселей! Неприятности сами в ворота постучат, без твоей помощи!» А сколько потом она удивлялась Гришиной сердечности и порядочности!

Когда заболела мама, устраивал в лучшие клиники, говорил, чтобы денег ни на что не жалела, ни на врачей, ни на лекарства. И похороны мамочкины обставил: гроб, отпевание, поминки в кафе. Потом памятник – камень выбрал не из дешевых, ограду кованую. Ни на чем не экономил.

Заставил Надю шубу пошить каракулевую – коричневую, которая была в два раза дороже заезженной черной.

И дочке – все самое лучшее. Джинсы, магнитофон, сапожки итальянские.

Правда, расстроила его Любаша – институт бросила и замуж выскочила. Но он слова не сказал – не попрекнул ни разу.

А Надя видела, как муж страдает, что единственная дочка неучем осталась и сразу замуж – да еще и за иностранца.

Правда, сказала ему:

– Не печалься, Гриша! Там, за границей, жизнь сытней и проще! Пусть ей будет полегче!

Он тогда взглянул, как полыхнул:

– Ты, Надя, дура! – В первый раз обозвал! – Там хорошо, где нас нет. А что внуков своих будешь видеть раз в пятилетку – об этом ты подумала? Считай, что нет у тебя теперь ни дочери, ни внуков.

А ведь прав оказался! И легко Любаше не было ни одного дня! Ни одного! Поняла – везде простому человеку несладко, если ты не богач.

Да и про внуков она думала. Когда их увидит? Впрочем, Любаше было совсем не до детей – самим бы выжить и выстоять. Что ж получалось? Никакого рая там, за границей, нет? Выходит, так. Надежда даже начала уговаривать дочку вернуться. Та ни в какую:

– Что ты, мама? О чем говоришь? Лучше будем биться за кусок хлеба там, чем у вас, в России.

Так и написала – «у вас». Поняла Надя, что о возвращении и говорить нечего, не вернется дочь.

Григорий Петрович болел долго, почти восемь лет. Всю жизнь прожил крепким мужчиной, даже простудами не болел. А после пенсии весь посыпался. Все и сразу – гипертония, язва, артрит и прочие прелести. Надя тоже стала прибаливать, но было не до себя. Муж стал требовать такого внимания и такой заботы, что даже не оставалось времени измерить себе давление.

Теперь он стал требовать строжайшей диеты, прогуливался в парке по часам, спать укладывался в десять вечера. Не забывал и про дневной сон. Давление мерил по десять раз на дню. Надя только и слышала пикание аппарата.

Сначала посмеивалась, а потом стала раздражаться. Один раз не сдержалась:

– Ну, что ты, ей-богу!

Муж обиделся и весь вечер с Надей не разговаривал. И язык свой она опять прикусила – нельзя с ним так. Такой вот сложный человек ее муж.

Два раза в год Григорий Петрович ложился в больницу – на обследование. Врачами был всегда недоволен – нет должного внимания. Одна врачиха, довольно, кстати, милая женщина, посоветовала ему заняться делом.

Он возмутился и опять обиделся (в том числе и на бедную и ни в чем не повинную Надю):

– Каким таким делом? Я всю жизнь работал! Пахал как проклятый. А сейчас, на пенсии, когда я стал инвалидом, меня в чем-то смеют попрекать?

– Ну, какой вы инвалид, Григорий Петрович? Это сильное преувеличение, – вздохнула врачиха и с жалостью посмотрела на Надю.

Надя свои проблемы от мужа скрывала – как и всю жизнь скрывала свои печали и горести. Однажды случился гипертонический криз. Пришлось вызвать «Скорую». Предлагали больницу – она написала отказ:

– Как я мужа оставлю?

Врач возмутился:

– А что, он у вас неходячий? Или незрячий, может?

Надя прижала палец к губам:

– Тише, пожалуйста, тише!

«Скорая» уехала, и она через десять минут поднялась и поплелась на кухню готовить мужу ужин.

Ужин он съел молча и с обидой сказал:

– Как ты меня расстроила! Даже голова разболелась!

И Надя поняла – будет помирать, а «неотложку» не вызовет. Ляжет тихонько и просто закроет глаза.

Правда, жаловалась дочке в письмах. А та отвечала: «Гони его, мама, на работу. Ну хоть гаражи во дворе сторожить. Или в магазин пусть шастает, на рынок».

Про работу Надя, естественно, говорить не посмела – даже намеком. А в магазин сходить попросила. Крику было! И про артрит, и про радикулит, и про давление. Она лепетала что-то в свое оправдание и рот свой закрыла уже навсегда.

А Григорий Петрович как накликал – и вправду заболел серьезно. Сделали операцию, и уж после нее… Что там говорить. После операции он себя заживо закопал.

Вставать почти перестал, даже ел в кровати.

Онколог сказал:

– Нужна воля к жизни. А у него ее нет. Ни желания, ни мотивации. Сколько протянет – неизвестно. А мог бы прожить еще немало.

Последние два года были совсем тяжелые – истерики, капризы, обиды.

Надя даже к психологу пошла. Та (идиотка!) посоветовала ей почаще уходить из дома, купить себе новое пальто и туфли на каблуках. И разумеется, не бросаться к мужу по первому зову.

Все это было такой чушью, что Надя рассмеялась ей в лицо:

– Господи! И что такое вы мне советуете!

Ушла, не попрощавшись. Только деньги на стол положила.

Хорошо, что онколог Гришин выписал ей снотворное. Стала хоть спать по ночам – пусть тревожно, некрепко.

За неделю до смерти Григорий Петрович попросил показать ему альбом с семейными фотографиями. Она принесла его – кстати, довольно тощий. Фотографироваться семейно муж никогда не любил. Пара свадебных снимков, пара снимков «на югах», еще несколько прибалтийских. Ее карточки из той поездки в Германию и остальные – Любашины: детство, школа, выпускной, свадьба в болгарском ресторане «София».

Муж долго и внимательно рассматривал старые фото, задерживаясь взглядом на тех редких, семейных. Вертел в руках ее «немецкие» снимки. Вдруг стал подробно расспрашивать про ту давнюю поездку. Она посмеялась:

– Ничего уже почти не помню, Гриша!

А он тихо сказал:

– А я помню. Ты тогда все только мне и Любе привезла. Себе – ничего. А я еще долго носил и рубашки, и галстуки. И свитер синий в серую полоску обожал. И ботинки черные.

– Ну и на здоровье! – улыбнулась Надя. – Значит, с душой покупала!

Муж внимательно посмотрел на нее и тихо сказал:

– Спасибо. То, что с душой, – определенно.

Надежда погладила мужа по бледной, заросшей щеке, и он впервые не дернулся, не мотнул головой и даже задержал ее руку в своей.

– Спасибо, что с душой, – задумчиво повторил он и отвернулся к стене.

Она тихо вышла из комнаты. Села на кухне и заплакала. Не от обиды – от нежности и от того, что все поняла: скоро она останется совсем одна.

И расценивала она это не как освобождение или облегчение, а как большое, огромное и очень страшное горе.

***

После похорон и поминок – пара ее приятельниц-пенсионерок, пара Гришиных родственников во главе со все той же Ленкой-беленькой и Женя, соседка по лестничной клетке, всегда готовая прийти на помощь, – Надя почти три месяца не выходила из дома, и Женя покупала ей продукты – хлеб, молоко, масло, сыр. Иногда, краснея и извиняясь, приносила кастрюльку бульона или еще теплых блинов.

Надя благодарила ее и не отказывалась – зачем обижать хорошего человека. Бульон и блины съедала, совсем не чувствуя вкуса. Тупо глядела в экран телевизора или в книжку, совершенно не понимая, о чем идет речь.

Потом постепенно взяла себя в руки. Куда ж деваться! Жизнь продолжается! Банально, но факт.

Стала писать дочке подробные письма, полные воспоминаний – а помнишь, Любашка?

После каждого письма дочка сразу же отвечала тревожным звонком. Голос ее был обеспокоен и растерян.

– Чем же я могу помочь, мам? – почти плакала она. – Нам тут тоже, знаешь ли, не сладко!

Надя перестала писать длинные письма – к чему тревожить дочь? И вправду, чем та ей может помочь на таком расстоянии?

Продала машину и гараж – за копейки, а все равно деньги. Все до копейки выслала Любаше. Та обрадовалась и сообщила, что они наконец поменяли машину.

– Может, продашь дачу? – спросила дочь. – Тебе, наверное, тяжеловато на нее без машины ездить?

Дачу продавать не хотелось. На дочку обиделась – так, слегка. На письмо это не ответила, и больше Люба эту тему не поднимала. Ума хватило.

***

Надя попыталась находить что-то приятное в своей свободе и одиночестве. Например, то, что можно наконец поваляться по утрам в постели – за всю свою жизнь. Не стоять у плиты, не бежать, как заполошенная, на рынок и в магазины – почти ежедневно. Свежий кефир, сегодняшний хлеб.

Кефир она не любила, а хлеб не ела. Можно прилечь и после обеда (чашка кофе и кусочек сыра. Счастье!). Потом, не вставая, щелкнуть пультиком и посмотреть ток-шоу. И никто не скажет: «Как ты можешь смотреть такую чушь!» Вечером можно сварить пельмени, и никто не осудит за то, что она польет их сметаной и присыплет черным перчиком.

Можно разбросать в комнате колготки и лифчики. Можно не закрыть тюбик с зубной пастой. Можно не пылесосить и не вытирать ежедневно пыль!

Можно, можно, можно… Сколько всего стало можно! Того, что всю жизнь было нельзя!

Может, это и есть свобода?

Только какой ценой…

За месяц своей свободы Надя наотдыхалась выше крыши – так, что стало тошно. Решила заняться Гришиным памятником. Съездила в гранитную мастерскую, договорилась.

Купила новые сапоги – необходимость, не прихоть. Сходила в парикмахерскую, привела в порядок голову – краска, стрижка. Впервые сделала маникюр. Педикюр почему-то постеснялась.

Загорелась переклеить в квартире обои. Соседка Женя предложила своих маляров – недорого и прилично. Присмотрела на рынке люстру – старая совсем пришла в негодность. Безобразие, а не люстра. А муж менять не хотел. Он привыкал к старым вещам.

Он ничего не хотел менять. Ничего. Стыдно сказать – кухонной мебели двадцать с лишним лет, ремонт делали до Любашиного рождения. Людей в дом позвать было неловко. Впрочем, каких людей… Людей в их доме не бывало.

Да! Еще надо бы выкинуть хлам, которого накопилось за долгую жизнь столько…

«Наверное, так у всех», – подумала Надежда, забравшись на стремянку и распахнув дверцы антресолей. Божечки мои! Выцветший рулон обоев. Старые лыжные ботинки. Эмалированное ведро без ручки. Помятый алюминиевый таз. Любашин школьный портфель. Крышка от кастрюли. Пожелтевшая и свалявшаяся вата, которой они сто лет назад прокладывали рамы между стеклами. Две старые потертые сумки. Гришины пиджаки и ботинки. Дочкины санки. Кипа газет и перестроечных «Огоньков» – муж не разрешал их выбрасывать. Мешок со старой пряжей. Банка из-под краски и еще банки, банки, банки. Ящик с елочными игрушками.

«Нет, – решила Надя. – Так наверняка не у всех, а только у таких нерадивых хозяек. И еще – у таких Плюшкиных, каким был мой муж. Стыдоба, да и только».

Хорошо, что на подмогу не позвала Женю – а ведь была такая мысль! Вот бы тогда точно стыда не обобралась!

Надо все достать, скинуть. И, ничего не разбирая и ни в чем не ковыряясь, все – на помойку! Вынести к ночи, чтобы никто не видел! Да! И завтра купить на рынке черные пластиковые мешки, чтобы все в них и все сразу!

Надя вздохнула и уже собралась сползать со стремянки, как вдруг увидела пластиковый пакет с яркой надписью «CAMEL» и верблюдом. Она потянула его к себе и сбросила на пол.

Кряхтя, осторожно спустилась с лестницы (кто за ней будет ухаживать, если, не дай бог, что), присела на коридорную банкеточку и взяла в руки пакет с жизнерадостным верблюдом.

Из пакета выпала связка писем, плотно и аккуратно сложенная и перевязанная бельевой веревкой. У нее почему-то сжалось сердце и тревожно заныло где-то внутри, на уровне грудины.

Конверты были старого, советского образца, трухлявые и пожелтевшие. Надя поднесла их к лицу и увидела знакомую фамилию. Ту, что не давала ей покоя и тревожила ее много лет. Ту, о которой она помнила всю жизнь. И, наверное, что-то чувствовала – дальним, точным и безупречным женским чутьем.

Получателем корреспонденции значился тот самый Минц.

То ли от нехорошего предчувствия, то ли от того, что она спустилась с лестницы, закружилась голова, и перед глазами поплыли бурые пятна.

Дрожащими руками Надя принялась сдирать аккуратно (чувствовалась рука мужа) завязанную на нелепый бантик веревку.

Веревка, как назло, зацепилась за углы конвертов и слегка их надорвала.

Надя бросила бечевку на пол и от нетерпения первый, верхний конверт разорвала. Буквы плясали и расплывались. Она встала и пошла за очками. Долго искала их на кухне и в комнате и все никак не могла найти. Наконец, чуть не заплакав, увидела их на обычном месте – на кухонном столе. И как она могла их не заметить? Нелепость какая-то! Усевшись теперь в кресле в комнате, она, пытаясь унять противную дрожь в руках и ногах, глубоко вздохнув, снова взяла в руки письмо.

Ну вот. Снова здорово. Просто смешно, как ты пытаешься оградить себя от неприятного. Твои действия подтверждают наши предыдущие разговоры – всю нашу жизнь.

Ты не хочешь ничего слушать и ничего знать – того, что может разволновать тебя или расстроить. Избегаешь того, что всегда называла нежелательными эмоциями. Того, что может лишить тебя покоя или, что значительно хуже, – испортить тебе настроение.

В который раз – дурак! – я снова удивляюсь этому. И еще – снимаю шляпу перед твоим постоянством. Ничего – ничего! – не смогло переделать тебя! И за одно это ты достойна уважения (не ищи иронию в моих словах).

Не попрекаю – ни-ни! Восхищаюсь твоей непробиваемости.

Ладно, мои, как ты всегда говоришь, нравоучения наверняка опять мимо.

Итак, ты пишешь, что И. не желает с тобой иметь дел – никаких. Считаешь это для себя оскорбительным. Разумеется, с такой персоной, как ты, так обходиться не имеет право никто. Даже он.

Ну призадумайся – ты же человек неглупый и иногда вполне вменяемый.

И. не хочет иметь с тобой дела по весьма определенным причинам – он только что наладил свою жизнь. Расставание ваше было весьма непростым, если не сказать тяжелым. Тому, чем ты его попрекала, я, как человек опытный, не удивляюсь. А вот его растерянность вполне понимаю (помню себя в первые годы нашей жизни).

Ему бы успеть прийти в себя и не рухнуть в инфаркт, а тут снова ты. Денег у него, видимо, нет. Семья требует расходов, да и дела его, думаю, уже не так хороши. Не забывай про его больного сына – тоже расходы, от которых он никогда не отказывался, как бы ты ни старалась контролировать и это.

Ты утверждаешь, что денег его тебе не надо, – позволь не поверить. Но даже если это и так – не все люди считают, что после кровавого развода надо пытаться оставаться друзьями! Таких дураков, как я, не так много на свете, уж ты мне поверь!

Звонки его жене – вот уж полная глупость! Как ты не понимаешь, что такой ход разозлит его еще больше?

Опять буду давать совет – нудеть, как ты говоришь. Прекрати его домогаться! Я ведь знаю, что тебе надо: признание, что только с тобой он был счастлив. Что его новая жена скучна и обыденна (после тебя, разумеется!). Что он хочет вернуться. Хочет, но не может. Тебе нужны его слезы, раскаянье, признание его неправоты и ошибок. И еще признание в неземной любви. Причем его «валяние» у тебя в ногах нужно непременно неоднократное – минимумом ты не насытишься ни за что. Пусть походит полгода, а там уж пинком за дверь навсегда. Как было с М. – когда начались цветы, цветы, и проч., ночевки на коврике подле твоей входной двери, – тебе быстро наскучило, и ты вызывала милицию.

Или с Иловайским – он далеко не дурак, понял сразу – гарантия его спокойной жизни без тебя – ежемесячный конверт в почтовом ящике.

И еще – скука, скука, – собственно то, что всегда было самым страшным в твоей жизни. Любыми путями, любыми средствами – только не это!

Кстати, надо бы успокоить И. – как только появится новый претендент на твое сердце, ты от него отстанешь!

Ладно, читать морали тебе – нет занятия более глупого и расточительного.

Все-таки я большой дурак, ты права. Потому, что еще продолжаю нудеть и надеяться, что это письмо ты внимательно прочтешь.

Я не приеду, как ты просишь. Причин много, подробности тебе ни к чему. То, о чем ты просишь, тоже сейчас невозможно. Дочке нужно купить путевку в лагерь на море, желательно на два месяца, так что довольствуйся тем, что есть, – увы!

Умерить свой аппетит не советую – глупо и смешно. Всё. Будь здорова – хотя бы.

Г.

Надя перечитала письмо. В голове было пусто и гулко, как в пустом жестяном ведре. Руки безжизненно упали и повисли, как плети. Письмо, выпавшее из рук, валялось на полу.

Сколько она просидела так, не двигаясь, уставившись в одну точку, она не заметила. Потом словно очнулась. Побрела, шаркая тапками, как старуха, на кухню и выпила воды из-под крана – чего раньше никогда не делала.

Москвичи давно не пьют проточной воды. Потом она опустилась на табуретку и опять словно застыла. Точнее – окаменела. Дверь из кухни была раскрыта, и она увидела пакет с верблюдом на полу в коридоре.

Она встала, вышла в коридор, тяжело нагнулась и подхватила оставшуюся пачку писем.

– Что ж, продолжим! – сказала она почему-то вслух и усмехнулась.

Теперь она расположилась в кресле – уютно и удобно угнездилась, включила торшер, нацепила на нос очки и открыла второй конверт.

Эва, Господи! Ну, сколько можно так издеваться над собой! Вспомни, сколько хорошего было в жизни – в нашей и в твоей дальнейшей, без меня! Ты проживала ее, жизнь, так, как сама, собственно, и придумала! И у тебя это отлично получалось! Я не обвиняю тебя – ни в коем случае! Каждый волен распоряжаться своей судьбой, ради бога! Я пытаюсь убедить тебя только в одном – не надо так драматично переживать свой возраст. Ты – уверяю тебя – женщиной, а не старухой или теткой останешься всегда. Ну или тебя станут называть дамой. Не товарищем, не гражданкой, не мадам и уж точно – не бабушкой.

Все – увы – стареют, милая моя! Никому не подвластно остановить этот процесс. Главное, чтобы было здоровье и силы, а этого у тебя вполне. И желания! Вот здесь я тоже не волнуюсь – желать чего-нибудь ты будешь всегда. Да и слава богу! Пока есть желания – жив человек.

Держись. Не страдай на пустом месте. Твои незначительные, возрастные хворобы (уж прости) – совсем не трагедия.

Пей таблетки от давления – по чуть-чуть, но каждый день. Я говорил с В.В. – ты его помнишь по Первой градской. Терапевт он приличный, и советы его игнорировать не стоит. Адельфан на ночь по полтаблетки. И корвалол – если начинается тревога. Всё! И успокойся! «Скорую» больше не вызывай – смешно! Побольше гуляй и поменьше смотри свой дурацкий телевизор.

Ну, по поводу курева – разговор бесполезный, и я его не начинаю. И по поводу твоих тортиков и шоколадок тоже молчу – заметь.

М.б., удастся приехать на майские. Постараюсь вырваться.

Держи хвост пистолетом!

Г.

P.S. Перевод вышлю чуть позже, но чуть больше – это тебя утешит (будет премия) и купишь себе «те самые австрийские сапоги».

Она отложила письмо. Вспомнилась фраза соседа по даче Матвеича – «Хорошие дела!».

Хорошие дела, по-другому не скажешь.

Теперь все вставало на свои места – ну, или почти все. По крайней мере, ясно, что Э. Минц – бывшая дама его сердца. Или, скорее всего, та самая первая жена, о которой Надя знала совсем немного: «Да, был женат в глубокой и наивной молодости, брак не сложился, детей не было, и, собственно, все. О чем говорить?»

Это были его слова в тот день, когда он сделал Наде предложение руки.

Надя ничего тогда не спросила – все понятно, достался он ей не юным мальцом, а зрелым мужчиной. Первый свой брак не скрыл – в чем его она могла заподозрить? Про бывшую жену никакой информации не было – вполне понятно, он не из болтливых, она не из любопытных. Хотя – что скрывать – она женщина, и это ей было, конечно, интересно. Но не настолько, чтобы пытать мужа или тем более Ленку-беленькую.

Пытаясь все это осознать и переварить (вот поди так сразу и попробуй!), она поняла, что было здесь болезненнее всего.

Не то, что обнаружилась ложь. Или правда? То, что он продолжал общаться с этой Минц. В конце концов, можно только уважать людей, сохранивших приличные отношения после развода. И не то, что он высылал той регулярно деньги, – семья от этого не страдала. И не то, что он не рассказал об этом жене, – тоже понятно: начнутся обиды, расспросы, попреки.

А то, что он баловал ее! И был в курсе ее желаний – новые австрийские сапоги.

Никогда! Никогда она, Надя, его жена и мать его единственного ребенка, не морочила ему голову подобной ерундой!

Сапоги покупала – кстати, те самые австрийские, замшевые, мечта всех советских женщин, у нее тоже были. Денег на все хватало – не в этом дело.

Впрочем, была она не из франтих и в желаниях своих оставалась довольно скромна. Но ей и в голову бы не пришло рассказывать ему какую-то чушь про устойчивый каблук, теплую подкладку и удобную молнию спереди.

Она хорошо запомнила, как однажды, на заре их брака, задумав сшить пальто, в польском журнале нашла понравившийся фасон и показала мужу. Он сморщился, как от зубной боли, и внятно объяснил, что в этих делах полный профан – ни в ткани, ни в модели ничего ровным счетом не понимает. И убедительно просит ее с подобными вопросами к нему не обращаться – есть мама, подруги, соседки и прочее, прочее.

Далее – его слова, – где лежат деньги, она тоже в курсе. Она хозяйка, и ей планировать семейный бюджет. Когда шить пальто, когда покупать холодильник и когда поменять обивку на диване. Это – ее дела.

– Все ясно? – поинтересовался Григорий Петрович.

Ясно. Всё. Надя кивнула и вышла из комнаты. Конечно, было обидно. И слезы душили.

Потом поговорила с мамой – та утешила:

– И слава богу, что в эти дела не лезет! А сколько мужиков контролируют каждую копейку! За любую покупку вынимают душу! И бедные тетки изворачиваются, как могут. Выкраивают, врут, отрывают бирки, выбрасывают чеки и прячут новые вещи. Не лезет – скажи спасибо. Настоящий мужик, честь и хвала. И еще – радуйся, что не достался тебе сквалыга и зануда.

Ну, насчет зануды… Или назвать ее мужа можно было не совсем так?

Ладно, смирилась и с этим.

А советы, которые он давал той женщине? Что есть, как гулять и смотреть на окружающий мир. Он, ее скупой на слова, жесткий, совсем несентиментальный Гриша, утешал, подбадривал, поддерживал и давал сердечные советы.

Ему было интересно, чем живет та женщина и какое у нее настроение. А про медицину? Ну это вообще запредельно! Муж, с которым Надя прожила большую половину жизни, никогда – никогда! – не интересовался ее здоровьем! И если случались у нее болезни или недомогания, был очевидно недоволен и старался уйти от этих разговоров или вообще – чаще уходил из дома. Она понимала: больная, она его раздражает. Вот поэтому, как только поворачивался в замке ключ, она вскакивала с кровати, поправляла волосы, подкрашивала губы и тут же, нацепив на лицо жалкую улыбку, бросалась в коридор, чтобы его встретить. Как всегда – в настроении приятном и легком.

Однажды разыгрался такой радикулит, что соскочить с кровати она, как ни старайся, не могла. Даже извинилась перед мужем за свое нелепое положение. Любашка тогда встала на хозяйство и под Надиным четким руководством сварила куриный суп и прокрутила котлеты. Все получилось, разумеется, – невелика наука. Но дочка отцу не «подала» – торопилась в кино. А жена лежала. Еще теплый суп он, слегка морщась, съел. А вот котлеты разогревать не стал – пожевал колбасы.

Ладно, не беда. Никто с голоду не помер. Ни слова недовольства он ей не сказал. Только открыл дверь в комнату и спросил:

– Ну, что говорят врачи?

Не «Как ты себя чувствуешь?», а «Что говорят врачи»! Понятно – его интересовало, когда она встанет и все окажется снова на своих местах. А радикулит был сильнейший, и невропатолог из поликлиники даже предложил больницу. Какое! Конечно, она отказалась! Вызвали какого-то частного врача, тот сделал блокаду, и она поднялась. А чего все это ей стоило, не знал никто – ни дочка, ни мама, ни уж тем более муж.

И гипертония у нее была! Только вот не позвонил Гриша таинственному В.В. – «приличному специалисту из Первой градской». Не позвонил. И консультации не попросил.

А позже, когда гипертония настигла и его самого, в лекарствах разобраться и не подумал – какие там адельфаны или корвалолы! И слов-то таких она от него не слышала. Таблетки раскладывала по трем розеткам для варенья – утро, день, вечер. И рядом – стакан воды.

Далее. Премия. Никогда – надо быть честной – о деньгах она не думала: как бы сэкономить, допустим, на еде, чтобы собрать на море? Но разве не было бы ей приятно, принеси муж однажды эту самую премию, на которую она и не рассчитывала, и они бы решили сделать себе какой-нибудь подарок! Не из барахла тряпочного, нет! А, к примеру, внеплановую поездку – в Тбилиси или Ригу. Или хотя бы съездили в Святые горы, по Пушкинским местам, о чем Надя так давно мечтала. Или купили бы новую кухню. Или обшили дачный домик новомодной вагонкой.

Разве когда-нибудь и кому-нибудь были лишними деньги?

Да нет, не в деньгах дело. Совсем не в деньгах.

Дело в том, что Надина жизнь занимала его гораздо меньше, чем жизнь пресловутой Э. Минц.

И еще. Всю их семейную, супружескую жизнь он Надю обманывал. Лгал. Таился от нее.

Нет, скорее так – у него была еще и другая жизнь – тайная, скрытая от посторонних глаз. Полная событий, переживаний и сопереживаний – что больнее всего.

Ну, что ж, продолжим. Теперь деваться некуда – надо пройти этот путь до конца. Сейчас – пройти. А дальше… Дальше попробовать во всем этом хотя бы разобраться. Некуда деваться, некуда.

Снова я. Пишу и вижу перед собой твое лицо. Так отчетливо, что даже не по себе. Точнее – гримасу на твоем лице. И опять недовольна. Опять недовольна?

Как щедро одарил тебя бог! Какую дал внешность! Сколько талантов! Как прекрасно ты рисовала! Как пела! Как танцевала! Какая грация была в каждом твоем движении! И всего женского тебе было отпущено столько, сколько хватило бы на сотню твоих соплеменниц.

И не дал самого главного – души. А вместе с нею – а это всегда вместе – сочувствия и сострадания.

Может, я зря укоряю тебя этим всю жизнь? Может, ты и вправду ни при чем? Так распорядилась природа. Разумеется, во всем должно быть равновесие – здесь много, а там – чуть-чуть. Или – совсем ничего.

И жалко тебя, жалко… Наверное, нужно все-таки жалеть тебя, а не себя, не И., не П., ни С.С. и не всех остальных, оставленных и покореженных тобою на долгом жизненном пути.

Да и что мне до них? А за тебя по-прежнему болит сердце. Да как…

И чем мне тебе помочь? Правильно, ничем. Только тем, что придет к тебе на адрес раз в месяц по почте.

И самое главное – что больше тебе ничего и не надо! Вот в чем вся штука! И я это понимаю!

Теперь мне смешны твои волнения по поводу «спокойствия в моей семье». Я, разумеется, позаботился о своей безопасности! Ключ от почтового ящика всегда у меня! Моя жена от природы нелюбопытна и тактична – никогда она не залезет в мои карманы и в ящик письменного стола. Тебя это удивляет? Как может женщина быть нелюбопытной! Нонсенс! А это так. К тому же она не читает газет, и почтовый ящик ей не интересен. Она в заботах: быт, дочка, работа. Ты права – здесь я исходил от «противного» – в ней должно быть то, чего в тебе не было. И наоборот. Это и есть работа над ошибками. И еще четкое понимание того, какая женщина мне нужна для жизни. Моя жена подходит по всем критериям, и в этом успех нашего брака. Она сдержанна, послушна, обучаема и… неприхотлива. Ей всего хватает. Она прилично ведет дом, она заботливая мать и верная(!) жена. У нас брак по договоренности, и это вполне нас устраивает.

Удовлетворяю твое любопытство и желаю тебе поскорее найти применение твоим способностям. История про клуб знакомств мне понравилась. Думаю, что это твое: с людьми, свежая история, возможны интересные коллизии, встречи и т. д. Надеюсь, что это не наскучит тебе уже на периоде становления. С Наташей будь ласковей и терпимей! Такого верного человека найти непросто! Помни об этом! Не говоря уже о том, что вынести тебя, моя милая…

Тоже труд. Будь здорова.

Г.

Значит, вот так… Брак по договоренности… Вот, оказывается, как… Вот как называлась ее жизнь длиною в три десятилетия.

Очень мило! Неприхотлива, нелюбопытна, заботлива, сдержанна, послушна, обучаема – все прежние ошибки учтены.

Браво! Браво, Григорий Петрович! Вы не из тех, кто наступает на те же грабли! Вы все учли – до мелочей. Создали себе, так сказать, условия для комфортного проживания. Аплодисменты – у вас получилось. Так выбирают лошадей и собак. Ну или прислугу – ненавязчива, нелюбопытна, услужлива. Прошла с успехом испытательный срок и – оставили. А если бы нет? За борт? За порог? Не справилась – извини?

Да нет! Она, разумеется, все понимала – не дура ведь! Не было никакой неземной любви с его стороны – ни разу и ни на минуту! Человек устраивал свою жизнь. Но чтобы так… Так расчетливо, так хладнокровно. Так жестоко!

Своя рубашка, понятно… Но так наплевать на чужую душу! Так обойтись с живым человеком…

Она, наивная, думала, что ей достался просто сдержанный, немногословный, неспособный на комплименты человек. Просто сухарь. Ан нет! Вон как ее муж распыляется по поводу красоты и талантов мадам Минц! Просто трели соловьиные! И на советы не скупится, нет!

Да все правильно! Все она понимала – что не горит он пылкой страстью, не кипит его сердце, не вспыхивает его глаз. Даже тогда, в молодости, в самом начале их жизни, когда она была еще молода. И их супружеская, тайная жизнь была пресна, как просфора. И книги она о страсти читала, и подружек слышала.

Или не так? Он ведь ей не врал о сумасшедшей любви и неземной страсти. Свои пожелания и требования оговорил на берегу. Был честен, значит. В быту строг, но не придирчив. Денег на нее не жалел. Дочку любил. Она видела и моря, и заграницу. Шила шубы, покупала французские духи, стриглась у хорошего парикмахера. Продранные колготки не заклеивала лаком для ногтей, а выбрасывала. Продукты покупала на рынке – творог, мясо. Он не оскорблял ее, не напивался. Не контролировал ее встреч с подругами – ради бога.

Значит, она счастливая женщина? Выходит, что так?

Нет. Не так. Потому что ей врали всю жизнь.

Или она сама виновата – не хотела смотреть правде в лицо, сама все выдумала. «Я сама тебя придумала! Стань таким, как я хочу», – пела Эдита Пьеха, самая сказочная певица тех лет.

А как бы она прожила всю свою жизнь, не придумав всего этого?

Она бы просто свихнулась.

Всё, всё! Хватит! На сегодня точно. Или – вообще хватит? Выбросить все это к чертям! Сжечь и убедить себя, что все это ей приснилось? Жизнь прожита. Муж умер. Возможно, мадам Минц тоже. Да это и неважно. Не было ее в Надиной жизни и нет сейчас.

К кому претензии? К покойнику? Что ж ты, Гриша, так оплошал? Всю жизнь сплошная конспирация, а про антресоли забыл! Или просто не до антресолей было в последнее время? Или, скорее всего, так – наплевать тебе, Гриша, было на меня! Как всегда, наплевать – и все. Найду, прочту – пошлешь подальше. Как всегда – не твое дело, не лезь, закрой дверь. Не обсуждается – и все. А если найду после тебя – так уж тем более наплевать!

Что я там подумаю, что почувствую, как буду жить с этим дальше…

Надя резко встала, швырнула письмо на пол и пошла на кухню. Взглянула на часы – три дня. Машинально достала из холодильника кастрюлю с супом – пора обедать. Дрожащими руками налила суп в тарелку и порезала хлеб.

Жизнь продолжается. У нее – точно. А что, собственно, случилось?

Она съела две ложки супа, совершенно не почувствовав вкуса, бросила ложку на стол и наконец расплакалась – так горько и так громко, как, казалось, не плакала никогда, даже в далеком детстве. Правильно – сдержанная, спокойная, уравновешенная, терпеливая. За что и ценили. За что, собственно, и «взяли». Вот так.

Да нет, не так. Слез было столько… Целая река. Вся ее сдержанность, спокойствие, уравновешенность и терпение схлынули и унеслись в этом бурном потоке бесконечных слез. И в этом потоке закрутились ее обиды, горечь, боль и его отчужденность, равнодушие, ложь. Его предательство.

– Старая дура! – всхлипывала она, пытаясь унять свою истерику. – Жалкая, старая дура! Все в прошлом. Все. И никогда ты не проживешь другую жизнь. Никогда. Жизнь, где ты будешь любимой и единственной.

Надя открыла холодильник и достала початую бутылку водки. Она налила граненый стакан – почти доверху – и решительно поднесла ко рту. Поморщившись от едкого запаха, она зажмурилась и крупными глотками начала пить. Это было сущим испытанием – алкоголь она почти не выносила, пьянела от тридцати капель сердечной настойки, двух глотков шампанского, конфет с ликером. Муж говорил, что у нее, как у северных народов, отсутствует какой-то фермент, перерабатывающий алкоголь.

Силы духа хватило на полстакана. Она дошла до дивана и улеглась, накрывшись пледом.

Спать, спать. Спать. А дальше – посмотрим, как оно будет.

Проснулась она в восемь вечера – за окном уже было темно. Пошатываясь, пошла на кухню – очень хотелось пить.

«Вот, – сказала себе Надя. – Напилась. В первый раз в жизни. В почтенном, надо сказать, возрасте. Хорошие дела». Она долго пила воду, стоя у окна и вглядываясь в темную улицу. По улице мчались машины, и по тротуару торопливо шли пешеходы. «Домой, – подумала она. – Кончился рабочий день. Все торопятся домой. В уют, тепло, к родным людям. Согреют ужин и усядутся за столом. Будут обсуждать прошедший день, обмениваться впечатлениями, решать семейные проблемы и размышлять про день грядущий. Все, кроме меня. Мне не с кем обсудить прожитый день, пожалуй, самый тяжелый день в жизни. Не для кого греть ужин. Некого жалеть и не на кого раздражаться. Не с кем и незачем. Завтра будет все то же самое. Та же самая бесполезность жизни. Когда жить не для кого и незачем. Потому что одиночество. Вот почему.

Дудки! Не дождетесь! Ничто нас в жизни не сможет вышибить из седла! И тут в голову пришло неожиданное: «Надо взять собаку».

Когда совсем пусто, надо взять кошку или собаку. Лучше собаку – с ней придется гулять, и тогда в жизни появляется забота, а с ней и смысл. Сварить, выгулять, собрать шерсть, расчесать. Собака будет ждать хозяйку у двери и радоваться так, как не радовался никто и никогда.

Решено. Завтра она поедет на Птичий рынок и выберет собаку. Среднего размера – не моську карманную, не игрушку, нет – компаньона, как сейчас говорят. И не очень лохматую. Лучше гладкошерстную, да. С ними поменьше хлопот. И еще обязательно девочку. С девочкой как-то понятней.

Надя поддела тапкой пакет с верблюдом. Подняла с пола прочитанные письма и сунула их туда же. Может, выбросить? Сразу в мусоропровод, и дело с концом? Как ничего и не было. Типа «показалось». Призраки прошлого. А призраки тем и хороши: были – и нет. Одним, что называется, движением руки.

Надежда на минуту задумалась, взяла в руки пакет и открыла входную дверь. Между этажами сверкал начищенной дверцей мусоропровод. Дворничиха – таджичка Майсара очень хотела угодить обитателям столичного подъезда.

Надя сделала шаг вперед и остановилась, потом шагнула назад, в квартиру, захлопнула дверь. Решительно влезла на стремянку и засунула в открытую дверцу антресоли «верблюжий» пакет. Плотно прикрыла дверцу, собрала стремянку, вынесла ее на балкон и только тогда успокоилась.

– С глаз долой, из сердца вон, – сказала она вслух и провела ладонью о ладонь, словно хотела очистить руки.

Потом ей захотелось есть, она сварила две сардельки и открыла баночку зеленого горошка, намазала черный хлеб маслом, включила телевизор и с удовольствием поела.

Вымыв посуду, закрыла кран и произнесла вслух:

– Вот так-то.

Сама не очень понимая, что это означает.

Потом она взяла любимого Чехова и до полуночи читала, пытаясь отогнать всякие мысли прочь.

Через два часа очень устали глаза и захотелось спать. Она широко зевнула, отложила книжку и выключила свет. «Вот прямо сейчас и усну, – уговаривала она себя, – вот прямо сейчас».

Наивности ее не было предела – уснуть не удалось ни прямо сейчас, ни потом.

Итак, что произошло в ее жизни? Что случилось такого, от чего можно свихнуться? А ничего! Не любил ее муж – что за дело? Сколько людей живут в браке без всякой там любви! Миллионы. Разве она не понимала, что жену Григорий Петрович себе подбирал!

А то, что выбрал ее, – так это просто ее удача. С таким же успехом ему могла встретиться другая женщина. Тоже разумная, спокойная, тактичная и готовая принять все его условия. Григорий Петрович не искал жену среди юных красавиц – вполне разумно. Юные красавицы хотят любви, страсти и поклонения. Они хотят, чтобы служили им. Он искал спутницу жизни среди «просроченных» неудачниц, которым все – за счастье. Найти такую несложно – вокруг полным-полно неустроенных теток, готовых на все.

В обмен предлагалось – непьющий и порядочный муж, прекрасная зарплата, квартира в хорошем районе, машина, дача. Неплохой отец – не из тех, кто трясется над своим дитятком, не из тех, кто обмирает от счастья, а разумный, терпеливый, внимательный и нежадный.

И тысячи женщин, имеющих глупых, капризных, придирчивых, неверных, скупых и пьющих мужей, покрутили бы пальцем у виска и сказали бы – дура! Нам бы твою жизнь! Или тебе нашу, всего на неделю! Вот тогда бы поняла, где раки зимуют!

И нечего притворяться и лгать себе – понимала ведь его «разумный подход»! И свой, кстати, тоже. И кого винить? Вини себя! Ждала бы дальше неземной любви! Сидела бы тихонько и ждала! А ведь нет, все просчитала: и что не дождется той, «неземной». И что хорош собою. И что квартира, и зарплата. Так что их брак был взаимной сделкой, устраивающей обоих.

А то, что она мужа полюбила, так и слава богу, значит, везение.

А вот ему не повезло. Так кто несчастный? Правильно, он. Вот его и пожалеем. Ха-ха.

А что лгал… Так это вообще смешно! Лучше, если бы он докладывался? Так, мол, и так. Женился по расчету, тебя не люблю, а бывшую свою, ту, которая Минц, продолжаю «абажать» – уж прости! Несчастная она, понимаешь? Красивая такая, таланты сплошные, вот с душой, правда, не сложилось – ну, так это не ее вина. Пожалеть только можно бедную. Может, вместе и пожалеем? Ты у меня женщина с понятием, добрая и жалостливая. Денег на добрые дела тебе никогда не жалко – как ближнему не помочь? Вот сапогам порадуется австрийским – как у тебя, замшевым. Может, позвонишь своей спекулянтке Зойке? Ты еще говорила что-то про пальто дутое, финское? То, что почти невесомое? Может, а, Надюш?

Впрочем, нет, никаких «Надюш» не было и в помине. Никогда. «Надя», «Надежда», «Надежда Алексеевна» – с иронией. Ни одного ласкового, «дурацкого» слова, которые так обожают влюбленные. Никаких «рыбок», «заек», «малюток» и прочей ерунды. Никаких и никогда. Даже в самые жаркие моменты их жизни. Никогда – «Как это платье тебя украшает! Как эта помада тебя освежает! Как молодит тебя загар! Чудесная стрижка, симпатичные сережки, шикарные очки». «Надя! Подай!» – вот что она слышала. «Принеси! Отвари, завари, порежь. Погладь, почисти, отмой. Застели, протри, переставь, положи. Открой, затвори, унеси». Правда, «пожалуйста» добавлял всегда.

Уносила, заваривала, отпаривала и застилала. Получала всегда ровное «спасибо».

Не окрик, не зуботычину – не приведи бог! – «спасибо».

Вот и вам спасибо. За любовь и ласку. Которой, оказывается, никогда в ее жизни не было. Ни разу.

Нет! Нельзя, чтобы жизнь ее девальвировалась из-за этих дурацких «верблюжьих» посланий! Нельзя! Ее жизнь была…

Ее жизнь была. Точка.

И там, в ее жизни, был муж – приличный человек. Приличный и уважаемый. У них была – и есть, слава богу! – замечательная дочь. А еще квартира, дача. Семейные тихие ужины. Шашлыки на даче, пионы у крыльца. Пироги с яблоками из своего сада. Отпуск на теплом море. Прогулки по набережной, пахнущей кофе из армянской кафешки, плеснувшим кудрявой пеной на камни жаровни.

Просторный номер, в котором колыхались от соленого ветра тонкие занавески по ночам.

И узкие булыжные улочки Риги, на которых у Нади обязательно подворачивались ноги – старая детская травма, подвывих лодыжки. И вечером, в номере гостиницы, он растирал ей голеностоп мазью «Бом Бенге», которая отчаянно и просто невыносимо воняла всю неделю, и спали они с открытым окном – зимой. И было так холодно, что он крепко обнимал ее, пытаясь согреть. Было хорошее, было.

А рождение дочки? Она вспомнила свои тяжелые, затяжные, «неправильные», по словам акушерки, роды и его скупые записки – всего три. Она их помнила наизусть всю жизнь – как выучила, зачитала до дыр в родильной палате…

Поздравляю – тебя и себя. Здорово. Пусть будет здоровой. Молодчина.

Это первая. Вторая:

Яблоки зеленые только на рынке. Куплю завтра, привезу к вечеру. Что еще? Соки нельзя – внизу памятка. Пей чай. Кроватку купил, коляску успеем. По поводу имени – твое право, рожала ты. Я не против. Прислушивайся к докторам. До завтра.

И третья, последняя:

Грудь болит у всех – так говорят. А кормить надо. Терпи, казак! Пеленки достала теща, она же шьет и подгузники. Дома разберешься со всем сама. Будь здорова! До встречи! Ждем вас.

Григорий

Всё. Если начать анализировать… Ни одного нежного слова… Ни «любимая», ни «милая», ни «родная». Ни «целую тебя», ни «скучаю». Про дочку ни одного вопроса – на кого похожа, покажи в окно, какая она? Как будто пишет не родной папаша, а дальний ответственный родственник.

А тогда Надя об этом не задумывалась – столько счастья! Родилась здоровая и красивая девочка! И так мучили боли, грудь разрывалась, она никак не могла «раздоиться».

Записки как записки – вполне в духе ее сдержанного муженька.

Только вот соседка по палате, кудрявая Галка, рыдала день напролет, перечитывая записки от мужа Кольки.

Галка и Колька были приезжие, деревенские. Горя хлебали – говорила Галка. По общагам намаялись – комнатка без окна в четыре метра, кроватку детскую приткнуть некуда. Ни холодильника, ни плитки. Продукты в авоське за окном в коридоре, керогаз там же. Денег на «приданое» нет ну просто совсем. Колька разбил свой «КамАЗ» и выплачивает автобазе. Распашонки Галка сшила сама – рассчитывать не на кого. Родители в деревне, своих забот…

А вот приходил Колька в роддом каждый день да по два раза. Галка хватала туго запеленутую дочку Машку и бежала к окну. Колька писал на асфальте всякие «ура» и «люблю». Орал так, что выходили медсестры и грозились вызвать милицию. И записки писал – не записки, а письма:

Голубка моя милая! Светик мой ясный! Любонька моя маленькая! Была у меня одна любимая девочка, а стало две!

И все в таком духе. Галка читает и от счастья слезами захлебывается. Говорит, что соскучилась так, что сердце ноет. Скорее бы обняться и поцеловаться, скорее! «А то помираю прям», на полном серьезе говорила она и опять рыдала.

Третья соседка, учительница Нина, говорила, что Галка ненормальная и что про «обняться и поцеловаться» надо забыть. Нельзя. Пару месяцев точно.

Галка смотрела на «ученую» Нинку расширенными от ужаса глазами:

– Да ты что, Нин! Что ты такое говоришь! Разве ж так можно – три месяца! Так мы же с Колькой свихнемся!

Нина вздыхала и крутила пальцем у виска.

– Что с тобой, дурой, говорить. Невежда – одно слово. Ну, «обжимайся», – передразнивала она наивную Галку. – А потом умрешь от за-ра-же-ния!

– От какого заражения? – еще больше пугалась та. А потом отвечала: – От любви еще никто не умирал! – и отворачивалась обиженно к стенке.

– Говорю – невежда! – усмехалась Нина. – «Не умирал»! А Ромео и Джульетта? Не умерли от твоей любви? – быстро припоминала образованная Нина.

– Так это когда было! – радовалась Галка и поворачивалась к соседкам.

Долго обижаться она не могла – скучно.

Надя тогда тоже смеялась над наивной и влюбленной Галкой. Правда, кольнуло однажды, кольнуло, когда вслух и важно Галка зачитывала наивные и смешные стихи, присланные влюбленным Колькой.

Господи! Чему завидовать! Дурь какая-то! Муж Гриша приносил отборные яблоки с рынка, а Колька обрывал городские сады – побитую пылью мелочь.

Муж Гриша достал импортную кроватку, а Колька сколотил люльку из ящика.

Надю ждали отдельная квартира, газовая плита и финский холодильник.

Наде не надо было думать, во что одеть дочь и чем ее накормить.

И она, Надя, завидует Галке? Ну уж нет! Смешно просто! А Колька этот – дурак и болван, правильно говорит Нина. Лучше бы деньги заработал и коляску купил, чем под окнами орать и стишки пописывать.

Кстати, муж этой Нины, главный инженер по холодильным установкам, в роддоме не появлялся – некогда. Приходила свекровь – важная, в кримпленовом ярком костюме и с залаченной укладкой. Передавала фрукты, рыночный творог и писала на трех страницах советы, что есть, что пить и «как ходить по нужде» – это уже придумала смешливая Галка.

Нина про свою жизнь много не рассказывала – говорила, что живут «достойно».

– А это как? – искренне не понимала Галка.

Нина злилась и грубила:

– Не так, как ты со своим Колькой.

И Галка опять отворачивалась обиженно к стенке. И снова – на пять минут.

Из роддома Надю встречали мама и подружки – Гриша уехал в командировку. А может, не было никакой командировки? Может, уехал он тогда к этой самой Минц? Господи, кошмар какой-то! Какие мысли лезут в голову!

Она стала припоминать его приезд. Вернулся через два дня, замученный, небритый и какой-то… Виноватый, что ли? Привез букет тюльпанов и коробку шоколадных конфет. Она тогда еще смеялась, что шоколад ей нельзя. А конфеты были вкусные, с миндальными орешками и розовой помадкой. И ела она их потихоньку, не могла удержаться – такая сластена. Ела и боялась, что у дочки появится диатез.

Дура! Ну какая же она дура! Идиотка подозрительная, маразматичка!

Он ездил во Львов! И конфеты были львовские! Знаменитые львовские конфеты! Какая Минц, господи!

Слава богу, уф! Можно выдохнуть! Спасибо конфетам и хорошей, оказывается, памяти! А то… Совсем можно чокнуться от всего этого!

Надя в волнении выпила валокордин и померила давление. Ого! Вот до чего довели дурацкие размышления! Пей таблетки от гипертонии и спи спокойно, дорогой товарищ!

Муж твой хоть и враль, но не подонок. Вот так! Успокоились и спатеньки, бай-бай! Отдыхайте, Надежда Алексеевна! Завтра новый день и новая «писча» для размышлений и ваших скорбей!

Выбросить! Выбросить, выбросить. К чертовой матери! Отнести на улицу, бросить в мусорный контейнер.

Или сжечь. Сжечь и забыть.

Забыть? А как это можно – забыть? Забыть, что у твоего мужа, единственного мужчины в твоей жизни, отца твоей дочери, была всю жизнь двойная жизнь?

Вот интересно, кто бы из женщин мог такое запросто выкинуть из головы?

Но кому предъявлять претензии? Пойти на могилу и укорить – как же ты, Гриша, мог?

Надя опять достала пакет с верблюдом. Любопытство сгубило не только кошку, но и множество женщин, живущих на этой планете.

Твои стенания по поводу «нерожденных детей». Вот уж правда смешно. Ну, просто вечер юмора! Вспоминай – ты ведь ни разу! – ни разу не задумывалась о том, чтобы сохранить беременность.

Как только возникала эта «неудобная» проблема, тебя беспокоило только одно – скорее бы ее решить. Потому что неудобно. Курить противно, есть не хочется, тошнит и хочется спать. И самое главное – нет настроения! Это тебя убивало больше всего.

Вспомни, как уговаривал тебя Б. оставить ребенка! Как умолял и ползал на коленях! А ты и тогда не задумалась. Или задумалась? Вряд ли. Помню, как ты возмущалась – девять месяцев лишений! Лишений! Растяжки, одышка, потеря волос, зубов и испорченная кожа. А потом и вовсе ад – бессонные ночи, мокрые пеленки, болезни и «прочая гадость» – это твои слова.

Согласен, есть женщины, неспособные к деторождению. И не их вина. Но! При этом надо понимать, что твой добровольный отказ от тягот материнства подразумевает как минимум одинокую старость. Впрочем, думаю, тебе это не грозит – даже в весьма преклонном возрасте у такой женщины, как ты, всегда найдется поклонник и даже обожатель, готовый на все – ухаживать, ублажать, преклоняться. Да и ты пишешь про этого мальчика, твоего соседа.

Не ломай ему жизнь, не ломай. Хотя к твоим грехам еще и этот… Не так уж и страшно. При подсчете все равно все собьются. Даже там, наверху!

И еще – слава богу, что «твой мальчик» не родился! Был бы еще один несчастный ребенок! Еще один исковерканный мужик.

В этом тебе равных нет. Пей витамины, побольше гуляй, поменьше кури и береги Наташу. Уйдет она – пропадешь. Деньги вышлю на неделю позже – уезжаем с семьей в отпуск.

Г.

Да он презирает ее, это же очевидно! И еще – по-прежнему восхищается. Разве так бывает? Разве можно презирать человека и любить его? Вот именно – любить! Ведь будь эта женщина ему безразлична, разве бы он держал с ней связь столько лет? Дело ведь совсем не в деньгах – можно отсылать деньги и не писать подробных писем. Помощь – да. Это понять можно. Любил женщину, разошлись. Она одинока, он может ей помочь и помогает, как родственнице.

А писать письма – это вкладывать душу. Предательство не в почтовых переводах – предательство в этих письмах.

А может, не так? Может, любил когда-то, а потом всю жизнь поддерживал, помогал, как мог. Не бросил, не оставил. Значит, приличный человек.

Милая Эва! Поздравляю тебя с днем рождения! Желаю тебе здоровья и хорошего настроения! Временное одиночество советую тебе воспринимать как благо. Передохни после бурных отношений с В., приди в себя! Отоспись, отваляйся. Почитай! Книги, которые я тебе выслал в сентябре, – чудо! Особенно Трифонов. Все про нашу грешную жизнь. И про нас, грешных. Хорош Ирвинг Шоу в последней «Иностранке». Там же Моруа – любопытно о любви. Перечитай Веру Панову – так просто и так емко, без выкрутасов и очень человечно. А стихи Юны Мориц и Коржавина! И Давид Самойлов – прекрасен, как всегда! Жду твоих впечатлений! И твоего мнения! Уверен, что ты со мной согласишься и тоже получишь огромное удовольствие!

Да! Обязательно посмотри «Зеркало». Там сложновато для многих – но не для тебя. Ты поймешь сразу, уверен. И много, кстати, аналогий – арест твоего отца и отъезд матери в Калугу, к Люше. Ты говорила, что помнила ее страхи. Смотреть тяжело, но надо, поверь.

И еще – был на Таганке, смотрел Гамлета… Хороши все без преувеличения. Особенно Высоцкий и Демидова. Ах, как жаль, что ты этого лишена! Получал удовольствие за нас обоих.

Ссора с Наташей – увы! – предсказуема. Я этого разрыва ждал давно. Терпение у нее нечеловеческое, правда. Столько лет выносить твои капризы и выслушивать претензии! Ей давно полагается орден – не медаль. Что ж, твое право. Может быть, наконец поймешь и осознаешь, как она облегчала твою жизнь, и призовешь ее к себе обратно. Хотя, думаю, даже при ее одиночестве и нищете она не вернется. Слишком много обид. Да и человек она гордый – из тех, кто терпит долго, а уж если рвет, то навсегда.

Найти домработницу ты сможешь, а вот компаньонку – вряд ли. Интеллигентную, образованную женщину, к тому же хорошую повариху, сомневаюсь. Так что пей чай с конфетами и зарастай пылью. Если не хватит мужества повиниться перед Наташей. Я отказываюсь выступать в роли примирителя – неудобно давать ей обещания, что ты исправишься. Да она и не поверит. Деньги на Ленинград дам, вышлю через неделю или две. Думаю, что Маша будет тебе рада. Да и ты отвлечешься от грустных мыслей, все-таки Питер – твоя родина. И наша немножко тоже. Там было много хорошего, помнишь?

Да! Б. звонил. Он в паршивом настроении, болеет сестра, что-то серьезное. А они, как ты знаешь, очень духовно связаны. Это и послужило причиной ненависти твоей к ней – я понимаю. Она имела на брата большое влияние и, в сущности, во всем была права – это я про тебя.

Да! Еще не понимаю, зачем в Питере гостиница? У Маши прекрасная квартира! Разве вы не разместитесь? Брось свои глупости! И барские замашки тоже оставь!

Г.

P.S. Рокфор, кофе (арабика) и ветчину вышлю с проводником в пятницу. А кто встретит? Уже не Наташа. Кто? Или не высылать? Напоминаю – поезд приходит в три ночи. Ну и как?

Итак, мадам Минц – сумасбродка, самодурка, ленивица, эгоистка, не ценящая верных людей. Дрянь, одним словом.

Но он присылал ей книги и журналы! Считался с ее мнением, и еще как! Они размышляли, разговаривали о прочитанном, делились впечатлениями.

С ней, Надей, Григорий Петрович не разговаривал на подобные темы никогда. Никогда его не интересовало ее мнение! Ни разу он не спросил, видя, что она читает журнал или книгу, – тебе понравилось? Как впечатления? Никогда они не обсуждали просмотренное кино или спектакль. Никогда. Иногда он спрашивал:

– Понравилось?

Она хотела поговорить, обсудить, а он прерывал:

– Я понял. Ну и слава богу. Не зря потрачены деньги.

Все. А тут… Ее мнение ему важно, интересно и ценно. А про Таганку – был, смотрел. Да вместе они были на том спектакле! Вместе! Сидели рядом, пили кофе в буфете и потом ехали домой. И на Тарковского тоже ходили вдвоем. И тоже не обсуждали. Ей тогда показалось, что обсуждать это слишком тяжело: и она, и он из пострадавших – у него мать и отец, у нее дед.

Да и что там было обсуждать? Только режиссерский гений. А с ним и так все понятно. А остальное – боль, боль и боль. За близких и за свою страну – больше ничего.

А про Ленинград? Спонсировал – как говорят нынче. Не скупился. Понимал, что дрянь, эгоистка, а ведь не отказывал! А рокфор этот и ветчина! Это ведь надо – поехать на вокзал, передать и заплатить проводнику!

Надя вспомнила, как однажды ее подруга, уехавшая в Абхазию к мужу, прислала с поездом ящик мандаринов. Она робко попросила мужа встретить поезд – аргумент весомый: витамины для дочки. Он посмотрел на нее так… После работы? Да ты о чем? На другой конец города! А мандарины на рынке – те же самые, из Абхазии. Или у тебя нет денег?

Деньги были, и мандарины на рынке тоже. А посылку все равно было жаль – и она поехала встречать поезд. Деревянный ящик был неподъемным, пришлось взять и носильщика, и такси. В общем, денег куча – почти столько, сколько обошлось бы на рынке. Значит, он прав? Мандарины эти дурацкие раздала подругам и соседкам, остальные рассовала по углам. Про некоторые заначки забыла, и весной, когда делала генеральную уборку в квартире, нашла даже не стухшие, а засохшие, как камень, мандарины.

Рокфор достать было почти невозможно – ветчину еще давали в заказах. Школьный друг ее мужа был директором гастронома на Соколе. Сколько раз Надя умоляла к нему обратиться! Тем более что этот Семен был человеком контактным и сам предлагал им свои услуги: «Гришка! Тебе одному от меня ничего не надо! Чудак ты, ей-богу!»

Ничего не стоило обратиться к Семену, ничего. Она просила – хотя бы на праздники! Новый год и Любашин день рождения. Нет, нет и нет. «Кланяться» не желал. Ради них не желал, а ради мадам – пожалуйста! И ветчина, и кофе – вкушайте с удовольствием! Надя помнила, было время, когда кофе исчез вообще – никакого, ни растворимого, ни в зернах. Она, тогда еще гипотоник, без кофе загибалась, даже пила желудевый напиток «Летний», кошмарного вкуса и запаха. Григорий Петрович все это видел – ее головные боли, вялость и слабость, знал, как кофе она любит и как он ей необходим. И… Ни к Семену, ни вообще… А тут…

Вспомнив все это, Надя горько расплакалась. Как обидно, господи! Ну как же обидно! Ладно, не держал за женщину. Не держал за друга, за соратника тоже. Но и за человека не держал? Вот просто за человека! Сволочь. Подонок. Мерзавец. Ненавижу. Жизнь мою коту под хвост. Не прощу никогда! И на кладбище больше ни разу! Вот ни ногой! Знала бы раньше – сгнил бы в больнице. Или у своей мадам. Если она еще жива. Хотя что с ней станется? Такие живут долго. Непробиваемые. Будьте вы прокляты – он и она.

Господи! Кого она проклинает? Покойника?

Совсем спятила.

Дочь позвонила к вечеру – Надя даже забыла, что по вторникам у них сеанс связи. Услышав голос матери, Любаша осторожно спросила:

– Что-то случилось?

– Ничего. Просто болит голова. Осень, атмосферное давление. Возраст.

Дочь в подробности вдаваться не захотела. Спросила из вежливости и тут же успокоилась. «Как отец – в точности!» – подумала Надя. Спрашивал для проформы, подробности его не интересовали. А уж если кто-нибудь по неосторожности пытался развить тему, сухо прерывал:

– Проблемы у всех, хватает своих, сочувствую. А вот грузить меня не надо.

Грузить его имел право один человек на свете – Э. Минц.

Люба рассказывала про тяготы жизни: денег не хватает, машинная страховка дорогая, продукты дорожают день ото дня, от нервов здоровье расстраивается, да и ссоры постоянные с мужем, что вполне понятно, когда постоянно не хватает денег.

Надежда пыталась, как всегда, дочь успокоить:

– Молодые, силы пока есть, заработаете, все устаканится.

Дочка тут же взрывалась:

– Тебе ли говорить! Прожила за отцовской спиной, как у Христа за пазухой. Ни про деньги, ни про жилье никогда не думала, голову не ломала. Он все решал, все проблемы. Работала вполноги, за продуктами на рынок, очередей сумасшедших не знала. Всю жизнь как птичка божья.

Надя обычно дочь усмиряла и утешала:

– Вот что у тебя плохого? Не гневи бога! Живешь в теплой стране, у моря. Ешь свежие фрукты и рыбу, про тряпки не думаешь, с мужем любовь – не пьет, не гуляет.

Так было обычно. Но сейчас от обиды и упреков Надя не выдержала, взорвалась:

– Да хватит ныть! Надоело! Ты будто звонишь не из Европы, а из глухой российской глубинки, из села затерянного. Не нравится – возвращайся! Впрочем, тебе везде будет плохо, потому что характер паршивый – ни в чем положительного не видишь. И еще меня попрекаешь – жизнь я прожила сказочную, забот не знала. Да что ты знаешь про мою жизнь, чтобы судить? – От возмущения голос ее крепчал. – Ни слова поддержки от тебя, одно нытье. А я тут, между прочим, одна! Ни родни, никого. Подружки сами еле ползают – все давно не молодухи. Хлеба принести некому, если свалюсь. И это я должна тебя поддерживать и слушать про плохое здоровье? Это я что-нибудь у тебя прошу? Нет, дорогая! Это для вас я продала гараж и машину. А могла бы, между прочим, жить на эти деньги припеваючи и по курортам ездить!

Люба молчала, ни слова, словно потеряла дар речи. Такой она не слышала свою мать никогда.

– Ну, ты, мам, даешь! – только вымолвила она. – Такой наезд! Ты чего как с цепи? Заболела, что ли?

– Здорова, – бросила Надя. – Здорова как корова! Да и кого это волнует! Просто надоело все. Хуже горькой редьки. И твое нытье в том числе!

– А кому мне пожаловаться? – совсем растерялась дочь. – Кому, кроме тебя?

– А никому, – жестко отрезала мать. – Я же у тебя не спрашиваю, кому мне пожаловаться и предъявить претензии! Сама справляюсь! – И Надя решительно положила трубку. Ничего, пусть задумается. Может, дойдет до жирафа. Вспомнит, сколько матери лет и что она одна на всем белом свете.

Конечно, потом разревелась! Плакала долго и горько. Вся жизнь – коту под хвост. Жила с подонком и вралем, дочь вырастила черствую эгоистку. Внуков нет. И одна она на всем белом свете! Никому не нужная, никем не любимая немолодая и нездоровая, одинокая женщина. Вот итог ее «благополучной и сытой» жизни.

Весело. Обхохочешься прям.

Так, что застрелиться охота. Только одна проблема – нечем.

«А может быть, я мазохистка? – подумала она. – Вот травлю себе душу, мучаюсь. А зачем, спрашивается? Надо было сразу этого «верблюда» в помойку, и тогда бы ничего не было. Ничего. Доживала бы свою жизнь спокойно, думая о том, что она удалась».

И с дочкой поругалась – совсем спятила. Она-то тут при чем? Ей ведь тоже несладко. Дитя ведь родное, не самое плохое. А она мать! Значит, должна терпеть и поддерживать. Молчать. И еще – жалеть. Такая материнская доля. Терпеть, молчать и жалеть.

Отмолчалась, оттерпелась и отжалелась. Хорош! А не пошли бы вы все!

Бунт на корабле, где она одна – и капитан, и боцман, и команда.

Узнала полправды, узнаю и все остальное. Надя решительно достала следующее письмо.

Эва! Твоя хандра – дело обычное. Осень! Все пройдет, ты же сама знаешь. Поездка тебя расстроила – тоже понятно. У Маши семья, дети, внуки, хлопоты. Жизнь беспокойная, но насыщенная, как ты говоришь, «со смыслом». Правильно, все так. Но ты – не Маша! И такая жизнь – не твоя и не для тебя. И представить это невозможно – закатывание банок с огурцами, кастрюли борщей, вязание свитеров, выезд с внуками на дачу. Вся эта суета не для тебя. Люди разные, твои слова. Маша – квочка, наседка, нянька по своей сути. Для нее суть жизни в заботе о близких. Твоя же суть – посвятить всю жизнь своей личной жизни. Ты такая Лиля Брик местного масштаба, дама для украшения жизни. Впрочем, кому ты и что украсила – большой вопрос.

Завидовать Маше – просто смешно! Ты бы не выдержала и часа ее жизни, уверен. Каждый рожден для своей судьбы и миссии. Успокойся! И займись наконец делом. Вернись к мольберту – ты же так хорошо начала! И у тебя все получалось! Или продолжи свои записки – там так все остроумно, изящно и увлекательно! Честное слово! И этот талант в тебе есть! Может быть, купить к зиме лыжи? Когда-то ты любила зимний лес. В конце концов, по телевизору идет много неплохих передач. Спектакли из архивов, концерты классической музыки. Это ведь все твое! Ну или видео – не зря же я тащил тебе этот магнитофон! Что-нибудь из старых французов или поляков. Американцы, конечно, – полная туфта и бред. А в видеосалонах в основном они, любезные. Посмотрю, что есть в столице. Если найду что-нибудь из духовной пищи, непременно вышлю, сразу же. Будешь коротать длинные зимние вечера.

Звонил Наташе, не выдержал. Она «в страданиях», разумеется. Пишу без иронии, так как для нее это действительно страдания. Искренние, как сама Наташа. Притворяться, как некоторые, она просто не умеет. Мне показалось, что она снова «согласна на все». Тоскует по своей мучительнице – стокгольмский синдром, видимо. Но первая не придет – не жди. Позвони и сделай вид. Это ты умеешь. Ничего выяснять не надо – ни тебе, ни ей. Словом, все как обычно. Что вам делить? Две одинокие и немолодые женщины, связанные годами жизни. Начнешь есть ее пироги и супы и придешь в себя – повеселеешь! К тому же к зиме надо заклеить окна и проложить ватой рамы. Да, Наташа сказала, что наварила сливового повидла на всю зиму – Эвелина так любит, с поджаренным хлебом особенно! Так что у тебя есть повод помириться с ней – весьма весомый. Вспоминаю ваш местный кирпичик серого со сливовым джемом, и текут слюнки. Такого хлеба в столице, увы, нет! И такого повидла тоже. Приеду – и вас объем. Испугалась? А соберусь не раньше февраля. Будет командировка в Томск, на обратном пути заскочу на два дня к вам.

Не слопайте все повидло! Держись и будь умницей!

Г.

Подумайте только! И снова сплошная забота! И окна заклеить – не дай бог, замерзнет милая! И борща поест. И без сливового повидла не останется – не приведи господи! И подруге питерской завидовать не стоит – что за жизнь у этой подруги! Врагу не пожелаешь!

Лиля Брик местного разлива. Будь ты… Художница чертова! Писательница хренова. Лыжница. Кто еще? Эгоистка, самодурка, бессердечная дрянь.

И этот гад! Повидла с кирпичиком захотел! В Москве такого нет. Оголодал, бедный.

Что же не ушел ты к своей страдалице талантливой? Тонкой и изящной? Что же всю жизнь с рядовой бабой прожил, чувствительный такой и интеллигентный? С простой, неприхотливой, домашней клушей? Без любви, без страсти, по принуждению? Или – только на борщи купился и на чистые рубашки?

Значит, были поездки к ней, были. Пусть нечастые – раза два в год. А какая разница? Разве этого мало, чтобы сердце разорвалось совсем, в клочья?

Господи! Конспиратор чертов! Узнать бы об этом раньше, так послала бы тебя подальше… К Минц твоей, Эвелине прекрасной. К мольберту и повидлу сливовому.

И тут еще одна мысль пронзила сердце – а ведь чужими людьми жизнь они прожили. Совсем чужими! Про соседей по квартире больше знаешь, про попутчиков в поезде. Ни он про ее печали, ни она про его… Гадости.

Чудненько. Ладно, поехали дальше. И нечего себя беречь! Надо пройти все это до конца. Пройти, а потом решить, как жить дальше.

Если вообще стоит дальше жить.

Искренне за тебя рад! Говорил ведь, что все наладится, а ты, как всегда, впадала в панику. Вот и повеселись теперь. Знать подробности ни к чему – все хорошо, да и ладно, слава богу. Верю, что «он прекрасен». Или – делаю вид, что верю. Ну, не спорить же с тобой! Хорошо, что не из творцов, – с ними, с творцами, непросто. А человек реальной, земной профессии тверже стоит на земле. Горный инженер – неплохо. Только, видимо, командировки? Впрочем, и это хорошо. И даже отлично! Будете расставаться и наверняка дольше продержитесь! Так как вынести тебя… ну, ты и сама знаешь. Денег Наташе надо прибавить, ты права. И вас двое, и она не молодеет. Про твою язву – да, такие таблетки появились, ты права. Купить сложно, но Зиновий обещал – у него блат в аптекоуправлении. Вышлю сразу. А ты все-таки не забывай про диету. Поменьше шоколада и булок. Потерпи уж! Не то сбежит твой горный, как пить дать! И кому ты будешь нужна, больная? Только мне, правильно.

Никуда мне от тебя не деться, ох. Но судьбу я свою не кляну – отдаю, сколько могу, за то, что было дадено. А дадено было много…

Я собираюсь в санаторий, один, жена с дочерью едут в Прибалтику. Из санатория стану звонить чаще – там в комнате будет телефон. А к лету должна быть командировка в Польшу. Не Париж, разумеется, но все же. Подумай, чего бы тебе хотелось. Местных денег будет немного, но на мелочи, вроде косметики или мелкого баловства, хватит. Или духи? Польские, по-моему, ты любила? Буду бродить по Варшаве и вспоминать бледную и гордую полячку, которая разбила мне когда-то сердце. Милая панна! Я излечен вполне! Но от хлопот не отказываюсь – из человеческого сочувствия – исключительно! Засим прощаюсь. Горному – сердечный и пламенный.

P.S. А все-таки жаль мужика! И горную промышленность тоже – потеряет ценного кадра, а?

И что все это значит? Так, спокойствие, только спокойствие. Ее муж совершенно спокойно обсуждает с Эвой ее личную жизнь, ее любовников – старых и новых. Иронизирует, подтрунивает, предупреждает. Сочувствует этим несчастным обреченным мужчинам. Это факт. Значит, он с ней не в любовных отношениях? Они просто старые друзья, родственники, бывшие супруги. Между ними ничего нет, кроме памяти о прошлом, поддержки с его стороны и денежных отношений. Все!

Да нет, не все. Кроме всего перечисленного, у него есть к ней нежность, жалость, сострадание. И – невзирая ни на что, он восхищается ею. И опять же невзирая на то, что говорит ей всю правду – о ее эгоизме, сварливости, требовательности к людям, отсутствии требовательности к себе, капризности, алчности, избалованности и непостоянстве, он ее уважает. Или, по крайней мере, считается с ней, с ее желаниями, пожеланиями, капризами, требованиями.

И что это? Что это, если не любовь? Только долг и жалость? Долг за что? И почему жалость?

Она ему небезразлична. Ее жизнь и проблемы для него на первом месте. Не семья, не жена, не единственная и любимая дочь – она, Эва Минц.

Он пишет, что «излечен». Чушь собачья. Ни один мужик, даже самый ответственный, самый надежный, не будет спрашивать про духи у женщины, с которой он расстался черт-те сколько лет назад и которая его не волнует.

Надя помнила ту командировку в Варшаву. Тогда, в самый застой, это была заграница, и еще какая! Польские журналы мод с томными красавицами были из другой, сладкой и неведомой жизни. В польском магазине «Ванда» давились за духами, помадой, кремом «Пани Валевска» и перламутровым лаком для ногтей.

Очереди были сумасшедшие. Такой вот «привет» оттуда. Когда муж объявил о поездке, она сладостно предвкушала косметику, духи, белье… Ну должен же он побаловать своих девочек!

Был составлен список – с колготками, бельем и помадой. Как она ждала счастливого мига! С каким трепетом открывала чемодан!

А дальше… Сплошное разочарование! Ни духов, ни колготок, ни чего другого.

Помаду он привез – мерзкого фиолетового цвета. А Надя просила перламутровую розовую.

На ее «Ну, как же так, Гриша!» он обиженно ответил:

– Я там работал! Непонятно? А купил на вокзале, в киоске, то, что было. Да и записку твою я потерял – выбросил, наверно.

Правда, слезы дочери его тронули – выдал пятнадцать рублей и сказал Наде, чтобы купила колготки у спекулянток.

А фиолетовую помаду Надя подарила соседке и тоже успокоилась, хотя обида осталась надолго.

Да сколько было этих обид! Вагон и маленькая тележка. Разве все упомнишь? И ни к чему это в семейной жизни – так она всегда себя успокаивала. Всегда, но не сейчас.

Сейчас она ненавидела и своего мужа, и польскую панну, и всю свою прежнюю длинную жизнь, в которой не было ни любви, ни уважения, ни честности. А была, как оказалось, одна сплошная ложь.

Надя, как показывала жизнь, все же была из оптимистов. Сколько раз, во скольких жизненных ситуациях с соседками, подругами она непременно находила слова утешения. И еще – она всегда умела находить повод, пусть самый ничтожный, для хорошего настроения.

Например, когда уехала Любаша и было такое разливанное море слез, тоски и тревог, она утешала себя тем, что дочка в спокойной стране, где тепло и отличный климат, где нет поддельных лекарств и просроченных продуктов, где люди не знают хамства и обмана. Ночами ревела, а утром цепляла на лицо просветленную, счастливую улыбку и напевала песенку, взбивая яйца для омлета.

Выползал муж и бросал на нее раздраженный взгляд. Криво усмехался:

– Есть повод для веселья?

Она начинала, словно оправдываясь, что-то сбивчиво тараторить.

Он перебивал ее, и довольно резко:

– Все, хватит, я понял, – и бросал на нее какой-то сочувственный взгляд: что с дурочки возьмешь?

Или ее восторги по поводу фильма, спектакля или прочитанной книги – та же реакция. Он слегка морщил лоб:

– Ну-ну, говори…

А сам старался поскорее от нее избавиться, вот как это было.

Неинтересны были ему ее восторги и впечатления. И, поняв это, она перестала с ним чем-либо делиться – есть, в конце концов, с кем поболтать. И время у нее есть, и телефон под боком. Правда, когда муж открывал своим ключом дверь, телефонную трубку она тут же бросала.

Как-то одна приятельница Наде попеняла:

– Ты что, тапки бросаешься ему подавать? И пальто с него снимаешь?

– Да, тапки. Пальто он снимает сам, а я бегу греть обед. И что тут такого? Простое уважение. Он много работает, прекрасно зарабатывает, мы ни в чем не знаем нужды. Да и потом – он старше меня. Почему бы мне не проявить внимание и заботу?

Приятельница хмыкнула:

– Ну-ну. Проявляй, конечно. Только о себе не забывай! Помнишь, как в той песне? «Чтоб тебя на земле не теряли, постарайся себя не терять».

Надя задумалась над ее словами. Хотя приятельница эта была на язык остра и вредновата и бравировала тем, что всегда говорит правду.

А кому нужна правда? Никто ее слушать не хочет. И кстати, об этой приятельнице – муж у нее погуливал, сын попивал. Может, она от зависти просто? А однажды она и вовсе заявила:

– Да лучше мой Васильев, гуляка и юбочник, чем твой положительный Григорий. – И с сарказмом добавила: – Верный муж.

– Да? – удивилась Надя и уточнила: – А почему, интересно знать?

– А ты не понимаешь! – рассмеялась та. – Да потому, что он – нормальный мужик! Не зануда, не молчун. На гитаре играет – заслушаешься. Когда поет, я все ему сразу прощаю, одним махом. И даже, сказать неловко, любуюсь им, гадом. Гостей любит, родне всегда рад. Маме моей по воскресеньям продукты отвозит. Обязательно купит красной рыбки – вы, Ирина Петровна, любите подсолониться. Говорит – собери своих девчонок! Хоть посмотрю на красивых и умных баб! И когда мы собираемся, он и кофе двадцать пять раз сварит, и картошки нажарит, и салатик порежет. А потом еще всех по домам развезет.

– Ну, уж если и по домам развезет! – развела руками Надя. И не сдержалась, «зацепила» подругу: – И матушке красной рыбки… Золото, а не мужик. Чистое золото. Смотри, чтобы не засеребрился.

Нет, не была она вредной, просто любая женщина, если ее достать, способна на вредность – вот это точно.

Кстати, этот «золотой и ясноголосый» приятельницу Надину все же бросил. Нашел бабенку помоложе и рванул с вещичками. Надя тогда не злорадствовала, нет. И даже очень подругу жалела. А та – вот дурочка просто! Говорила, что ни о чем не жалеет – жизнь прожила с ним «сладкую».

– В каком смысле? – не поняла Надя.

Подруга посмотрела на нее с какой-то жалостью, что ли, и вздохнула:

– Тебе не понять.

А кого тут жалеть, и дураку ясно – уж точно не ее, Надю.

Это она тогда так думала… А сейчас…

Даже хотела взять трубку и этой подруге позвонить. Был такой порыв. А потом взяла себя в руки – никто и никогда не узнает этой правды!

Никто и никогда.

Не доставит она, Надя, никому такого удовольствия.

Или она в своей беде и отчаянии стала просто плохо думать о людях? Подумаешь тут плохо, если самые близкие, самые-самые, оказываются двуличными лжецами.

Нет, не хотелось ей быть сейчас оптимисткой. Хватит «включать дурочку», как говорит дочка.

Такая тоска на сердце… Не боль – именно тоска.

Как там, в русской пословице? Тоска не убьет, а с ног собьет.

Хотя нет. Там, кажется, про печаль. А от тоски как раз помереть можно.

Еще много чего вспомнилось. Из серии «немотивированный оптимизм» – как говорил ее умный муж.

Как заболела мама, а точнее, попала в больницу с переломом шейки бедра. Промучилась она совсем недолго – всего-то двенадцать дней. А ночью умерла, во сне – оторвался тромб.

Надя до внезапной маминой смерти уже сходила с ума – как забирать маму из больницы, как за ней ухаживать. Надо забирать к себе, это понятно. А муж тогда сказал:

– Все понимаю, но… Извини. Если ты ее заберешь, наша жизнь закончится.

Надя молчала и боялась поднять на него глаза.

А он продолжал спокойным, размеренным и негромким голосом:

– Не волнуйся. Выход есть. Деньги, по счастью, тоже. Наймем сиделку – профессиональную медичку. Будет прекрасный уход, да и Елена Тихоновна останется в своей квартире хозяйкой, а не приживалкой. Будешь возить продукты, с готовкой разберетесь. Любые врачи, препараты – в средствах себя не ограничивай. – Он помолчал и с нажимом спросил: – Разве я не прав? Разве так не будет лучше всем? И тебе, кстати, в первую очередь! По-моему, это самое разумное в данной ситуации!

Ответить сил не нашлось, и Надя просто кивнула.

Смотреть на него не хотелось. Почему? Глупость какая-то – пыталась убедить она себя. И вправду – разумно. Что тут возразишь? Мама у себя, сиделка при ней, Надя может ездить хоть каждый день – возить дорогие лекарства и деликатесы – никто ее в этом не ограничивает. Никто слова не скажет. Ну почему, господи, опять такая тоска? И опять обида? Ведь человека и упрекнуть не в чем, а горько так, что хоть из дома беги.

Потом взяла себя в руки, как ей казалось.

– Да, Гриша, ты, как всегда, прав.

Услышал ли он ее горькую иронию по поводу «как всегда»?

Стала подыскивать сиделку, почти нашла, а тут… Тут мама и умерла.

Почему Надя так мучилась от чувства вины? Почему ей казалось, что маму она предала, согласившись с мужем, с таким правильным и разумным?

А потом, спустя полгода после маминых похорон, подумала: «Слава богу, что мама о моем предательстве не узнала. О том, что я нашла сиделку и не собиралась ее забирать к себе».

Даже в трагической ситуации она умела найти что-то положительное, себя и его оправдать, выписать индульгенцию?

Дальше. Был у Григория Петровича единственный друг, еще со школьных времен. Хотя дружбой назвать это было сложновато. Виделись они с этим Сашей Веденским раз в год, а то и реже. Людьми были разными – просто два полюса. Веденский был байдарочник, походник, путешественник. К деньгам относился не просто легко – небрежно. Жил как аскет – ни машины, ни дачи. Однокомнатная, запущенная хрущевка, в которой не было даже телевизора – Саше он был ни к чему. Жен бывших у него было множество и детей достаточно – трое или четверо. Со всеми женами и детьми Веденский дружил и активно общался. Жены его, кстати, были как с одной грядки – такие же безалаберные растеряхи, веселые и беззаботные. И дети такие же. Яблоня от яблони, как говорится. Дочки разводились и рожали очередных детей, сын торчал то в Якутии, то на Сахалине. Жены снова выходили замуж и дружили уже семьями.

Веденский и Григорий Петрович встречались у метро «Юго-Западная» и ехали на кладбище – их родители лежали рядом. Потом заходили в какую-нибудь шашлычную и стариков поминали. Платил всегда Григорий – у Веденского денег не было никогда. Хотя он всегда начинал жарко препираться и совал свои смятые рубли.

Григорий Петрович учил Сашку жизни – пора бросить бродяжничать, жениться на порядочной женщине, сделать в квартире ремонт и купить наконец себе «приличное пальто».

Все это Веденский выслушивал спокойно, с неизменной улыбочкой на лице. А когда начиналось про пальто, не выдерживал и взрывался.

– Да не нужно мне твое пальто! – орал он, хватал свою задрипанную куртешку, громко бросал: – А пошел ты! – и хлопал дверью кафешки. Тоже не тихо.

Они не созванивались по многу месяцев. А потом, ближе к сентябрю, когда обычно собирались в Востряково, кто-то звонил первый, и как ни в чем не бывало договаривались о встрече.

Однажды приехали к ним. Сашка с усмешкой бродил по квартире и качал головой: «Кучеряво, ребята, живете!»

И они почему-то смущались, словно было в этом что-то неприличное.

Казалось, что Сашка осуждал их за цветной телевизор, румынскую стенку и голубой унитаз.

Надины пироги ел и нахваливал:

– Вот, Гриня! Умеешь ты в жизни устраиваться!

Надя не уловила тогда в этих словах второго смысла или двойного дна – ну, смущается человек, нелепый и неустроенный. Чувствует свою неприкаянность в уютном и сытом семейном дому.

А теперь поняла – не ирония это была, не подколка, а чистая правда.

Потому что муж ее именно устроился. Тепло и разумно. А Сашка Веденский жил по-другому.

И Надя каким-то седьмым, истинно «бабским» чутьем чувствовала, что муж ее завидует Сашке. Вот только чему – понять не могла. Может, его свободе? Нет, не в обычном, бытовом смысле. Да и какая свобода? Куча детей, жен, все давно смешалось в какой-то дикий и малопонятный, вечно бурлящий коктейль разводов, рождений детей и внуков, похорон, бесконечных смешных адюльтеров и истинно драматических историй. Все постоянно названивали друг другу, рыдали, жаловались, делились и… любили друг друга. Вот точно – сплетен и интриг в Сашкиной семейке не было.

Когда Веденский сломал позвонок – естественно, во время очередного восхождения, и прогнозы врачей были весьма и весьма невеселые, все эти жены и подруги, собственные дети Веденского и чужие по крови крутились возле него дни напролет в больничной палате.

– Дайте поспать! – орал Сашка, но было видно, что все эти хлопоты и заботы его страшно умиляют.

А уж когда встал вопрос, куда везти болезного после больницы, дело чуть не дошло до драки. Одна из бывших кричала, что квартира ее просторней, другая пыталась всех убедить, что так, как она, не готовит никто, а Саше нужно горячее и калорийное питание. Третья доказывала, что отвезти его нужно точно к ней, поскольку живет она за городом, в Подлипках, где воздух, сосны, ну и так далее.

Какая-то дама, судя по всему из любовниц, верещала, что медработник и уж уколы, да и массаж…

Никто не собирался Сашку спихнуть или пристроить. В результате увезли его, по его настоянию, домой и уход распределили.

Так чему мог завидовать Надин серьезный и положительный муж? Всеобщей любви? Да нет, вряд ли. Вряд ли он в этом нуждался. Вечной нехватке денег, неустроенному быту?

В чем была Сашкина свобода? В мыслях? Ну это еще вопрос – в диссиденты он не подался, власть, конечно, поругивал – впрочем, как все. Но в глобальном смысле его интересовали горы, леса, охотничьи домики, сплавы по бурным речкам, песни Визбора и Городецкого, непромокаемые ветровки и сапоги, а еще спиннинги зарубежного производства.

И все-таки он был свободен, потому что ему всего хватало, потому что он был вполне доволен жизнью, и еще почему-то, что было известно только ему.

В корсете Веденский пролежал полтора года и при этом ни минуты не унывал. Начал строчить какие-то записки – что-то вроде дневника, про горы и про любовь. И как ни странно, это оказалось очень любопытным, остроумным, познавательным и даже интересным. Записками этими заинтересовался один журнал, и Сашка возомнил себя писателем.

Говорил, не встанет, будет, как Николай Островский, писать лежа. И опять веселился.

К тому же умудрился и влюбиться. Орал:

– Ну я же не инвалид по той части!

Влюбился он в Галочку, медсестричку, которая приходила ставить ему витаминные уколы, – тихую, молчаливую девочку из приезжих. Сначала глазки не поднимала, а потом… Потом быстренько разобралась с Сашкиным семейством, и все получили отставку.

Мотивация была простой: покой, никакой суеты, микробы – на улице зима и эпидемия гриппа. Сделала она это так лихо и так четко, что все постепенно перестали вваливаться в Сашкину квартиру без звонка. Галочка сменила замок и никому не выдала ключей.

Уход за больным был замечательным – массажи, кресло на балконе, проветривание пять раз в день, никаких сигарет, колбас и пива. Еда диетическая и строго по расписанию. Зарядка – два раза в день. Дневной сон.

Сашка слушал Галочку открыв рот и подчинялся беспрекословно. К концу лета ходил уже с палочкой. Замолкал на полуслове, видя Галочкин недовольный взгляд. С детьми и женами общался по телефону в Галочкино отсутствие.

В сентябре они расписались, и он прописал Галочку к себе. Та затеяла ремонт – сама белила потолки и клеила обои. На стену повесила бордовый ковер, на столе в вазе стояли голубые пластмассовые хризантемы.

Сашкины ветровки, сапоги, рюкзаки и удочки, надувные лодки и палатки, прежде вольно жившие в углу теплой комнаты, были безжалостно выброшены на балкон. «Спасибо, что не на помойку», – мрачно пошутил «счастливый молодожен».

На помойку была выброшена вся Сашкина многочисленная и безалаберная семейка – со всеми женами и даже детьми.

Все обиделись и общаться с Веденским перестали. Такого в их мощной и сплоченной организации еще не было.

Благоволила Галочка только к Наде и Григорию Петровичу – благополучная семья, приличные люди. Мечтала дружить домами.

Но Гриша – вот ведь странность – совсем такому положению вещей не обрадовался. Казалось бы, все как он другу всегда желал: заботливая жена, покой, порядок, можно сказать – уют, пусть нелепый, колхозный. Пироги и борщи, глаженые рубашки. На тумбочке цветной телевизор. Однако Сашке он сразу сказал:

– Ты влип, братец! И влип серьезно. Не вздумай ее прописывать – пропадешь ни за грош.

Сашка отмахнулся:

– Ты ее совсем не знаешь! Таких, как она… – он махнул рукой, – просто нет на белом свете. Она меня подняла, понимаешь? Только благодаря ей!..

– Таких, как она, я как раз знаю. И на белом свете такие имеются, не сомневайся.

Сашка обиделся:

– Да она замечательная!

– Повторишь мне это через пару лет. Или раньше, – кивнул Григорий Петрович.

Через год Сашка ходил уже без палочки. Впервые в жизни наел лицо и надел пиджак. Но прежний Веденский, тот самый, веселый, беззаботный, остроумный и свободный, исчез без следа.

Такая в глазах печаль, такая тоска…

Ни в какие походы, горы, рыбалки и сплавы Галочка его, разумеется, не отпускала. Вроде все логично – какие альпинизм и байдарки после такой травмы!

Только Сашка медленно закисал, пока окончательно не впал в тяжелейшую депрессию. Два месяца он не вставал с дивана, почти не разговаривал и почти ничего не ел. Галочка объявила, что будет кормить его через зонд. Тогда он замахнулся на нее:

– Да пошла ты!

Она немедленно вызвала психиатричку и объявила, что муж бросается на нее с ножом и грозится спрыгнуть с балкона.

Сашку увезли в Алексеевскую. Галочка навещала его регулярно. Возила фруктовые детские пюре в стеклянных баночках и протертую свеклу – «для стула», как объясняла она.

Сашка умолял ее забрать его из больницы. Галочка отвечала, что все делается для его же блага. Он бросался на нее с кулаками и кричал, что ее ненавидит. Она скорбно поджимала губы и вызывала санитаров. Сашке вкалывали очередное успокоительное, он обмякал и спал по трое суток.

Про то, что Веденский в дурдоме, его родня не знала, а у Нади с Григорием не было ни телефонов, ни адресов его многочисленных жен и детей.

Надя умоляла мужа поговорить с врачами. Тот долго упирался, но все же поехал. Врач подтвердил – у Веденского сильная депрессия и даже маниакально-депрессивный психоз. Боится, что жена его отравит, а ведь она поставила его на ноги! Видеться с ней не хочет и передачи ее есть отказывается. И куда такого? Домой? А ведь он еще и агрессивен! Уже была попытка нападения на супругу.

Гриша попытался объяснить ситуацию. Рассказать про Галочку в том числе. Мрачно пошутил:

– Вы бы, доктор, эту самую жену зарезали бы гораздо раньше. И я, кстати, тоже.

Врач развел руками:

– Почему я должен верить вам, а не Галине Васильевне? Опытному медику, кстати! И заботливой супруге. Я вижу симптомы и не привык доверять пустым разговорам.

Месяцев через восемь каким-то непостижимым образом Галина Васильевна, опытный медик и «заботливая супруга», выписала Сашку из квартиры.

Надя все-таки нашла тогда через общих знакомых Сашкину первую жену, и из психушки его вытащили. Узнать Веденского было невозможно: призрак, скелет, обтянутый сухой серой кожей. С мертвыми глазами и заторможенными движениями.

Кормили его с ложки. Все снова закрутилось, завертелось, и через полгода Сашка начал приходить в себя.

От судов с Галочкой он категорически отказался, как его ни уговаривали. И доверенности на подачу заявления в милицию и прокуратуру тоже не дал.

Жил он то у одной жены, то у другой, то у старшей дочери, то у сына. Как-то всем миром его приодели, а вот с жильем была полная беда…

Сашка мечтал о своей «комнатухе». Говорил, пусть будет каморка в пять метров, чтобы только никому не в тягость. И так с ним намучились – не приведи господи. И виноват перед всеми, и у всех своя жизнь. И хочет всех «от такой сволочи, как он» освободить. Тогда он и обратился к Григорию Петровичу, школьному другу, с просьбой ссудить его деньгами на покупку кооператива – крошечной квартирки или комнаты где угодно, в самом отдаленном районе, любой этаж, любые условия.

А Надин муж ему отказал. Сказал:

– Наворотил дел – расхлебывай. Все отвечают за свои поступки. Тебя, кстати, предупреждали. Все. И я в том числе.

Сашка ничего не ответил, молча кивнул и ушел, как побитая собака.

Надя тогда, может, впервые в жизни перешла на крик:

– Это же твой единственный друг! Ваши родители лежат рядом на кладбище! Он столько пережил! Как ему досталось, не приведи господи! Да, виноват, ошибся! А разве он не каялся? Нельзя же так добивать человека! К тому же у нас ведь есть деньги! Как раз хватило бы на первый взнос! Разве человек не имеет права на ошибку? Ты же его предал! Как ты мог отказать ему! Как ты сможешь спокойно спать после этого?

Муж спокойно выслушал ее жаркий монолог, а потом ответил:

– Смог, и запросто. Без всякого зазрения совести. И спать буду замечательно, не сомневайся! За ошибки свои, Надя, я всегда платил сам и помощи ни у кого не просил. На ошибку, моя дорогая, имеют право все, ты говоришь верно. Но ошибки в его возрасте и с его жизненным опытом непростительней вдвойне. А насчет предательства – так вот здесь ты не права. Он сам предал всех и сразу – всех своих жен, подруг и, кстати, детей. Всех, кто был рядом с ним в тяжелейший момент его жизни. Пусть выкарабкивается сам. Сашка живуч как таракан, ты уж мне поверь! Как-нибудь пристроится – еще лучше прежнего. А что касается денег – вот как ты думаешь, с чего бы он их нам отдавал? И как долго? А мне они с неба не валятся, ты вроде бы в курсе. Я и в командировки мотаюсь, и дополнительные проекты делаю, и на свои «мужские увлечения», вроде спиннингов и чешских палаток, деньги не бросаю. Веденский жил всегда для себя и ни в чем себе не отказывал. А я пахал, потому что семья, дочь. А его, такого замечательного, волновали его дети? Кто что ест, кто на чем спит? Так что пусть почешется – может, впервые в жизни. А у нас в планах покупка новой машины, если ты помнишь, на которую мы с тобой, дорогая, копили не один год. – Григорий Петрович вышел из комнаты и хлопнул дверью.

Надя села, подперла горящее лицо руками и подумала: а ведь он прав! Прав ее разумный и справедливый муж. На все сто! Или все же не прав? И почему она сомневается?

Сашка Веденский, кстати, не пропал – сошелся по новой с какой-то старой женой, вроде бы третьей по счету, заселился в ее трешке в Мневниках, устроился на работу в НИИ геологии на приличную зарплату (протежировала бывшая любовница) и продолжал ездить на рыбалку и ходить в походы. Вот так.

«Кладбищенские» встречи больше не повторялись. На даты рождения и смерти родных Надин муж ездил в Востряково один.

И что получается? Муж опять оказался прав – вот что получается. И когда у Веденского все устроилось, Григорий Петрович с насмешкой посмотрел на Надю и спросил:

– Ну и стоило все это твоих переживаний?

Милая моя! Вот что ты рвешь себе сердце? Ведь и так было все понятно – абсолютно все! Все эти «люди» – кавычки неспроста – одним миром…

А что ты надеялась увидеть? Это люди потребления. Они уверены в том, что им все – все – должны или обязаны. И они нисходят до нас, простых смертных. Ты говорила, что он другой и отличается от всех других прочих. Наивная! Там, у власти, не могут оказаться другие.

Другие во власть не пойдут – сгорят от стыда прямо на старте. И его «образованность и интеллигентность» ты разглядела только потому, что тебе очень этого хотелось, ты уж прости. И то, что он читает книги «наших» с тобой писателей, не исключает того, что, имея над ними власть, он стер бы их в порошок – как его коллеги. И по поводу квартиры… Смешно! Неужто ты и вправду поверила? Починить канализацию и заставить повесить у твоего дома фонарь – достаточно одного звонка в жилконтору. Не сложно.

Забудь и посмейся – вот лучший способ излечиться от этих «страданий». И не бросайся на Наташу. Все понимаю, она бывает невыносима, но… Почаще вспоминай про ее жизнь – рождение в ссылке, психически неуравновешенная мать, сломленный отец, его пьянки. А еще голод, барак, ненависть местных.

И ее «девство» – тоже отпечаток на физическом и психическом здоровье. Терпи! Преданнее ее никого нет.

Узнал, что у Виктора опять новая любовь. Бедная Ольга! Вот сколько можно! Вся жизнь сплошные слезы. И разойтись не хватает мочи, и жить вместе невыносимо. Осознание всего этого есть, а силенок на решения – увы!

А мы с тобой смогли! Молодцы! Смогли не возненавидеть друг друга окончательно. Впрочем – молодец именно ты, я бы уйти тогда не смог. А ведь понимал, перспектив никаких – одна мука. И скандалы так истощали! И у тебя темперамент, да и я не сахар! Вот тебе и любовь – всепрощающая, дающая силы, помогающая выстоять. Чушь! Любовь – это боль. Боль и страх. Жить без любви безнравственно, но куда как проще, нежели с ней! И дела делаются, и карьера вверх. И спокойные ночи с бесцветными снами. Иронии в моих словах не ищи – есть она или нет, известно мне одному. И это моя тайна.

Володечка все так же с мамой. Она его так же мучает, мучает… И не дает ему полноценно, по-мужски, жить. И это тоже любовь! Ну и опять я прав. Даже противно. Маргаритке звонил – она все еще обижена на тебя и утверждает, что на этот раз – навсегда. Настроение у нее паршивое, паж ее, похоже, потихоньку смывается и тайком выносит личные вещи. Я пошутил, дескать, слава богу, что личные. Она сначала надулась, а потом побежала прятать свои бриллианты. Потом два раза звонила и советовалась, где лучше сховать золотишко.

Перельман в трудах и заботах – собирается в Лондон. Что-то я сомневаюсь, что его выпустят. Память у них там хорошая. Ну посмотрим, дай ему бог.

Осень чудесная – тепло, пахнет отчего-то грибами (и это в городе!), сухо и клены расцвечены пестро. А в доме довольно прохладно – не топят. Хожу в «калужских» носках и пью постоянно горячий чай. И еще вспоминаю Пушкина – такую осень я тоже люблю.

Будь умницей! И почаще смотри в окно. Там пока сплошная благость.

Г.

Вот так. Просто певец природы. Паустовский. И клены расцвечены, и грибами пахнет. Сплошная романтика в жизни ее мужа. А «калужские» носки? Это даже посильнее всего остального будет. Все понятно, носки купила мадам или он купил их по приезде к ней, и неизвестно, что «лучше».

Она помнит те носки – серые, деревенские, из грубой шерсти. Он ходил в них без тапок – носки просто в них не влезали. И просил «тщательнее» протирать полы. А однажды Надя эти носки выстирала, и они, разумеется, сели.

Как ее муж возмущался тогда! Даже кричал. Она, как всегда, извинялась и тут же побежала на рынок за новыми. Купила у какой-то бабули столетней. Носки были яркие и мягкие – бабка говорила, что из козьего пуха.

А муж их даже в руки не взял:

– Спасибо, не надо. Мне они не подходят.

Как Надя его умоляла попробовать их надеть! Нет, ни в какую. Она разозлилась и отвезла носки мужу подруги. Тот вспоминал их добром еще целый десяток лет.

А у мадам, значит, новый романец накрылся медным тазом. И Надин муж опять в утешителях. И про их жизнь тоже кое-что проясняется – мадам Минц ушла от него первой. Он «бы не смог» – чистосердечное признание. Кончились страсть и любовь – надо цивилизованно расстаться. Какие приличные люди, черт побери! Жить без любви безнравственно. С ней, с мадам Минц.

А с Надей, верной спутницей и матерью его единственной дочери, вполне даже нравственно. Потому что удобно. И без скандалов – откуда у нее, Нади, серой мыши, темперамент? Я вас умоляю!

Она резко встала – так, что закружилась голова, – и торопливо оделась. Пальто, сапоги, косынка. За окном моросил дождь – черт с ним, пусть. И зонт не возьму. Промокну, простыну, подхвачу грипп или – еще лучше – воспаление легких. И помру.

А самое смешное – что никто не заплачет.

Она долго бродила по улицам – просто шаталась. Не смотрела на витрины и рекламу, а разглядывала прохожих.

Какая симпатичная пара выходит из магазина! Он раскрывает над своей спутницей зонт, она торопливо надевает перчатки. У него в руках торт и пакет с продуктами. Она берет его под руку, и они торопятся к автобусной остановке. Милые люди, в солидном возрасте. У нее довольно миловидное, немного усталое лицо и приличная фигура. Он вполне солиден и недешево одет. Почему-то без машины. Может, в гости? Она притоптывает ногами в тонких нарядных ботиночках – он ее мягко журит и, глядя на ненадежную обувь, качает головой. Она поднимает воротник его плаща. Все очень трогательно.

Надя недобро усмехается: «Ну-ну! А кто там вас, заботливых, знает? Может, у него всю жизнь параллельная семья! Или у нее тайный воздыхатель, старая любовь, пишущий нежнейшие письма до востребования!

Поди вас разбери! Милое супружеское счастье! Будь оно проклято!»

Простыла – как по заказу. Ничего страшного, сопли, чуть першит горло, температуры нет.

Улеглась, обложившись старыми журналами. Налила в термос чай с лимоном и медом и усмехнулась – когда решают помереть, липовый цвет не заваривают.

Три дня валялась – ничего не хотелось. Жевала какие-то древние сушки, доедала остатки подсохшего сыра и колбасы, мазала вареньем черствый хлеб. Горло почти не болело, а насморк остался – лечи не лечи. Смотрела дурацкие сериалы, дневные ток-шоу, новости по всем программам без разбору. Засыпала и просыпалась, опять пила чай и читала. Верхний свет ни разу не включила – все с ночником.

Странно, но в эти «бюллетневые» дни Надя почти ни о чем не думала, ничего не вспоминала. Закрыл добрый организм форточку, из которой дул черный тоскливый ветер.

Даже подумала – всё. Да с чего, правда? Не случилась же у нее амнезия! К большому ее сожалению. Не случилась. Просто прожила эти несколько дней в каком-то странном забытьи, в мороке.

Единственное, о чем подумала, – а ведь у него (или у них?) была всю жизнь совместная жизнь. Общие друзья и знакомые, свой мир, свои воспоминания, общие интересы.

И не было самой малой щелочки, куда могла бы хоть на минуту заглянуть, подсмотреть эту их «общую» жизнь она, Надя.

Да бог с нею, их совместной жизнью!

Весь ужас был в том, что у нее с ее законным мужем никогда не было совместной жизни. Не было у нее никакой семьи, вот в чем дело. Ни любви, ни доверия, ничего «совместного», кроме квартиры, общего стола и… общей дочери. А еще кастрюлей, сковородок, колбасы в холодильнике, гладильной доски. Зубной пасты в стаканчике в ванной. Шкафа с одеждой. Парадного сервиза в румынской стенке. Пылесоса, постельного белья, подушек, одеял.

И прожила Надя всю свою жизнь на обочине чужой дороги, по которой вместе, рука об руку, шли двое – ее законный муж и эта дамочка. Польская панна. Главная женщина его жизни. Вот у них было все общее – молодость, страсть, любовь, взаимные претензии, обиды, ссоры, недовольство друг другом, полное взаимопонимание, иногда – разногласия, духовная связь, крепче которой ничего нет на свете, общие знакомые.

Ну, и в чью пользу счет?

И вот итог всей ее жизни – не любили. Вряд ли уважали (а за что, собственно?), не жалели, не считались. Пользовались – и только.

Самое мерзкое и унизительное чувство – знать, что тебя использовали. Вот и живи с этим, старая, бестолковая дура. Вернее – доживай, как придется.

Одна. В этой уютной когда-то квартире, где полно призраков прошлой жизни и где еще остро, невыносимо остро, пахнет обманом.

Исполнил твое пожелание, которое, как всегда, – повеление. И удивился (даже посмеялся) этому твоему желанию. И чего это вдруг тебя потянуло?

Итак, был – разумеется. Там, моя милая, все по-прежнему. В чем я и не сомневался. Ограда не покосилась, памятник не завалился. Старина Минц смотрит на меня все с тем же укором и насмешливой улыбкой. Рябина твоя полна крупных и ярких ягод, тянущих ветки к земле. Убрал прелые листья и пожелал старичку профессору спокойных и радостных снов.

Да! По-моему, на могиле кто-то бывает – мне так показалось. Может быть, его дочь? Хотя и она уже древняя старуха, жива ли? Внуки? Все может быть. За местом надо все-таки следить – хоть как-то. Цена этой последней юдоли ноне непотребно высока – все-таки Ваганьково. Если не следить за могилой, от острого ока кладбищенских прощелыг это не скроется, и могилу сровняют с землей, продадут место по новой – наверняка. И положат к старичку какую-нибудь модельку, убиенную ревнивым бандюком-полюбовником.

Может, лишаем мы профессора последнего удовольствия? Ладно, хватит юродствовать. Кстати, ему можно только позавидовать – выскочил он без особых потерь. Не дождался твоих истерик и измен – просто не успел. Не понюхал санитарных поездов и полевых госпиталей. Не попал под раздачу усатому. И умер вполне пристойно и благородно – не на твоем прекрасном теле, а от инфаркта, сохранив при этом доброе имя и почести в виде места на Ваганьково.

Ладно, хватит о мертвых. Теперь о живых – о нас с тобой. С упоением читаю Гончарова и… завидую Обломову. Нас учили – лишний человек, никчемушный лодырь. А ведь какая умница! Потому что был доволен тем, что имел, и не желал большего. Вот ведь в чем счастье! Как осознаешь это, так сразу и наступит душевный покой.

Теперь про нас с тобой. Я стремился упорядочить свою жизнь и прожить ее правильно. И что? Был ли я хоть минуту счастлив в этой упорядоченности? Сомневаюсь. Дальше. Если бы я не сделал этого, то пропал, сгорел, погиб еще раньше. Что из этого следует? А ничего! Чего я достиг? Чушь и пыль. Никаких ярких открытий. Ни одного. Не будет меня – забудут и мои «разработки» и коррективы. Это и сейчас не больно-то нужно.

Да, старался, чтобы мое семейство ни в чем не знало нужды. Вроде бы получилось. Но! Была ли счастлива рядом со мной та хорошая женщина, положительная во всех смыслах? Сомневаюсь. Понимаю, что стать ее другом, близким и душевным, не получилось, потому что сам к этому не стремился никогда. И даже при всей ее душевной скупости – в хорошем смысле, такой уродилась, – при всей ее сдержанности, жизнеустойчивости, непоколебимом спокойствии и уверенности, что все в ее жизни правильно, вряд ли она ощущала себя счастливой. Прожила всю жизнь с потухшими глазами.

Я вроде бы был с ней честен – златых гор и пылкой любви не обещал. А по сути заедал ее жизнь постоянно. Вот как она всю жизнь, без любви?

Иным хватает любить самим. Любила ли она меня? А я не знаю! Отвечаю честно. Ценила – да. Уважала – определенно. А вот насчет любви…

Надеюсь, что не ненавидела. А ведь могла бы! И кто бы ее за это осудил?

Прекрасная мать, прекрасная жена. Никаких претензий.

А вот это и есть жизненный кошмар – когда никаких претензий! Ни у нее ко мне, ни у меня к ней. А к тебе у меня всю жизнь одни сплошные претензии! И у тебя ко мне! Смех и грех! И опять никакого счастья.

Вот и прав был поэт – что есть покой и воля. Покой – да, был. В известной степени. Воля? На свободу мою никто не претендовал. А про внутреннюю свободу мы и не говорим – все мы рабы системы и страха. И даже ты, самая свободная из всех живущих на свете. Точнее – самодурка, идущая всю жизнь на поводу у своих желаний и потребностей.

Так, со мной разобрались. Возьмемся за тебя. Уверения, что ты всю жизнь жаждешь только неземной любви, – ложь и выдумка. Ты всю жизнь хотела «пристроиться». Ну, не в самом поганом человеческом смысле. И для женщины это вполне простительно, кстати.

И моя ответственная супруга тоже ведь по сути – пристроилась. А ведь приличный и некорыстный человек.

Женщина должна прилепиться к кому-нибудь, такова ее сущность.

Твои «опыты» были, как правило, неудачны. Почему – объясню. Ты должна была сказать правду хотя бы себе! И тогда бы все встало на свои места. И желать тут можно только чего-нибудь одного – или сытой жизни, или пылких страстей. Все вместе не бывает. А ты пыталась – всей своей жизнью – этот закон опровергнуть. Вот отсюда и нестыковка.

Плюс твой дурацкий и взбалмошный характер и ангельская, сулящая одни удачи и радости внешность. Да еще твоя холодная голова, страстное тело и желание полного тебе подчинения – морального и душевного.

Вот именно последнего я и не вынес.

Ох и занесло меня нынче! А все из-за твоего банального вопроса – отчего в твоей жизни все так нелепо?

Все так, как и должно быть. Не грусти, выходи на улицу и перестань писать жуткие письма Маше. У нее и так проблем – не приведи бог. Несчастная баба, несчастье с сыном, а тут еще ты. Такое вынести могу только я – закалка. Пожалей ее! Твоя первая и последняя подруга. Ларочка не в счет – такая же потребительница, как и ты. За это вы друг друга любите и ненавидите – рыбак рыбака…

Все твои просьбы выполню, как только слезу с больничного – валяюсь пятый день, температурю. Отсюда любовь и понимание к Обломову.

Г.

Да! Николай обещал перепечатанного Мандельштама. Жду, как первую любовь. Потом – ты. После меня.

Ничего нового. Все, о чем Надя старалась не думать всю свою жизнь, написано в нескольких строчках так понятно и просто, что становится не по себе. Потому что все – правда. Ее не любили. Ее не хотели – спали с ней из милости и из чувства долга. Немного жалели – как жалеют приблудную брошенную собаку. Слегка уважали – человек-то неплохой. Приличный даже. Служит верно, ничего особенного не просит. А что тупа душевно – так это данность, черта характера. А что ощущала себя «счастливой» – так чему удивляться? При таком-то муже!

«Хорошая» женщина, замечательная хозяйка и мать. Ну хоть это заметил, спасибо. А что не заметил ее слез, обид и тревог…

Так мужчина ведь! Много ли среди них внимательных и жалостливых?

Да и было ему кого жалеть. Всю жизнь. Ее, милого ангела, очаровательную хитрованку, пытающуюся пристроить свое прекрасное тело в надежные руки.

А самиздат Мандельштама Надя прекрасно помнила – маленькая книжечка в сером переплете.

Ей Григорий прочитать ее не предлагал.

Теперь Надя твердо знала, что пройдет этот путь до конца, до самого-самого. Который ей теперь не очень понятен и виден. Пройдет, чтобы пережить.

А когда она это сможет пережить, то сможет жить дальше.

Правда, ради чего или кого, ей пока было непонятно.

Дочка не звонила – наверняка обиделась, так мать с ней не разговаривала никогда. Но Надя о последнем разговоре не жалела – сколько можно кривить душой, причитать, жалеть и сочувствовать?

Еще вспомнилось – как некстати! – про посещение Ваганькова. Все понятно: профессор Минц – первый муж мадам. А вот заботы по уходу за его последним местом жительства – ну это вообще за гранью.

Как Надя ни просила мужа поехать на могилу своей матери, он не съездил ни разу! Говорил, что ему хватает «его» могил. Она тогда решила, что он имеет в виду могилы своих родителей. И вот, оказывается, незабвенный Минц, его предшественник, тоже входит в близкий круг посещаемых.

«Да и бог с вами со всеми», – недобро подумала Надя и решила поехать к старинной приятельнице.

Лиза жила теперь за городом, в коттеджном поселке. От Москвы недалеко, всего-то пятнадцать верст. Дом – огромный, с бассейном, зимним садом и прислугой – построила, разумеется, не она, а невестка, успешная бизнес-леди. Лизин сын подвизался у собственной жены водителем. На окладе. Лиза, одуревшая от невестки, затюканного сына, хамки-внучки, прислуги и своей зависимости от всего этого, отрывалась по полной, когда невестка Маргарита уезжала за границу – в командировку или отдыхать. Тогда Лиза подкупала прислугу – отпускала на родину к детям, отдавала внучке ключи от своей московской квартиры и собирала подружек.

Итак, Лиза протрубила большой сбор. На сбор – тайное общество, как говорила Надя, – приезжали, с огромным, надо сказать, удовольствием, четыре Лизины подружки – кроме Нади еще Тонечка, Мара и Лейла.

Дружили они «двести лет», столько, сколько не живут – как сами шутили.

Лиза, Мара и Надя уже вдовели, а Лейла и Тонечка состояли «при мужьях». Бездетна была только Тонечка, поддерживающая, правда, всю жизнь племянника мужа – бестолкового и пьющего Петьку.

Марина дочка Аллочка проживала на «сытых» берегах – удачное замужество, трое детей, дом в окрестностях Лос-Анджелеса. Аллочка в карьере не преуспела, о чем Мара сильно горевала: такие мозги! Но в семейной жизни преуспела весьма – муж ее обожал, в доме был достаток, детки росли здоровыми и послушными. Мелкая, тощенькая и носатая Аллочка убедила двухметрового красавца мужа, что на свете нет женщины красивее, талантливее и просто лучше, чем она. И супруг был абсолютно уверен, что ему просто неслыханно и несказанно повезло. Правда, иногда вмешивалась недобрая свекровь, пытаясь уличить безупречную Аллочку в мелких ошибках и промашках. Свекровь была нейтрализована – почти, и муж обожал Аллочку еще сильнее – теперь уже из чувства справедливости. Мара навещала дочь часто, а вот насовсем переезжать упрямо отказывалась. Подруги недоумевали – жила бы, как царева племянница. Опять же – при дочери, а не при невестке. Внуки, климат, дом, бассейн…

Мара качала головой, моталась по оптовым рынкам и продолжала жить в двухкомнатной хрущобе без лифта на четвертом этаже.

Лейла, считалось, прожила свою жизнь довольно безоблачно. Удачное, хоть и очень раннее, замужество. Муж, ученый-энтомолог, всю жизнь занимался «мушиной» наукой. Мухи – жигалки и зубоножки – составляли главную страсть его жизни. Лейлу и двоих сыновей, казалось бы, не очень и замечал – лишь бы его не трогали. Не пил, не гулял, голоса не повышал, в бытовом плане был абсолютно неприхотлив. Известная фраза Лейлы: «С кетчупом он и дерьмо сожрет».

Лейла была полная хозяйка положения – во всем. Казалось бы, счастливая доля для кавказской женщины. Ан нет! Всю жизнь она от этого страдала и мужа-тихоню слегка презирала. Говорила, что лучше – и с удовольствием, кстати, – жила бы всю жизнь в подчинении. Что поделаешь, восточная кровь, тяжело вздыхала она.

А вот Тонечка – наоборот. Всю жизнь прожила «за мужем» – крепким сибиряком Иваном Кузьмичом, директором, между прочим, крупного автопредприятия. Никогда не работала, отлично вела хозяйство, по осени закатывала банки, солила грибы и капусту и… боялась всю жизнь, что «Ваня уйдет». Уйдет и родит ребеночка. Оттого и терпела и мужнины взбрыки – нечастое, но отчаянное, русское пьянство, нередкие, плохо скрываемые загулы, грубость и племянника Петьку, мучившего бедную Тонечку уж много лет.

И вот, когда Тонечка почти успокоилась – возраст, близкая пенсия, подорванное здоровье сибиряка, – тут оно и случилось. Завел-таки Ваня ребеночка на стороне, и она об этом узнала. Тихая, покорная и слабая Тонечка собрала мужнины вещички и отравила его к полюбовнице и младенцу.

Ваня растерялся и даже пустил слезу. Уходить не хотел – ни в какую. Она настояла. Ваня, тяжело вздыхая, выкатился с двумя чемоданами, а вслед за ним и Тонечка тоже «выкатилась» – в больницу с инфарктом.

Ваня из больницы не выходил – дневал и ночевал круглосуточно. Привез Тонечку домой, а она попросила его этот дом покинуть. Прощение он заслужил не скоро, через три года, когда уже ни у нее, ни у него не было сил бороться и сопротивляться.

И жить они стали так безмятежно и так счастливо, как не жили никогда, даже в далекой молодости. И к ребеночку этому Тонечка гнала мужа буквально палками. Он был Ване до фонаря – по большому счету. Теперь, совсем как западные пенсионеры, они много путешествовали, отдыхали и получали от жизни удовольствие.

Лиза своего покойного мужа вспоминала с нежностью, и все помалкивали – зачем разрушать иллюзии? Хотя прекрасно знали – муж был никчемный, Лиза его не любила, не бросала из жалости.

Была у Лизы тайна, секрет Полишинеля, ибо известен был всем подругам. Всю жизнь Лиза вела двойную жизнь. У нее был любовник, тесная и долгая, проверенная годами и невзгодами связь. Но ни Лиза, ни ее любовник из семей не ушли. Почему? Лиза говорила, что боялись «упасть в быт» и порушить свои отношения: оба понимали, что семья и яркие встречи раз в неделю – совсем разные вещи.

Сначала умер Лизин никчемный муж, потом ушла из жизни жена ее возлюбленного. А они все не сходились. Может, возраст? Страх перед новыми привычками?

Может. А вскоре вдовец женился, и Лиза ему этого так и не простила. Общаться с ним перестала, а мужа подняла на пьедестал и объявила страдальцем и мучеником. Сын Лизин получился точная копия отца – вялый, неприспособленный «проживалец» – как называла его собственная мать.

Марин муж, Венчик, умер совсем молодым. Женились они без особой страсти – и были даже какими-то очень дальними родственниками. Прожили недолго, мирно и скучно. По-родственному. Мара работала в журнале и была страстно увлечена своим делом. Венчик сидел в лаборатории над пробирками и тоже домой не торопился.

Когда он внезапно и скоропостижно скончался, Мара удивилась, но жизнь ее совсем не изменилась. Был Венчик, нет Венчика…

Замуж она больше не хотела – так, была пара невзрачных романчиков с сослуживцами. Жила дочкиной жизнью и по-прежнему обожала до фанатизма свою работу. А если кто-то принимался уговаривать ее «устроить свою вполне еще молодую жизнь», она удивленно говорила:

– И чего я там не видела? Ничего интересного, уверяю вас.

И все считали, что самая счастливая и удачливая – Надюшка. И муж был представительный и положительный, и работа никогда не напрягала, и денег на все хватало, и дочка особенно не расстраивала.

Лиза, как обычно, накрыла шикарный стол. Хозяйкой она была неважной, так что покупала всегда деликатесы – осетрину, икру, итальянскую ветчину, отборные овощи и дорогущее сладкое – какой-нибудь торт из французской кондитерской.

Мара фаршировала рыбу – это уж как «Отче наш».

Надя пекла пирожки с капустой и ватрушки с повидлом.

Тонечка привозила соленые грибы и маринованные огурчики.

А Лейла делала казан с долмой – крошечными голубцами в виноградных листьях.

Глядя на накрытый стол, Лиза тяжело вздыхала и объявляла:

– Обожремся. – И горестно добавляла: – А потом помрем. Как пить дать.

Надя смеялась:

– Ну не померли же до сих пор!

Лиза качала головой:

– Всему свое время. Это, – она проводила рукой над столом, – вынести нам уже не под силу. Точно – сдохнем. Ну или устроимся на соседних коечках в институте гастроэнтерологии. Рядком.

– Приступим! – объявляла Лейла, и все рассаживались за стол, потирая руки и сглатывая слюну.

Ели, болтали, выпивали – по чуть-чуть, коньячку, красного винца.

Солировала Лиза – самая громкая и обретшая внезапную пятидневную свободу.

– Маргаритку эту чертову ненавижу! – откровенно заявляла она. – Выскочка и плебейка. Искренне думает, что все можно купить за деньги.

– И она почти права, – заключала мудрая Мара. – Сейчас, во всяком случае, да. Почти всё и всех.

Лиза возмущенно махала руками.

– Вот что она купила, скажи? Дом этот? Бассейн с прислугой? Шкаф, полный шуб? Сейф с бриллиантами? А счастье? Где у нее счастье? Нет, вы мне ответьте! – требовала она. – Муж ее боится и ненавидит. Дочь тоже боится. А я – просто ненавижу. Прислуга в наших рядах. Сотрудники льстят, подобострастничают и тоже ненавидят. Даже садовник терпеть ее не может, хоть и видит раз в месяц. Все шарахаются, как от чумы. И это называется счастье? – риторически вопрошала Лиза.

– А вот тебя она пригрела! Такая нехорошая! – подкалывала подругу Лейла. – И носится с тобой. Лучшие врачи, тряпки, санатории. Если тебе так плохо – вали в свои Кузьминки и живи на честную пенсию.

– У меня астма, – скорбно и обиженно поджимала губы Лиза. – И жить окнами на магистраль я не могу, – добавляла она. – А здесь у меня ни одного приступа.

– Ну и терпи, – советовала Лейла. – Знаешь, ей тоже несладко. Сынок твой… Не помощник, мягко говоря. От тебя одни флюиды ненависти. Дочка от нее прячется. А она, между прочим, на всех на вас пашет как проклятая.

– Пусть подавится, – коротко комментировала Лиза, громко хрустя Тонечкиным соленым огурцом и давая понять, что разговор окончен.

Дальше брались за Мару. Точнее – за ее неотъезд.

Внуки, дочь, услужливый и вежливый зять. Дом, климат, все прочее – как всегда.

Мара отвечала:

– Милая доченька скрутит меня в бараний рог почище Лизиной Маргаритки. И все – тихой сапой. Нет, нет и нет. Только в гости и только на месяц.

Далее обсудили Лейлиных невесток – нехороши, упрямы, воинственны к мужьям. И вообще – страшно нетерпимы.

– Прямо как ты! – пошутила Мара.

Лейла покраснела, но решила не обижаться.

Тонечка смущенно рассказывала про последнюю поездку в Марокко. Сказка, сказка и ничего боле.

– Хорош по Африкам мотаться, – осудила Лиза. – Нам, голубушка, теперича только средняя полоса. А уж тебе – после инфаркта…

Тонечка кивнула и инстинктивно положила руку на сердце:

– Да… Но Ваня так хотел!

– Ваня! – презрительно фыркнула Лиза. – Ну если Ваня…

Все промолчали.

– Надюшка! – Мара внимательно посмотрела на подругу. – Вижу в твоих глазах тоску и печаль.

– Да самочувствие неважное, – отмахнулась покрасневшая Надя. – Давление замучило, да и ноги. Ходить совсем тяжело! – вздохнула она.

– Худеть надо! – радостно подхватила любимую тему Лиза. – Таскаешь на себе два мешка картошки и еще удивляешься.

– Началось, – вздохнула Мара.

– Хорошо тебе, вобле сушеной, – подхватила Лейла. – Всю жизнь шестьдесят кэгэ. И ничего, заметьте, ее не берет! – почти возмутилась она. – Ни годы, ни это. – И она обвела глазами обильный стол.

– Пятьдесят восемь, – радостно уточнила Лиза. – И подавитесь, злыдни!

– Вес козы, – прокомментировала Мара.

– Не лопни от зависти, – откликнулась Лиза, и все дружно и по-доброму рассмеялись.

Надя была счастлива, что подруги переключились на разговор о весе. Слава богу! Посвящать в подробности никого не хотелось, даже закадычных подружек. Слишком тяжело. И слишком больно.

А разговоры текли, прерываясь частым смехом, вспыхивали ежесекундные обиды на безобидные подколки – и тут же гасли, как сгоревшая спичка.

И было вкусно, душевно и весело – как ни крути. Все, впрочем, как всегда – когда собираются близкие люди, знающие друг про друга практически все (ну или почти все), доверяющие друг другу бесконечно, не ждущие никаких подвохов – короче говоря, друзья, проверенные временем. Вот как это называется.

И опять завелась Лиза, понося свою сноху Маргаритку. И опять подруги на нее накинулись и принялись несчастную Маргаритку защищать. И по новой взялись за Мару и ее неотъезд.

Мара, самая разумная и спокойная, вздохнула и сказала:

– Объясняю. В последний раз. Кто не поймет – тупой дебил. Пример из дочуркиного детства. Когда Аллусеньке чего-нибудь сильно хотелось, а купить я это ей просто не могла, она, бедная детка, не кричала, не плакала, не ныла, не топала ножками. Нет. Она просто ложилась в кроватку и тихо умирала. Не ела, не пила. Лежала с открытыми глазками, полными необъяснимой, вселенской грусти. «Спасибо, мамочка, ничего не надо, мамочка. Не переживай, мамулечка!» И что делала я? Женщина с сильным характером? Я ехала в «Детский мир», в обувной или в универмаг. И покупала бедному дитятку все, что та желала. Вопросы есть? – усмехнулась Мара, окинув взглядом аудиторию.

Вопросов не было. Только Тонечка тяжело вздохнула и снова прижала руку к сердцу.

– Так что ты, Тоня, самая счастливая, – улыбнулась Мара. – Никто из тебя кровь не пьет и жилы не тянет. Ну, кроме твоего Ванечки, конечно.

Все молчали. А первой заговорила Лейла:

– Хватит ныть, девки! Ну что мы раскуксились! Да все у нас замечательно! Зашибись просто все, как говорит мой внук. Лизка сидит как королевишна – на всем готовом, на свежем воздухе, жрет балыки с персиками и еще своей невестке козью морду строит. Мара имеет то, что ей больше всего в жизни дорого, – свободу. Тонечка получила теперь Ваню своего в полное и безраздельное пользование. Я – на капитанском мостике и, как всегда, рулю туда, куда сама желаю. И мне не возражает никто. А про Надюшку и говорить нечего – прожила со своим Гришей так, как никто другой. И при деньгах, и все вопросы были на нем – все по-мужски. И человек был приличный, не пил, не гулял. И дочка уехала – слава те господи. Обживется, попривыкнет и Надюшку туда выпишет. Так что, девки, морды кверху и по коньячку, да, старушки?

Все кивнули, вздохнули, подняли рюмочки и наконец заулыбались. Все, кроме Нади.

От острого и умного Мариного взгляда это не ускользнуло. Она еле кивнула подбородком в Надину сторону: что-то не так?

Надя коротко мотнула головой: нет, нет, все так. Не бери в голову.

Мара смотрела понимающе: всякое бывает. Надя к одиночеству не привыкла, всю жизнь «за мужем», да и с вдовством своим тоже пока не смирилась – слишком мало прошло времени. И за дочку душа болит. Это не у Аллочки, где все и всего вдоволь. Надина Люба билась за копейку и не могла позволить себе родить – ни квартиры, ни достатка, ни стабильности.

Потом все переместились в зимний сад и уже там пили кофе с необыкновенными пирожными из французской кондитерской.

За Лейлой приехал сын, и с ними уехала Тонечка – как же там Ванечка? Что съест? Как поспит без нее, любимой жены?

Ночевать остались Мара и Надя – им торопиться было не к кому, дома никто не ждал.

Лиза, уже изрядно утомленная, ушла в свою роскошную спальню цвета слоновой кости и громко включила телевизор.

Наде спать не хотелось – пусть воздух, сосны за окном, а постель чужая, вряд ли есть шанс уснуть. Мара сидела в кресле и листала журнал. Было видно, что и она устала и тоже хочет одиночества.

Надя накинула куртку и тихо вышла на участок. Она чуть прошлась по ухоженному саду, села на влажную скамейку под соснами и закрыла глаза.

Было так тихо, что воздух, прохладный и влажный, казалось, звенел.

Так она сидела довольно долго, думая о своих подругах. Лейла права – это с какой стороны посмотреть. Если с негативной – то да, все они… Мало счастливые, что ли. Лиза в приживалках у хабалистой невестки, и они друг друга ненавидят. Сын ее – тоже не подарок, пьющий и истеричный мужик. Да не мужик, а тряпка. Внучке нужны только деньги – тянет и с бабки, и с отца, не говоря уж о матери. Лизина любовь всей жизни тоже окончилась ничем. А сколько было слез, сколько страданий! И все как в трубу вылетело, один дым.

Тонечка всю жизнь тряслась по поводу своего Ваньки – дотряслась до инфаркта. И гулянки его терпела, и выпивоны. И подарочек в виде ребеночка внебрачного на старости лет получила – не приведи господи.

Мара всю жизнь одна. Всю жизнь. И не было в ее женской судьбе ни большой любви, ни страсти. И никто ей, по большому счету, не нужен, даже родная дочь и прелестные внуки. Ковыряется в своей норе, как домашняя мышь.

А Лейла всю жизнь тянет повозку. Все на ней – дача, ремонты, решения. Муж – безвольная тряпка, которого она всю жизнь презирала. Даже роман позволить себе не могла – в доме трое мужиков, всех обстирать, обгладить, принести полные сумки, наварить кастрюли еды. И еще заработать денег – муж получал всю жизнь копейки. И Лейла зарабатывала – вязала на японской машинке, купленной в долг, кофточки и платья, пекла торты на продажу и даже ездила в Турцию за кожаными куртками, в то время пока ее муженек разглядывал в микроскоп овсяную муху.

А сыновья, воспитанные тоталитарной матерью, с тем же успехом теперь подчинялись властным женам – они привыкли жить по заданной схеме.

А про нее, «счастливую и удачливую» Надю, и говорить нечего. Такая «счастливая», что жить не хочется.

Надя промерзла и быстро пошла в дом. Из Лизиной комнаты раздавался мощный храп, перекрывающий звуки телевизора. Мары в гостиной не было – значит, пошла спать. И Надя пошла в отведенную ей комнату.

Улеглась в удобную кровать и закрыла глаза – все, спать. Ну, пожалуйста!

Спала так крепко, что сама удивилась утром, когда открыла глаза. Позволила себе поваляться, разглядывая в окно чуть покачивающиеся от ветра березы и ели. Нет, красота, как ни крути. И правильно, что Лиза живет тут, за городом. Маргаритка ее ненавистная целыми днями на работе – перед глазами не мельтешит.

В столовой за овальным столом, рассчитанным на большую семью, Лиза и Мара пили кофе и о чем-то горячо спорили. Увидев Надю, обе замолчали.

– Сплетничаете? – осведомилась Надя.

– Угу, – кивнула Лиза. – О тебе, как ты понимаешь.

– Понимаю, – вздохнула Надя и присела за стол.

После завтрака и коротких, ничего не значащих фраз стали собираться домой. Пора. Да и Лизе – это было видно – хотелось поскорее с подругами распрощаться. Что поделаешь – возраст!

В автобусе ехали молча. Мара дремала, прислонившись к оконному стеклу. У метро вышли, расцеловались, и Мара погладила ее по щеке:

– Привыкнешь, Надюль! Ко всему человек привыкает! Ты уж мне поверь! И даже – к одиночеству. Я вот всю жизнь одна. И даже балдею! Честно!

Надя кивнула:

– Привыкну. А куда деваться? Просто нужно время.

Мара вздохнула:

– Да, Надь. На все нужно время.

– На все, – машинально откликнулась Надя, думая о своем.

Они еще раз поцеловались и пошли в разные стороны – Надя на маршрутку, а Мара в метро.

Открыв входную дверь, Надя с удовольствием вдохнула родной запах своего жилья. Скинула сапоги, с наслаждением облачилась в халат и тапки.

Нет ничего лучше своего гнезда! Она налила себе чаю и вытащила из морозилки большую курицу – из крыльев и хребта бульон, из белого мяса – котлеты, а ножки просто запечь в микроволновке. И вот обед на четыре дня. Просто и вкусно!

С чашкой сладкого чая она пошла в свою комнату и улеглась на кровать.

«Благодать! По-другому не скажешь. А теперь – подремать! Просто кайф! И никаких забот и хлопот: хочу – халву ем, хочу – пряники!

Нет, права Мара – в одиночестве есть своя прелесть! Хватит, нахлопоталась за жизнь, наподавалась! А вот сейчас… Никто меня не дернет, не окрикнет, не попросит. Ни о чем.

Ну, разве не «райское наслаждение»? И подите вы все к черту – ты, Гриша, со своей мадам и с неземной любовью. И ты, Люба, со своим вечным нытьем и выдуманными проблемами.

А я у себя одна, как пелось в любимой песне моей молодости. И жизнь вы мне не испортите! Хватит уже! И так постарались!»

Проснулась Надя среди ночи – в три часа. «Хорош, выспалась», – вздохнула она. И то правда – и у Лизы, как слон, всю ночь, без просыпу. И дома – весь день. Сколько можно?

Она долго лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, на котором вспыхивали редкие тени проезжавших по дороге машин. Потом лежать надоело, и она, включив настольную лампу, села на кровати, нашарила тапочки.

Взгляд упал на пакет с верблюдом. Словно окаменев, Надя уставилась на него, как на бомбу или сундук с драгоценностями. Нет, скорее – на бомбу. Готовую взорвать всю ее прежнюю жизнь и разнести ее в клочья. В мелкие клочья.

«Надо же, – подумала она. – Не растворился. Не исчез. Значит, не из миражей и не из страшных снов. Из страшной жизни – вот как это называется».

Напившись холодной воды и умывшись, Надя забралась под одеяло и, как завороженная, опять принялась смотреть на пакет, понимая, что теперь она его точно не выбросит, пока не прочтет. Так что терять время и откладывать казнь? Ведь решила, что пройдет этот путь до конца, решила. Значит, нечего малодушничать! Письмо – в руки, и себя – в руки.

Поехали, Надежда Алексеевна!

Ну вот, милая моя. Опять сплошные претензии. У тебя ко мне, и у меня (естественно) к тебе. Разбираемся, значица. Итак. Твои выводы про «эту жизнь». Пустопорожняя, бестолковая, суетливая, продажная. Не отмечает того, кто действительно достоин. Достойна, разумеется, ты, и только ты. Или нет, не совсем так: просто ты – в первых рядах. Ну хорошо, даже если согласиться. Так ли она к тебе несправедлива? То, что ты ценила больше всего, все еще при тебе: красота, вполне сохранная фигура, неплохое – согласись – здоровье. А еще – отсутствие тяжелого физического труда, который изнуряет более всего. Тяжелых мыслей о хлебе насущном. Заботы о престарелых родственниках. Хамства и черствости детей (за их отсутствием).

Что есть еще? Уединение, которое ты всегда так ценила. (Не пишу – «одиночество», чтобы тебя не обидеть.) Тихий город с густой зеленью. Милый, хоть и дряхловатый дом, в котором тебе тепло и уютно. Твои любимые пластинки, библиотека. Радио, телевизор – который, кстати, тебя иногда развлекает. Шифоньер, полный красивой одежды. Конфеты «Вишня в шоколаде» – на тумбочке всегда. Это уж, прости, моя скромная заслуга. Тебе ведь без них не заснуть, не так ли?

Поклонники по-прежнему имеются. Ну не такая россыпь, как в молодости, но все же…

Верная Лепорелло-Наташа, готовая отдать за тебя в одну секунду свою скучную жизнь. Ее преданность – не просто преданность, это любовь, как к ребенку или младшей сестре.

Есть, в конце концов, и я – твой верный друг. Пишу без иронии, ну или – чуть-чуть. От смущения.

Ты выстроила свою жизнь ровно так, как тебе она виделась, – с небольшими отклонениями на специфику родного государства.

А согласись, прожить жизнь так, как задумано, удается совсем немногим. Если вообще удается. Коротать ее, жизнь, было бы приятней где-нибудь в Париже, на Монмартре, в маленькой квартирке под черепичной крышей. Любоваться по утрам на Сакре-кер и попивать в задумчивости кофеек, сгоняя навязчивых голубей с загаженного подоконника.

Но не вышло. И смотришь ты в запотевшее окошко на улице и видишь перед собой облезлый купол заброшенной церквушки… Но! Голуби воркуют так же, ты уж мне поверь! И городок твой тих, уютен и вполне мил. К тому же это был твой выбор. И твое бегство из Москвы я тоже вполне одобряю. Все же свой дом с розовым палисадником (спасибо Наташе!) куда приятнее, чем комната в восемь метров на Бутырском хуторе, вдобавок с пьющими соседями.

Да и Москва, ей-богу – одни разочарования. Да, театры. Да, музеи. Но часто ли мы, москвичи, в них бываем? Хотелось бы чаще.

Да и страсти, моя милая, все же удел молодости. И уж тебе ли жаловаться на скудную событиями жизнь?

Радуйся и живи спокойно – все получилось! А тосковала бы ты и в Москве, и в Париже, и на Мадагаскаре – уверен. И дело не в количестве событий, а в свойствах натуры.

Теперь про претензии ко мне. Поездку твою в Самару считаю абсолютно лишней и ненужной. Встреча с Нолой ни к чему хорошему не приведет. Это очередные иллюзии. Через два часа после поцелуев начнутся взаимные претензии, споры, крики и итог – твой поспешный отъезд на вокзал. Глупости, что вы все друг другу простили! Ни ты, ни она на такое не способны. Все-таки сестры, куда деваться! Гены, милая моя. И каждая до смерти останется при своем, при своей правде. А правых среди вас нет!

Приезжать чаще не могу, прости. Да и ни к чему это – ни тебе, ни мне.

Твой черный свитер ношу. Тепло и мягко. Не для того, чтобы «помнить» – это глупо. Просто уютно, топят плоховато. А «помнить» мне про тебя нечего – и так не забываю.

Проигрыватель новый куплю. Привезу к Новому году. Будешь слушать… И будут гореть свечи на столе!

Маше звонил. Она вроде успокоилась и не в обиде. Не до того ей.

Да! Попроси у Инги Семеновны выписать тебе элениум. И пусть Наташа идет к заведующей аптекой и требует! Не выйдет – привезу я. Или пришлю.

Но у меня отвратные отношения с участковым врачом, а просить жену не хочется – зачем лишние вопросы. Ну или попрошу – какая разница?

Сушеного кизила нигде нет, так же как и киевского варенья! Все пропало, исчезло…

Как и наша с тобой… Шутка.

Да! Вышлю Окуджаву – «Путешествие дилетантов». Вот уж получишь удовольствие! Не сомневаюсь.

Все. В резиновых сапогах не гуляй! Даже в носках! Забудь.

Г.

Может быть – курагу? Или банальный чернослив? Они на рынке есть.

Она швырнула письмо на пол и бросилась к шкафу. Распахнула дверцы «его» отделения. Стала выбрасывать вещи прямо на ковер. Вот он, черный свитер! «Уютный и теплый»! Она взяла его в руки и стала тщательно рассматривать.

Связан дурно, петли неровные, куча зацепок. Дрянь, а не свитер. Абсолютная кустарщина! Она взяла ножницы и начала его безжалостно кромсать. Потом схватила пакет и запихнула в него остатки «шедевра». Выскочила на лестничную площадку и выбросила пакет в мусоропровод. Громко хлопнула тяжелой металлической крышкой. Вернулась в квартиру и долго мыла руки под очень горячей водой. С мылом, с мылом… С дустом бы, с хлоркой…

Села на кухонную табуретку. Сердце выскакивало из груди.

Коалиция. Заговор. Против нее. Вот как это называется. Всю жизнь врал за ее спиной. Шушукался, ворковал. Делился сокровенным. Обсуждал. Спорил. Доверял. Делал все то, чего не делал с ней. Никогда, ни разу.

Никогда он не заботился о ней так. Резиновые сапоги, господи! Да он и не видел никогда ни ее сапог, ни ее платьев. Ни прически. Ничего.

Потому что это было ему неинтересно.

Самое страшное и оскорбительное – когда женщиной пренебрегают.

Не просто изменяют или обманывают. Именно пренебрегают. Ничего нет обиднее, ничего.

Надя вспомнила, как обнаружила этот свитер. Спросила мужа: откуда?

Он пожал плечами:

– Не помню.

Она настаивала:

– Как так?

– А! Вспомнил! Надел у Веденского. Замерз, Сашка дал мне этот свитер. Почему не отдал – так мы же уже не общались! Буду носить, – Григорий Петрович улыбнулся, – в память о незабвенном друге.

Гнусная шутка, вполне в его стиле. Она тогда смолчала. И подумала: «А Сашка-то на три размера как минимум меньше. Хотя свитер мог и растянуться – шерсть-то копеечная. Наверное, дело рук одной из его подруг или жен. Проявление, так сказать, заботы».

А это было проявление «заботы» мадам, которую муж и так не забывал – при чем тут свитер. Далее – проигрыватель, киевское варенье, курага. Обсуждение снова общих знакомых. Подведение итогов ее драгоценной жизни – просто спектральный анализ. Париж, Риволи, Сакре-кер. «Ведь я этого достойна» – как говорят сейчас.

Она – несомненно. А ведь сидит, бедняжка, в старом домике в Калуге. Да еще и наверняка с печным отоплением. А замашек барских не отменяет – рокфор, ветчина, Брамс при свечах. Григорий Петрович переживает за «Машу и Нолу». Возит «Вишню в шоколаде». Разбирается в успокоительных. Мерзкие гады, шуршащие всю ее жизнь за ее спиной. Ненавижу!

Надя легла на кровать и закрыла глаза. Жалко, что задаток за памятник уже отдала. Очень жалко! А сколько ходила по мастерским, часами разговаривала с пьяными хамами-мастерами. Сколько искала достойный камень! Работяги врали – нагло, в открытую. Набивали цену. Браковали ее эскиз. Наконец договорилась. И как была счастлива! Небольшой темно-красный камень, гранит. Синеватые вкрапления. Только текст и небольшой портрет в профиль. Ей так нравился его профиль! Крупный прямой нос, мужественный подбородок, четкая линия верхней губы.

Она уже думала про цветник – только барвинок по краям ограды и куст жасмина с дачи. Ему всегда нравился запах жасмина.

Жалко денег! Ах, как жалко! Лучше бы к Любашке съездила. Впрочем, нет. Вряд ли. Не зовет дочка – и в этом все дело. Разве бы не нашлось денег на билет? Чушь собачья! Не в трудностях дело. Просто не зовет – и все. И можно наконец не врать хотя бы себе.

А съездила бы она в Мадрид. Или в Рим. Или в этот чертов Париж. Хотя при чем тут Париж? Он-то ни в чем не виноват.

Вот пусть пропадет этот задаток. Черт с ним. Переживет она эти деньги. А памятник ставить ему не будет. Не заслужил. Есть крест и табличка, есть фотография. Достаточно.

И вообще – никогда она туда не поедет! Плюнуть на могилу – ну, это как-то… Низко это. А поздороваться с ним желания не возникнет. Точно.

Никогда.

Ну что, Надежда Алексеевна? Продолжим, так сказать, экзекуцию? Пощекочем нервишки? Какие открытия нас ждут впереди? И полон мир открытий чудных…

Раздался телефонный звонок. Мара.

– Привет, привет, как дела? Что поделываешь, освобожденная женщина Востока? Оценила ли сладкий вкус свободы?

Надя еще неделю назад оскорбилась бы до глубины души. Как же так можно, господи? Этот Марин черный юморок и ее отношение к жизни… А сегодня… Сегодня она грустно усмехнулась:

– Привыкаю, знаешь ли. Скоро, наверно, научусь и находить свои прелести.

– Вот! – обрадовалась подруга. – Вот это правильно! Прелести всегда найти можно. И во всем. А уж в одиночестве и подавно!

Старая песня завзятой холостячки. Впрочем, Мара никогда и не скрывала, что Надиного мужа недолюбливала. Эгоист, потребитель, «юзер».

Она, Надя, всегда горячо возражала: «Приличный человек, все для семьи».

«Потребитель, – упрямо настаивала Мара. – Да все они… Берут больше, чем дают. И все примитивны. А вы, супружницы законные, только и служите, как пудели в цирке. И рады любому куску сахара. И еще при этом с восторгом выдыхаете: «Ах, муж, семья! Статус! Крепкая спина, надежная защита! Все он, все на нем! Одиночество – это же неприлично! Не приведи господи! Как их жаль, этих одиноких страдалиц!» А на деле отвечает за все жена. А он – ни гвоздя забить, ни лампочки вкрутить. Пьет, жрет и ноет.

То не так и это не этак. А жена все разрулит и все точки над «i» расставит. И будет терпеть его, бедолагу, всю жизнь. Да еще и с восторгом. И с глубокой уверенностью, что ей сказочно повезло. И снова жалеть одиноких подружек».

– Как делишки? – продолжала Мара. – Что паршивенького ноне?

Надя тяжело вздохнула и протянула:

– Ну-у.

– Колись! – приказала строго Мара. Уже безо всяких шуток и прибауток. Потому что поняла – что-то не так.

В чутье ей не откажешь. Умна, как змея.

«Колоться» не хотелось совсем. Начнется: что да как. Мара, конечно, не Лиза – та уж понесет по всему свету, мало не покажется. Три дня с телефона не слезет, пока всю Москву не обзвонит. И не Тонечка – та сразу начнет жалеть и плакать, и от этого будет еще тошнее.

Нет, Мара совсем другая. Выслушает спокойно, без комментариев. Только в трубку дымить будет, как паровоз. А потом тяжело вздохнет и скажет:

– Ну, собственно, ничего нового. Открытий для меня никаких. Все они, знаешь ли, сволочи законченные. Права моя дочурка, что муженька построила. Выходит – права. И я права. То, что никому и никогда не верила. Потому что цену им знала с самой ранней молодости. И жить по их правилам не захотела. И от страданий себя избавила, как видишь.

Надя в который раз поймет, что Маре так будет легче. А вот ей будет легче вряд ли. Лучше уж Лизкины крики и Тонечкины слезы.

А лучше вообще ничего. Спокойнее.

Она стала рассказывать подруге про давление, сосудистые спазмы, боли в коленях, да и вообще – настроение паршивое, оно и понятно.

Мара со всем соглашалась:

– Да уж, чего хорошего! Коммуналка растет, пенсия все та же. Продукты дорожают вместе с лекарствами. Дети сволочи – и твоя, и моя. Батареи холодные, по телику одна дрянь. Получается, будем в своем говне доживать свою сирую жизнь. Пей таблетки, не жри на ночь, больше двигайся и на все забей. – Перед тем как положить трубку, Мара все же сказала: – Ты, Надь, подумай! Если захочешь позвонить, сама знаешь, я не сплю до трех ночи. Так что не стесняйся!

Надя вяло попрощалась и положила трубку.

Конечно, поняла – чуйка у Мары… Недаром дед был энкавэдэшником. На чем и погорел, как водится.

Она взяла оставшиеся письма. Их было совсем немного, примерно столько, сколько было уже прочитано. Значит, еще пару дней экзекуций. А можно и пару часов. Вот только прочесть все и сразу у нее точно здоровья не хватит и душевных сил. Они и так на исходе.

И вот опять твое жесткое неприятие возраста, того абсолютного факта, что так, как было, уже никогда не будет.

А борьбы с этим снова никакой – твой постоянный и обычный жизненный стиль. Колени болят – ну разумеется. И будут болеть сильнее. И спина тоже, даже при твоем цыплячьем весе. А у тебя опять истерика! Да, значит, мази, компрессы и все такое. Противно, а что делать? Суставы – участь неюных, увы! Уже вижу твое выражение лица и злость в глазах. И ты швыряешь письмо и кричишь: «Чертов зануда!»

И опять обижаешься! А лыжи? Зарядка? Прогулки пешком, в конце концов!

Занудствую и знаю – ничего этого не будет! Ладно, жалуйся! Бог с тобой! А я, как водится, пожалею – так и быть! Французской краски для волос найти не могу – только немецкая и польская. Выслать? Или поискать не так бестолково?

Звонил Чуйковым. Ничего хорошего, радуют только внуки. У детей сплошные проблемы. Дочка с зятем собрались уезжать, и Чуйки уже готовы помирать. Что у них останется? Ничего. Только письма и редкие звонки. В общем, они в трансе и пьют реланиум.

Теперь о хорошем – оно, представь, тоже есть. Был в Пушкинском на «Москва – Париж»… Многое очень здорово, но после опять прошелся по «нашим» залам, понял, что ничего лучшего еще не придумали. И никто не переплюнул ни Сезанна, ни Дега, ни Ренуара. Хорош мой любимый Майоль, которого ты никогда не любила. Его модели тебе не нравились – коротконогие, приземистые, «простолюдные». Это есть, но есть и жизнь – а не «красивость». Так же, как и в тетках Гогена, которые тебе тоже не по нраву. А колористика тебя восхищала, помнишь?

Постоял у Матисса и твоей привязанности к нему так и не понял – в который раз.

В общем, ушел довольный и просветленный. Тебе смешно?

Был на Калининском, в «Мелодии». Взял кое-что интересное…

Тебе понравится. Шел обратно по Арбату и вспоминал, вспоминал…

Волю с Милой, их комнату в Козицком… Печку-камин – вечно дымила. Милин салат с треской, водку с красным перцем. Волькины стихотворные вечера… И песни под гитару… Так сжало горло!

К их дому подойти не решался. А потом взял себя в руки и пошел. Дома уже нет! И кому он мешал, господи? Нет и соседнего, где была ночная булочная, помнишь? Выходили от Вольки и брали в булочной горячие сайки. Завоз был в два ночи, и сайки обжигали руки. И шли мы с тобой по Садовому – абсолютно пустому – и лопали эти сайки. Невероятной вкусноты, да? Домой приходили к пяти и тут же падали в кровать, радуясь, что завтра воскресенье. А в семь утра этот идиот Виталик врубал на кухне радио. Боже! Этот ужас я помню и сейчас.

Что о нем? Вот Волька с Милочкой… Такая любовь! А разбежались через полгода после нас. И снова зажили счастливо – каждый по-своему, в новых браках. Как и мы… Как и мы???

Смешно… Вспомнил, как увидел Вольку в семьдесят шестом с новой женой. Какая-то грузная тетка в мохеровом берете розового цвета. Помню этот нелепый берет и ее брови – черные, сросшиеся на переносице. Волька гладил ее по плечу и заискивающе (мне так показалось) улыбался. А она хмурила свои кошмарные бровищи и прищуривала узкие глаза. И вспомнилась Милочка – узколицая, с песочными глазами к вискам, с губами Брижит Бардо. И стало так грустно, что хоть вой и по Вольке, и по себе! Про Милочку он что-то шепнул, а я не расслышал и переспрашивать не стал – испугался бровастой супруги.

В общем, на Арбат лучше не ходить – грустно.

Дописываю назавтра. Узнал – есть такая мазь – финалгон. Ею лечат слуг народа. Достать почти нереально, а помогает, говорят, очень. Буду стараться раздобыть.

Альбом Маковского заказал. И зачем он тебе?

Засим кончаю. Еду на три дня в Дубну. Надеюсь увидеть Кольцова. Все.

Г.

Отлично! Финалгон. Пластинки. Альбомы. Краска для волос.

Господи! Да она за всю долгую семейную жизнь не пожаловалась ему ни разу! Даже тогда, когда были вопросы посерьезней, чем больные колени. Как это – жаловаться мужу на здоровье? Помнила, что говорила мама: «Брат любит сестру богатую, а муж жену – здоровую». Мама заклинала: «Никогда не скули и не жалуйся! Для этого есть подруги и мать! Всегда встречай с улыбкой! Натяни на лицо, даже если тошно так, что впору в петлю. В постели мужу никогда не отказывай – про больную голову забудь навсегда! Как попросит – откликайся. С радостью! Тогда и налево не побежит. Обед на плите быть обязан всегда. Что говорить про рубашки и носки! Постельное белье меняй раз в десять дней – на чистом и ароматном и желание чаще будет».

Длинный список был у мамы. Надя все исполняла – ну или очень старалась исполнить. Была ученицей послушной и терпеливой. Потому что ей в жизни несказанно повезло!

Нет, это все невыносимо. Правильно говорят– страшна та баба, что за душу держит.

Все то, чего она в своей семейной жизни не имела – внимание, жалость, сочувствие, нежность, – досталось той женщине. Все то, что должно было достаться ей, Наде. Законной и верной жене.

Ее обокрали – нагло и цинично, абсолютно не считаясь с ней как с человеком.

Итак, продолжение следует… Взялся за гуж… Назвался горшком…

Серия номер… Жанр? Мелодрама? Да нет. Драма – пожалуй… Или так – трагикомедия. Это точнее. Или? Ужастик! Вот, наверное, так.

Просьбу твою по поводу Красного Креста я выполнил давно! И странно было бы меня упрекать в необязательности. По-моему, поводов я никогда не давал! Или нет? Ответ был, и очень однозначный – не найдены. Я продолжал настаивать. Они наконец сподобились и уточнили – Белинские (вся семья) сгинули в Освенциме. Муж, жена и трое детей. Величковские – след их утерян. После войны уцелела только Ванда – это бабка. И упокоилась в пятьдесят третьем – по возрасту, так я понимаю. Про ее сына Владислава сведений тоже почти нет, кроме того, что он эмигрировал еще в тридцать восьмом. Точнее – уехал в Англию по приглашению крупной компании, и там след его теряется. Возможно – выжил. Все-таки Англия. Возможно, взял фамилию жены (вдруг та британка?). Архивы этой компании пропали во время войны. Концы, что называется, обрублены. И что дальше? Куда податься?

Тебе надо успокоиться и про все это перестать думать (помни про гетто и концлагеря). Да и… Вот объясни мне – без обид – ну, нашла бы ты этих Белинских или Величковских. И что дальше? Нужна ли ты им? А главное – они тебе! Ведь даже с Наташей ты не можешь найти общий язык столько лет! А ее и искать не надо – вот она, рядом.

Да и признайся (хотя бы себе) ты, с твоими «родственными» замашками…

Заключение – я сделал все, что мог. И дуться на меня нечего.

То, что Наташа не ужилась с твоим новым «мужем»… Ну, это вполне нормально! Сколько раз так бывало! И ее, кстати, вполне можно понять! И к тому же ревность, как ни крути. Ты должна безраздельно принадлежать ей, и только ей, – это же понятно! И тогда она готова сносить все твои капризы и несправедливости. А тут новый человек. И рай ее нарушен и осквернен.

Ушла – придет! Куда она денется! Возможно, не дождется устранения последнего супруга (ха-ха) и явится раньше. Чем ускорит это самое устранение. А коли заявится – будут и придирки, и обиды, и ее истерики. И угрозы – непременно. Вот так вы и манипулируете друг другом всю жизнь. Это ваш стиль. Терпи, казак! Вашу связь невозможно уже разорвать – как бы ты ни храбрилась. И кстати, только когда она, эта грубая, неприветливая, с отвратительным характером баба находится рядом с тобой, только тогда я спокоен! Ты будешь накормлена, напоена и обихожена по всем статьям. Включая лекарства на ночь и после завтрака.

По поводу этого твоего Виталия… Ну уж извини – комментировать не стану. Неохота. И снова не хочется ходить в занудах. Твоя жизнь! Которая тебя по-прежнему ничему не учит. Я понимаю и даже принимаю все эти разговоры по поводу твоего женского одиночества. Понимаю, что ты все еще стараешься удержаться на плаву и не находишь в себе мужества признаться, что все, поезд ушел. Ты все еще доказываешь себе (и окружающим), что ты прекрасна и все еще та, от которой теряли головы десятки мужчин. Доказываешь главным образом все же себе. Понимаю и принимаю даже. Все это из серии – чем бы дитя ни тешилось. Но! Я в отличие от тебя думаю еще и о последствиях. А они мне, к сожалению, хорошо известны. Хорошо, если обойдется без потерь материальных (вспомни Т.). А про душевные и физические – что уж говорить! И мне тебя снова – как ни странно – очень жаль! Так жалеют непутевое дитя…

И все же это твоя жизнь, и я прекрасно понимаю, что, несмотря ни на что, ты проживешь ее ровно так, как считаешь нужным. Да и чьи советы ты когда-либо слушала?

Раздумывать над твоими словами, что он сильный (в каком, кстати, смысле?), щедрый (примеры!), образованный и мудрый, прости, совсем неохота. Очень вам желаю, как говорится…

Вот только не забывай об удаленном желчном, например, и о прошлогодней депрессии (вот уж не шутки), и о коленной чашечке.

Пишу и понимаю, что все мои советы – идиотские. Прекрасно отдаю себе отчет.

Да, кстати, по поводу твоей пламенной речи о моей супружеской жизни, об отсутствии одиночества и родном человеке рядом. Это так и не так. И тебе это отлично известно. Не кокетничай. Не смешно.

Моя плата за отсутствие одиночества высока, может быть, слишком высока. Но это мой выбор, и винить здесь некого. Вот этим я и отличаюсь от тебя – никогда не ищу виноватых.

Будь здорова – хотя бы.

Г.

Отличненько! Получила, старая дура, новую порцию «положительного» заряда? Умылась кровушкой? Вот сопли и подотри. Вместе со слезами. Или их уже нет, не осталось? Перечитай про его одиночество и про «родного» человека рядом. Перечитай. Можешь в очках. Перечитай про эту старую б…, которая привела очередного мужа. Про деятельность собственного мужа – Красные Кресты и всю прочую суету. Надо же, на все находилось время! На все, кроме нее, жены. Да что там время… Здесь разговор про слова и «чуйства». На жену их не хватило – вот и все.

Надя всхлипнула и подумала о дочери. Говорят: сын – отрезанный ломоть, рожаешь для чужой женщины. Да, Лизин дурак не пример. А у других? Вот соседка напротив, Светлана Николаевна. Два сына, и оба – ну просто чудо, а не дети. Каждый вечер звонки, в субботу один нарисуется, в воскресенье второй. Оба увешаны пакетами, да еще цветы матери привезут. Один сделал Светлане Николаевне ремонт – все новое, от кухни до балконов. Второй каждый год в путешествие ее отправляет, она уже весь мир посмотрела. Живет как у Христа за пазухой: ни забот, ни хлопот. Невестки приезжают мыть окна и скрести кафель. Выводят свекровь в театры и возят по магазинам.

Надя однажды спросила:

– Как у вас так получилось?

Соседка удивилась и пожала плечами:

– Обыкновенно! А как иначе? Уважать себя надо – вот и все. Ценить и любить. Жить с ощущением, что всем твоим близким сказочно повезло с тобой, драгоценной. Тогда и все остальные так к тебе относиться будут.

Правильно. Умница эта Светлана. А она, Надя, никогда себя не уважала. Все так. Считала, что всем обязана – мужу, что взял, подобрал ее, перестарка и уже почти старую деву. Дочку родила – вот спасибо! И ведь не ожидала такого счастья! Опять обязана – мужу и господу богу. За отдельную квартиру – отдельное спасибо! За машину – опять поклон. За любую поездку, за набитый холодильник, за новое пальто, цветной телевизор…

Потому что не заслужила. Потому что такая обыкновенная, заурядная женщина, а такая счастливая. Такая удачливая.

А надо не так! Надо как эта Светлана! Все – обязаны! Все должны. Это им повезло, что она рядом с ними. Это она – подарок и удача. Она! И жизнь у нее, у «подарка», должна быть соответствующая.

Надя считала, что всем должна, а Светлана считала, что все должны ей. Никому не служила, все принимала с достоинством – а как же иначе? А Надя всю жизнь жила «приубожившись».

И где она теперь, ее доченька? Ей до фонаря, что мать уже ох как немолода. И тяжко ей бывает и за хлебом иногда, и в аптеку. И хочется тепла и спокойствия, что рядом родной человек. Если что – только крикни негромко, и уже не так страшно.

Не звонит доченька – обиделась. Ну и ладно! Хватит петь то, что ей хочется слышать.

Яблоко от яблони, все верно. Чего от нее ждать?

А вот умирать не буду – не дождетесь! Пойду сейчас и промотаюсь целый день по магазинам. Куплю себе что-нибудь. Кофту, например, или… Или юбку! И обедать пойду в кафе. Закажу себе… салат из рукколы (что за зверь?), карпаччо из семги (слышала, но не ела никогда), луковый суп (чуть понятней) и капучино. И еще – чизкейк с черной смородиной. Давно хочется.

Пойду и потрачу всю свою пенсию – до нуля. Получу удовольствие – в первый раз без оглядки. Сорву, так сказать, душевные и моральные путы.

Надя быстро оделась, подкрасила губы, бросила в сумочку только что полученную пенсию и, громко хлопнув дверью, не дожидаясь лифта, быстро спустилась по лестнице. На улице неожиданно оказалась распрекрасная погода! Солнце припекало, почти как летнее. Даже захотелось сбросить с головы шарф.

Она быстрым шагом пошла к метро – там, у метро, куча всяких кафешек и магазинчиков. «Там и разгуляюсь», – подумала она и прибавила шагу.

Она приглядела симпатичную кафешку с клетчатыми, белыми с синим, шторками и цветочными горшками на окнах. Уютно, сквозь окна виднелись низкие плетеные абажуры над столиками.

Смущаясь, села за свободный стол, и тут же долговязая девица в длинном, до полу, переднике раскрыла перед ней тяжелое, в коже, меню.

Да. Не разгуляешься, даже на всю пенсию – Надин пыл сразу стал спадать, она тяжело вздохнула. И все же крем-суп из шампиньонов с гренками – пусть будет, брускетта с чесноком и сыром. И уж кофе с пирожным наверняка!

Девица вежливо осведомилась, что на горячее. Или, может быть, какой-нибудь легкий салат? Например, руккола с креветками? Или с жареным угрем и водорослями чука?

– Водорослями? – испугалась Надя. – Нет, вот этого точно не надо. А салат с креветками… Ну, допустим. А вот горячее я точно не осилю!

Девица важно кивнула, чиркнула в своем блокнотике и быстро, словно испарившись, исчезла.

Надя огляделась: зал был полупуст – понятно, до вечера далеко, а обедать тут как-то дороговато. Или – не для всех?

Пенсионеров вроде нее в зальчике не наблюдалось – пара молодых людей, томная девица за чашкой кофе и молодой мужчина с включенным ноутбуком.

Долговязая быстро принесла салат и брускетту. Надя почувствовала, что очень голодна. Салат слегка горчил. Вернее, горчила та самая пресловутая руккола. Креветки были пресноваты и жестковаты, а вот брускетта с чесноком и острым сыром – замечательно вкусна. И густой кремовый суп был хорош, и кофе прекрасен. А уж чизкейк – просто выше всяких похвал. Денег – довольно больших для российской пенсионерки – было совсем не жалко, потому что получила удовольствие.

Надя вышла из кафе и решила, что просто пройдется по улице – магазины, судя по всему, на сегодня отменялись. Погода была безветренной, и сквозь совсем не хмурые тучи слегка пробивалось неяркое солнце. В сумочке затрещал мобильный, на дисплее высветилось – Лиза.

Надя включила трубку и услышала дикий Лизин крик. Лиза кричала, захлебываясь слезами. Разобрать ничего было невозможно.

– Погоди! – пыталась перекричать подругу Надя. – Ну, постой бога ради! По порядку и сначала.

Выяснилось, что «эта сука» Маргаритка нашла мужика и Геночку бросила. Вернее – предложила освободить помещение и остаться у нее в шоферах, чтобы окончательно не спился и с голоду не подох – ее слова, этой гадины. И Лизу, разумеется, за дверь – собрать манатки в три дня. А лучше – быстрее.

– И катиться в свою халупу, представляешь? – захлебывалась в словах Лиза. – Меня, с моей астмой – и в Москву! А Генку в водилы! Нет, ну ты представь! Какая тварь!

– К тебе приехать? – спросила Надя. – Ну помочь там вещи собрать?

– Сдурела? – возмутилась Лиза. – Тебя и на порог не пустят. Ты еще не знаешь, какая это сволочь!

Надя пыталась подругу успокоить, но все тщетно. Лиза была оскорблена до глубины души.

Гулять почему-то сразу расхотелось, к тому же зарядил мелкий и частый дождь, и она быстрым шагом направилась к дому.

Очень хотелось завалиться на диван и поспать, но… Не до грибов, как говорится. Надо что-то делать с несчастной Лизаветой. Та трубку не брала, и Надя позвонила Маре.

Мара восприняла печальную новость спокойно и усмехнулась:

– Ну и молодец Маргаритка. Уважаю. Хватит нахлебников на своей шее держать. И Гендос этот сволочь еще та – пьяница и бабник. И Лиза наша штучка – тебе ли это не знать. Никогда доброго слова о невестке не сказала, ни разу на спасибо не разорилась. Ну и пусть катится в свои выселки. Ничего, проживет. Тоже мне – тяжелобольная. Ты же знаешь – астма ее из разряда сказочных историй. Будет в парк ходить, не развалится. А Генке наука – надо ценить то, что на голову свалилось. Мне лично эту парочку захребетников совершенно не жалко. Уж извини.

Конечно, Мара, как всегда, была права. Но Лизу все равно было жалко. Из князей в грязи – вот как это называется. А Маргаритку осуждать и вправду нечего. И с Генкой она поступла вполне благородно, кстати.

Надя позвонила и Тонечке. Та не Мара, разохалась, даже всплакнула и сразу же предложила помощь – прибраться у Лизы и приготовить обед. Да! И еще притащить продукты, непременно! Лиза от всего этого отвыкла, бедная!

– Привыкнет, – пообещала Надя и договорилась с Тонечкой о встрече – ключи от Лизиной квартиры у нее были, на всякий случай.

Квартира была, разумеется, в ужасающем состоянии – внучка погуляла за пару лет, не стесняясь. Вздохнули и принялись за дело. Храбрая Тонечка, надев платок и куртку, даже взялась за окна.

Через два часа раздался звонок в дверь. На пороге стояла Мара.

– Знала, где вас искать, бедолаг! – усмехнулась она и добавила: – Я за провизией. Чтобы бедная Лиза не окочурилась с голоду. А уж с уборкой – увольте! Эта песня не про меня.

Закончили почти к ночи. Умаялись так, что не было сил встать со стульев.

И все же согрели чайник и порезали хлеба и сыра. Разговаривать не хотелось. Чай пили молча, каждая в своих невеселых думах.

– Вот как оно бывает, – нарушила молчание Тонечка. – Раз – и вся жизнь перевернулась! И кто ожидал? Лиза из нас была самая удачливая.

– Эгоистка была наша Лизон всю жизнь. Ты, Тонечка, этого не заметила? Ну да, с твоей-то добротой… Неблагодарная эгоистка. Или кланяйся, или живи как можешь, если такая гордая. А у нее всю жизнь все обязаны были. Разве не так? И потом, что ее жалеть? Не на улицу же выгнали, не в дом престарелых. Так? Вот пусть и понюхает жизнь российского пенсионера.

– Ладно тебе! – покачала головой Надя. – Все равно жалко. Выбросили, как старую тряпку, – в двадцать четыре часа. Обидно.

– А тебе не обидно? – всколыхнулась Мара. – Что тебя твоя дочка ни разу в гости не позвала? А Тонечке? Всю жизнь на голову гадил, а под старость горшки за ним выносить! А мне? Хорошо ли одной?

– Это твой выбор, – тихо сказала Тонечка. И добавила: – А я, знаешь, счастлива. Что с Ваней у нас так. Все уже прожито, а на старости лет…

– Идиллия! – кивнула Мара. – Только цену ты за эту идиллию заплатила неподъемную! Или не так?

– Все платят – кто за что. И моя цена не выше, чем у других, – тихо ответила Тонечка.

Надя в диалог не вступала. Думала про свою «цену» и про свою «идиллию».

Все снова замолчали и засобирались по домам.

Уселись в одно такси – все равно получалось дешевле.

У Нади было странное свойство – когда она очень сильно уставала физически, то ночью спала отвратительно. Так и в эту ночь. Не спалось, не читалось, хотелось закрыть глаза и провалиться, хотя бы во сне отдохнуть от своих мыслей и дум. Под утро, окончательно вымотанная бессонницей, она зажгла торшер и взяла в руки следующее письмо.

Последнее из этой пачки.

Предупреждал. Не послушалась. Упиваться своей правотой не буду – слишком жалко тебя. Опять за тебя болит сердце. Умница, что выгнала! Умница! Дальнейшее унижение было бы еще ужасней! Дверь ему не открывайте – если что, пригрозите милицией. Хотя я думаю, что Наташа справится и без органов правопорядка. Уж если ее разозлить, мало не покажется!

Теперь твоя задача – прийти в себя и сделать выводы. Второе не менее важно, чем первое.

В утешение – поездка в Ригу. Как тебе? Погуляешь по городу, послушаешь орган в Домском. Наешься взбитых сливок с ревеневым киселем. И десять дней в Дубултах. Только море и ты – такая компания. И еще, кстати, отдохнешь от своего домашнего цербера. А она, бедолага, от тебя.

В Юрмале купишь янтарные бусы и браслет – то, что ты любишь. Надышишься сосной и прибоем. А может, еще и повезет с погодой и искупнешься – ты ведь удачливая!

Тосковать не надо и ругать себя тоже. Все, что ты совершаешь, – не от глупости, а от твоей природной данности. Что поделаешь? Вот такая ты – неразумная, порывистая, в чем-то расчетливая, и даже очень, а в чем-то совершенно бесшабашная и бестолковая. Сейчас, думаю, все происходит не оттого, что тебе это очень нужно. А оттого, что ты все еще страшно боишься одиночества. Это пугает тебя, пожалуй, даже больше, чем старость. Я помню твои вопросы: а когда старость? Во сколько? В пятьдесят? В семьдесят? Утешаю: у тебя – никогда. Ты навсегда останешься той, кем ты привыкла всю жизнь казаться. Именно казаться, а не быть. Потому что я отлично знаю, насколько ты можешь быть сильной.

Ты останешься все той же боязливой, пугливой, нерешительной, зависимой, нервной, слабой девушкой. На все времена. И всегда найдется мужчина, которого это потрясет и который больше жизни захочет оберегать тебя от всего этого, от всех этих жизненных невзгод.

Мужчины ведь примитивны по сути, не так ли, дорогая? Твоя внешность, так же как и поведение, – главная ловушка и обманка. И пользовалась ты этим умело с самой юности, все помню. На это купился отнюдь не наивный старик Минц. Помнишь, какую красавицу жену он тут же оставил, встретив тебя? Я отлично помню эту синеглазую Светлану.

А за Минцем пошли остальные, включая меня. Вот представляю, как читаешь ты сейчас эти строки, и на твоем лице блаженная и счастливая улыбка – от этих моих комплиментов. Точно? Вот уж где бальзам на твою израненную душу!

И все же, какая в тебе сила духа – я знаю. Вспомнить хотя бы историю с Ю., и суды, и приговор. И твое поведение тогда, в эти страшные дни. И твой отъезд в Калугу, и, по сути, новая, абсолютно не твоя жизнь там, в новых обстоятельствах. И многое другое, многое. В том числе родители и их арест, подряд, в две недели. И твое абсолютное одиночество и, казалось, беспомощность – после такой-то сытой и благополучной жизни. И за брак с Минцем тебя судить некому – надо было выжить, просто выжить. А дальше – жить со всем этим ужасом и кошмаром, приспосабливаться, унижаться, терпеть, но – жить. И ты научилась все это превращать в сплошное удовольствие, тоже талант, коих у тебя не счесть! Итак! Выводы – живем дальше, приходим в себя, много гуляем, едим сладкое и печеное, читаем книжки, слушаем музыку и много-много спим. А еще и Юрмала! Заключение – жизнь прекрасна и совсем не думает заканчиваться и лишать маленькую девочку любимых удовольствий! Все! Рассиропился, как старый болван. Впрочем, почему – «как»?

Будь умницей, деньги на Юрмалу вышлю к концу месяца. Вместе с билетами.

Г.

Вот и все. Финита ля комедия. Трагедия, драма, ужастик. Или все-таки фарс? Какая разница! И что со всем этим делать? Анализировать, рассуждать, разбирать по косточкам свою жизнь и его, а значит, и ее. И страдать, страдать, страдать. Всю оставшуюся жизнь. Всю оставшуюся жизнь? Из-за этих вот… Предателей, гадов, обманщиков. И, настрадавшись вволю, по самое горло, умереть? Вот так они с ее жизнью… С ее никчемной, как оказалось, жизнью…

Она резко встала с кровати. «Нет! Дудки! Не позволю вам! Не собираюсь я подыхать под нежные трели своего покойного мужа.

Я буду жить! И буду жить хорошо. Вы избавили меня от своего каждодневного присутствия в своей жизни, дорогой Григорий Петрович! Вроде бы избавили – если быть до конца точной.

В итоге, в сухом остатке я – немолодая женщина, оставленная дочерью и обманываемая мужем – всю долгую жизнь».

Или это расплата за ее поспешный поступок? За то, что моментально, с радостью поспешила под венец с человеком, мягко говоря, малознакомым? Непонятным, не очень родным, не очень близким? Не задумываясь: а любит ли она его? Да где там было задумываться! В ее-то тридцать. С ее-то данными и перспективами! Задумывалась – так бы и просидела до конца жизни в старых девах – это уж наверняка. Думала, что обвела судьбу вокруг пальца, да нет, не обвела. Это они ее обвели! Умные да ушлые!

Да нет, потом она ни разу не усомнилась, что мужа своего любит. Полюбила потом – точно, наверняка. Или – была благодарна? Просто благодарна за то, что обратил внимание, за то, что «взял». Не побрезговал – обычной, такой заурядной, серой, неинтересной «просроченной» невестой.

Нет, точно любила. Всем сердцем. Когда обнимал, оно, сердце, трепетало, словно бабочка под сачком. Только руку положит на ее ладонь – у нее в горле ком, проглотить невозможно. И сладкая дрожь по спине.

А когда он спал? Она, в своей бессоннице, смотрела на него под слабым светом уличного фонаря и… Опять замирало сердце – счастливая. Какая же ты счастливая, Надька!

А когда он болел? Не было больше горя! Страдала, как за дитя страдают.

Дура. А его командировки? Она же не знала тогда (слава богу) всей правды! И ждала его, ждала. Пироги пекла, постель свежим бельем застилала. В парикмахерскую бегала накануне – завивка, укладка, маникюр. Всегда хотела ему понравиться, всегда. А как подарки ему покупала? Весь город обегает, пока достанет своему Гришеньке югославскую сорочку или польский одеколон.

И ему, мужу, лучший кусок. Сначала ему, а уж потом дочке.

Одиночество. Боже, какое одиночество! Никто и никому…

И Тонечка, и Лиза, и Лейла, и даже Мара, выбравшая добровольно свой путь, не так одиноки, как она.

А что вообще было в ее жизни? Кроме той «огромной удачи», когда выбор разборчивого жениха пал на нее?

А ничего! Ничего не было. Ни страстных «любовей», ни увлечений, ни таинственных встреч. Ничего. Прожила до тридцати у мамы под крылышком, а тут судьба выбросила ей козырного туза. И все удивились. А она – больше всех. Бывает же… просто Золушка из сказки.

Вот именно – Золушка. Из тех, кто верно служит и ничего не просит. А он, умник, разглядел. Разглядел и сразу все понял, что будет верна и услужлива. Что никаких капризов, истерик и сцен. Идеальная жена! И взгляд мужской не привлечет – потому что нечем. Обычная женщина из толпы, пройдет – не заметишь. Двадцать раз встретишь и не узнаешь. Не страшная, не уродина. Просто никакая. А из «никаких» и получаются прекрасные и верные жены.

Ох и прозорлив оказался будущий муженек! Технарь, математик, человек здравого смысла.

Да нет, не так. Точнее – не совсем так. Не такой уж он сухарь оказался. Разливался в своих посланиях сладким соловушкой. И помнил все, и в душе хранил. И берег… Все лучшее осталось в его той, прежней, жизни: страсть, слезы, воспоминания, молодой угар…

А ей, Наде, достались кастрюли, половые тряпки, больницы, капризы, претензии и уход за тяжело больным и ворчливым, вечно недовольным стариком.

Впрочем, стариком даже тогда, в старости и в болезни, назвать его было трудно – до самого конца он оставался подтянутым, седовласым и интересным мужчиной. Она хорошо помнила, как заглядывались на него женщины – даже врачи в больницах.

И еще помнила, как удивленно разглядывали ее – надо же, такой интересный, такой фактурный мужик и такая обычная, заурядная тетка.

Это ранило ее, особенно в молодости. А потом убедила себя, успокоила – ну и черт с вами! Удивляйтесь дальше! А он – верный супруг. И на всех баб этих многочисленных и вправду никогда не пялился.

Удивительно! Ведь если вспомнить, она даже никогда не влюблялась! Ну, нравились ей пару мальчиков – в школе и в техникуме. Только нравились, не больше. Один, Миша Овсянников, смешной и некрасивый очкарик, из тех, кого зовут нынче «ботанами», робея, пригласил ее на свидание. Было это на втором курсе. Пришел. Жался, мялся, заикался. Сходили в кино. Вышли и молчали, как рыбы. Говорить было не о чем. Совершенно. Так молча и дошли до Надиного дома и попрощались. Больше Миша на свидания ее не приглашал, чему она, надо сказать, была откровенно рада.

А нравился ей Леня Пугач, красавчик и хулиган. Возле него – первые красотки, все понятно. Три года проучились в одной группе, а он даже по имени ее не знал. Однажды обратился: «Эй!» А она залилась краской, как дурочка. Все заржали, а она в слезы. Даже из аудитории выскочила.

Потом узнала – погиб красавчик Леня, зарезали в пьяной драке.

У всех были страсти: у Лизы – в избытке, всю жизнь. У Мары тоже были свои истории. У Тонечки – страсти с любимым мужем. Не дай бог, как говорится, но все же были. А уж у этой мадам Минц – просто книгу писать, видимо, про всех ее Ю., Б., Г. и всех прочих. Богатая биография, на десятерых бы хватило. А у нее, Нади, – стоячее болото. Тухлое, спокойное. Казалось, что спокойное.

И так тоже проживает человек свою жизнь – без страстей и потрясений.

У всех все по-разному. По-всякому жизнь складывается.

Только как с ней быть, с этой ее жизнью, сегодня? Сейчас? Вот главный вопрос.

Слава богу, отвлеклась на Лизины проблемы. Та звонила по двадцать раз на дню и орала, рыдала и проклинала «паршивую Маргаритку». Теперь выяснялось, что внучку воспитывала она, Лиза. Ночей не спала и моталась по скверу с коляской. И Маргаритку она «подобрала» на помойке – одела, обула и досыта накормила. И сына ей отдала такого, что впору от зависти засохнуть. И аккуратный Гена, и образованный. И верный, и порядочный. И лучше его мужа просто нет.

– Да ладно тебе, – не выдержала Надя. – Знаю я твоего Генку и твои «подвиги» с внучкой. Кому ты рассказываешь? Самой не смешно? Внучку ты видела раз в неделю максимум. А уж погулять с ней тебя вообще не заставишь! И Маргаритка твоя не неряха – глаза-то у меня на месте. И готовила она хорошо, и пироги пекла. И с тобой носилась, как с писаной торбой – шуба, поездки, дорогие врачи. И подтяжку твою круговую оплатила – бешеные, между прочим, деньги. Ты сама хвасталась. Просто надоели ей нахлебники и Генкины пьянки. Захотелось бабе нормального мужика.

Лиза обиделась смертельно. Начала обзванивать подруг. Мара Надю поддержала и тоже попала в немилость. Тонечка жалела всех и призывала к всеобщему миру и взаимопониманию. А Лейле было не до того – своих проблем хватало выше крыши.

Все сидели у телефона и ждали, пока Лиза успокоится и прекратит свои истерики.

Тут подступил Марин день рождения. Отмечали, как всегда, в кафе – готовить Мара не любила, да и вообще лишних хлопот избегала.

Встретились на сей раз на Ленинском и пошли в узбекский ресторан. Ждали Лизу и нервничали, к мобильному она не подходила. Настроение у всех было хуже некуда. Покряхтели, повздыхали и принялись изучать меню.

Когда принесли закуски и вино, на пороге появилась Лиза – с огромным букетом желтоватых роскошных роз.

Она победно окинула взглядом зал и, чеканя шаг, направилась к подругам.

Все испуганно замерли.

– Она явилась и зажгла, – осторожно пошутила смелая именинница.

Лиза гордо скинула пальто и протянула ей букет:

– На, держи. Дура.

Все облегченно рассмеялись и выпили махом по бокалу вина.

Напряжение было снято и мир восстановлен. Слава богу!

– Кто у нас еще есть, кроме нас? – философски заметила Мара, и все согласно и дружно закивали. Вечер удался на славу – вкусно и много ели, выпили две бутылки вина и даже осилили кофе с десертом.

На улице было чудесно – зимний колкий дождь наконец успокоился и пошел – нерешительно и тихо – легкий, пушистый снег, покрывая чистым покрывалом серый, промокший асфальт, фонари и крыши. И теплынь при этом стояла невероятная! Хотелось расстегнуть пальто и снять шапки. Прошлись по улице, продолжая оживленно болтать и вспоминать смешные истории из прошлой общей жизни. Потом, у метро, долго не могли расстаться, топтались, чмокались по сто раз и благодарили именинницу.

Надя почти успокоилась, уговаривая себя, что все не так плохо. И вправду – а что, собственно, ужасного? Дочка, при всех обидах и проблемах, слава богу, здорова. Квартира есть, сбережения, пусть и небольшие, тоже. Ноги носят – а это самое главное. И подруги! Вот это главная ценность! Все такие разные, но такие любимые и родные! И каждая придет на помощь – вот это уж точно. А то, что с детьми так получилось, так правильно сказала умница Мара – сами виноваты. Значит, что-то делали не так. Значит, не вложили в их головы главного. Вот и платим по счетам. Все платим.

Правда, первой звонить дочери она не хотела. В детстве не объяснила – может, сейчас дойдет. Взрослая женщина, как ей объяснять примитивные и простые вещи? Пусть делает выводы.

И про письма эти чертовы тоже, разумеется, не забывала ни на минуту. Хотела пакет с верблюдом вынести на помойку, а почему-то не решалась. Вот почему, интересно? Сама не понимала.

Дома взяла пакет и засунула в эмалированное ведро на балконе. В то, в чем квасили на зиму капусту. И прикрыла крышкой – до весны. Подумала: «Буду разбирать балкон и выкину».

Декабрь был снежным и не слишком морозным. На улицах уже стояли огромные и нарядные, сказочной красоты елки. В магазинах начиналась предпраздничная суета. Как же! Новый век на пороге! Двадцать первый, между прочим!

Первый Новый год в одиночестве. Без него… Последний тоже был невеселый – муж почти не вставал, и все же…

Она тогда запекла индейку, нажарила пирожков с картошкой – он их очень любил. Даже открыли бутылку шампанского, выпили по полбокала. Так и вылила она в раковину это шампанское через два дня.

А в феврале стало совсем плохо. Потом была больница, где на второй неделе ей сказали: «Забирайте. Смысла держать его здесь и мучить больше нет. Каждый человек имеет право умереть в своей постели».

Все, все. Хватит. Надо думать о… О жизни надо думать, вот о чем! Только вот подарки покупать больше некому. Да и праздник придется встречать в одиночестве – Мара едет в Питер к сестре, Тонечка при муже, Лейла собирает дома родственников – а это огромная семья, а Лиза отправляется в Прагу – «сволочь Маргаритка» подкинула деньжат! Такие смешные дела.

Ну, как есть… Надя решила, что запечет курицу и сделает салат – разумеется, оливье. Куда ж без него? Новый год не Новый год. Посмотрит телевизор, да и ляжет спать. Обычный стариковский одинокий Новый год. Скорее дань привычке, чем радость.

Все радости остались в молодости, и ничего поделать с этим нельзя!

И все-таки надо сходить в парикмахерскую, постричься и закрасить седину, сделать маникюр, в конце концов. Да, и убрать квартиру – по-настоящему, как делала всегда. Раз уж не прыгнула с моста и не залезла в петлю – живи. И по возможности радуйся.

В парикмахерскую сходила. На маникюр, правда, не пошла – неохота было. А двадцатого принялась за уборку. Сняла даже тюль – до весны далеко, а пыль такая…

Зашла в комнату мужа. Осторожно, словно боясь обжечься, села на стул у письменного стола и огляделась, словно впервые. Разумеется, ничего не изменилось. Те же фотографии – дочери на столе и семейная, общая над кроватью. Они в Коктебеле, все вместе. Любе пятнадцать, и она нервно и тревожно, чуть прикусив губу, глядит в объектив. Григорий Петрович, как всегда, спокоен, сосредоточен, хорош собой: белая футболка, голубые брюки. Волнистые, уже тронутые сединой волосы зачесаны назад. В руках теннисная ракетка.

И она, Надя. Спокойная, с тихой улыбкой на губах. Взгляд безмятежен, она вполне счастлива. Рядом дочь и любимый муж.

Корова. Тупая корова с коровьим, тупым взглядом. Шестимесячные жалкие кудряшки над вспотевшим лбом. Бесцветные глаза и брови. Полные плечи и ноги. В ужасных, нелепых розовых босоножках. Кожа на плечах и груди красная, обгоревшая, в облезших лоскутах. Дурацкий, в мелкий цветочек, сарафан. В руках еще более дурацкая соломенная шляпка с брошкой из пластмассовых вишен.

Какая же она некрасивая, немодная, неухоженная тетка! Такая же жалкая, безвкусная и нелепая, как эти чертовы целлулоидные вишни!

Какой у нее наивный и бестолковый взгляд! Просто дурочка из переулочка, ей-богу. Красивая дочь, интересный муж… И эта клуня! Тетка в розовых босоножках. Как она нелепа! Как несуразна! И все трое, несмотря на то что стоят рядом, сами по себе! Во всяком случае, дочь и муж – точно. И она, курица, сбоку припека. Рот открыла и считает себя счастливой! Нелепица какая-то.

Надя расплакалась от обиды на жизнь, словно увидела впервые себя со стороны – обманутая дурында, некрасивая, немодная и даже не смешная – именно нелепая.

Потом вдруг взяла злость – я такая, как есть, не на ярмарку несть, как говорила бабушка.

Она сняла фотографию со стены и открыла ящик письменного стола. Его стола, куда вход ей был категорически воспрещен – всю жизнь. Да она и не пыталась – его вотчина, его частное пространство. Мало ли какие у человека могут быть личные, интимные дела? Дневник, например! Фотографии, не предусмотренные для семейного просмотра. Она всегда уважала его мир и ни разу не захотела его коснуться. Щепетильность и уважение были выше простого женского любопытства.

Всегда, но не сейчас. Он сам пустил ее туда, куда она не должна была попасть никогда. Никогда. Да и какие там тайны, после пакета с верблюдом! После этого верблюда ей ничего не страшно.

В столе было – разумеется, кто бы сомневался, – все разложено в идеальном порядке: ручки, карандаши, блокноты, вырезки из газет. Магнитофонные кассеты, готовальни советских времен. Старые, дообменные деньги. Кляйстеры с марками. Журналы «За рулем». Пара номеров «Нового мира». Ластики, маркеры, логарифмические линейки. Коробочки с канифолью и припоем. В прозрачном пакете фотографии матери, справка о реабилитации отца. Бабушкина иконка Казанской божьей матери. Маникюрный набор.

Ничего нового и ничего особенного. Обычное содержимое письменного стола. «Ну и спасибо, что без сюрпризов, хотя бы – на этот раз», – подумала Надя и со вздохом облегчения закрыла ящики.

Так. Пыль вытереть, пылесосом пройти, чистый тюль повесить. Вот и все. Можно снова закрыть дверь почти со спокойной душой. Больше ни в чем не уличен – хватит вполне. Достаточно.

Когда безжалостно были сдернуты с окон серые и пыльные шторы и заработала наконец стиралка, Надя с усердием принялась за кухню. Плита, раковина, подоконник, мусорное ведро. Потом потускневшие кастрюли – у нее, патологической аккуратистки и чистюли, любая, даже самая старая утварь, всегда блестела самоварным блеском. А тут… Боже, как же она все запустила! Сначала, когда заболел муж, было не до кастрюль и сковородок. Потом, после его смерти, стало просто все неохота – ни готовить, ни убирать. Даже из дома выползать не хотелось. Многолетняя усталость и навалившаяся хандра давали, казалось бы, индульгенцию на безделье. Но вот натура взяла верх. Когда была отмыта посуда и засверкали стаканы и чашки, заискрились лампочки на люстре и заблестел, засверкал кафель, Надя наконец уселась на стул и с удовольствием оглядела плоды своего нелегкого труда. Нет, определенно, чистота – залог здоровья! И еще – прекрасного настроения.

Вот так всегда – как заведешься, так уже и не остановить. Нельзя все и сразу, да и не по годам, не по силам. Рухнуть бы в кровать и…

А завтра настроение переменится. И снова будет все неохота. Ладно, хотя бы еще одну комнату. А там посмотрим.

Она еще раз обвела победным взглядом пространство и увидела торчавший в стене гвоздь. Когда-то там висела тарелка, сувенир из Пушкинских Гор, привезенный мужем из давней поездки. Профиль Александра Сергеевича, рука с гусиным пером и подпись поэта. Ничего особенного, никакой красоты. Обычная советская пошлость. А выкинуть портрет с профилем гения рука не поднималась. Все собиралась увезти на дачу, куда вечно свозились ненужные в московской квартире вещи, да все забывала. А за год до смерти мужа тарелка разбилась – от сильного порыва ветра распахнулось окно. Надя без всякого сожаления собрала веником осколки, а про гвоздь забыла.

Она решительно встала и пошла в комнату к мужу – там, в нижнем ящике письменного стола, стояла обувная коробка с инструментами: молоток, баночка с гвоздями, пассатижи и кусачки.

Григорий Петрович был не из тех, кого называют «мастер на все руки». Всегда говорил: «Позови слесаря». Или плотника, или электрика – для этого есть специально обученные люди.

Коробка стояла на месте. Надя вытащила ее на пол и быстро нашла то, что искала. Кусачки, вот именно – или вытащат, или откусят сиротский гвоздь. А может, повесить на него что-нибудь другое? Например, картинку или какую-нибудь безделушку?

Безделушки не нашлось, картинки висели на своих местах. Значит, вырвать и забыть!

Гвоздь вырвался не без усилий. Кусачки следовало положить на место. Она снова открыла ящик стола и… В дальнем правом углу увидела небольшой газетный сверток.

Почему-то гулко забилось сердце, словно в предчувствии очередной неприятности. Взять или не взять? Может быть, достаточно сюрпризов? Захлопнуть дверцу и забыть навсегда.

Ну да! Где вы видели такую женщину? Сверток этот будет жечь руки, сниться по ночам, давая волю больной фантазии. И все равно она его раскроет!

А может быть, там ничего нет? В смысле – ничего такого. Может быть, обычная ерунда, безделица, которая рассмешит ее и успокоит!

Надя плюхнулась в кресло и дрожащими руками начала разворачивать газетные листы. Обратила внимание на то, что газета не слишком желтая и старая. Увидела дату газеты – три года назад. Не так давно. Не так давно было спрятано то, что находилось в ней. А спрятано было определенно. Тщательно и глубоко. В надежде, что никто и никогда этот сверток не найдет.

И там была тетрадь… Обычная тетрадь в коричневом коленкоровом переплете. Надя тут же узнала знакомый почерк.

Господи! Когда-нибудь все это кончится? Что ждало ее теперь? Какие открытия и откровения? Что еще она узнает про его и свою жизнь? И еще чью-нибудь?

Что такое – «прийти в себя»? То, что ты мне посоветовала в тот день? Что такое «оставить тебя в покое» и «жить своей жизнью»? Твоя жизнь и моя связаны, к обоюдному нашему сожалению. Такие узлы, что и не развязать! Я все понимаю – мои «нравоучения и занудство» тебе надоели хуже некуда. Я, по твоему определению, «беззастенчиво и цинично» вторгался в твою жизнь. Да, наверное, так и есть. И здесь ты права. Но разве этому нет объяснения? И мне нет оправдания за эти «вторжения»? Всю жизнь я чувствовал свою ответственность за твою жизнь. Всю жизнь я за тебя тревожился и боялся, как за непослушного ребенка, отчаянную сестру, легкомысленную мать. Всю жизнь я не мог от тебя «оторваться» – и это правда. Меня словно было два: один – спокойный и рассудительный семьянин и второй – вечно обеспокоенный, занудливый и трепетный… дурак.

Твои попреки по поводу «благоустройства» моей личной жизни обоснованы мало, согласись! Или тебе хотелось, чтобы я был твоим полностью, целиком, без оглядки – вечный паж и страдалец, готовый возникнуть, как черт из табакерки, в ту секунду, когда его зовут? Возможно, тебя бы это утешило. Служить тебе нужно было ежеминутно, ежечасно, без «отрыва от производства». А тут бунт, поди ж ты!

Что скрывать – и ты, и я устраивали свою жизнь. Каждый – как мог. Таскаться за тобой, как герой «Вешних вод», я был не намерен.

Не обольщайся – моя любовь к тебе закончилась давно. Довольно скоро после нашего «нескучного» расставания. Увы – кончилась! Или – переродилась, трансформировалась, мимикрировала.

Что осталось? Боль, тревога, беспокойство и вечный страх. Страх за твою жизнь, что поделать! Мы пожелали благородно остаться друзьями – и нам это, как мне кажется, удалось. По поводу «возобновления отношений, о которых ты так жалеешь» – надо быть точной – ты же обвиняешь!

Отлично помню даже тот день – март, талый снег, моя жена в ожидании скорых родов, – поэтому так ярко. Твой звонок в институт. Встреча у Главпочтамта – как всегда, впрочем. Твои слезы и красное пальто. Белый берет и снова слезы. Сбивчивый рассказ про арест Ю. Обыски и найденные те деньги. Те страшные, чужие деньги… Успешно спрятанные драгоценности – «умницей Ю.». Допросы по известному адресу. И главный вопрос – что делать? Ждать ли суда? Носить ли передачи? Писать ли письма? Словом, как спасать свою жизнь!

Дальше остывший кофе в кулинарии на Кировской, бледные сосиски, коржик с арахисом – ты два дня ничего не ела. Потом ты попросила бутерброд. С килькой! Мы оба рассмеялись, и стало как-то полегче. Твоя вечная манера закусывать соленым сладкое!

Потом возникшая идея про Калугу обоим показалась спасительная. Мои усилия убедить тебя, что за вещами в Колокольный возвращаться не стоит. Просто потому, что в ту квартиру возвращаться не стоит – противно… К тому же она опечатана. Поход в ГУМ, какие-то платья, кофточки – гадость! Я такое ни за что не надену!

Снова слезы, покупка чемодана и… вокзал.

Я хорошо помню, как позвонил жене и набрехал про срочную командировку.

Люшин дом – поклон ей до земли! Вспомнила перед смертью про «бестолковую» племянницу. Сырая комната, печка, не желающая разгораться. Случайно обнаруженный погреб с гостинцами от Люши – вялая уже картошка и грибы. Бутылка водки и Люшины соленые «опенки». Теплый кирпич серого, немосковского хлеба. Ветхие, затхлые Люшины простыни и пуховая перина. Мышиный писк под скрипучими половицами.

И снова твои слезы – ты тут не сможешь! Ты так не сможешь!

А утром все оказалось не так трагично. Вишневое варенье, вполне съедобное, в теткином буфете. Желудевый, «старческий», кофе в жестяной баночке. Солнце, совсем теплое и яркое. Береза под окном – а знаешь, мне здесь почти нравится! Так тихо и пахнет покоем! Ты можешь остаться еще на неделю? А ты будешь ко мне приезжать? И снова крик – не уезжай, умоляю!

И снова слезы, и обещания, что ты «научишься жить здесь». А может, вернуться в Москву? Может, пронесет? Нет, с ними лучше не шутить! Это – не ОБХСС. Это – КГБ. Куда хуже. Расстрельная статья 88. И все это было при тебе. Может быть, ты соучастница? Страшно, очень страшно. Надо привыкнуть ко всему этому, надо привыкнуть. Ну, это ведь ненадолго? Максимум на полгода, да? Или больше? Тогда я не выдержу! Нажрусь снотворного и всех от себя избавлю.

Иди, торопись к своей жене! Поторапливайся! Поезд ждать не будет!

Прости – но в ту первую и нашу последнюю, случайную ночь в Люшином доме я понял, что не люблю тебя уже как женщину. Точнее – так, как раньше. Тогда мне показалось, что я сплю со своей сестрой, прости господи. То есть жалость моя, и нежность, и страх за тебя… Сильнее страсти. Прости еще раз. Знаю, что это – самое оскорбительное для тебя. И все же… Мы справедливо решили, что подобного больше не случится – никогда. И обещание свое выполнили – совершенно спокойно. Моя любовь к тебе кончилась? Да нет, не так. Осталось много всего, и восхищение осталось. Вместе с неприятием тебя во многих вопросах, непониманием. Отторжением даже. Иногда – вместе с брезгливостью и жалостью. Иногда – с презрением и осуждением. Но это была ты. Такая, какая ты есть. И принимать тебя следовало со всем этим длинным и скорбным списком.

«Устраивались» мы оба – кто как сумел. Ты осуждала мое «мещанство» и «приспособляемость»… Так, с «инвалидностью души» я прожил свою жизнь. Да, признаю. Я, в отличие от тебя, всегда был с тобою честен. А ты говорила – «устроился». Да не дай бог! Не дай бог никому такого «устройства».

Причин осуждать тебя у меня было в избытке. Так же, как и жалеть, и опекать, и помогать тебе – чем смог, уж прости.

Дело не в ответственности, скорее всего. А в чем? В моей привязанности к тебе и все-таки – любви. Братской, что ли… Дурацкое слово.

Мое «мещанское устройство» стоило мне немало, поверь. Жить с женщиной, зная про все ее добродетели, и не желать ее – не так уж сладко. И упрекнуть ее не в чем, и пожаловаться не на что. Хорошая, верная, преданно служащая. Чудесная жена, трепетная мать. Замечательная хозяйка. И… чужая, совершенно чужая. Вот кошмар-то! И благодарность к ней, и нескончаемое глухое раздражение…

И есть ты… Абсолютно далекая от совершенства. Капризная, лживая, неверная, ветреная… Но… родная. Из моего ребра – точно.

Вот как смешно получается! А жить надо! Мне не было с ней плохо. Мне с ней было нормально. А хорошо мне было только с тобой. Утешил твое самолюбие? Так плохо мне тоже было только с тобой. С тобой был высочайший градус всего – и плохого и хорошего. А с ней – всю жизнь нормальная температура. И ведь это – чистая правда.

И что мне было делать со всей этой правдой? Сойти с ума? Повеситься? Сбежать? Нет. Не смог. Да и не хотел. Оставалось одно – жить.

Вот этим я и занимался. Очень старательно, надо сказать. Чтобы просто не рехнуться. Вот и весь ответ. А уж какая я сволочь по отношению к ней – решат наверху. Думаю, назначат по полной. Ну, я и отвечу. Потому что понял одно – в самом, надо сказать, конце жизни: жить без любви – преступление. Преступление против человечества.

И против одного человека. Что, кстати, не менее страшно.

Г.

Обухом. Обухом по голове – вот как это называется. Кстати, а что такое – обух? Палка, камень, мешок? Надо посмотреть в словаре.

Хорошие мысли – а других нет. Вообще нет. Растерянность, потерянность, какой-то вселенский ужас от всех этих «открытий»…

Чертов гвоздь! Вот понадобилось его вытаскивать! Торчал сто лет и глаза не мозолил!

Что делать? Бежать из дому, куда-нибудь спрятаться, исчезнуть, раствориться, испариться, обратиться в пепел? Если бы это было так просто! Хотя почему бы и нет? Какие сложности? Веревка – неэстетично, да и последствия, прямо скажем… Таблетки? Быстро и тихо – упаковка или лучше две, для надежности. Лечь, укрыться и… В дальний путь. Ни боли, ни страданий. Вот только найдут не сразу, а когда… Ну, все понятно. И опять же – неэстетично. И столько хлопот окружающим! Бедные соседи, такие милые люди! Бедные подруги – все ляжет на них. Бедная дочь – внеплановая поездка, непредвиденные расходы. Потом все отмывать, отчищать, проветривать… Бр-р! Вот гадость-то! Крымский мост, ночь. Можно. Если перемахнуть чугунную ограду. А вот это – вряд ли! С ее-то весом и артритом! Застрянет по дороге. И это будет совсем смешно и совсем стыдно.

Уехать? Куда? И потом, бегство от себя – занятие малопродуктивное! Да еще в ее годы! Она и смолоду была трусихой – накануне отъезда в отпуск не спала целую неделю. А тут – грузная немолодая женщина… В руке чемодан с самым необходимым… А что такое «самое необходимое» в ее возрасте? Одних пилюль на чемодан среднего размера. Летнее, зимнее, демисезонное… Сапоги, туфли, босоножки. Плащ, пальто, шуба. Да и куда? От поликлиники, своего участкового, своей булочной и молочной? Своей аптеки, где у нее скидка в целых десять процентов?

Она усмехнулась – самой стало смешно. В ее возрасте все держит на месте – привычки, с которыми расстаться труднее всего! В центр выехать – проблема. В гости на другой конец города – и то непросто!

Да нет, бред сумасшедшего! Позвонить Маре? Она поймет, успокоит, даже рассмешит – обязательно найдет нужные слова. Поддержит непременно, и станет легче. Именно Маре! Не Лизе, не Тоне и не Лейле! Мара – самая стойкая из них и самая рассудительная. Господи! Да Мара же в Питере! Ну, не звонить же ей туда, чтобы грузить ее своими проблемами! Человек в гостях, в своих делах и многочисленных родственниках. Отпадает. Позвонить дочери? Еще смешней. Та, судя по всему, очень сильно обижена. А уж если обиделась Люба – это надолго. Да и мириться она не умеет. Так же, как и прощать – такой характер.

Некому звонить, некому. Опять это жуткое ощущение – одна. Одна на всем белом свете. И это страшнее всего.

Как сказала Мара на похоронах Григория Петровича:

– Придешь в себя и наконец начнешь жить.

Она тогда отпрянула от подруги:

– Что ты говоришь такое? С ума сошла?

– Ничуть, – ответила та. – Просто поймешь, что теперь ты свободна. Вот что я имела в виду. А свобода – сказочное чувство! Никому не должна, ничем не обязана. Отстрадаешь свое и заживешь вольной птицей! Гриша твой был… Не сахар, мягко говоря. Строил тебя – будьте любезны! Ты уж прости, что я сегодня… Просто утешить тебя хочу, чтобы ты поняла: все не так страшно! Сколько моих подружек, вдов, только жить начали после, извини, смерти благоверных! Дети, внуки, книги, выставки, киношки! Никаких обедов, глажки, уборки. Никаких занудств, истерик, жалоб, претензий. Вот про какую свободу я тебе говорю!

Надя смотрела на подругу с ужасом. Наконец нашла в себе силы ответить:

– Не тебе судить! Ты всю жизнь жила одна, смолоду! Для себя жила! А я… Я прожила с мужем всю жизнь! Столько лет, тебе это о чем-то говорит? Любовь, привычка, быт – как хочешь. Люди прорастают друг в друга, корнями прорастают, понимаешь? Это – как руку отрезать. Или потерять глаз. Хотя что я тебе говорю… – Она махнула рукой и пошла прочь. Обида была на подругу жуткая. А потом подумала: «Марка не вредная, обидеть не хотела. Просто взгляд на жизнь у нее такой, что поделать?»

И через неделю сама ей позвонила. Столько лет дружбы, к чему считаться? Хотя вообще-то долго была в шоке от слов. А потом, спустя полгода после похорон мужа, Надя поймала себя на том, что Мара была не так уж и не права. И сама испугалась своих мыслей. Нет, она по-прежнему страдала и скучала по нему, но эти чувства перестали быть такими острыми, что ли… И от забот, которые сопровождают всю жизнь семейную женщину, она с удовольствием отдыхала.

Так бы и текла медленной и спокойной речкой ее жизнь – с редкими всплесками радости, нечастыми удовольствиями. Как и положено в «зимнем» возрасте.

Нет! Не дали! Не дали пожить в покое и в благости.

Как там говорится? Эффект неожиданности хуже самой неожиданности!

Эшафот – вот он, рядом, только протяни руку. Еще пара тетрадных листов, написанных без помарок и очень аккуратно, как все, впрочем, что делал их автор.

Бери и читай. Читай дальше. Выхода нет. Любопытство сгубило кошку.

Пишу тебе, зная, что ты это никогда не прочтешь, потому что не могу тебе не писать. Не могу с тобой не разговаривать. Не могу о тебе ничего не знать. Источник, слава богу, есть, и все тот же – Наташа. После нашей последней встречи она мне позвонила на работу и пыталась утешить. Я сказал, что главное – информация о тебе. Знать, что ты здорова. Деньги, отвергнутые тобой, буду все равно высылать. Разумеется, ей, Наташе. Так – уж извини – мне будет спокойно. Твой эксцентричный (вполне в твоем духе, кстати) жест с моими письмами сейчас мне кажется смешным, а не трагичным, как в первые дни. Швырнула, бросила в лицо. «Подавись! И ими, и всеми твоими подачками! Чтобы духу твоего не было в моей жизни! Ни духу, ни запаха – даже бумаги. Ничего».

Бедная Наташа ползала по полу, собирая эти растерзанные листки. Бросилась вдогонку за мной – что с ними делать? Выкинуть, сжечь? Почему-то стало жалко – и сжечь, и выкинуть. В них вся моя жизнь. С тобой, как это ни смешно! Пришлось взять и увезти с собой. Спрятал на антресоли – жена моя не любопытна и вряд ли их там обнаружит. А вот с твоими письмами получилась вообще странная и загадочная история! После моего внезапного «отъезда» в карете с красным крестом (первый инфаркт) я попросил Виталика Ценского вынуть сверток из моего стола на работе – примерно через десять дней. Они исчезли! Вместе с отцовской готовальней, банкой растворимого индийского кофе, трубкой вишневого дерева и томиком Лермонтова. Представить этого грабителя сложно! Какой вкус и какие разнообразные увлечения! Не дурак, впрочем. А вот письма ему зачем? Из любопытства, наверное. Будет попивать дефицитный индийский, посасывать вкусный табачок и читать – то Михаил Юрьевича, то твои записки! Вот радость-то! Интима в твоих письмах, как ты помнишь, нет – одни только просьбы и пожелания (не попрек – констатация). Никакой «любовной лирики» в твоих письмах не было и в помине. Может, возьмется меня шантажировать? Вымогать деньги? Грозить парторганизацией? Вряд ли! Партийцы канули в Лету, денег с меня, инвалида-инфарктника, много не возьмешь. Да и отбрехаться можно – ни нежных слов, ни признаний в письмах нет. Колготки, лекарства, крем под глаза, краска для волос, книги, журналы, пластинки.

Жалко… Ничего не осталось. Из того, что можно взять в руки и потрогать. Все – в сердце. А память пока со мной. Если не наступит старческая (не дай боже!) деменция! Пока, слава богу, признаков нет. Такая судьба у нашей переписки! Значит, все неспроста! Вижу в этом какой-то мистический смысл. Твои письма исчезли, мои возвращены мне же! Чудеса!

Жаловаться тебе сейчас можно – ты, которая так не любит (и это мягко говоря) чужих жалоб, это не прочтешь. А поныть охота. Силы мои на исходе. Чую, что дела неважны. Жена моя тщательно скрывает диагноз и шепчется в коридоре с эскулапами. Заходит ко мне с преувеличенной веселостью, а в глазах тоска и печаль. Понимаю – все падет на ее плечи. Они, плечи, довольно крепкие, но… Правда, видимо, непрезентабельна и страшна. Я капризничаю, извожу ее – несправедливо, конечно. Она все терпит и подтверждает этим свое высокое звание «сильной и терпеливой и очень верной» подруги. И все это чистейшая правда. И жаль ее, бедную, очень жаль. Не много радости видела она от сварливого муженька. А уж нежности – и подавно. Пытаюсь шутить, а на сердце пакость. Одна сплошная пакость. Испоганил я ее жизнь. Ничем не украсил. Ее счастье, что (мне кажется) она этого и вовсе не понимает. Ее жизненная программа – верно и преданно служить своей семье. А на радости в браке она, думаю, и не рассчитывала.

А если без иронии – обокрал я ее, и обокрал сильно. Заслуживает она, несомненно, большего. Впрочем, всем ли по заслугам в этой жизни!

С ее стороны – все атрибуты счастливой семейной жизни. Денег хватало (потребности невелики), наряды покупала, в квартире уют, путевки в санатории, педагоги у дочки. Муж не гулял, не пил, руки не поднимал.

А по сути… Дом наш, корабль семейный, был холоден и безлик. Пусто было в нашей обители, по всем статьям пусто. И вина в этом только моя. Признаю. Вот ведь свойство русского интеллигента – изуродовать чужую жизнь (про свою я и не говорю) и до самой смерти в этом каяться!

Ты спрашивала, почему я не ушел. Ответ прост – боялся. Боялся одиночества, неустроенности быта. Да и ребенок, которого я любил. И жена – ну чем она заслужила? Остаться на старости лет одной, без хорошо кормящей профессии. Да и как бы я ей объяснил свой уход? Просто не хочу с тобой жить, потому что не пылаю огненной страстью? Бред. В моем-то возрасте! Не люблю? Ну почему же ты на мне женился? Да и привычка. Она хорошая женщина, достойная. Правда, любим мы почему-то нехороших и недостойных (это не про тебя, так, жизненный опыт).

Ладно, поныл – и будя. Тоскливо так, что… И жизнь к концу, и мысли пустые. Уже ничего не изменить – вот что страшно. А умереть почему-то не страшно. Может, оттого, что так бессмысленна моя «нонешная» жизнь?

Ну, все. Скоро конец. Последнее послание в руках. Послание в никуда. Дневник одинокого, умирающего человека. Вот сейчас наберешься силенок и… Прочтешь, куда ж ты денешься. Узнаешь еще много интересного. Про себя и про него. Про то, что женщина, в принципе, неплохая и приличная. Обидеть такую грех. Пользоваться ею – можно. Потому что удобно. Что не любил… Надя, если не врать хотя бы себе, разве ты об этом не знала? Не чувствовала? Ни разу в голову не пришло? Книжек про любовь не читала? Как там, у них, которые любят, бывает?

Знала. И чувствовала. А вот верить не хотела! И мысли поганые гнала. Суров, сдержан, не нежен. Бывает. Разные люди, разные. А муж неплохой. Даже хороший – особенно на фоне остальных. И еще… Любила. Конечно, любила. Поняла это года через три после того, как они расписались.

Ждала его однажды, а он задерживался. Потом оказалось – попал в аварию. Слава богу, все остались живы – только таксист сломал ключицу. А когда стояла у темного окна, прижавшись лбом к холодному и влажному стеклу, выла. В голос выла – только чтобы оказался живой! Пусть без ноги, без руки, только живой!

А когда увидела его силуэт у подъезда, бросилась бежать – вниз по лестнице, на первый этаж. И рухнула к нему в руки, почти без сознания.

А он, ошарашенный ее поведением, гладил растерянно ее по голове и приговаривал:

– Ну что ты, хорошая моя! Что ты, милая! Все хорошо, все живы и почти здоровы! Все обошлось, слава богу! Идем домой, я чертовски проголодался.

И они пошли – медленно, в обнимку. И долго пили чай на кухне, и она все пыталась положить ему добавки, а он смеялся и повторял:

– Четыре утра, Надюш, ну какие котлеты? Утро раннее.

Это раннее утро было самым счастливым в ее жизни. Не так много, правда? А помнила всю жизнь, как муж был с ней нежен, как гладил ее по волосам и как обнимал, когда наконец они улеглись спать.

Любила, разумеется, любила. Всегда ждала – с работы, из командировок. Приводила себя в порядок, накрывала столы. Ставила цветы в вазу. Сама купит и сама же поставит. Ну и что? Глаз-то все равно радуется.

А на ее сорокалетие? Заказал столик в ресторане. Позвали маму и подруг – Тоню, Лизавету, Лейлу, Мару. Сестра троюродная приехала из Нижнего.

Из мужчин только он – Тонечкин Ваня был в очередном загуле, судя по ее заплаканным глазам. Лейла тащить «свой обоз» просто не захотела – дома надоел до некуда, Лизин полюбовник где-то в отъезде, с Марой понятно, сестра из Нижнего вдовела с молодости. Григорий Петрович тогда острил, искрил, подливал в бокалы вино дамам, благодарил тещу за «прекрасную жену», делал комплименты ее девчонкам. Ей пел осанну – словом, был неотразим и мало узнаваем даже для нее самой.

И Тонечка успокоилась и заулыбалась, и Лизка кокетничала напропалую. И мама была счастлива. И даже Мара шепнула:

– А он ничего, твой сухарь!

И подарок был роскошный – билет на круиз по Волге. То, о чем она давно мечтала. И к билету – золотая цепочка «веревкой», тоже давнишняя мечта.

Тогда она подумала: «А ведь самая счастливая – я!» Лизка в вечной борьбе, Тонечка в страхе, что Ванька смоется. Лейла в постоянном замоте, Мара – в своем одиночестве, не дай бог. Бедная сестрица… Вдовеет после короткого, как звонок, брака.

Было хорошее, было. Нельзя вот так вот, одним махом, перечеркнуть свою жизнь и сказать, что она никчемна, пустяшна и…

Не любил? Ладно, допустим. Скорее – не сгорал от страсти, это да. Но ценил ведь, уважал, не ушел, в конце концов. Пусть из привычки! А наши привычки – это вся наша жизнь, которая состоит не из регулярных праздников, а из занудливых, серых, надоевших своей обыденностью будней. И эту жизнь он прожил рядом с ней! Вместе с ней. И унизительных ссор избежали, и громких скандалов, и оскорблений взаимных. Значит, что получается?

А получается счастливая семейная жизнь. Вот что.

Господи, Гриша! И за что ты мне устроил такое испытание?

Или, может быть, для чего?

Судьба жестоко наказала тебя. Очень жестоко. За что? Вопрос риторический. Тебе нужно было, по сути, только одно – статусный, как говорят нынче, брак. Вот к этому ты всегда так оголтело стремилась.

Что вышло? Попался бедный Минц, который подходил по всем критериям, правда: академик, личный водитель, квартира на Патриарших, дача в Мозжинке. Немолод, но собою неплох. А тут незадача – взял и помер. И что делать? Оставить все перечисленные блага себе? Нет. Тогда точно все убедятся, что это был с твоей стороны расчет. Собственно, в этом тебя и упрекали и поэтому не принимали в приличных академических домах. Жены академиков – немолодые и некрасивые, прошедшие весь трудный путь вместе с мужьями, – тебя ненавидели и жалели оставленную жену. Ты слишком их раздражала – красива, молода и умна. Слишком много. Мужья их отводили глаза и завидовали Минцу – безусловно, но жен своих они привыкли слушаться.

Итак, ты вдова. И вдруг – твое решение, твой поступок. Ты ни на что не претендуешь и все оставляешь первой жене и детям. Благородно? Еще бы! Все в шоке и не знают, как себя вести. Всем стыдно и неловко. И никто не понимает подоплеку такого неожиданного и эффектного поступка.

А все просто – ты все, как обычно, просчитала. Впереди вся жизнь, а значит, море возможностей. Ты все еще так молода и так прекрасна! И теперь у тебя репутация приличного и честного, да и благородного человека. Тебе открылись все двери, и тебя уже даже жалеют. А это – новые возможности и новые варианты, которые куда дороже, чем квартира на Патриарших и необъятная и неуютная академическая, крайне запущенная дача.

Впору искать «свежего» академика. А тут незадача. Ты встречаешь молодого и нищего оболтуса и влюбляешься. Оболтус – это я. И ты позволяешь себе расслабиться и любить – от души. К тому же ты устала от немолодого, но пылкого тела и хочешь тело молодое и тоже пылкое. И все это с удовольствием берешь. И даже согласна на нищету, пока любовь покрывает все неприятности. Но оказывается, любовь – это еще и страдания, и ревность, и взаимные претензии, и обиды, и ссоры. И еще – обязанности. А вот к этому ты совершенно не готова. И жизнь наша рушится и катится под гору. Мы устаем от скандалов, устаем друг от друга. Устаем от нищеты и холодной комнатки в восемь метров. Мы устаем от пьяницы-соседа, от авоськи с пельменями за окном, содержимое которой склевывают отвратительные и жирные голуби.

Пора заканчивать, наша семейная жизнь себя исчерпала. Остались еще жалкие «ночные всплески», в которые веришь ночью и совсем не веришь днем. Да и годы бегут.

Надо поторапливаться. Мы тяжело, кроваво расстаемся, и ты начинаешь поиски. Но удача покидает тебя. Все, что попадается под руку, – жалкие подделки, мыльные пузыри, обманки, фальшивки, стекляшки и медяшки. Короче говоря – мелочь. Ничего достойного на поверку. Ты начинаешь метаться и суетиться. И как следствие, совершаешь ошибки – одну за другой.

Пьяница-живописец. Талантлив, но подвержен запоям. Выносит из дома в тяжелые минуты даже твою чернобурку. Подающий надежды, и очень большие, талантливый физик. Ведет себя подчас странно. Ты теряешься и узнаешь правду – наследственная шизофрения в пятом поколении. Разумеется, бежать! Спасаться! Аборт на позднем сроке – разумно, не рожать же при таком анамнезе!

Почти знаменитый писатель. Пока – почти. Все предпосылки имеются. Ты почти расслабляешься, а тут… не просто измена, куда хуже. Параллельная семья. Со всеми атрибутами семьи. И огромная жажда иметь наследника. Говорит честно – кто успеет раньше, тому и достанется это сокровище (в смысле он). Успевает соперница – она помоложе и ее здоровье не отягощено абортами.

Ты опять за бортом, и твои истерики вполне понятны.

А дальше… Дальше твой делец, чтоб ему. Вот бы успокоиться наконец – роскошная квартира, антиквариат, шубы, бриллианты, прислуга, черная икра и ко всему к этому – такая публика! Такое окружение, такие гости! Актеры, оперные певцы, художники, поэты. Вся писательская элита, вся элита кинематографическая! Не жизнь, а сказка! Живи и радуйся! А ты и радовалась, но, увы, недолго!

Деляга твой зарвался, думая, что прикрыт со всех сторон. А вот валюту у нас не прощают, увы. И тут надо было просто спасать свою шкуру, свою жизнь. Твое бегство в Калугу, как ты думала, будет ненадолго. Ну пару лет максимум. А вышло все по-другому – снова, увы!

Бедная моя стальная магнолия! Ты разбиралась во всем и ни в чем! Сплошное дилетантство. Знаний немного, а вот чувствовать умела так тонко, как не чувствовали и профессионалы – поэзию, музыку, живопись. Тебе бы бродить по Парижу и нюхать фиалки, а тут! А тут провинция. Какие уж тонкие материи – надо было выживать. Запасаться дровами, топить печку, мести половики, затыкать ватой щелястые рамы. Мыть посуду холодной водой. Свершать омовения в жестяном тазу! Сколько же тебе всего досталось, боже мой!

И все же ты стоик. Все выдержала и перетерпела. Браво, моя девочка, браво. Жажда жизни в тебе сильнее всего остального. Да и надежд ты не теряла – а вдруг… Вдруг появится принц на белом коне и увезет тебя в Тридевятое царство.

Мы оба проживали свою жизнь, словно писали черновик – дальше будет что-нибудь еще. Обязательно будет! Ан нет, не будет. Я это понял и принял. А ты смириться с этим не могла. Вот в чем трагедь!

И теперь о самом главном и… самом страшном. Писать об этом тяжело. А написать хочу – будто проговорить с тобой все это.

То, что случилось тогда, в ту последнюю нашу ночь в Калуге.

Я уехал – по семейным обстоятельствам, как ты помнишь. А ты поняла через три недели, что беременна. Вот уж правда – шутка бога. Столько лет после первых шести абортов он не посылал тебе детеныша, а тут!

Ты пишешь мне на работу – как обычно. Ответа нет. Ты присылаешь две телеграммы – тихо. И ты решаешь, вполне справедливо, кстати, что я просто игнорирую эту новость. Ну, зачем мне еще один ребенок! И дальше твой кошмар. Повитуха, криминальный аборт. Твоя депрессия, возвращающаяся потом неоднократно. И твое молчание. Твоя гордыня. Или гордость.

А все было просто. Так просто и так банально, что невозможно подумать, что эта банальность может так разрушить твою жизнь. Вначале мой двадцатидневный отпуск по поводу рождения дочери. Жена не справлялась, требовалась моя помощь. А дальше – мастит и больница, еще на три недели. И мой больничный – по уходу за ребенком.

А после всего этого ужаса – уж поверь, для меня, с моим-то опытом сосок, пеленок и кормления! – выход на работу и сразу, сразу же переезд в другое здание. Твои письма и телеграммы пропали, потерялись, исчезли. И обо всем этом я узнал от Наташи – спустя столько лет, в тот день, когда ты объявила о нашем разрыве и бросила на пол письма.

Поднять разговор об этом мне не хватило мужества. Да и смысл? Оправдываться? А нужно ли тебе было это? Поверила бы ты?

Да и мне стало легче – вот уж прости. Наступило облегчение: ну, вот, все наконец закончилось. Мне больше не надо к тебе приезжать, не надо писать, не надо, не надо… Ничего не надо. Значит – я свободен. Свободен от тебя!

Как будто… Ничего этого не получилось. И легче не стало – как выяснилось потом. Когда человеку отрезают больную конечность, он наивно надеется, что боли уйдут, не подозревая о болях фантомных – нет руки или ноги, а болит по-прежнему.

Потом вспоминал твой измученный взгляд в тот приезд, спустя полгода. Обида и боль, такие страдания. А я ни черта не понимал! Ни черта! Думал про все, что угодно. Думал, снова твои капризы.

А не послала ты меня к чертям собачьим из страха, перед нищетой – в том числе. Из страха одиночества. Понимая, что наш разрыв для тебя будет еще одной потерей.

Помнишь, как ты пошутила тогда: «Может, попробуем все сначала?»

И я отшутился: «Нет уж, с меня довольно! Только дружба на все времена! Давай дружить!»

Вот и дружили, прости господи.

Вот такая жизнь, моя девочка, такая жизнь.

Однажды пришла в голову идиотская мысль – рассказать обо всем жене. Для чего? Да просто облегчить душу, просто перестать врать. Она женщина жалостливая, жертвенная. И меня поймет, да и тебя пожалеет. Я ее знаю.

А потом подумал – а ведь это слабость! Переложить на ни в чем не повинную женщину свои проблемы. Совсем уж ее не жалеть, бедную. За что, спрашивается? За ее преданность? Чем она заслужила такие муки? Она ведь – само великодушие. Как бы она со всем этим жила? Глупость, слабость.

А я не любил казаться слабаком. Прожил слабаком, а казаться им не любил…

Вот шерстю сейчас свою жизнь, перебираю. От безделья, разумеется, – читать тяжело, болят глаза, телевизор осточертел до некуда. Разговаривать ни с кем не хочу – все раздражают и тоже кряхтят. Жена терпелива. Все сносит с великим достоинством. Несет свой крест. Все мы несем свой крест…

Все время думаю – бесславно как-то ухожу из жизни. Что сделал такого, чем мог бы гордиться? Создал семью? Блеф. Родил дочь? Невелика заслуга. Построил восемь мостов – ну, их бы построили и без моего участия.

Испортил ее жизнь, а еще твою и свою. Всю жизнь врал и изворачивался. Считал себя порядочным человеком. А кому было хорошо от моей порядочности? Боюсь, никому.

Никому я не принес радости, покоя и благодати. Выходит, жизнь свою профукал, проиграл, как пьяный командированный в вагонном купе смешно и нелепо проигрывает последние деньги ловким карточным каталам.

Или все-таки не совсем так? Был же Питер и мы, совсем молодые, нищие и глупые. Комната на Марата, узкая и скрипучая донельзя кушетка, стоны которой веселили нас, перекрывая наши собственные. Манная каша, политая абрикосовым вареньем, в столовой на завтрак. Горячие пирожки с ливером. «Холстомер» в БДТ, Павловск, Кронштадт, лавочка в Летнем, где ты от усталости уснула, и я боялся пошевелиться, чтобы, не дай бог, не разбудить тебя. Был же, в конце концов, наш крошечный домик в Алуште, где на столе стоял твой вечный арбуз с воткнутой в самое сердце столовой ложкой, который ты пожирала по ночам – с таким чавканьем и вожделением, что я просыпался и смотрел на тебя, любовался. И море, такое теплое в сентябре, что удивлялись даже старожилы – вам повезло! Нам повезло! Определенно повезло, и мы это знали!

И была Рига, Сарканармияс, узкая, булыжная. В окне на первом этаже дома напротив – голубая гортензия, или я что-то путаю? И ты говорила, что это очень редкий цветок. И Дубулты, где ты часами ковырялась в песке, словно ребенок, мечтая отыскать «большущий янтарь, чтобы сразу в кольцо».

И Москва была, с нашей комнатухой в восемь метров… И пусть не гортензия на окне, но твои любимые фиалки трех цветов: белая, розовая и темно-синяя. И как они все дружно замерзли, окочурились в ту холодную зиму, и как ты горько плакала, словно не будет больше в твоей жизни фиалок.

И наши «сиротские» ужины перед зарплатой – жареные черные гренки с чесноком. Ничего не ел вкуснее! А после зарплаты – пиры! Обед в «Узбекистане» – пятерка на двоих и столько всего! Цирк на Цветном, помнишь? Никулин, такой нелепый и трогательный, как вся наша жизнь. Такой незащищенный, такой ранимый и от беспомощности чуть нагловатый.

Евтушенко в Политехническом:

…ты спрашивала шепотом – а что потом, а что потом? Постель была расстелена, и ты была растерянна. Моя неповторимая, моя необратимая…

Хрустальный голос Беллы. Тихий, чуть скрипучий, Окуджавы. Тихий и пробирающий до самого дна. И твои слезы. Ничего дороже не было, ничего. И долгий путь домой – пешком, по заснеженным и тихим улицам любимого города. А помнишь, ты где-то вычитала про непонятные анчоусы? Что это за птица такая, эти анчоусы? – спросил я. Ты ответила, что знаешь приблизительно – что-то вроде крошечной соленой рыбки. Но тебе так хочется попробовать эту «новость», что я, дуралей, побежал на Арбат, на Кировскую, обегал все возможные рыбные и деликатесные, и – увы! – про анчоусы никто, разумеется, ничего не слышал. Все смотрели на меня, как на идиота. Советский человек вполне довольствовался мороженым хеком и простипомой. Тогда я купил в кулинарии жареной мойвы и притащил домой. Мы ели эту «твойву», как пошутила ты, и смеялись, как полудурошные. Анчоусы, разумеется, анчоусы – мы веселились и были так счастливы, что ночью я проснулся в холодном поту и подумал: «Так не бывает! Не может господь отвесить человеку такое количество счастья!» Как в воду глядел.

И все же все это было! Было. А значит, все было не зря. Наверное, так. По крайней мере, если так думать, то все не так страшно, даже уходить из этого мира.

Грустно одно – мы так долго держались, а напоследок…

Впрочем, это и правильно – ты не та, и я не тот. Грустно видеть свою молодость в таком вот «исполнении». Грустно и не нужно. В конце концов, мы же не супруги, встречающие совместную старость, когда дозволено все – храпы и прочие звуки по ночам, челюсть в стакане, кряхтение по утрам, больницы, лекарства, запоры, давление.

Может быть, эта твоя мудрость, приказ исчезнуть из твоей жизни, исчезнуть навсегда, и есть самое правильное решение.

Расстаться вовремя, не смотреть друг на друга – дряхлых и немощных. А остаться в памяти все-таки другими. Почти живыми и не совсем древними.

Что, собственно, и получилось – ты осталась там. Все еще прекрасной, почти здоровой и почти молодой. Твой последний сценарий был справедлив – за что тебе и спасибо.

Вот, поговорил с тобой, старый дурак, и, представь, полегчало. Легчает всегда, когда наконец осознаешь, признаешь и понимаешь, что уже ничего не исправить.

Спасибо тебе за науку. Ты, как всегда, умнее и жестче меня. Женщина – и этим все сказано. Признаю. Признаю и признаюсь. Тебе и себе – что важнее. Писать больше не буду – глупо. Да и сил почти нет.

Всем – до свиданья! Все было не так плохо, оказывается!

Г.

Все было не так плохо – оказывается.

Она заметалась по комнате, пораженная одной мыслью – бедный! Какой же он бедный! Как он страдал! Он – страдал. А она проживала почти тихую, почти спокойную и почти счастливую жизнь. Хотя почему – почти? Тихую, спокойную и счастливую. Муж от всего ее оградил, от всего укрыл – от проблем всякого свойства, от страданий, от правды. От страшной правды, с которой он проживал свою жизнь! Оберегал. И она так и жила – в теплом коконе, не особенно задумываясь – благополучная женщина, которой, в принципе, прилично повезло с личной жизнью.

И проблемы ее показались ей такими мелкими, даже мелочными, такими скудными, незначительными, что и вспоминать нечего. Операция по поводу камней желчного пузыря, нижний правый зубной мост, ранняя седина, изжога после кислого и жареного. Набор веса после сорока, отеки ног после длительного хождения. Тревожный сон. Все по возрасту, как говорится.

Маму похоронила в почтенном возрасте, подруги все живы и даже почти здоровы. Дочка благополучна и тоже здорова. Квартира, дача, пенсия. В шкафу две шубы и полно нарядов, которые уже некуда носить.

Из-за чего она в жизни переживала? Из-за дочкиных троек по математике? Из-за грубости кассирши в гастрономе? Из-за того, что понравившаяся блузка была не того размера? Болел живот, болели зубы, частенько болела голова. А вот душа… Ну не без этого, как говорится. Только вот по какому поводу, вот в чем вопрос! Что муж строг и неласков – так к этому она давно привыкла. Что дочка не любит сюсюканий – папин характер. Все логично и совсем не трагично!

А он в это время… Господи, что же творилось с ним! Страшно представить…

И эта дама… И на нее сейчас злости почему-то не было. Вот чудеса! Соперница ведь, главная любовь его жизни! А по сути – несчастнейшая из женщин. Только пожалеть, только пожалеть. Сколько ей было дано, а что из всего этого вышло! Прозябание в провинции, скудный быт, случайные мужчины, отсутствие семьи и ребенка. И ни разу – ни разу! – она не влезла в ее, Надину, жизнь! Ни разу не потревожила! А ведь могла бы! На какое коварство способны женщины, она, Надя, прекрасно понимала.

Ну, держалась за чужого мужа – из-за страха и одиночества. Ну, брала от него деньги – как от друга или близкого родственника. А досталось ей – врагу не пожелаешь! За что ее ненавидеть?

Ей вспомнились его слова: «Моя жена великодушная и хорошая женщина».

Ну наверное, так и есть – раз ни злобы, ни ненависти. А разве это плохо?

Хватит, сожрала себе полпеченки в самом начале нежданного «откровения».

Хватит, Надя! Давай-ка, милая, жить дальше. Ну уж как есть, со всеми этими «бебехами», как говорит Мара.

Только обязательно снотворное на ночь! Без этого сейчас никак, как ни крути и ни уговаривай себя!

Жила. А куда денешься? Утром надевала шубу и моталась по городу. То в Кусково съездила, то на ВВЦ. Снег мел каждый день, город стоял в предпраздничных пробках и стонал, как тяжелобольной.

А у нее метро и никакие пробки не страшны! Однажды провела в Третьяковке весь день, и это было таким счастьем! Два дня подряд ездила в сад Эрмитаж. Какая красота! Жаль, что на лавочке посидеть нельзя – сыро и холодно. Пару раз съездила на Тверскую. В кафе и магазины заходить было неловко – понимала, такие цены не для пенсионеров. А вот в книжном зависла на пару часов – и это тоже было счастьем.

А потом еще зашла в «Му-му» и съела тарелку вкуснейшего горячего борща и три пирожка с мясом.

Приезжала домой без сил, с гудящими ногами и ноющей спиной, и все равно, так было легче – на «думки» совсем не оставалось сил.

Она в изнеможении падала в кровать и засыпала под телевизор. А телевизор определенно лучше снотворного. И уж точно – безопасней.

Названивала Лиза и удивлялась:

– Где ты шляешься?

Надя сбивчиво рассказывала ей про проведенный день, и подруга удивлялась:

– В Кусково? А что меня не взяла? В ГУМ? А почему не со мной? Ты же знаешь, что я тут как забытая старая рухлядь. Никому до меня нет дела! Ни внучке, ни Генке, ни этой чертовой Маргаритке!

Генка ее, кстати, уже пристроился – жил с какой-то бухгалтершей из Маргариткиной фирмы и в том же приблизительно режиме – попивал, лежал на диване, а тетка его пахала на бывшую Генкину жену.

Тонечка ухаживала за болеющим мужем – докладывала обстоятельно, подробным отчетом: как Ваня поел, как поспал и какое у него давление.

Надя молча выслушивала – куда деваться, столько лет вместе.

Мара таинственно сообщила, что начала писать книгу.

– О чем? – испугалась Надя.

– О жизни, – лапидарно ответила та.

Больше вопросов Надя не задавала – почему-то было неловко. Занялась пенсионерка делом, да и слава богу. Чем бы дитя, как говорится…

Впрочем, у Марки всегда были способности – и стихи смешные и милые писала к датам, и вела на работе стенгазету. Чем черт не шутит? Может, и напишет что-нибудь стоящее.

Лейла ежедневно ездила к внукам – все ей казалось, что дуры снохи все делают не так. Мотаться к ним было тяжело физически, а вот на душе становилось спокойней: все держать под контролем! – девиз Лейлиной жизни.

А Новый год приближался и уже практически стоял под дверью.

Про дочь она, конечно, не думать не могла. Сердце болело, что говорить. Решила так: «Если звонка на праздник не будет, позвоню сама. Что мериться амбициями с собственным ребенком? Глупо и смешно!»

Двадцать восьмого подумала, что надо бы закупить провизию – курицу, овощи на салат, что-нибудь к чаю.

И все-таки доубрать квартиру – пропылесосить, убрать по углам, по сусекам. Да нет, по сусекам, пожалуй, не надо. Хватит с нее сусеков. Сыта по горло. Программу выполнила и решила, что по магазинам завтра. Сегодня совсем нет сил. Успеет.

Утром проснулась – за окном снова валил густой и пушистый снег. По новостям объявили «чрезвычайную ситуацию» и пробки в десять баллов. Столица окончательно встала. А за окном была красота! Мамаши с детками лепили снеговиков, и мальчишки с воинствующими криками бомбардировали друг друга снежками.

Надя улыбнулась – обновлению, что ли. Словно этот девственно-белый пока еще снег стер с души грязь и тоску.

Даже кофе выпила с удовольствием, словно почувствовав вкус, как было когда-то. Она оделась, взяла хозяйственную сумку, вышла на улицу. Вдруг у нее возникло желание слепить упругий комок и запустить его, чтобы он шмякнулся тугим шлепком и тут же рассыпался на тысячу частей.

Надя оглянулась и воровато стала мять горсть влажного снега. Мимо прошел немолодой мужчина и улыбнулся:

– Здорово, да? А теперь – в стену, с размахом!

Она обрадовалась такой поддержке, смутившись, кивнула и бросила снежок, словно мячик.

Снежок ударился о стену подъезда и, как водится, разлетелся.

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись – совсем как подростки.

– С наступающим! – улыбнулся прохожий. – И всего вам всего!

Она кивнула и ответила:

– И вам – наилучшего! Главное – здоровья!

– Главное – душевного спокойствия, – поправил ее мужчина, приподняв указательный палец.

– А вот здесь вы правы! – задумчиво сказала Надя. – Это значительно ценнее.

Он кивнул и серьезно и уверенно добавил:

– Это – самое ценное! Вы уж мне поверьте! Особенно в нашем возрасте, когда сил осталось немного. Душевный комфорт, знаете ли, – он глубоко вздохнул, – это и есть основа. Для всего – настроения, желаний, жизненных сил. И для здоровья в том числе. Как говорится, на свободу с чистой совестью! – рассмеялся он. – Чтобы без долгов, нравственных и душевных. – Он приложился ладонью к старомодному нерповому «пирожку» и слегка поклонился.

Надя крикнула ему вслед:

– Спасибо!

Незнакомец обернулся и изумленно приподнял бровь:

– За что, простите?

– За истину, – улыбнулась она. – Ну, чтобы без долгов!

Он пожал плечами, кивнул и бодро зашагал по дороге к метро.

«Отменяется, – подумала Надя. – Все отменяется: магазины, курица и пирожные. Впрочем, нет. Пирожные можно оставить. Не пропадут». Она вернулась домой. Открыла входную дверь, не снимая пальто, вытащила из шкафа дочкину «бассейновую» сумку – дорожную, небольшую и очень вместительную. Бросила туда паспорт, деньги, лекарства и косметичку. Да! Нужны халат и ночнушка – скорее всего, придется заночевать.

Коричневую тетрадь, три последних, неотправленных, письма, так и не дошедших до адресата, она положила в боковой карман сумки. Она и сама не понимала, для чего ей это нужно. Но чувствовала – необходимо. Увидеть тот дом, где он так часто бывал. Ту женщину, которая всегда – незримо шла с ней по жизни рядом. Отдать эту тетрадь, которая объясняла так много в жизни ее мужа.

Электричка на Калугу уходила через сорок минут. Времени было достаточно. Она вышла на улицу и без труда отыскала кондитерскую.

Так, пирожные. Черт с ним, что дорого. Хотя цены… И для кого это все, интересно, предназначено? Уж не для среднего класса определенно. Впрочем, пенсионеры в этот класс не входят. Пенсионеры – это какой-то особый, исключительно российского образца, неимущий, видимо, класс.

Правда, и пирожные выглядели по-королевски – желе, разноцветные прослойки, свежие ягоды. Ну посмотрим, съедобна ли вся эта красота.

Потом она зашла в крошечную продуктовую лавку и купила сыр с плесенью. Конечно, нынче он называется не рокфор, а иначе. Но благородная зеленца присутствует в избытке. Коньяк?

Она крепко задумалась. Нет, пожалуй, не к месту. Хотя… И решилась на маленькую плоскую фляжечку. Разберемся на месте, как говорится.

В вагоне Надя села у окна – повезло.

Поезд тронулся и медленно стал набирать скорость.

«Куда он везет меня? Куда? – подумала она и почувствовала, как сжалось сердце. – Вот авантюристкой я точно никогда не была!»

Куда везет и куда вывезет – вот в чем вопрос.

А зачем, ей было ясно. Чтобы без долгов – как сказал ее случайный знакомый.

И с чистой совестью на свободу!

***

На вокзале Надя обратилась к носильщику. Он объяснил, что улица, которую она ищет, недалеко, можно дойти пешком – красота-то какая на улице! А можно и на «бомбиле» – вон их сколько, кивнул он на привокзальную площадь.

Она решила пройтись. На улице и вправду было сказочно красиво. Снег падал медленно и редко, витрины магазинов, окна домов и неяркие уличные фонари освещали улицу мягким, приглушенным светом.

В небе болталась половинка луны, именуемая полумесяцем. В некоторых окнах светились разноцветные елочные гирлянды и свечки.

Было уютно и отчего-то слегка печально – от нежной, приглушенной красоты и ощущения приближения праздника, что ли. На нужной улице она остановилась, чтобы перевести дыхание.

Частный сектор претерпевал обновления – крепкие, добротные заборы, новомодные металлочерепичные крыши, кирпичные особняки.

Но кое-где оставались и старые дома – деревянные, с почерневшими крышами и ветхими заборами, из прежней жизни. Их безжалостно теснили, заслоняли, отпихивали, но они еще стойко держались, укрываясь за разросшимися елками и голыми, но густыми кустами сирени и жасмина.

«Тот» дом был, разумеется, из «бывших». Надя подошла к штакетнику и заглянула внутрь. Два подслеповатых оконца, в одном голубеет свет от телевизора, в другом свет поярче, и это, похоже, кухня.

Короткие светлые ситцевые шторки, простой, молочного цвета кухонный колпачок, бок холодильника, угол кухонного шкафчика.

На кухне мелькает тень женщины – от плиты к столу. Мелькают ее руки, занятые обычным, знакомым любой женщине делом.

Надя толкнула калитку, но она поддалась не сразу – было видно, что вход и дорожка не чищены, следов никаких.

Снег она немного разгребла – носком сапога. С трудом протиснулась в образовавшуюся щель, зацепив немного пальто.

По дорожке пошла слегка проваливаясь. «Первопроходец», – усмехнулась она. И куда приведет ее эта заснеженная и нечищеная тропка? Куда и к чему? У двери она остановилась и в этот момент четко осознала всю авантюрность своей затеи.

«Отступать некуда», – прошептала она и постучала в старенькую, низкую дверь, обтянутую потрескавшейся клеенкой.

Через пару минут – еще бы пару, и Надя бросилась бы прочь со двора – на пороге возникла женщина с папиросой в руке. Она смотрела на нежданную гостью и молчала.

– Простите, – залепетала Надя. – Вы, наверное, Наталья? Простите, не знаю вашего отчества.

Женщина затянулась и молча кивнула.

– Мне нужна… – Надя от волнения закашлялась и вдруг заговорила высоким, совсем не своим голосом: – Мне хотелось бы видеть… Госпожу Минц, если возможно.

– Отчество мое Савельевна. А госпожа, как вы изволили выразится, – и она ухмыльнулась, – госпожа эта дрыхнет, полагаю. Как всегда, под сладкие звуки кровавого боевика.

– Ну, даже не знаю, как быть, – растерялась Надя, – видите ли, я из Москвы, у меня к ней дело. Думаю, на пару минут – не больше.

– Проходите, – сказала с глубоким вздохом Наталья и посторонилась, чтобы пропустить входящую.

В доме было тепло, даже душно, и из кухни доносился запах подгоревшего молока.

Надя сняла пальто, скинула сапоги и посмотрела на Наталью.

Та кивнула подбородком – туда, указав на дверь, из-под которой доносились странные звуки.

Надя вздохнула поглубже и толкнула дверь рукой. Она обвела взглядом небольшую комнатку с довольно низким потолком. Диван, стол, потертый палас на полу, платяной шкаф из «прежней» жизни. Кособокий желтый торшер с прожженным пластиковым абажуром. Телевизор и кресло, в котором, судя по всему, уютно угнездилась под пледом хозяйка комнаты.

Надя кашлянула, потопталась на пороге и только потом подошла к женщине.

В кресле сидело крохотное существо, сложением напоминающее подростка. Морщинистое личико, рыжеватые, довольно редкие кудряшки. Подрисованные – довольно смешно и неаккуратно – темным карандашом брови.

Поверх пледа лежали все еще красивые, ухоженные руки с ярким, довольно нелепым маникюром.

Существо дремало. Точнее – подремывало, как подремывают под телевизор старые люди. Наконец, словно почувствовав в комнате постороннего, она вздрогнула и открыла глаза, испуганно уставившись на Надю. И это были не глаза, а глазищи – совсем молодые, огромные, ярко-синего, без стариковского молочного налета, без катарактных пленок, в густых все еще ресницах. Именно глазищи.

Она смотрела на Надю и молчала. Точнее, молчали обе. Одна – потрясенная этими самыми глазищами, а другая – не понимая со сна, что, собственно, происходит.

Наконец хозяйка виновато, по-детски улыбнулась и спросила:

– Вы ко мне?

Надя кивнула, засуетилась, стала бестолково копаться в сумке, дергала молнию, которая никак не хотела открываться, и наконец достала запечатанный конверт, в котором лежала коричневая тетрадь.

– Это вам! – сказала она, протянув конверт.

– Мне? Как интересно! – оживилась Эва Минц и стала внимательно разглядывать конверт и вертеть его в руках. – А что там? – кокетливо спросила она. – Новогодний подарок?

– Подарок. Наверное, – неуверенно проговорила Надя. – Хотя я не знаю, честно говоря, как поточнее его назвать.

Обладательница молодых синих глаз таинственно улыбнулась и заправила прядку жидких волос за ухо.

– Ой, как интересно! – улыбнулась она.

«Кокетничает, – подумала Надя. – Даже со мной кокетничает. А ведь глубокая старуха, черт побери». Было очевидно, что ей очень хочется поскорее остаться наедине с конвертом и наконец его вскрыть.

– А вы из собеса? – обворожительно улыбнулась она.

– Нет, – жестко ответила Надя. – Я не из собеса. Я жена Григория Петровича. И то, что там, – она кивнула на конверт, – принадлежит вам. И я думаю, точнее – уверена, что вам просто необходимо это прочесть. Ну просто чтобы все знать, понимаете? Раз это было так важно для него, я уверена, что это должно быть важно и для вас. Там то, что касается вас обоих, понимаете?

Она видела, как мгновенно потухли, поблекли синие глаза, потерявшие вмиг всяческий интерес к тому, что находится в конверте. Улыбка медленно сползла с тонких сухих губ, и конверт был положен на маленький круглый столик, где стояла чашка с остывшим чаем.

– Благодарю вас, – сухо и манерно ответила госпожа Минц и отвела глаза к телевизору.

Аудиенция окончена, поняла Надя и, неловко потоптавшись, бросила короткое «до свиданья».

Госпожа Минц очаровательно улыбнулась и царственно махнула маленькой лапкой:

– Всего вам наилучшего!

Надя вышла в коридор. Из кухни вышла Наталья. Теперь Надя ее хорошо разглядела – среднего роста, совершенно седая, морщинистое, грубоватое, простое лицо, рабочие руки с коротко остриженными ногтями.

– Пообщались? – осведомилась она.

Надя пожала плечами:

– Можно сказать и так.

Наталья кивнула:

– Чаю?

Надя отрицательно покачала головой:

– Нет, спасибо. Буду устраиваться на ночлег. – И принялась натягивать сапоги на распухшие и усталые ноги.

Надев пальто, она обернулась к провожающей:

– Спасибо!

– Да будет вам, – махнула рукой та. – За что, господи? – И, открывая входную дверь, добавила: – Идите в «Георгиевскую», там недорого и почти всегда есть места. Или вы в столицу?

Надя пожала плечами:

– Не знаю, подумаю. И еще раз спасибо.

Она вышла на улицу и медленно пошла к калитке. «Словно душу вытащили, – подумала она, – вместе с кишками». На ее счастье, возле соседнего дома остановилось такси. Пассажиры выбрались, а Надя уселась на их место.

– Куда? – равнодушно спросил шофер.

– Мне надо устроиться на ночлег. Помогите, пожалуйста!

– Ну, вы даете, дамочка! – возмутился он. – Под Новый год, да еще и к ночи! Куда ж мне вас девать, такую наивную?

Надя захлюпала носом – от усталости, одиночества и страха оказаться на улице. Домой ехать совсем не было сил. Хотелось только одного – рухнуть, не раздеваясь, в кровать и забыться. И еще – все забыть.

Она прикрыла глаза и тихо заплакала. Было видно, что парень злится – кому охота взвалить на себя чужие проблемы?

Остановились у гостиницы, расцвеченной разноцветными лампочками, как сказочный замок. Сверху горели неоновые буквы «АМБАСАДОР».

– Подождите, – резко бросил он и вышел из машины. Через пару минут вернулся. – Деньги-то у вас есть? – пренебрежительно спросил он. – Дали один номерок – люкс, мать их, держат для дорогих гостей. Вот именно – для дорогих. – Он сплюнул. – Пойдете?

Надя кивнула и стала выбираться из машины, где так сладко пригрелась и даже слегка задремала.

Девушка-портье оглядела ее с плохо скрываемым недоумением. Попросила паспорт и протянула электронный ключ:

– Умеете пользоваться?

Надя кивнула:

– Разберусь.

– Завтрак с семи до одиннадцати! – крикнула вслед девушка.

Номер оказался почти царским. «Ну вот, поспишь, Надежда Алексеевна, как королева», – подумала она и принялась раздеваться.

Огромная постель с кипенно-белым, шелковистым бельем. Телевизор, пульт от кондиционера. Мини-бар с крошечными бутылочками, пакетиками орешков и шоколадками. Роскошные махровые полотенца – шесть штук в ряд, пересчитала.

Надя встала под горячий душ, потом накинула голубой махровый тесноватый халат. Достала из бара три бутылочки – водка, коньяк, мартини.

Подумала и открыла водку. Выпила залпом, не почувствовав горечи и вкуса, закусила марсом и сгрызла пакетик соленого кешью.

Потом легла в кровать и – провалилась. Последнее, что мелькнуло у нее в голове: «Какая же вы дура, Надежда Алексеевна!»

С тем и уснула.

Когда Надя проснулась, за незашторенными окнами ярко светило солнце. Она подошла к окну. Снег – искрящийся, пушистый, девственно-белый – лежал ровным слоем на крышах, дорогах и козырьках домов.

Она быстро умылась, оделась и поспешила в ресторан на завтрак. «Шведский стол, вот как это называется», – вспомнила она.

Оглядела стойки с едой – божечки мои! И как можно все это просто попробовать! Она огляделась – за соседними столиками чинно завтракали муж и жена, явно иностранцы. Рядом сидела группа подростков и увлеченно заглядывала друг другу в тарелки. Несколько одиноких мужчин, видимо, командированных. Немолодая женщина в пиджаке, уткнувшаяся в папку с бумагами. Молодая мать, пытающаяся накормить кашей ребенка.

Сновали официантки и недовольно сметали со стола грязную посуду.

Надя взяла блины и красную икру – брать много было неловко. Выпила две чашки прекрасного кофе и наконец пошла к выходу.

В номере она оделась и заглянула в сумку – господи! Вот точно – старая идиотка. Маразматичка просто. Про все забыла – и про пирожные, и про сыр. И про коньяк тоже. Пирожные она, тяжело вздохнув, выбросила, повертела в руках сыр – да нет, жив, наверное. Хотя… И, подумав, отправила вслед за пирожными. Остался коньяк. «Выпью на праздник», – решила она и стала одеваться.

«Бог с ними, с деньгами! – храбро подумала она, выйдя на улицу. – Как-нибудь… Зато – по-человечески, по-барски, можно сказать. Постель, халат, блины с икрой. А вы транжира, Надежда Алексеевна! – усмехнулась она. – А прикидывались всю жизнь такой экономной! Рачительной такой!» Она улыбнулась и спросила у прохожего дорогу на вокзал.

Оказалось, что пешком совсем недалеко, минут двадцать. Погода прекрасная, так замечательно пройти по свежему, скрипучему снегу. Поглядеть по сторонам, посмотреть на незнакомый город.

Есть своя тихая прелесть в среднерусских городах, несомненно есть. И неспешность, размеренность, что ли, которой так не хватает москвичам. И люди другие – более спокойные, наверное. Идут по своим делам – вроде бы и спешат, а нет на лицах столичной загнанности, затравленности в глазах, плотно сжатых губ.

Милость какая-то во всем и тишина…

Надя слегка заплутала, чуть покрутилась, снова спросила дорогу и, уже почти дойдя до вокзала, вдруг остановилась и задумалась.

Какая сила несла ее снова туда, на ту улицу, со дурацким названием Коровинская?

Зачем, почему, для чего? Она отмахнулась от этих вопросов и так заторопилась, словно могла пропустить что-то такое важное, такое необходимое, такое…. Без чего она просто не сможет жить дальше.

Она снова толкнула калитку, и та снова не хотела поддаваться и словно не хотела пускать ее туда. В жизнь той женщины.

Надя постучала в клеенчатую дверь, и ей не ответили. Тогда она, набравшись храбрости, дверь толкнула, и та оказалась незапертой. Она зашла в коридор, постучалась в кухонную притолоку и, окончательно поняв, что Наташи нет, прошла в комнату.

Госпожа Минц… Госпожа Минц сладко и, видимо, крепко спала на диване, почти потонув, словно в пышном сугробе, в многочисленных подушках и укрывшись тяжелым на вид, огромным одеялом.

Из-под одеяла виднелись рыжие кудряшки, маленькая ладонь с нелепо-красными ногтями и крошечная, детская, абсолютно ровная, без единой старческой косточки, аккуратная ступня – тоже с ногтями красного цвета. Раздавался тоненький, почти комариный, свист и очень ровное, спокойное дыхание. На круглом столике по-прежнему стояла чашка с почерневшим чаем и лежал конверт. Конверт, который никто и не думал открывать.

Надя быстро схватила его и, задыхаясь от ужаса, негодования, страха и своего воровства, быстро, мышью, выскочила на улицу, не давая ни малейшего отчета своим действиям.

У самой калитки она столкнулась с Наташей, и сердце готово было выскочить из груди.

Красная как рак, словно воровка, она стала торопливо оправдываться – неловко и бестолково.

Наташа, не выпуская папиросу изо рта, усмехнулась:

– Да мне-то какое дело! Забрали и забрали – ваше право. Только зачем вы приехали, я так и не поняла. Хотя… Я столько за эту жизнь насмотрелась, – она кивнула подбородком на дом, – что удивить меня… После стольких лет жизни с этой… Роман можно писать. В трех томах. Только способностей, боюсь, не хватит. И еще – здоровья. Если начну все вспоминать. – Она бросила окурок в сугроб и посмотрела на Надю. – Вот не пойму, зачем вам все это было надо?

Надя резко повела плечом:

– Не знаю. Не анализировала. Только знала точно – надо. Я должна была это сделать, понимаете?

– Нет, – усмехнулась Наташа. – А мне и не надо этого понимать. Своих забот, знаете ли…

– Скажите, а она не в себе? – осторожно спросила Надя.

– Она? – Наташа рассмеялась скрипучим сухим смехом. – Она-то как раз в себе! По-прежнему только в себе! Понимаете? И именно поэтому, неужели вы ничего не поняли? Именно поэтому! Потому, что не нужно себя огорчать. Потому, что все неприятное надо отсеивать. Потому, что вспоминать ничего не нужно, так как это все может огорчить и лишить аппетита или сна. Потому, – голос ее набирал обороты, – что жить надо сто лет, не меньше! Понимаете? Сто или двести! Не огорчаться, не расстраиваться, не вспоминать, забыть, стереть из памяти, вычеркнуть. Хотя какая это жизнь… И на черта она нужна… Вот я не понимаю.

– Вы так ненавидите ее, – тихо проговорила Надя.

– Я? – удивилась та и рассмеялась. – Да что вы! Разве ее можно ненавидеть? Ее можно только любить – горячо, страстно, безотказно, всепрощающе. Другого она не приемлет! И мы все – вот что самое удивительное – всю жизнь так и делали. Близкие к ее величеству люди. Особо приближенные, так сказать. И были, как ни странно, всем этим еще и счастливы! Это вы понимаете? – Она внимательно посмотрела на собеседницу.

Надя растерянно пожала плечами:

– Наверное, нет.

Наталья закурила новую папиросу и, помолчав, продолжила:

– Ненавидела? Да что вы! Это была любовь. Настоящая любовь. С элементами ненависти, вы правы. А какая любовь без этого? Сколько раз я от нее сбегала – не счесть! Думала – спасусь. И всегда возвращалась. Всегда! Потому что жалела. Знала, что без меня она пропадет. Ведь и без жалости любовь не бывает, верно? Да вы этого и не поймете!

– Почему? – растерянно спросила Надя. – Почему вы так про меня думаете?

Наталья махнула рукой и пошла к дому.

Выйдя на перроне в Москве, Надя – вот чудеса – с удовольствием вдохнула запах большого города – гари, копоти, смога, бензинового выхлопа.

И дома было так хорошо! Так хорошо и спокойно, словно она вернулась туда после тысячи лет скитаний и странствий! Очень тяжелых скитаний и очень долгих странствий.

Ее кровать – не такая «королевская», как в отеле, – ее чашка со смешными сердечками, клетчатый плед на кресле, ночник на тумбочке, картина на стене – белые лилии в синей прозрачной вазе – все, до самых последних мелочей, было ее родным домом, ее гнездом, ее очагом, любовно создаваемым столько лет. Ее пристанью и гаванью, которые оберегали ее, жалели – в отличие от ее близких.

Раздевшись и разобрав «бассейновую» сумку, она с удовольствием облачилась в старый фланелевый, самый любимый и уютный халат и, усевшись в любимое кресло с чашкой горячего чаю, подумала: «Как жить дальше, решу завтра. Потому что сегодня решительно нет ни на что сил».

Но то, что жить она будет, – это определенно. И совсем не потому, что деваться некуда! Просто потому, что жизнь – есть. И никто и ничто отменить ее не в силах. Ни обида, ни боль, ни память, ни чувство вины и ни чувство долга. И еще потому, что она, жизнь, просто продолжается.

***

С Надеждой Алексеевной я познакомилась на одной из многочисленных читательских встреч, после которых обычно подходят подписать книгу, задать вопрос или просто – поговорить.

Немолодая, с уставшими глазами, тяжеловатой походкой и очень смущенная, она, краснея и робея, попросила уделить ей пару минут.

Мы отошли в сторону, и она протянула мне сверток.

– Здесь не рукописи, не подумайте! Я не из пишущих. Здесь – другое. Вдруг вам будет интересно и найдется время… Ну, словом, если посмотрите! – Она опустила глаза. – Я, честно говоря, абсолютно не знаю, что со всем этим мне делать. И выкинуть не могу, и дома хранить как-то… не очень. В общем, решать вам.

«Ничего себе! – подумала я. – Ведь это уже ответственность! Вот только за что – пока не понимаю».

И огорчать ее не хотелось, и что-то внутри торкнуло, что ли…

Мы распрощались, и я попросила Надежду Алексеевну оставить мне ее телефон.

Записки в коричневой тетради я прочла не скоро. В суете я о них забыла. А потом прихватил радикулит, я валялась в кровати, делать было нечего. Вот тут-то я вспомнила про эту самую тетрадь.

Когда повесть была написана, я позвонила по оставленному номеру. Вежливый мужской голос ответил, что Надежда Алексеевна сдала квартиру и уехала в Португалию к дочке. У той родилась двойня, и без помощи матери она никак не справлялась.

Показать повесть мне было некому. Остается только надеяться, что книжные магазины с русскими книгами есть повсюду, где живут наши соотечественники, и Надежда Алексеевна все прочитает и не останется в обиде.

Впрочем, у нее сейчас, наверное, столько дел! Двойня – это не шутки. А большая, надеюсь, радость. Ну, когда в сборе вся семья, я имею в виду.

Пятый постулат

Август предполагал безделье, полную расслабуху и заслуженный отдых – недаром на него приходились самые плотные графики отпусков.

Впрочем, до отпусков Лоре было еще далеко, пока что ей полагались каникулы – если и не очень заслуженные, то точно обязательные. Последние школьные каникулы в ее жизни.

Думать ни о чем не хотелось – позади дурацкая июньская практика с уборкой территории и мытьем столовских котлов, генеральная уборка в лаборатории – классная дама была химичкой, – тоскливое общение с одноклассниками, надоевшими хуже горькой редьки, и придирки этой самой крысы-химички и ее верной помощницы и стукачки Фоминой. Естественно, старосты.

Одноклассники, мелкорослые, прыщавые, с жирными длинными челками по самые глаза, раздражали еще больше, чем Фомина и химичка. Они тупо острили, рассказывая бородатые и пошлые анекдоты, хвалились количеством выпитого накануне, громко перешептывались, делясь «богатым» сексуальным опытом, не забывая при этом поглядывать на смущенных одноклассниц.

И еще пытались кадриться к Лоре и к Соньке Тульчиной. Ну, разумеется – Лора признанная красотка, а Сонька… И красоткой ее назвать как-то язык не повернется, а хороша – глаз не оторвать.

Впрочем, и Лоре и Соньке было до этих баранов как до лампочки.

Сонька встречалась с школьным физруком и даже собиралась за него замуж. Знала об этом только Лора – они считались подругами.

Лора полагала, что Сонька законченная дура. С ее-то сексапилом можно было найти кавалера и получше. Физрук Сергей Андреич был, конечно, собою неплох. Но туповат малость и примитивен – как все спортсмены. Такое вот бытовало мнение.

С Сонькой Лора в дебаты не вступала: любишь – люби, если такая дура. Да и не до Соньки ей было – у самой начинался роман. Да такой, что покой и сон свой она давно потеряла – вот уже три недели.

Студент Рома был и собой недурен, и одет по последней моде – весь в джинсе, да еще и во «Wrangler», и к тому же был владельцем собственных «Жигулей» – правда, омерзительного, кастрюльного синего цвета.

Рома слыл большим шутником и однажды, пока Лора была в ванной, прицепил к ее лифчику октябрятский значок с кудрявым мальчиком Володей – Лора обиделась до слез, а Рома ржал, как подорванный.

Она была влюблена, а вот он… С этим было непонятно. То исчезал на несколько дней, и она не отходила от телефона, гипнотизируя его остановившимся взглядом, то появлялся, как черт из табакерки, и тогда она была счастлива. В июле внезапно уехал в Крым с приятелями, позвонив ей с вокзала.

Лора поплакала и наконец согласилась поехать с мамой в санаторий в Хосту. Не Крым, Кавказ, но поближе к любимому. Была даже мысль рвануть в Крым, но где его, коварного, искать? Ни адреса, ни места. В общем, пришлось мучиться с маман – есть манную кашу по утрам, валяться на деревянном лежаке и слушать сплетни зрелых кумушек, новоявленных знакомых матушки, чрезвычайно общительной, особенно на отдыхе.

На танцы Лора не ходила – глупо переться одной, а с маман – еще глупее. Да и не хотелось ей ни танцев, ни кино. Думалось только про Рому. И еще – тосковалось и скучалось. Тоже, разумеется, по нему же.

В августе она снова села у телефона, и наконец он объявился. Матушка, слава богу, отбыла к папаше на дачу, выполнив материнскую обязанность отдохнуть с дочкой на море: «Знаете, следующий год – поступление. Надо набраться силенок». При этом она тяжело вздыхала и закатывала глаза. «Актриса погорелого театра», – с раздражением думала Лора.

«Изображать сцены» Янина Васильевна умела и наивным папашей крутила, как могла. А могла она совсем неплохо – все было у Янины Васильевны: прекрасная квартира сталинской застройки, академическая дача на гектаре земли, машина с водителем и прислуга.

Все это, конечно, полагалось отцу и мужу – профессору и членкору Академии наук Князеву – вполне заслуженно.

Мать называла мужа гением – в лицо и за глаза. Никогда не перебивала, всегда соглашалась, кивая красивой, хорошо уложенной прической. А потом все делала по-своему! Да так, что профессор Князев и заподозрить ее в самовольности не мог. «Ты же так хотел, Петя?» – спрашивала она, заглядывая мужу в глаза.

Петя терялся, сомневался и… Соглашался – во всем.

Лора, наблюдая за матерью, искренне восхищалась: «Вот уж хитрюга! Всем в доме руководит, всем заправляет, а папашу выставляет действующим генералом! Ай да маман! Аплодисменты!»

Впрочем, ничего предосудительного Янина Васильевна не делала – женой была верной, подружек в дом не допускала, большую и нищую родню не привечала. Создавала мужу «условия труда». «Быть женой большого ученого – это вам не хухры-мухры», – говорила она, поднимая указательный палец с идеальным маникюром.

Ничего криминального – просто жила так, как ей нравится. С большим удовольствием и тайным сознанием того, как крупно ей повезло и какую золотущую рыбину ей удалось выловить из мутного пруда ненадежной и скупой на подарки жизни. Дорого, со вкусом обставила квартиру, привела в порядок разваленную дачу, ранее принадлежавшую дряхлому одинокому академику, построила водителя и прислугу. Покупала «качественные» вещи, отдавая предпочтение мехам, бриллиантам и старинной, антикварной мебели. Да и умница – если бы не она, жить им до сих пор не на Большой Грузинской, а в хрущобе на «Полежаевской», на пятом этаже.

В общем, понятно, кто генерал, а кто маршал.

Про нищее детство и многодетную семью Янина Васильевна вспоминать не любила. И как подцепила молодого аспиранта в районной поликлинике, выдавая ему, простуженному, медицинскую карту в регистратуре, тоже предпочла навеки забыть.

Сложилось – и слава богу! Свадьбу сыграли через три месяца после того больничного. Вернее, не свадьбу – так, посиделки. Будущая свекровь невестку оценила – умна, ловка и красива. Пете, в голове которого одна наука, такая жена – в самый раз. А если возьмет по себе, из ученого мира, погрязнут в грязи и в проблемах. В семье достаточно одного гения. Но невестке все же напомнила:

– Ты, милая, из грязи в князи! – Чтобы не зарывалась. На всякий случай.

Молодая Янина глаза потупила и тихо сказала:

– Знаю. И вам благодарна за ласку и за науку. Буду стараться.

И старалась – отменно, надо сказать, старалась.

А то, что свекровь свою возненавидела, – так это в душе. Никто не заметил, никто. Она, жена гения, должна была быть безупречна.

Итак, август, еще целых три недели до первого сентября. Маман настаивала на том, чтобы Лора сидела на даче. Счас! Вот уж полный бред – сидеть сутками под матушкины причитания о необходимости высшего образования и «дальнейшего устройства жизни». Но если с маман еще можно разобраться – меру она знает и регламент ей хорошо известен, – то с папахеном сложнее. Его не оборвешь и морду кислую не состроишь. Сразу скандал: бездельница, привыкла на всем готовом, жизнь – сплошные удовольствия, никакой ответственности и т. д и т. п.

Маман трещит про свежий воздух, горячее питание и прочую чепуху. И как ей объяснишь, что на питание Лоре решительно наплевать и на свежий воздух – тем более, когда в Москве телефон и коварный Рома.

Хотя пару дней можно похлебать матушкиного борща с пирожками и поваляться в любимом гамаке.

Дорогу со станции к дому она всегда любила – неширокая тропка вилась между старыми дачами, почти невидимыми за глухими елями и зарослями жасмина и сирени – только виднелись черепичные или жестяные крыши. Из-за заборов пробивалась на уличные просторы настойчивая малина, краснея еще не оборванными крупными, чуть припыленными ягодами. Свешивались тяжелые гроздья созревшей и почему-то никому не нужной черноплодки.

Лора сорвала ромашку и стала обрывать белые лепестки. Выходило, что любит! Она заулыбалась и прибавила шагу. В конце концов, по родителям она даже соскучилась – а что, бывает и такое! К тому же, если разобраться, они у нее отнюдь не худшие.

Мать принялась ее зацеловывать:

– Ну наконец, слава богу!

Конечно, усадила за стол и принялась кормить:

– Лоронька, детка! На тебе же лица нет! Как похудела!

Лора жевала оладьи и лениво перебрасывалась с матерью:

– Да все нормально! Ну, что ты заладила, мам! Питаюсь нормально, сплю замечательно, занимаюсь – ну, разумеется. И вообще – отстань!

Все было враньем. Никак она не питалась – булочки и винегрет из кулинарии. Спала… Впрочем, о каком сне можно вообще говорить? Она только и мечтала, чтобы его, сна, не было вовсе, а чтобы рядом был Рома. И больше ничего не надо. А уж про занятия – вообще смешно!

Наивная мама думала, что синяки под глазами – от долгих занятий.

Хотя Янина Васильевна – дама догадливая, но… Когда человек не хочет думать о неприятном, он старается и не думать. А матушка, при всей ее мудрости и проницательности, неприятностей не любила и уверенно их от себя отгоняла.

Лора смотрела в окно: а ведь красота, правда! Тонкие березки, голубоватые сосны, несколько яблонь, увешанных зрелыми и яркими плодами.

– А это кто, мам? – спросила она и кивнула на худого, невысокого мужчину, собирающего в корзину янтарные сливы. – Новый садовник?

– Козлик, – ответила мать. – Какой садовник! Папин бывший аспирант. Теперь уже кандидат. Говорят, большой талант, с большими перспективами. Петя его обожает.

– Козлик? Это что – кличка? – не поняла дочь.

– Какая кличка! Козлик – это фамилия, – усмехнулась мать.

– Хороша фамилия, – прыснула Лора. – Не приведи господи. – Она встала из-за стола и направилась в сад. – Пойду поваляюсь, мам! После такого обжорства глаза закрываются!

Она улеглась в свой любимый гамак между двумя березками и блаженно закрыла глаза. Нет, определенно, своя прелесть во всем этом есть! Как ни крути! Ну, так – дня на два.

Лора задремала и вскоре проснулась от того, что почувствовала на себе чей-то взгляд. Она открыла глаза и увидела незнакомца. «Козлик, – вспомнила она. – Вот блин!»

Козлик этот смотрел на Лору из беседки. Увидев, что она проснулась, резко мотнул головой от смущения и углубился в свои бумаги.

Она раздраженно встала с гамака, оглядела участок и пошла в дом – нет покоя! Мужики посторонние на участке. Любит папахен притащить кого-нибудь в дом и возиться. «Любимый ученик!» Знаем таких, бывали у папаши страстные привязанности – на пару лет. Ученик тут же, как правило, пытался стать членом семьи – садился за стол, с аппетитом ел и вступал в беседы.

Янину Васильевну это все, разумеется, сильно раздражало – кормить, поить, стелить постель. Да и просто – чужой человек в доме. Но ни разу – ни разу! – муж не услышал от нее даже намека, что все это ее напрягает и раздражает.

Она обихаживала мужниных учеников и аспирантов с нежностью и терпением. Давала мудрые житейские советы, сватала, доставала приличные костюмы и свитера, отводила к своему парикмахеру. Словом, была родной матерью – не меньше. И муж в который раз ею восхищался, приговаривая, что Яня – святая.

Потом эти ученики вырастали, становились на ноги, обретали материальные блага, женились, заводили детей, разводились и создавали новые семьи. Всегда – ну, или почти всегда – держа в курсе перемен в своей жизни мудрейшую из мудрейших, прекрасную из прекраснейших, тонкую, благородную, тактичную, замечательную и родную Янину Васильевну, жену любимого учителя и шефа.

Некоторые из неудачников пропадали с научного и с жизненного горизонта. О таких изредка вспоминали, сокрушались и жалели – ну, бывает, что делать! Не у всех получается, не у всех! Судьбы, знаете ли…

И всегда добавлялось – так, между прочим: «Ну мы-то сделали все, что могли!»

«Ты – даже больше!» – уверенно и гордо заключал Петр Петрович Князев, с умилением глядя на любимую жену.

На веранде сидел отец и пил чай. Он критично оглядел дочь и только вздохнул.

– Привет, пап! – бросила Лора и уселась за стол. Мать торопливо вскочила и налила ей чаю.

– Козлик! – крикнула хозяйка. – Идите пить чай!

Дочь хмыкнула, взяла свою чашку и пошла наверх, в свою комнату.

Козлик-шмозлик. Очередной козлик на нашу голову. Впрочем, мне-то какое дело! Я завтра – тю-тю! Только меня и видели! Повидались, и будет. Хорошего понемножку. К Роме, к Роме! В Москву!

К вечеру Лора не выдержала и поплелась в сторожку. Телефон работал, как всегда, кое-как, и дозвониться до Ромы ей – увы! – не удалось. Что не прибавило настроения и прибавило только печали. Теперь она решила окончательно – в город завтра, прямо с утра. И никаких гвоздей. А то совсем здесь рехнешься.

Утром, когда она спустилась к столу, все уже были в сборе и заканчивали завтрак. Козлик, увидев ее, покраснел, как только что сваренный рак, и уткнулся глазами в чашку.

Отец сухо поздоровался с дочерью, мать ее радостно расцеловала. Лора спешно позавтракала и объявила, что возвращается в город. Мать разохалась, раскудахталась, расстроилась до слез и стала собирать продукты – в пакеты и банки.

Отец покачал головой и уточнил:

– А заниматься здесь, на природе, тебе что-нибудь мешает?

Козлик торопливо и неловко бросился помогать хозяйке с посудой.

Сумка, собранная Яниной Васильевной, оказалась неподъемной.

Дочь канючила, что тащить с собой «стратегический запас» на пару лет она не намерена.

Козлик, пунцовый от своей наглости, предложил донести сумки до станции. Янина Васильевна его горячо поддержала.

Чмокнув расстроенную мать и приложившись к щеке недовольного отца, Лора быстро зашагала по тропинке на станцию. Позади, обремененный тяжелой поклажей, торопливо семенил Козлик, почему-то не решаясь догнать ее и идти рядом.

Она шла, не оглядываясь на своего случайного провожатого. За полчаса пути ни разу не обернулась и не обмолвилась ни единым словом.

Он поставил сумки на платформе и побежал в кассу, за билетом.

– А как же вы там, в Москве? – взволнованно спросил он. – Легче-то они, – он кивнул на сумки, – не станут. Хотите, я вас провожу? До города? – пробормотал он и снова залился свекольной краской.

Лора посмотрела на него с удивлением:

– До города? Да вы что, смешно прямо. На вокзале есть носильщики, а дальше – такси. Доберусь как-нибудь. Или, – она рассмеялась, – выкину все это к чертовой матери! Прямо здесь, на платформе! Бродяги подберут или собаки. Вот порадуются! Столько закуски!

Теперь он побелел как полотно:

– Что вы такое говорите! Янина Васильевна так старалась! Разве так можно! – повторял он, качая вихрастой, ушастой, совсем мальчишеской головой.

– Шучу! – резко бросила Лора.

Тут подошла электричка, и она, резво подхватив сумки, не поворачивая на Козлика головы, вошла в вагон.

Состав тронулся через пару минут, и Лора не видела, как Козлик долго стоял на опустевшей платформе и смотрел вслед уже исчезнувшему с горизонта поезду.

Рому Лора выловила через несколько дней, совсем обессилев от переживаний и тоски. Он торопливо оправдывался, что дел по горло, скоро учеба, каникулы к концу. А надо еще заработать – не у всех, милая, папаши академики!

Чем зарабатывает Рома, Лора примерно представляла: мелкая фарца – джинсы, диски, книги. Впрочем, так жили московские студенты – не он один. Всем хотелось модно одеваться, слушать хорошую музыку, ходить в кафе и курить американские сигареты.

Она знала, что Рома живет с матерью, медсестрой в детской больнице. Квартирка крошечная, на краю Москвы. Мать замучена бытом и вечной нехваткой денег, а заработки сына ее, честную советскую труженицу, не только огорчали, но и здорово пугали. Оттого и постоянные стычки и ссоры.

Рома говорил, что мечтает вырваться из этого «душного» мрака. С жаром рассказывал, как живут люди там, на Западе.

– Понимаешь, живут! – повторял он. – Живут, а не копошатся, как муравьи, пытаясь достать палку копченой колбасы, туалетную бумагу или польскую рубашку.

Лора пыталась возражать:

– Все не так плохо! И никто не голодает, и все хорошо одеты.

– Ты еще скажи, что у нас нет безработных! – злился Рома и презрительно бросал: – Профессорская дочка! Валить надо отсюда, валить! Понимаешь? Хотя таким, как ты… – Он безнадежно махал рукой.

Лора обижалась, пыталась возражать, и получался скандал.

Она видела, что раздражает его – своей неопытностью, «детскими» и «тупыми» взглядами на жизнь, своей благополучностью и нежеланием смотреть правде в глаза.

В октябре они расстались. Ромина формулировка – несовпадение мировоззрения и взглядов на жизнь.

– А как же любовь? – горько плача, спросила Лора.

– Любовь приходит и уходит, – пошленько рассмеялся ее возлюбленный, – а кушать хочется всегда.

Крах первой любви Лора переживала долго, почти два месяца. Прогуливала школу, начала курить и пить сухое вино. Компанию ей составляла Сонька – тоже оставленная физруком Сережей, до смерти испугавшимся, что их история становится прозрачной и возможны непредсказуемые и очень опасные последствия.

Лора с Сонькой зависали в барах и кафе на Горького – денег, слава богу, на это хватало. Томно курили, потягивали коктейли, пили черный несладкий кофе и чувствовали себя умудренными опытом и глубоко разочаровавшимися взрослыми женщинами.

Конечно, ни о какой учебе не думали. В кафе и на улице знакомились с парнями. Были разборчивы: как одеты, студенты ли, есть ли что в кармане – это было видно сразу.

Родители по-прежнему жили на даче. Мать приезжала в город на пару дней – проконтролировать дочь, сходить к парикмахеру и просто прошвырнуться по магазинам.

Раз в неделю приходила домработница, убирала квартиру, потом докладывала хозяйке про дочкину жизнь.

Лора, опытный конспиратор, поводов для беспокойства не давала – ну, или очень старалась не давать. Про то, что дочь покуривает, Янина Васильевна догадывалась, а про спиртное, бары и кафе – нет.

На столе лежали учебники, билеты и прочий антураж, поддерживающий миф о старательной выпускнице.

Под Новый год Лора поехала на дачу. Все осточертели – и кавалеры, и Сонька, вечно ноющая, что все не так, как хотелось бы.

Дорога от станции была напоена сосновым воздухом и покоем. Узкая протоптанная тропка, петляющая между деревьев и сугробов, открывала вид на поселок с заснеженными крышами и струйками дыма из каминных труб. По забору пробежала пегая белка. За легкой дымкой облаков светило неяркое солнце. И от тишины, пустой и звенящей, в душе разливались покой и тихая печаль.

Лора толкнула рукой калитку и увидела мужскую фигуру в старом отцовском овчинном тулупе, сгребающую огромной лопатой с тропинки снег.

Мужчина обернулся и растерянно уставился на нее. «Козлик, – вспомнила Лора. – Все на местах, всё по-прежнему».

Она прошла мимо него и кивнула.

Он пробормотал тихо и растерянно:

– Здравствуйте, Лариса Петровна! С приездом!

Она остановилась и, обернувшись, рассмеялась:

– Лариса Петровна? Ну да, в принципе, правильно! Спасибо! – и хохотнув, зашла в дом.

Козлик, постоявший несколько минут в замешательстве, мотнул головой, словно смахнув с себя морок, и яростно продолжил свое дело. С еще большим рвением и усердием.

Впрочем, Лора этого не видела.

Мать, несказанно обрадованная неожиданным визитом дочери, засуетилась, забегала, принялась ставить пирог и доставать из холодильника яства.

– Господи, Лорка! На тебе же лица нет!

Лора, с аппетитом жуя жареную картошку, кивнула на улицу:

– А этот, смотрю, прижился! Да, мам? На хозяйстве, смотрю. Старается!

– Да мы бы без него… – вздохнула мать. – И двор чистит, и за хлебом бегает. И знаешь – все умеет! Я тут слегла на пару дней – температурила, так он и первое сварил, и кашу отцу на завтрак! И еще блинов напек! А уж про дрова я и не говорю. Счастье просто! А то – ты знаешь, как этих алкашей искать! Бегать по поселку и умолять хоть за бутылку, хоть за деньги! Нет, Витя – определенно находка.

– Витя? – переспросила дочь. – В смысле – Козлик?

Мать кивнула.

– Козлик, Козлик. Его все так и зовут. А он и не обижается.

– На что тут обижаться? Фамилия такая! На бога надо обижаться. И еще – на родителей. За такую внешность и такую фамилию. – усмехулась Лора, ставя на стол пустую чашку.

Она пошла на второй этаж, и мать растерянно смотрела ей вслед.

Утром, подойдя к окну и сладко потягиваясь, она увидела, как Козлик снова сгребает наваливший за ночь густой, свежий снег. Нелепый – тощий, мелкий, с растрепанными вихрами, красным, вспотевшим лицом, в старых трениках с пузырями и широком, самовязаном свитере, который на нем болтался как мешок, Козлик смотрелся смешно и нелепо.

За завтраком, на который Лора, естественно, опоздала, еще с полчаса валяясь и нежась в уютной и мягкой «девичьей» постели, отец с Козликом о чем-то горячо спорили.

Лора удивилась – с профессором Князевым спорили не многие маститые коллеги, а уж про учеников и говорить нечего.

А вот Козлик смешно горячился, стучал сухим, почти детским, кулачком по столу, говорил на повышенных тонах и в порыве гнева так шлепнул чашку о блюдце, что оно треснуло ровно пополам и аккуратно развалилось. Тут он смутился, опять залился краской и испуганно замолк.

Отец вышел из-за стола и пошел в кабинет. Мать посмотрела на Козлика с укоризной, но осколки блюдца убрала и только тихо произнесла:

– Козлик! Ну вы бы поосторожней, ей-богу! Все-таки ломоносовский фарфор!

Козлик опустил голову, хлюпнул носом и… из его глаз выкатилась слеза.

– Весело у вас тут, – прокомментировала Лора. – Вот хоть обратно беги.

Козлик выскочил из-за стола, не забыв попутно опрокинуть стул.

Янина Васильевна посмотрела в окно:

– Господи! И куда он? В тапках и свитере! Кошмар какой-то, честное слово!

– Мама! – проговорила Лора, откусывая бутерброд. – Вот я вас с отцом не понимаю, правда! Держите какого-то придурка возле себя. Нелепого, странного! Сирого какого-то. Приютили – а он и прижился. Вот скажи мне, зачем тебе это надо?

Мать раздраженно махнула рукой:

– При чем тут я? Это надо папе. Он говорит, что такого ученика у него еще не было! Он гений, этот нелепый придурок, как ты выражаешься. Гений, понимаешь? А гении имеют право на странности. Потом, он – вполне милый, скромный и воспитанный человек. И папе он безумно интересен. Он говорит, что Козлик – человек колоссального ресурса и о нем еще услышит весь мир! Да и мыслит он нестандартно. И отец с ним часто не соглашается. И даже не всегда его понимает. Хотя… – Янина Васильевна тяжело вздохнула, – а когда гении мыслили стандартно? На то они и гении. А потом… У Козлика такие разработки! Ну ты понимаешь! А публиковаться он сам не может. А вот совместно с учителем, профессором Князевым…

– Ясно, – припечатала дочь. – Эксплуатируете свежие мозги. Пользуетесь, так сказать, чужой гениальностью. А гений вам заодно и дорожки почистит, и баньку протопит. Хорошо устроились, нечего сказать.

– Как ты можешь? – возмутилась мать. – Он человек одинокий, сирота. Растила его бабушка. А здесь, у нас, – она обвела глазами столовую, – он обрел кров. Дом и стол. Семью обрел! И еще – расположение самого Князева!

– Ну, вы у меня просто святые! – рассмеялась Лора. – Святое семейство. Честное и бескорыстное.

– Ты многого не понимаешь! – возмутилась мать и, пытаясь скрыть раздражение, стала яростно мыть грязную посуду.

Козлик появился спустя полтора часа – околевший, трясущийся и еще больше виноватый. Счастливая хозяйка отпаивала его горячим чаем, впихивала мед и требовала попарить ноги.

К обеду спустился Князев и потребовал сладко спящего Козлика на аудиенцию.

Заспанный Козлик жмурился от яркого света, не поднимал на учителя глаз и был похож на провинившегося пионера, вызванного на совет дружины.

Петр Петрович признал в утреннем споре правоту Козлика и протянул ему руку. Тот опешил, побледнел, покраснел, снова побледнел, засуетился, принялся торопливо и несвязно оправдываться, извиняться и минут пять тряс профессорскую руку.

Мир был восстановлен, и за обедом выпили полбутылки армянского пятизвездного коньяка. После первой же рюмки Козлика так развезло, что смеялись над ним уже все – и профессор, и Янина Васильевна, и зашедший на обед сосед академик Яванский. Не смеялась только Лора. Она смотрела на Козлика с таким явным пренебрежением и даже брезгливостью, что мать на нее поглядывала с испугом, зная за дочерью острый язык и некоторую бесцеремонность, нередко граничащую с откровенным хамством.

Когда Лора собралась в Москву, ее никто не задерживал – даже мать. Всем было неловко от недавнего скандала.

Козлик вообще старался не попадаться ей на глаза. Да и слава богу! Видеть его ей отчего-то было противно. Слизняк, психопат и истерик. Да и вообще – придурок. Если все гении такие идиоты, так пусть их терпят маман и папаша. У них свои резоны.

В Москве Лора с Сонькой продолжали прожигать жизнь. Снова кафе, новомодные бары, только что появившиеся дискотеки. Часто собирались у кого-нибудь из знакомых. К себе Лора звала нечасто – точнее, звать совсем перестала после одной неприятной истории. Пропали какие-то цацки маман – не слишком ценные, но «памятные» – и пара серебряных подстаканников. Кто свистнул – понять было сложно. Слишком много случайных людей набивалось порой в профессорскую квартиру. Мать скандал устроила, но отцу не донесла – берегла его нервы. А вот дочери строго указала – никаких компаний! А то…

Лишиться свободы совсем не хотелось.

Никакой учебы, понятно, не было. Два раза в неделю Лора ездила к преподавателю литературы и русского. Поступление было намечено в областной пед – без претензий. Дочкины возможности все понимали. Отец, похоже, готов был смириться с тем, что чадо его единственное надежд не оправдало – увы! Ни о каком МГУ речи не было – кланяться Князев, невзирая на мольбы и уговоры жены, не хотел. Прекрасно понимал, что за фрукт его дочь, и справедливо решил – пусть будет скромный педагогический институт. Все – образование. А что там дальше будет с «этой дурой»… В крайнем случае будет горбатиться в школе.

Конечно, в душе он страдал – единственная дочь не взяла ни грамма способностей в точных науках. Ну просто генетическое издевательство! Гуманитариев он считал пустыми бездельниками – в филологи идут только самые неспособные. Головой думать не надо, масштабно мыслить тоже – прочел материал и сделал выводы. Чаще всего – не свои, а чужие. Литература – не наука, и относиться к ней можно вполне субъективно. А субъективность и отсутствие доказательств – путь наиболее легкий.

Преподаватель литературы, учитель с огромным стажем и жизненным опытом, пожилая и очень интеллигентная дама, оказывала уважение известному математику, Лориному отцу. Человек старой закалки и незыблемых принципов, она бы давно отказалась от безразличной ученицы, тоскливо позевывающей и постоянно смотрящей на часы. Филологиня любила, чтобы у учеников «горели глаза». Деньги ее интересовали меньше всего. Даже такие немалые, как деньги за репетиторство.

Янине Васильевне она честно сказала:

– Поступит – возможно. Все, что от меня требуется, я вложу. А вот учитель из нее не получится! Нет у нее ни желания, ни способностей. Очень равнодушная девочка! И ориентирована она, простите, совсем на другое.

– На что? – испугалась Янина Васильевна.

Учительница затянулась папиросой и с тяжелым вздохом ответила:

– На любовь, милая Янина Васильевна. На любовь! Это если интеллигентно. А так – на гулянки, свидания и прочие удовольствия.

Янина Васильевна вздохнула:

– Что ж, ничего плохого! В конце концов, для женщины главное – семья. А карьера… Да бог с ней! Я и сама карьеры не сделала. И «верхнего» образования не получила. А кто осмелится сказать, что моя женская судьба не удалась и личная жизнь не сложилась?

«Правда, – мысленно добавила она, – и характер у меня Лоркиного получше, и мозгов на эту тему побольше… Ладно, окончит она этот чертов пед, сунет диплом отцу под нос, а там… На все воля божья! Может, и пошлет ей судьба хорошего человека! Мне же послала! Не поскупилась!

Хотя что говорить… Лорке до меня далеко. Это мне хотелось из нищеты вырваться. До спазмов, до судорог ненавидела свою жизнь: ботинки одни на двоих с младшей сестрой, два куска сахару на день, карамель по большим праздникам. А у этой… Все есть и с первого дня. Вот в чем разница».

Выпускные экзамены Лора сдала кое-как. Видела, как физик кривится при ее невнятном ответе и переглядывается с комиссией. Вытянули на тройку. Математику она списала, но тоже на троечку. Математичка, объявляя результаты, посмотрела на нее с таким сожалением, что Лоре стало смешно.

На выпускной отец идти отказался – сказал, стыдно. И аттестат ее, пробежав глазами, с раздражением бросил на стол.

Экзамены в институт Лора выдержала – тоже кое-как. Но подключилась Янина Васильевна, нашла нужных людей, пощеголяла известными именами, и Лору зачислили.

Отец отнесся к этому скептически и радости не проявлял. На требование жены поздравить дочь скривился и показал фигу. Янина Васильевна с мужем не разговаривала несколько дней – случай из ряда вон.

Сонька пошла в ПТУ на парикмахера – ей, слава богу, по поводу образования париться не пришлось. Ее разумная мамаша расценила правильно – нет мозгов, получай специальность. Не всем быть академиками. А с ножницами и расческой сыта будешь всегда.

В Лориной группе учились, разумеется, одни девицы. Да и те – скучные очкастые зубрилы, яркие кандидаты в старые девы. Было два мальчика – ну там вообще запредел. Один заика, другой хромой очкарик…

Короче – родные братья Козлика. Поставь рядом – не различишь.

К первой сессии у Лоры была куча хвостов и прогулов. Еле упросила пересдачу. Выкарабкалась. И еще подумала – и вот так пять лет? Не приведи господи. Лучше застрелиться. Зато личная жизнь кипела, бурлила и фонтанировала.

Кончался один роман и сразу начинался другой. Лора расцвела, еще больше похорошела, налилась, что называется, соком. Она видела, как разглядывают ее проходящие мимо мужчины. Кто-то останавливался и продолжал смотреть ей вслед. Кто-то краснел, кто-то бледнел, кто-то терялся, а кто-то хорохорился и пытался острить.

Она долго разглядывала себя в зеркало, поворачивая голову то вправо, то влево. Откидывала волосы назад, забирала их в высокий хвост, капризно надувала губы и хмурила брови. Любая гримаса была ей к лицу. И любой цвет. И любая помада. И зима, и осень, и весна и лето. Все было ей к лицу.

Такое вот счастливое и благодатное женское время…

Такое яркое, стремительное, оглушительное, прекрасное и…

Короткое.

О чем Лора, конечно, еще не догадывалась. Время не пришло.

Козлика она по-прежнему встречала на родительской даче.

Когда заканчивалась зима и наступала неизбежная весна, он обрезал кусты и деревья, посыпал песком дорожки, рубил для камина дрова.

Летом пропалывал грядки с укропом, подкармливал яблони, осенью собирал опавшие листья и обрывал сливу. Потом разжигал на улице костер и варил с Яниной Васильевной сливовое повидло – любимое лакомство любимого учителя.

При виде Лоры он по-прежнему замирал, немел, каменел, словом, впадал в ступор. И раздражал ее по-прежнему – всем своим видом, да и просто своим существованием на этой земле.

Теперь он, правда, был посмелее – приносил плед, когда она засыпала в гамаке, или чашку чая.

Лора милостиво это принимала, не забывая тяжело вздохнуть – от раздражения, что ли… Козлик раздражал ее всем своим видом, всем своим существом. Ей казалось, что нелепее и смешнее человека она не встречала. Но если бы она хоть на секунду задумалась, то вряд ли даже себе ответила бы на вопрос, а что, собственно, было в нем такого нелепого и смешного, что вызывало такое физическое неприятие.

И руки росли у него из того места, и мозги имелись такие… Ну, по словам отца. А вот уж он, строгий папаша, никого и никогда просто так не похвалит. И никем просто так не очаруется.

Значит, неприятие Козлика, раздражение и пренебрежение, граничащее с брезгливостью, были вызваны только одним – физиологией.

Впрочем, задумываться над всем этим Лора не пыталась. И анализ не проводила – во-первых, ей это было несвойственно, а во-вторых… Ну, не про Козлика же рассуждать! Много чести!

А в-третьих, своих забот хватало выше крыши. И переживаний – и по поводу бесконечных романов, и по поводу института, учиться в котором было противно до тошноты. На первой же сессии третьего курса эта проблема разрешилась сама собой – из института Лору попросили.

Ни минуты не печалясь, она облегченно вздохнула и спрятала тетрадки и учебники на антресоль.

Родителям, разумеется, ничего не сказала – как-нибудь, когда-нибудь… При случае.

Жизнь пошла вроде бы и свободная, но такая однообразная…

Да и с Сонькой пути разошлись – та жила гражданским браком с фарцовщиком Юриком, а тот шарахался от любых знакомых и гостей не признавал.

– Товар хранится дома, понимаешь? – жарко шептала Сонька в телефонную трубку. – А если кто-нибудь?.. Ну стукнет, в смысле?

Однажды в квартиру Юрика Лора все же попала – тот уехал по делам в Питер, и Сонька зазвала подругу.

Однокомнатная квартирка на окраине была завалена тюками, коробками и пакетами. В коробках лежали яркие-синие, красные, ядовито-зеленые платки в сочных розах и люрексе. Платков было море – пачки, пачки – до потолка.

– Это что? – испуганно спросила Лора. – И вообще – для кого?

– Самый ходовой товар, – с пренебрежением к недотумке-подруге обяснила Сонька, с шумом выпуская сигаретную струйку. – Таджики и узбеки берут пачками – по триста штук. Везут в свои аулы и там гонят втридорога. Не бизнес, а сказка! Навар с платка – рубчик. А если покупатель – лох, то и два. Если партию сразу сдать… Вот теперь и считай! За день можно отбить пятихатку!

– Ни фига себе! – покачала головой обалдевшая Лора. – Вот на таком говне!

В тот вечер они хорошо расслабились. Вспомнили былые времена и поболтали о жизни. Сонька говорила, что Юрика она любит, а вот связывать с ним жизнь… Рискованно как-то. «Принять» его могут в любую минуту. «Принять» и «закрыть». И еще она пойдет как соучастница. Поди докажи этим волчарам.

Про институт родители узнали к лету – позвонили из деканата и попросили забрать документы, а Янина Васильевна оказалась, как назло, дома, в Москве, и взяла трубку.

Скандал был грандиозный. Не помогли ни слезы, ни оправдания, ни увещевания «у меня все будет хорошо, мама».

Мать была в гневе и с отчаянием бросила:

– Какая ты у нас… В кого – непонятно!

Требовала восстановления и грозилась обо всем рассказать отцу.

Дочь, отрыдавшись, спокойно ответила:

– Ну и рассказывай! Что он, меня убьет, что ли? Вот выйду замуж, и вы мне будете не указ!

Ей показалось, что она нашла выход из ситуации.

Мать посмотрела на нее испуганно, а спустя пару минут сказала:

– Ну и дура ты, Лорка! И какая дура! Вот точно – в кого? – А потом обреченно махнула рукой: – Ты ведь и замуж выйти с головой не сможешь. Опять дров наломаешь… И на это мозгов не хватит!

Лора обещание свое выполнила, и довольно скоро. То ли боялась гнева отца, то ли захотелось окончательной свободы – как казалось ей тогда.

Жених оказался из тех, кто первым подвернулся под ноги. И влюблена она в него не была, и жених был весьма средний, неважный был женишок, что говорить. Заканчивал МАИ, что заведомо не предвещало никакой материальной устойчивости. Какие зарплаты у рядового инженера? Слезы.

И семья жениха была так себе, средненькая была семейка. Мамаша-почтальон, гордившаяся сыном-студентом, и папаша-крановщик. Обычный работяга, не гнушавшийся беленькой. Люди они были простые, невредные и… никакие.

Янина Васильевна от будущих родственничков пришла в ужас, а уж Петр Петрович… Тот просто замолчал и весь свадебный вечер просидел молча, не выпив ни одной рюмки и не съев ни одной ложки салата.

Свадьба была нервной – свекровь, видя реакцию новоявленных родственников и стесняясь своей родни, быстро напилась и полезла в бутылку. Цеплялась к сватье и невесте, громко пела, а после громко рыдала.

Свекор окидывал гостей мутным и тяжелым взором и наконец, услышав рыдания родной жены и оценив свое унижение, подошел к Князеву и громко спросил:

– Что, не пара? Не пара твоей… прынцессе наш Славик?

– Не пара, – спокойно ответил Князев и встал из-за стола.

Вслед за ним засеменила испуганная и верная супруга.

После свадьбы Лоре было твердо сказано, что жить в родительской квартире им не дозволено. «Хотите – живите у почтальонов, а хотите – снимайте. Дело ваше». Конечно, сняли. Деньги на квартиру подбрасывала Янина Васильевна – разумеется, тайком.

Маленькая квартирка находилась на краю света – в Медведкове, до ближайшего магазина было минут двадцать, обои свисали со стен клочьями, кухонные полки были покрыты толстым слоем жира и копоти, а по ночам выходили на прогулку тараканы, и сосед сверху к ночи ежедневно напивался и включал на полную громкость магнитофон с записями Высоцкого, которые отнюдь не были колыбельными.

Лора прорыдала там три месяца. Муж Славик убеждал ее, что «все хорошо и даже отлично», на что Лора принималась рыдать с удвоенной силой и кричать ему в лицо «ненавижу». Он искренне удивлялся:

– Что – ненавидишь?

Наконец она не выдержала и выкрикнула:

– Квартиру эту! Медведки эти чертовы! Магазины вонючие! Тараканов и Высоцкого! И еще, – она сощурила глаза и добавила уже совсем тихо: – Тебя! Тебя ненавижу!

Славик оторопело посмотрел на нее и шепотом спросил:

– За что?

И потом заплакал.

На следующий день Лора собрала вещи и поехала домой, на Грузинку.

Войдя в квартиру, она долго ходила по комнатам, в голос ревела и рухнула в свою постель.

Утром приехала Янина Васильевна и, увидев дочь, вздохнула – наконец-то.

А через две недели, после того как, съев яичницу, Лора бросилась к унитазу, мать тихо сказала:

– Только этого нам не хватало. Вот только этого!

Всю беременность Лора провела на даче – мать твердила, что ребенку необходим воздух.

Если бы не та утренняя яичница, Лора решила бы эту проблему быстро и без раздумий. За несколько дней. Но Янина Васильевна резко оборвала ее размышления и твердо сказала:

– Вот кого мы слушать не будем, так это тебя! Хватит, наслушались! Дали тебе волю, и жизнь ты свою уже испоганила. Хорош! Ребенка выносишь и родишь. Слава богу, от мужа! Все. Точка.

На даче была зеленая тоска. Отец в ее сторону не смотрел, мать пичкала тертой морковью, а Козлик…

Козлик по-прежнему чистил дорожки, бегал на станцию за молоком, спорил с профессором и… Смотрел на хозяйскую дочь. Исподволь, словно подглядывая. Поднять на нее глаза он по-прежнему не смел. А вот любить ее ему никто запретить не мог.

И от одного этого он был вполне счастлив. Ему хватало!

Лорина дочка оказалась рыжей, веснушчатой и синеглазой. И еще – очень курносой. Смешная такая, вихрастая девочка.

– Олег Попов, – разочарованно произнесла молодая мамаша, потеряв интерес к девочке почти сразу.

И еще ей показалось, что программу свою Лора вполне выполнила – обезумевшие дед с бабкой склонились над внучкой и полюбили ее раз и навсегда. До совершенного безумия. Про дочь свою нерадивую они, казалось, и вовсе забыли. И внимание на нее обращать перестали – да и слава богу!

Откормив Катьку до трех месяцев, Лора, перевязав тугим полотенцем грудь, объявила, что молоко закончилось, и быстро собралась в Москву.

Родители не возражали – езжай, бога ради! Без тебя спокойней – нам и ребенку.

Бестолковая дочь была явным раздражителем: хорошо ей удалось только одно – родить необыкновенную, просто фантастическую дочку. Точнее, их внучку Катюшку – умницу и красавицу! Солнышко рыжее! Золотую малышку! Такую сладкую и чудесную! В общем – спасибо и с богом! Больше мы от тебя ничего не ждем – ни хорошего, ни плохого!

В Москве Лора наконец вздохнула, отоспалась и привела себя в порядок: маникюр, педикюр, модная стрижка, новые тряпки. Можно было начинать новую жизнь. Точнее – жить заново.

Позвонила Соньке. Та ныла, что с Юриком рассталась, точнее – ушла от него. Надоел с конспирацией своей, вечными страхами. От ментов на улице шарахается – даже от постовых.

Сонька тоже пребывала в поиске. Хотела замуж по-настоящему. С белой фатой и салатом оливье.

И снова началась прежняя, вольготная жизнь: кавалеры, романы, свободные квартиры для встреч. Рестораны, цветы и… Опять одно и то же.

На дачу к дочке Лора приезжала не часто, примерно раз в две недели. С удивлением замечала, как та выросла, что во рту у нее четыре смешных «заячьих» зуба. Что веснушек к лету стало еще больше. Что бабушку она называет «ма», а деда – «ду». А Козлика, который мотается с коляской по поселку в любую погоду, – «па». В общем, у Козлика обязанностей прибавилось.

Вот такие дела! И смех, и грех.

Хотя нет, скорее всего, все-таки смех. Дочка с удивлением смотрела на Лору и хмурила лобик – что это за тетка берет меня на руки, теребит за щеку?

Она начинала жалобно плакать и тянуть руки к Козлику, который всегда оказывался рядом.

Вот, блин, прижился! Словно в родном доме!

И все такой же – растрепанный, тощий, вечно краснеющий. Суетливый какой-то. Дурацкий, в общем.

Мать опять смотрела на Лору укоризненно – осуждала и постоянно твердила про сигареты, нудела, словно пчела над ухом. Только Лоре было наплевать на всю эту дачную жизнь.

А что, собственно, беспокоиться? Дочка накормлена, напоена и дышит свежим воздухом. Нянек – хоть отбавляй. Все трое – дед, бабка и Козлик (что совсем смешно) – от малышки не отлипают. Тишь у них и благодать. Рай земной.

А у нее? Одна сплошная неустроенность – ни семьи, ни работы, ни любви. Так, суета одна и маета. Пустое.

Отец на нее почти не смотрел – кто она для него? Насекомое. Ничтожество и ничтожность. Не оправдала отцовских надежд и амбиций. А что, дети рождаются только для того, чтобы потешить родительское самолюбие? Разве так?

Однажды за ужином, когда отец с восторгом рассказывал об «удачных» детях знакомых, об их достижениях и успехах, взбешенная дочь зло выкрикнула:

– А ты Козлика усынови! – И резко вышла из-за стола, не увидев, какое страдание было написано на лице несчастного Козлика – унижение, боль, обида и горечь от ее жестоких и несправедливых слов.

Впрочем, разве ее это волновало?

Утром, собираясь на станцию, бросила матери:

– Не приеду больше. Хватит. Достали. Вместо того чтобы пожалеть…

– А ты на работу устройся – хотя бы. Вместо того чтобы обижаться.

Козлик бросился, как всегда, за ней:

– Я провожу?

– Да пошел ты, – сквозь зубы прошипела Лора, – гордость семьи!

На работу устроилась – а вот вам! Назло. Работа не пыльная, денег, конечно, слезы. Да и вставать по утрам… что говорить. Но – рты «этой семейке» заткнула. Пусть только пикнут!

К тридцати – а время летит, щелкает, как счетчик в таксомоторе, – Лора кстати, еще больше расцвела. Тридцать лет – отменный женский возраст. До болячек далеко, все еще при тебе, живи и радуйся, цену уже всему знаешь. Или – почти всему. Тетки на работе были не самые вредные, но… Клуши, конечно, все о детях, мужьях, свекровях. Хвастались обновками, распивали чаи и сплетничали.

Раиса Ивановна – под пятьдесят, двое детей, язвенник-муж. Денег вечно не хватает, вес растет, муж по больницам, дети – сволочи. Мечта всей жизни – поехать в Болгарию, отдохнуть и прикупить «бэжевую» дубленку.

Тамара Викторовна – дочь с ребенком, оставленная злодеем-мужем (зять назывался «эта сволочь»), погуливающий муж и лежачая свекровь. Тамара ненавидела всех. Особенно тех, у кого было все хорошо. Где уж, при ее-то жизни, быть доброжелательной?

Светлана – бездетная красавица под сорок с «очень удачным мужем». Муж мотался за границу и привозил тряпки, которыми Светлана удачно приторговывала на рабочем месте.

Тома с Раей называли ее спекулянткой – за глаза, а в глаза льстили и тряпки рвали из рук.

Четвертой была Шура Фролова. Тихая, спокойная и самая приятная. Шура не дралась за Светланины тряпки, не сплетничала и никого не осуждала. За это, естественно, тоже несправедливо, осуждалась – чужая. Гордая. Надменная. Короче – не «своя».

Про личную Шурину жизнь было известно мало – замужем, есть сын. Муж встречал ее после работы, и все с удивлением отмечали, как он хорош собой. Он и вправду был красавец – не из слащавых, а мужественный, высокий, стройный. Милое, интеллигентное лицо, ямочка на подбородке. Даже было странно, как невзрачная Шура могла «оторвать такого мужика».

А когда все узнали – попробуй скрой, – что невзрачная Шура увела своего красавца Фролова от жены-артистки и троих детей, так растерялись, что даже забыли сразу ее осудить. Но все наверстали уже через несколько дней.

Однажды на перекуре Шура внимательно посмотрела на Лору и сказала с усмешкой:

– И отчего такая грусть в глазах? Ну просто вселенская тоска!

Лора пожала плечами:

– Да фигово все как-то. И скучно, и грустно…

– Приходи в субботу к нам. У Фролова день рождения. Будет не скучно и много разного народу. Придешь?

Лора сдержанно кивнула, пытаясь скрыть радость. В субботу в лучшем костюме, на каблуках в десять сантиметров, накрашенная и надушенная, она в волнении стояла перед Шуриной дверью – в ожидании чего-то прекрасного, что непременно изменит ее скучную и тоскливую жизнь.

Дверь открыл Фролов, осмотрел гостью с головы до ног и улыбнулся.

– Тапки не предлагаю, – кивнул он на Лорины каблуки.

Комната была полна народу, стояли запахи табачного дыма и жареного мяса.

В соседней комнате при приглушенном свете танцевали несколько пар. На кухне кто-то жарко выяснял отношения, а в ванную все колотились и никак не могли попасть – видимо, и там кто-то пытался с чем-то разобраться.

От стеснения Лора крепко выпила, почти не закусывая, и уже через часа полтора топталась в «танцевальной» зале с невысоким и полноватым мужчиной по имени Володя. Тот шептал Лоре на ухо цветистые комплименты, пытаясь губами дотронуться до ее уха, крепко прижимал к своей груди и требовал «смотаться отсюда поскорее».

Шура поймала ее в коридоре.

– Володька женат, – шепнула она. – Мужик неплохой, но разовый. Из семьи не уйдет, времени не трать. Присмотрись к Побединцеву. – И она кивнула на высокого и лысоватого мужчину в голубой рубашке. – Разведен, не беден – дантист. С квартирой и машиной. Зануда, конечно, зато перспектива. А Володька… – Шура вздохнула, – бабы, конечно, на него вешаются. Мужиком от него на версту тянет… Но! Потеря времени, точно тебе говорю.

Тут Шуру окликнули, и она бросилась на кухню. Лора села в кресло и стала исподволь разглядывать Побединцева. Тот старательно, очень тщательно и очень аккуратно отрезал по кусочку от мяса и так же тщательно его пережевывал, запивая каждый кусок глотком минералки. Когда он жевал и пил, на его худой и длинной шее плавно ходил острый и крупный кадык.

За ворот голубой сорочки он заткнул полотняную салфетку и без конца поправлял ее сухими и тонкими пальцами.

Лора вздрогнула и отвела от него взгляд. В комнату, как снаряд, влетел Володька. Оглядев стол, он опрокинул рюмку водки, схватил остатки бараньей ноги, точнее не остатки, а кость с ошметками мяса, и вгрызся в нее крепкими, белоснежными зубами – весело и отчаянно, с такой радостью и азартом, что все давно сытые гости, казалось, ему позавидовали.

– Самое вкусное, идиоты! – воскликнул Володька. – Ничего вы не понимаете!

Побединцев криво усмехнулся, глотнул водицы и вздрогнул кадыком.

Лора вышла на балкон. Через минуту Володька возник возле нее, накинув пиджак ей на плечи, поднес зажигалку и, прищурившись, внимательно на нее посмотрел.

– Предложение в силе? – спросила Лора чуть дрогнувшим от волнения голосом.

Володька сразу понял, о чем идет речь.

– Жду тебя в коридоре, – хохотнул он и бросил окурок через перила.

– Опасно, – кивнула она на улицу.

– Опасно, – согласился он. – А будет еще опасней!

Лора вздрогнула и моментально вспотела. Ей стало сразу одновременно и страшно, и весело, и интересно. Но, скорее всего, страшно интересно и страшно весело.

Роман их начался так стремительно и бурно, что Лора никак не могла оправиться и прийти в себя. Володька закружил ее в водовороте страстей, сюрпризов, внезапных приездов и ошеломительных подарков. Он мог ворваться среди рабочего дня к ней на работу, чмокнуть в щеку, бухнуть на стол коробку с пирожными, расточая комплименты Тамаре и Раисе, кисло поджавшим губы. Мог позвонить с раннего утра и объявить, что через час они едут в Питер или Кострому, ему надо по делам, но главное дело в его жизни – она. И вместе они пробудут «двадцать четыре восхитительных часа». А Лора в этом и не сомневалась.

Мог приехать к ней поздно вечером, почти в ночь, с корзиной белых грибов – друг привез из Карелии, свари суп и будь счастлива.

А утром, проснувшись, Лора обнаруживала под дверью неподъемный букет огромных садовых ромашек. И она была счастлива! Господи, как же она была счастлива!

Жизнь ее, превратившаяся в бурлящий, готовый каждый миг взорваться действующий вулкан, была беспокойна, тревожна, неожиданна каждую минуту и все же – прекрасна!

У нее постоянно горели щеки и, казалось, поднималась температура. А может, и вправду поднималась? Разве у нее было время поставить под мышку градусник?

Шура, внимательно наблюдая за ней, тяжело вздыхала:

– Сгоришь! Как пить дать – сгоришь. Не опалишься, а именно – дотла. А потом… Потом пепел не соберешь – сил не будет.

Лора смеялась и отмахивалась:

– Да черт с ним, что будет потом! Ты что, не понимаешь?

Шура молча качала головой. Про то, что у Володьки есть жена, Лора не вспоминала – будто той не было и вовсе. По крайней мере, он ни разу не дал ей понять, что он несвободен, связан обязательствами или…

Хотя однажды обмолвился:

– Везу своих на юг.

Она вздрогнула: «своих», и тихо спросила:

– А я тебе кто? Своя? Или чужая?

Володька, на минуту став серьезным, без обычных шуток и прибауток, твердо сказал:

– Ты – это всё. И другого определения этому нет.

И Лора моментально успокоилась.

Катька росла девочкой спокойной, послушной и очень смешной – коверкала слова, чем умиляла деда с бабкой. Например, шапка у нее была «меховатая», дверь – «железянная». Еще она говорила «тевелизор», «тровог» – вместо «творог», ну и так далее.

Внешне Лорина дочь тоже была смешной и даже карикатурной – курносая, веснушчатая и по-прежнему огненно-рыжая. При виде матери она сильно смущалась и зажималась. Обращалась к ней все-таки на «ты». «Спасибо, что не на «вы», – усмехалась Лора. Приезжала она на дачу не часто, и, честно говоря, хотелось поскорее оттуда сбежать. От отцовского – такого явного – презрения, от хлопочущей, вечно озабоченной, тревожной и очень постаревшей матери, смотрящей на нее скорбными глазами, в которых плескались тоска, осуждение и еще – жалость.

Однажды, глядя в окно, где на участке в песочнице, сбитой Козликом, копошилась Катька, тихо сказала:

– И что ты все ищешь? Чего ковыряешься? Давно пора взяться за ум и… – Мать не успела договорить.

– И? – перебила дочь.

Янина Васильевна тяжело вздохнула:

– И устроить свою жизнь, Лора. Не девочка уже, дочь подрастает.

– Мам! – рассмеялась она. – Ну ты даешь! Что-то я не заметила очереди под дверью! Может, здесь, на даче, за калиткой, пишут на руке номерки? Так ты скажи, по каким дням! Я подъеду!

– Дура ты, Лорка! Все остришь! Путаешься с женатым мужиком и на что-то надеешься. А ведь сама понимаешь, что ничего – ничего! – там не выгорит. Так и профукаешь свою жизнь. А красота твоя… К сорока в зеркало взглянешь и отпрыгнешь. Потому что от тоски и одиночества посереешь. Потому что баба без семьи, как…

– Ну не всем же везет как тебе, например. Такого мужа отхватила. Повезло. А я вот, мам, не из везучих, видимо.

– «Отхватила»! – мать усмехнулась. – Отхватила, потому что мозгами не хромала. Потому что понимала – хоть и хороша, а уйдет все это, как дым в небо. А мужик должен быть рядом устойчивый. Надежный. Чтобы уважать его было за что. Думаешь, я в отца твоего сразу влюбилась? С первой минуты голову потеряла? Нет, моя милая! Уж ты мне поверь! Длинный, худой, косолапый. Брюки короткие. Не нравился он мне – ну, как мужчина не нравился. Это потом я его полюбила – немало лет прошло. Полюбила и оценила. Впрочем, нет, оценила я его сразу. С первой минуты поняла. И еще поняла, что жизнь моя с ним будет другой. Не такой, как с Владиком Полушкиным из соседнего барака. – Мать задумалась и замолчала. – А Владик этот мне очень нравился… Красавец такой синеглазый… на гитаре играл… Потом от своих узнала – все правильно, все как положено. Спился Владик к сорока годам. Спился и облик человеческий потерял. И вскоре умер – замерз в сугробе. Значит, правильно я все тогда сделала. Отстрадала по Владику синеглазому пару лет и…

– И? – снова спросила дочь.

– И зажила счастливой женщиной. Вот тебе и «и».

Долго молчали. Лора курила и разглядывала цветы на клеенке.

– Выходи за Козлика, – вдруг тихо сказала Янина Васильевна. – Выходи! Не пожалеешь! Он же талант великий! С таким будущим! И к Катюхе как к родной! Ведь вырастил ее вместе с нами! И тебя, дуру безмозглую, столько лет любит…

– Мам! Ты это серьезно? – прошептала Лора. – Нет, ты мне ответь – ты все это говоришь на полном серьезе? В уме и твердой памяти? За Козлика? Замуж? Потому что любит и потому что к Катьке? За него? Надеть свадебное платье, заказать ужин в ресторане, целоваться под крики «горько» и вечером лечь с ним в постель? Готовить ему завтрак и ждать с работы? Гладить ему рубашки, ужинать, смотреть телевизор и ночью снова – в постель? Мам! Ты это все серьезно или ты пошутила?

Мать подняла на нее глаза:

– Пошутила, Лора. Разумеется, пошутила. Смешно, правда?

Дочь кивнула:

– Смешно.

– Ну и посмейся, милая! Похохочи. Надо мной посмейся. Над Козликом. – Мать встала и пошла прочь из комнаты. У двери обернулась: – А вот над собой – поплачь. – И уже из коридора добавила: – Если ума хватит.

– Старая дура, – прошептала вслед матери Лора и почему-то расплакалась.

Первый серьезный разговор с Володькой произошел примерно через три года – когда Лора обнаружила свою беременность.

Он выслушал ее спокойно, не перебивая, потом подошел к окну, просвистел «чижика-пыжика» и обернулся:

– Рожай, Лорка! Хочешь – рожай! Запретить этого я тебе не могу. Твоя жизнь. Девок своих не брошу – они без меня не справятся. А тебе – помогу. Чем смогу, разумеется. – И он широко улыбнулся.

– Ясно, – отозвалась Лора. – Я подумаю. Хорошо, что уточнил про «мою» жизнь. Вопросов нет.

– А разве они были? – удивился Володька.

– Уйди, пожалуйста! – попросила она.

Он кивнул:

– Примешь решение – звони. – И уточнил: – Сама.

Решение Лора приняла и через неделю поехала в больницу.

Позвонила Володьке через пару дней. Он приехал, все понял и выгрузил из портфеля апельсины и яблочный сок.

– Остаться на ночь? – спросил он.

Она мотнула головой:

– Иди, чтобы без тебя не пропали.

Он вздохнул, развел руками и вышел в прихожую.

Надо было перебираться в Москву – Катьке предстояло идти в первый класс. Понимая, что вместе не уживутся, профессор Князев купил дочери кооперативную квартиру. Маленькую, в свежей панельке у черта на рогах – в новом районе с громким названием Теплый Стан.

Теплого ничего в нем не было – ветры носились такие, что по дороге к метро сдувало с ног. Вечерами эти же ветры завывали под окнами и пугали новоселов, вырвавшихся из коммунальных квартир, оставленных в тихом центре.

Лора стояла у окна и смотрела на лес за Окружной дорогой. Лес и поле. Метель и ветер. Тоска и одиночество. Печаль и слезы. Где-то далеко, на Грузинке, в огромной родной родительской квартире осталась ее молодость, ее надежды, ее семья. И ее дочь.

Там же, неподалеку, ну, не совсем в центре, но все же в городе, на Динамо, остался ее возлюбленный – на прежнем месте, в своей же квартире, с женой и дочками. С семейными ужинами, вечерним чаем, проверкой дневников у детей и с семейными разговорами – что сварить на обед, что купить детям, к кому пойти в гости, когда проведать родителей. Поразмышлять о предстоящем отпуске.

Там, на Динамо, семья, и на Грузинке – семья. А она одна. В поле и в лесу. Под завывания ветра. Без телефона. Без подруг. Без всех! Одна-одинешенька.

Все бросили и все предали. Все живут своей жизнью и про нее забыли. Выкинули за Кольцевую – и выживай, как знаешь. И никому она не нужна: ни родителям, ни дочери, ни любимому.

И никто не нужен ей! Подите все к черту! Вот открою сейчас балкон и выскочу! Чтобы заплакали! А кто заплачет? Наверное, только мать. А остальные попечалятся пару дней и вздохнут наконец свободно!

Лора открыла балкон – в комнату радостно ворвался ветер, и на пол посыпалась сухая, мелкая снежная крупа. Она смотрела, как снег тает на паркете и превращается в крошечные лужицы. Стало холодно, и Лора захлопнула балконную дверь, выпила рюмку коньяка и легла спать.

С работы она уволилась – надоело пробираться сквозь снежные заносы к метро, мигавшему в ранней утренней темноте красной буквой «М», словно маяком в океане. В последний рабочий день проставилась тортом и бутылкой вина.

Шура, затягиваясь сигаретой, проговорила:

– Ну, и что я тебе говорила? Не связывайся с Володькой – без толку. Только время убила, а воз и ныне там. А Побединцев, между прочим, кооператив построил. Трехкомнатный, на Бережковской. Машину новую купил. И на молодой девке женился! И все у той есть – как по мановению волшебной палочки. Вот ведь повезло! – Шура довольно рассмеялась. – Совсем сикуха, лет двадцать! Хорошенькая, правда.

– Да пошла ты, – ответила Лора, – со своим Побединцевым и квартирой на Бережках!

Лора устроилась в химчистку напротив дома. Два через два. Работа нетяжелая, но что «непыльная» – не скажешь. Как раз пыльная! И даже очень. Как начнешь трясти брюки да свитера… Деньги маленькие, зато – свобода. Сидишь одна на приемке, книжку почитываешь. Деньги по-прежнему подбрасывала мать. Засовывала в сумочку, когда блудная дочь приезжала в родительский дом.

Катька все так же Лоры сторонилась и стеснялась. Мать приезжала и задавала ей дежурные вопросы: «Как дела, что в школе? Какие отметки?» Катя отвечала односложно, понимая, что Лору это особенно не интересует.

Янина Васильевна и Петр Петрович старели, дряхлели, и с ними тоже было скучно – все о болячках и о внучке.

Однажды мать сказала, что Козлик женился на хорошей женщине, простой, но душевной. И Козлика своего она обожает.

– Мам, – раздраженно ответила Лора, – я счастлива! Я счастлива за Козлика и за хорошую женщину, простую и душевную! И дай им бог всего, как говорится!

– А у них и так всего хватает, – быстро откликнулась мать. – Козлика печатают на Западе, ездит на симпозиумы и конференции, здесь на профессорской должности, доктор наук, между прочим, и даже предлагают читать лекции за границей! И сам Жорж Сорос ему выделил грант! А это, между прочим, совсем неплохие деньги! И квартира у него замечательная – от академии. Машина.

– Все? – перебила дочь.

Янина Васильевна пожала плечами:

– Пока да. А дальше… Перспективы у него колоссальные! Тем более сейчас, когда наступает время перемен.

Лора встала и пошла в коридор. Надевая пальто, она бросила матери:

– Думаешь, пожалела? Думаешь, душу мне разбередила? Думаешь, вот сейчас от обиды под поезд брошусь? Так нет, мам! Не пожалела! Ни одной минуты! Просто даже смешно, ей-богу! – Уже у лифта Лора горько прокричала: – Нравится тебе, да? Удовольствие просто лишний раз меня мордой об стол! Чтобы еще раз поняла, какое я ничтожество!

Мать испуганно заморгала и прижала руки к груди. Лифт с монотонным и размеренным гулом медленно покатился вниз. В тесной кабине плакала молодая и все еще очень красивая женщина, а на лестничной площадке восьмого этажа плакала женщина немолодая. Но тоже, кстати, еще довольно красивая.

Володька по-прежнему присутствовал в Лориной жизни, правда, уже не так много и не так часто – скорее фрагментарно. И это обоих уже вполне устраивало. Он сильно пополнел, почти совсем облысел, быстро уставал и стал, как ни странно, нудноват.

Все его неожиданности, фейерверки и сюрпризы остались в прошлом. Теперь он приезжал к Лоре отдохнуть. Долго смотрел телевизор, читал газеты, пил чай и… молчал. Она сидела рядом и тоже молчала.

Володька рассказывал, как старшая дочь вышла замуж и живет с ними, зятя он недолюбливает. Внук беспокойный, орет но ночам, и все с ним носятся как с писаной торбой. У младшей тоже проблемы – несчастная любовь к женатому мужчине. Жена от всего этого сходит с ума и мается давлением.

Лора слушала молча, ничего не комментируя. Потом уходила на кухню и включала телевизор. Когда она возвращалась в комнату, Володька обычно уже спал, свернувшись калачиком. Лора видела беспомощность на его лице и… какое-то разочарование. Ей становилось жалко бывшего пылкого любовника, она укрывала его одеялом, сама ложилась рядом и тоже засыпала, чувствуя его прерывистое, но такое родное дыхание.

И в такие минуты ей было так хорошо и спокойно… Она была почти счастлива. Или даже просто счастлива. Без всяких «почти».

Однажды, грустно разглядывая ее, Володька вздохнул:

– Замуж тебе надо, Лорка. За хорошего мужика.

– Зачем? – поинтересовалась она.

– Чтобы семья, чтобы вместе, не одиноко чтобы… Ну стакан воды, блин… – растерянно и смущенно пробормотал он.

– Во-первых, – усмехнулась Лора, – где они – хорошие? А во-вторых… – Она помолчала. – Ты моя семья.

Впрочем, однажды случился в Лориной жизни грех. Хотя какой там грех – женщина она свободная и никому и ничем не обязанная. В то лето поехала она на море одна – Володька обещал подъехать через неделю, а через пару дней, когда она, загоревшая и похудевшая от тоски, сходила с ума, отбил телеграмму: «Не жди. Отдыхай на всю катушку. Не получается».

Лора обиделась тогда смертельно и решила последовать указаниям. Отдохнула на всю катушку. Познакомилась с каким-то мужичком из солнечного Магадана, сходила с ним в кафе и привела его к себе. Мстительно так привела, на Володькино законное место.

А утром, проснувшись, увидела чужого мужика, чужие волосы на подушке и услышала чужой запах. Ничего противного вроде, а чуть не стошнило. Больше экспериментов она не ставила. Потому что тошно, противно и… Больно. И навсегда решила «экскрементов» – так назвала она то приключение – не повторять.

С Козликом Лора увиделась на юбилее отца. Тот, отчего-то сильно смущаясь, представил жену, Риту. Эта самая Рита была обычная – взгляду зацепиться не за что. Ничего вроде плохого и ничего хорошего. Все гладко, пастельно и непримечательно. Лицо из толпы. Рита помогала Янине Васильевне накрывать на стол, а Лора курила на кухне и смотрела в окно.

Козлик зашел с подносом и, покраснев, как всегда, спросил:

– Как живете, Лариса Петровна?

Лора усмехнулась:

– Нормально, Козлик. И вы тоже вроде в порядке? – Полувопрос-полуутверждение.

Козлик кивнул:

– Да. Вот в Гарвард приглашают. Лекции читать, – почему-то виновато добавил он. – Там моя тема, математическое моделирование экологических процессов, штатников очень заинтересовала.

– Ну и славно! – равнодушно отозвалась Лора. – Спокойствие и деньги. Нормальные условия для жизни. У вас, кажется, ребенок?

– Мальчик, – поспешно ответил Козлик. – Петя.

– Вот и будьте счастливы, Козлик! – Лора загасила сигарету в пепельнице.

– А вы? – тихо спросил он.

– Что – я? – не поняла она.

– А вы – счастливы?

– Козлик! Смешной вы, ей-богу! – рассмеялась Лора. – А вас что, мучают какие-то сомнения на этот счет?

Он густо покраснел.

– Вот краснеть вам уже негоже, Козлик! Вы же – большой ученый! Профессор! Доктор наук! А все краснеете… Как мальчишка, – укорила его Лора. – Послушайте, – с легкой досадой улыбнулась она, – вы за меня не волнуйтесь! Не переживайте за меня, Козлик! У меня все в порядке! Вам это понятно? Ну вы же не мои престарелые родители! Просто на многое мы с вами смотрим по-разному!

Козлик глубоко вздохнул и грустно посмотрел на нее.

За столом народу было немного – пышного торжества отец не пожелал, от ресторана отказался, от юбилея в академии тоже. Катька, краснея веснушками, прочитала деду стихи собственного сочинения. У всех в глазах стояли слезы. У всех, кроме Лоры. Нет, мило все, конечно, и трогательно, но…

Мать поймала ее на кухне и выговорила:

– Дочь родная называется! Пару слов отцу сказать не можешь! И что он тебе сделал плохого?

– А что хорошего? – прищурилась Лора.

Но тост все же произнесла:

– Будь здоров, папа!

Князев усмехнулся:

– Твоими молитвами.

Лора встала из-за стола и пошла одеваться. За ней выскочил Козлик:

– Я провожу? До метро!

– Козлик! – резко обернулась она. – Оставьте меня в покое! Идите к своей жене! Это же неприлично, в конце концов!

– Почему? – непривычно жестко спросил он.

– Ну что вы, как первоклассник, честное слово! Да потому! – Лора с раздражением прибавила голос. – Потому! Потому что наши жизни па-рал-ле-льны! Это вы понимаете? А параллели никогда не пересекаются! Аксиомы Евклида. Пятый постулат. Это знаю даже я, приемщица из химчистки! А вы – математик, Козлик! К тому же профессор!

Подошел лифт, открылись двери.

– В первый раз жалею о том, что я математик! – крикнул Козлик.

Лора, не оборачиваясь, нажала на кнопку первого этажа.

Володька возник в час ночи с чемоданом в руке.

Она посмотрела на чемодан, потом на Володьку и снова на чемодан:

– Это что?

– Вещи, – ответил он. – Пустишь?

Выяснилось – Володька поссорился с семьей. С обеими дочками, дураком зятем и с супругой. Он нашел женатого любовника младшей дочери и дал ему в морду.

– За что? – не поняла Лора.

Володька удивленно вскинул брови:

– Ты что, дурочка? Он же подонок! Негодяй! Ломает девчонке жизнь! И из семьи, между прочим, уходить не собирается! Так и сказал! Ты представляешь, какая сволочь!

– Представляю – усмехнулась Лора. – Тебе это ничего не напоминает?

Он посмотрел на нее растерянно. Лора отправилась на кухню и стала чистить картошку.

Ночью она смотрела на спящего Володьку и думала, как надолго он задержится в ее квартире. Хорошо бы не очень! Максимум на пару дней. Больше вот точно не надо.

Но и за эти две недели, пока он пребывал на ее территории, Лора здорово устала от его разговоров, прибауточек – теперь уже вялых, заезженных, несвежих и натужных. От разбросанных носков, от пепельниц в каждом углу, включая туалет и ванную. От громкого звука телевизора. От ночного храпа и привычки сожрать бутерброд в три часа ночи. От зубной пасты на зеркале, от открытой крышечки бутылки с шампунем. От зубочисток на краю тарелки. От ежевечернего вопроса:

– А у нас есть кефирчик, лап? Ты же знаешь, я люблю на ночь!

– А ты купил, – взрывалась Лора, – раз любишь на ночь?

Они дулись друг на друга и не разговаривали.

Им было плохо вместе. А ведь это то, о чем она мечтала столько лет! Чтобы с работы и на работу! Чтобы в субботу и в воскресенье! В парк или в кино! В магазин или в кафе! И вечером с чайком у телевизора!

Ничего этого не было! А было плохо – и ему, и ей. Все раздражало, мешало и лишало привычных удобств.

Наконец Лора спросила:

– Мириться не собираешься?

Володька обиженно посмотрел на нее и принялся собирать чемодан.

– Устала от меня? – спросил он.

Она кивнула:

– Ничего личного. Просто привыкла к другому формату. Твоими, кстати, стараниями!

Володька ушел, и Лора расплакалась: «И вправду дура! Мать права! Вот был же шанс! Обогреть, удержать, привязать. Дура! Какая же я дура! Да нет, – внезапно разозлилась она. – Не дура. Просто мне это было нужно тогда. Раньше! А сейчас…»

Вспомнила грубоватые слова матери: «Раньше – целовали жопу генеральше».

Вот именно! И подите вы все, володьки, козлики, шмозлики и прочие. Впрочем, никаких «прочих» уже давно не было! Да уже и не надо, кстати!

Володька пообижался недолго – объявился через месяц с букетом желтых роз, в замечательном, кстати, настроении. Наверное, из-за того, что вернулся домой. И еще торжественно достал две путевки на море – неплохое извинение, которое она с удовольствием приняла.

Профессор и академик Князев умер под Новый год – и праздничный стол оказался столом поминальным.

Больше всех убивалась Катька – чуть в гроб к деду не легла. Янина Васильевна сидела на стуле и смотрела в одну точку. Лора села рядом и взяла ее за руку. Когда прощалась с отцом, тихо прошептала:

– Прости, папа.

И только тогда разревелась.

Козлик на похороны не успел, а вот на сороковины приехал.

Он сильно изменился – был хорошо и модно пострижен, в отличном костюме и дорогих очках.

– А вы стали такой импортный, Козлик, – усмехнулась Лора, – такой импозантный! Америка явно пошла вам на пользу!

Козлик внимательно на нее посмотрел:

– Да бросьте! Это всего лишь антураж. А люди по существу не меняются.

– Вы думаете? – искренне удивилась Лора. – А я полагаю, что очень даже меняются под воздействием обстоятельств. А в целом как вы? – осведомилась она. – Довольны?

Козлик кивнул и тут же спросил:

– А вы?

– Я? – удивилась Лора – А что я? У меня все по-прежнему хорошо. Вы это имели в виду?

Козлик не ответил. Лора видела, как он и Катька, взявшись за руки, с упоением болтали, расположившись на диване.

Янина Васильевна смотрела на них, смахивая слезы.

– Любит наша Катя Козлика. И он тоже, как родную. Впрочем, почему – как? Вырастил, можно сказать.

– Ну да, – откликнулась Лора. – Просто грудью выкормил. Ну потряс в коляске пару раз и за молоком сбегал. Ты, мам, как всегда, все преувеличиваешь и идеализируешь! Смешно прямо! В твоем-то возрасте! «Как родную»! У него жена, мам, и сын. Вот они ему родные.

Мать посмотрела на дочь с жалостью.

– В твоем возрасте, Лора, странно и смешно ничего не понимать! Ничего, – с нажимом повторила Янина Васильевна. – Он ведь, Козлик наш серенький, входит в список ста гениев, живущих на земле! Это хоть ты понимаешь?

Катька собралась замуж на первом курсе. «Яблоко от яблони», – грустно пошутила Янина Васильевна. Впрочем, жених внучки пришелся ей по вкусу.

Жениха «прислал» Козлик – любимого ученика Рональда. Тот посетил Князевых с приветом от Козлика – роскошным букетом белых орхидей и трехэтажной коробкой каких-то невиданных швейцарских шоколадных конфет.

Был он тоже рыж и конопат – ну просто родной Катькин брат. Катька показывала гостю столицу, водила в театры и музеи и, как оказалось, влюбила в себя.

Они были, безусловно, парой – смешные, похожие не только внешне, но и по темпераменту. «Умный Козлик! – подумала Лора. – Мудрый. Просек, что надо родной и любимой девочке. Не зря кормил грудью».

Пока собирали документы на регистрацию, Янина Васильевна совсем сдала. Еще не оправилась после смерти любимого мужа – вторая потеря, Катькин отъезд.

Лора с возмущением выговаривала матери:

– Повезло этой тетехе, ты что, не понимаешь? Ничего в ней такого особенного, чтобы сразу и замуж! Да и за кого здесь выходить? Одна пьянь, бездельники, приспособленцы или бандиты. Радоваться надо, а не слезы лить! Будет девка в нормальных условиях. В нормальной стране. Не то что здесь!

Мать плакала:

– Ты не понимаешь! Господи, какая же ты…

– Какая? – взвивалась Лора.

– Черствая. Сухая. Бессердечная. И еще – глупая. Ведь я в нее всю душу вложила! Я и дед. А где была ты? Устраивала свою личную жизнь. Ладно бы устроила…

– Вот спасибо, мам, – кричала Лора, – за любовь и за поддержку! И еще за понимание!

– Никого у меня больше нет, – тихо повторяла мать, – никого. Сирота я теперь. Старая и больная сирота.

– А я? – удивлялась Лора. – Я же у тебя есть!

Мать грустно улыбалась:

– Ты, доченька, есть только у себя! И думаю, ты с этим вполне согласна.

«Никогда не перееду к ней! – думала Лора. – Даже после Катькиного отъезда. Сгнобит заживо, со свету сживет. Лучше уж в своем Теплом Стане в тридцати трех метрах. Но – на свободе».

Володька звонил ей ежедневно с дежурными вопросами – как дела, как здоровье? Чего-нибудь нужно? А заезжал раз в две недели. Именно – заезжал. Словно проведать больную и престарелую родственницу. Сидели часок на кухне, болтали за жизнь. Володька показывал фотографии любимых внуков. Поругивал зятя и дочерей и… строил дачу – детям необходим свежий воздух.

Кстати, младшая Володькина дочь, та, что встречалась с женатым, не будь дурой, родила от него мальчика.

От жены ее любовник толком не ушел – жил неделю в одной семье, неделю в другой. И все уже привыкли и почти не возмущались. И даже Володька мудро изрек:

– Что поделаешь, жизнь у каждого своя. И не всегда по общепринятому шаблону. Есть у пацанчика отец – и ладно. И эта дура счастлива… – И грустно добавил: – Вот как бывает!

Они с Лорой были как добрые и старые знакомые, привыкшие друг к другу за долгую жизнь – почти родственники. Хотя почему – почти? Они и были родственниками, знали друг друга до самого донышка. И еще – они были друзьями. Утешали друг друга, подбадривали, старались помочь – хотя бы советом или добрым словом. И в такие теперь редкие, короткие, просто гомеопатические, минуты их интимной жизни Лора однажды сказала:

– Ты единственный, кому я еще нужна.

А Володька, положив ей руку на грудь, тихо ответил:

– Ты – самое главное в моей жизни. – И добавил: – Прости меня, если сможешь.

– А семья? Дети, внуки? – спросила она.

– Это две параллельные прямые, Лорка. И они никогда не пересекаются. Тебе, как дочери математика, это должно быть известно.

– Мне это известно даже как приемщице из химчистки, – грустно усмехнулась она и, приподнявшись на локте, внимательно на него посмотрела и, улыбнувшись, сказала: – За что простить, господи? Ведь я была так с тобой счастлива! Всегда! И ни за что бы не променяла свою такую жизнь на какую-нибудь другую, более сытую и благополучную.

Володька заплакал, а Лора погладила его по голове – лысой, усталой и родной.

Ее сын. Ее брат. Ее любимый.

Она была рада ему и скучала, если не видела долго.

Но… если бы он исчез из ее жизни сейчас, жизнь бы ее особенно не изменилась, потому что в конце концов человек привыкает к своему одиночеству и к своей ненужности. И даже смиряется с этим.

После отъезда внучки Янина Васильевна совсем сдала. На улицу выходить не хотела, есть не хотела, телевизор смотрела без звука.

Однажды спросила:

– А почему ты ко мне не переезжаешь, Лора?

– Мам, а зачем? Мы же отвыкли друг от друга. Будем раздражаться, злобиться. Ругаться на пустом месте, нервы друг другу трепать. И потом… У меня же есть личная жизнь, в конце концов! И я, по-моему, имею на это право.

О дочери она узнавала от Янины Васильевны – Катька звонила бабушке каждую неделю. Лоре – никогда. Только передавала привет.

– У нее все хорошо? – осведомлялась Лора. – Ну, и слава богу!

Янина Васильевна умерла через полтора года после отъезда внучки. Катька приехала на похороны одна.

– А где муж? – спросила Лора.

– Работает, – ответила дочь и отвела глаза.

Спустя два дня после похорон Катька уехала. Позвонила Лоре и сказала:

– Сегодня улетаю. Через три часа.

– Как же так? – растерялась Лора. – Даже не попрощались! И не пообщались, не потрепались толком! Ничего ты про себя не рассказала!

– Слушай, – резко ответила дочь, – а тебе это вообще надо?

– Что – «это»? – не поняла Лора.

– Ну, пообщаться, потрепаться, обсудить.

– Какая ты… – обиделась Лора. – И что плохого я тебе сделала?

– Ты лучше вспомни про хорошее, – посоветовала Катя, – если получится. Телефон мой ты знаешь. Почту тоже. Если что – звони. – И она повесила трубку.

Через две недели Лора уволилась с работы и перебралась на Грузинку. Квартира была запущена – ничего не осталось от того уюта, который всегда создавала с такой любовью мать. Ничего, кроме старой мебели, ценность которой была теперь просто заоблачной.

Лора терялась в стометровых просторах – отвыкла. Как будто и не жила «как человек». И потолки казались слишком высокими, и окна слишком большими.

Приехал Володька и все оценил:

– Ну, мать, ты теперь мильонщица! За такую хату дадут безумные деньги! Продай, купи поменьше и сделай хороший ремонт!

– Посмотрим, – сдержанно ответила Лора.

– Слушай, – смущенно кашлянул Володька, – а твоя хата в Теплом Стане… Ну, какие мысли?

– В смысле? – не поняла она.

Он растерялся еще больше:

– Ну, сдавать там или продавать – будешь?

Лора пожала плечами:

– Буду. Наверное. Сдавать – скорее всего. Пока не знаю.

Володька помолчал и, сделав глубокий вздох, произнес:

– Ты прости меня за наглость… А если туда заселить моих? Ну, старших? Маринку с мужем и Филькой? Много платить они не смогут – этот болван опять без работы. Но я помогу… А то мы совсем замучились… Столько народу, и все вместе… – Он с надеждой посмотрел на Лору.

Она закурила, подошла к окну и долго молчала. Потом, не поворачиваясь, бросила:

– Пусть живут на здоровье. – И добавила: – Бесплатно.

Катина семейная жизнь – увы! – не сложилась. Почему – объяснить сложно. Не ругались, не скандалили, просто поняли в один день, что вместе быть надоело. Обсудили и мирно разъехались. Она сняла квартиру в дешевом районе и нашла работу – сидела на кассе в супермаркете и гуляла по вечерам с собакой пожилой соседки.

Денег хватало с трудом – на оплату жилья и кое-какие продукты. Однажды позвонил бывший муж и сказал, что ее ищет Козлик и хочет ей помочь.

Катя попросила ее телефон не давать. Знала, что Козлик живет теперь на другом побережье, в Калифорнии. Калифорнийский университет Беркли, четвертый, кстати, в мире, и научный фонд по экологии дал ему правительственный грант. На эти деньги он создал свою лабораторию. К гранту прилагался чудесный дом и машина – такие правила. У него куча внуков – в общем, все отлично. Кате не хотелось, чтобы он ее жалел, и вообще – не хотелось его обременять. У человека своя жизнь, своя семья. У нее – своя. Разберется как-нибудь.

А через полтора года у Кати появился кавалер, и личная жизнь стала понемногу налаживаться. Ухажер был поляк, строитель, из эмигрантов. Решили жить вместе – дешевле платить за квартиру.

О том, что Володька умер – внезапно, от разрыва сердца, – Лора узнала только через неделю после похорон. Не беспокоилась, потому что знала о предстоящей командировке к черту на кулички, в Ташкент. Из Ташкента он обещал привезти дыню.

– Будешь есть сладкую дыню на Новый год, – говорил он, – и вспоминать лето.

Думала – уехал, со связью проблемы. Всякое бывает.

А однажды проснулась ночью, и так заболело сердце… А еще закружилась голова.

Позвонила в Теплый Стан – подошел зять и сказал, что Владимира Сергеевича похоронили. Неделю назад.

– Где? – прошептала Лора.

– На Востряково. У него там мать с отцом. И его – туда же.

– Туда же… – повторила она.

– Да вы не найдете, – «обрадовал» зять. – Такая глушь, да еще все в снегу. Теперь до весны, не раньше.

Лора положила трубку.

На следующий день, надев валенки и старую шубу – мороз на улице был под тридцать, – поехала в Востряково. В конторе дали номер участка и предложили провожатого.

– Не надо, – сказала Лора, – сама найду.

Она пробиралась сквозь занесенные сугробами могилы, сквозь колючие кустарники и чугунные ограды. Несколько раз упала, порвала подол шубы и порезала об лед руку.

Найдя Володькин холмик, она упала на снег и только тогда заплакала. Точнее – завыла. Страшно, как волчица.

Серое небо быстро темнело, снова посыпалась белая, колючая январская крупа. А она все лежала на снегу и разговаривала с ним. Иногда принималась плакать, иногда – смеялась, вспоминая что-то смешное из их общей жизни. Она не чувствовала ни холода, ни метели – ей было тепло и хорошо. Спокойно. «Не уйду, – подумала она, – вот сейчас засну и не уйду. И всё. Всё. Конец. Как здорово!»

Она уже стала засыпать, как ей на плечо приземлилась пегая и плешивая белка. Они посмотрели друг на друга, потом белка царапнула ноготками по меху, издала какой-то требовательный и громкий звук и прыгнула на соседнюю ограду.

– Дура! – Лора поднялась с колен. – Дура хвостатая. И кто тебя просил? Ты, Володька? И дыню мне не привез. Сладкую! А обещал! – Она снова заплакала и медленно побрела к выходу.

Кладбище уже было закрыто, и сторож, ворча и ругая, раздраженно отпирал замок железной калитки.

– По кому воешь, по дитю?

– По мужу, – ответила Лора.

Тот усмехнулся:

– Ничего, отвоешься. Знаем мы вас, баб! Водки дома выпей! – крикнул он ей вслед. – А то заболеешь!

Послушавшись совета, Лора выпила стакан водки и крепко уснула.

Катьке она позвонила через месяц и объявила, что собирается приехать. Погостить.

– Примешь блудную мать?

Лора прилетела в Америку через неделю после получения визы. Катька встречала ее в аэропорту – хмурая и нелюбезная.

– Не рада? – спросила мать и добавила: – Понимаю. Потерпи месяц. А то я там… совсем сдохну.

Катька вздохнула и прибавила газу.

Прошел месяц, а за ним другой. Катерина видела – мать обратно не торопится, а спросить было неловко.

Лора валялась целыми днями у телевизора. Не причесывалась, не красилась, не одевалась. Курила и пила виски с колой.

Смотреть Америку не захотела – ну ее к чертям! В магазины выбиралась пару раз – ничего интересного, у нас все то же самое! Сплошной Китай.

Иногда заказывала на ужин доставку – пиццу или что-нибудь китайское, в коробочках. Катерина, придя с работы, заставала мать спящую под громко орущий телевизор.

Поляк быстро съехал – такая жизнь была ему не по нраву. Катерина говорила Лоре:

– Ну ты бы сготовила что-нибудь! Прибралась! Погладила, что ли!

Уговаривала:

– Поедем в центр, погуляем! Сходим в кино или в музей! Хочешь – пообедаем в кафе!

– Отстань, – отвечала Лора. И принималась плакать: – Я тебе в тягость? Устала уже от меня? Кто у тебя есть еще на свете?

Катька тоже начинала реветь и уходила из дому.

Купить ей обратный билет? Собрать чемодан и отвезти в аэропорт?

На это она пока не решалась. Пока. Понимала, что в Москве мать пропадет сразу. Значит, надо терпеть. Хотя сил уже не было. И так было тошно, хоть волком вой. И еще – она ее жалела. Несчастный человек! Правильно говорила бабушка – так профукать свою жизнь! А теперь она профукивает ее жизнь, Катину.

Мать со стуком поставила пустой стакан на стол:

– Всё, спать.

Катя облегченно вздохнула.

Лора медленно стала подниматься по лестнице на второй этаж – к себе в спальню.

Катя прибавила звук телевизора.

– Мам! – закричала она. – Смотри, Козлик! Скорее! Господи, какой же у него дом!

Репортаж о профессоре Козлике шел из гостиной его дома – в распахнутое окно с колышущимися занавесями врывался ветерок, и позади блестело зеркало океана. Сухощавый и элегантный, профессор сидел в глубоком кресле и, поправляя очки, что-то рассказывал интервьюеру – роскошной молодой блондинке совсем не интеллектуального вида. Возле ног профессора вился золотистый ретривер, и блондинка кокетливо и с опаской гладила его шелковистую шерсть.

– Козлик, мам! Слышишь! Иди скорее! Смотри! – опять позвала Катерина.

Лора, не оборачиваясь, чуть качнулась на ступеньке и покрепче ухватилась за деревянные перила.

– Козлик-шмозлик, – пробормотала она и продолжила шаткое движение вверх. – Дом! Подумаешь, дом! Профессор! Говна пирога! Остались от Козлика рожки да ножки! – пьяно рассмеялась она и наконец скрылась в своей комнате.

– Это от тебя остались! – громко и зло выкрикнула Катька и отчего-то разревелась. – И скоро от меня останутся! – горько всхлипнула она.

Но Лора уже ее не слышала – она крепко спала и, наверное, видела во сне что-то хорошее. Из своей прежней жизни.

Женщины в периоды дефицита и изобилия

Происходило это действо примерно раз в месяц. Не чаще. Чаще мы бы просто не выдержали. Точнее, этого не вынес бы семейный бюджет – тонкий, звонкий и прозрачный. Не выдержали бы наши мужья и любовники. Не хватило бы наших скромных и тайных заначек. И главное – наших нервов.

Итак. Звонила Инеска и торжественно и почему-то шепотом объявляла:

– Сегодня. В час ночи! Как всегда.

Мы начинали нервно и бестолково суетиться, ронять на пол вещи, бить посуду и вообще страшно возбуждаться. Часов до одиннадцати перезванивались и перебрасывались короткими фразами: «Ну что? Как дела? И что вообще слышно?»

Ответы были такими же бестолковыми, как и вопросы.

Муж сидел перед телевизором и поглядывал на меня с легким пренебрежением и… какой-то жалостью. Так смотрят на слегка психически неполноценного родственника. Он уже все слышал, видел и понимал. Ему очень хотелось выпить чаю и улечься с книжкой или газетой в кровать. Но он отчетливо понимал: если он только намекнет… Только недовольно кашлянет или…

Короче, ему не поздоровится.

Не то чтобы он меня боялся! Просто в данном случае его недовольство было бы совсем, мягко говоря, неуместно. Он отлично понимал, что в ответ началась бы слезная истерика (хотя в общем-то я не истеричка!) и обвинение его во всех возможных и невозможных грехах. Потому что я – женщина! И имею право! Хотя бы – так. Так жалко. Так, честно говоря, унизительно и так…. сладко.

Так сладко, что можно этого месяц волнительно ждать, предвкушая. И после этого еще недели две балдеть.

Муж, вздыхая, обреченно смотрит на часы. Свободы и кайфа осталось ровно на час. А потом – в дорогу.

Увы! Живем мы от Инески теперь далеко – минут сорок езды, не меньше. Другой конец Москвы. В двенадцать мы выкатываемся из дому. В дороге молчим. Муж недоволен, я в волнении. Поводов у меня несколько: первое – кто успеет первым. Второе – желаний много, а денег мало. И третье – имеется заначка, которая обязательно обнаружится, что повлечет, естественно, кучу неприятных вопросов и разговоров.

Инеска стоит у открытой двери и смотрит загадочно. Тоже в нерве, понятно. На кухне сидит Ольга и бросает на меня взгляд, полный ненависти. Понятно – у нас один размер, а значит, мы конкурентки. Рядом с Ольгой Наташа. Та тоже мне не особенно рада – у нас с ней совпадает не размер одежды, но размер ноги.

Должна подойти Кетошка. Ей совсем близко – дверь напротив. И она не торопится.

Инеска варит кофе, разливает чай и, как всегда, мила и доброжелательна.

Уводит моего мужа в комнату своей дочери Лили – та, спортсменка, как всегда, на сборах и посему отсутствует. Это очень облегчает задачу.

Милая Инеска несет моему мужу чай с пирогом и свежие газеты. Я могу быть почти спокойна. Влетает Кетошка с полными пакетами мандаринов, орехов и чурчхелы – подарки грузинской родни.

Мы пробуем щедрые дары прекрасной Грузии и как-то отвлекаемся и примиряемся друг с другом. Пока…

Кетошке бояться нечего – она самая плотненькая, мягко говоря. И лапа у нее тоже будь здоров. Так что претендовать она может на косметику, цацки, духи и кастрюли. Ей легче.

Инеска тоже везука. У нее сорок второй размер и конкурентов нет. На косметику и духи у нее аллергия. Золоту она предпочитает серебро, и вообще, Инескина сестра живет в Париже, так что ей куда легче.

Хуже всех – Ольге и Наташе. Ольга никогда не была замужем и потому в постоянном поиске, оттого и нервничает больше всех.

У Наташи «никчемный, но муж» и свеженький полюбовник, и ей тоже надо соблюдать статус-кво.

Я понимаю, что надо быть гуманней. В конце концов, у меня семья и муж, который утверждает, что любит меня любой – в косметике и без, в советском белье и… В самовязаном свитере и собственноручно пошитых мною брюках.

Вранье. Вранье и экономия. Нет, он вовсе не жлоб. Он – мужчина. И на такие французские духи, югославский лак для ногтей, австрийские сапоги и чешское белье, он считает, тратиться бессмысленно и неразумно.

Счас! А если он увидит кастрюли с цветочками или занавески-ришелье…

Надеюсь, что не увидит. Заснет на Лилиной девичьей койке.

Мы смотрим на часы и помалкиваем. Ольга смотрит в окно, вглядываясь в темноту улицы. Ровно в час она нервно вскрикивает:

– Подъехали!

Мы подтягиваемся и напрягаемся. Инеска бросается к двери. И на пороге возникает она. Марьяна. Волшебница. Та, которую мы ждем и трепещем.

Марьяна стоит на пороге и одышливо пыхтит, потому что она очень большая и очень грузная, к тому же ей хорошо за пятьдесят и она не очень здоровая. Она снимает пальто, и ее муж, стоящий сзади нее, за ее широкой спиной, и оттого незаметный (он мал ростом и тщедушен), подхватывает его.

Марьяна проходит в комнату, не снимая кроссовок. Да, она ходит в кроссовках зимой и летом – больные ноги. Кроссовки белые и на «липучках» – мечта любого подростка.

Она плюхается в кресло, вытягивает ноги и достает веер. Ей всегда жарко. «Климакс, – объясняет она, – уже десять лет».

Инеска суетится и мотается из комнаты в кухню, поднося Марьяне то кофе, то бутерброды, то «попить водички, желательно боржоми».

Боржоми имеется, хозяйка знает вкусы дорогой гостьи.

Марьянин муж (нам известно только, что зовут его Сеня) втаскивает в комнату сумки, которые, кажется, больше его самого.

Марьяна делает жест рукой: все, хорош. Свободен.

Мелкий Сеня присаживается на стул и прикрывается газетой. И больше Сени не видно! Нет Сени, и все!

Марьяна не спешит – она такая актриса! Просто наслаждается нашим нетерпением и ожиданием.

Съев два бутерброда: «Мне голодать нельзя – язва» (и это в полвторого ночи), откушав кофею и закурив (только ей позволено курить в комнате), Марьяна наконец с треском распахивает скрипучую молнию необъятной своей сумищи и смотрит в ее чрево, словно в чем-то сильно сомневаясь.

Стерва! Актерка! Интриганка! Волшебница…

Лот первый. Из сумки извлекается шуршащий пакет с чем-то фиолетовым. Я чуть расслабляюсь: фиолетовое – точно не мое. Не торопясь, Марьяна разрывает целлофан, и нашему взору предстает платье. Трикотаж, даже на вид тонкий и шелковистый, вырез лодочкой и аппликация в виде листьев – светло-сиреневых и золотистых. Она разглядывает платье и небрежно бросает его на диван:

– Финны. Сорок четвертый. Сто двадцать.

Первой не выдерживает Наташа – словно по фальстарту бросается с места и хватает «финнов за сто двадцать». Молниеносно она срывает с себя свитер и юбку, и платье уже на ней.

Мы молчим – первое слово за Марьяной.

– Сносно, – важно бросает она.

И тут подхватываемся мы. Инеска хвалит отчаянно, Ольга сдержанно, я – справедливо. Платье сидит хорошо, да и цвет Наташе вполне.

Наташа, красная от волнения, садится на место и прижимает платье к себе.

Далее Хозяйка Медной горы выуживает три водолазки разных цветов и также бросает их веером на диван.

– Польша. Хлопок с эластиком. Сорок восьмой. Хотя… Все тянется. Тридцатка.

Водолазки красная, зеленая и серая.

Мой цвет – зеленый. Надо рвать с места, а я замешкалась: «право первой ночи» у Инески, и она тоже обожает травяные тона. Не то чтобы я так благородна. Просто издержки воспитания и страх – буду наглеть, в другой раз не позовут.

Инеска берет, разумеется, зеленую, и у меня начинает ныть сердце. Она натягивает водолазку, крутится перед зеркалом и говорит «нет». У меня вырывается вздох облегчения. По-моему, слишком громко.

– Надень, – кивает Инеска.

– Да ну, – делано равнодушно отвечаю я. – И так все понятно. Моя.

На всякий случай я хватаю «мою» вещицу и прижимаю к груди. Ольга берет красную со словами:

– Ну я же блондинка.

Наташа мнет в руках серую и раздумывает – торопиться на стоит. А вдруг в Марьянином бауле найдется что-нибудь поинтереснее.

Следующий лот – юбка. Серый твид, кожаный ремешок. И в пир, и в мир.

– Хорошо к водолазке, – разглядывает юбку Инеска.

Ольга раздумывает, а я хватаю твид и кладу на колени. Кто не успел, тот опоздал, как поется в песне.

Ольга делает вялую гримасу и отворачивается от меня.

Может быть, я поторопилась? Хапаю все подряд, а девки думают! Ладно, потише. Поспокойнее. Подостойнее. А нервы сдают.

Прикидываю: юбка плюс водолазка – уже восемьдесят пять. Разбежалась, милая!

Дальше был синий пиджак из джерси с золотыми пуговицами типа моряцкого. Взяла Инеска.

Блузку с кружевом «учительница первая моя» не взял никто. Марьяна обиделась и сказала, что мы – дуры.

Потом джинсы – Венгрия, ничего особенного. И потом – цена! Мама дорогая! А куда в них? На работу не пойдешь, мы давно не девочки. Да и еще Венгрия! Джинсы взяла Ольга – для пикников, как она сказала.

При слове «пикники» мы переглянулись. Туда можно и в трениках, и в старых брюках.

Куртка из замши. Куртка из замши! Боже мой – куртка из замши! Мышиного цвета, с пояском и кнопками! С двумя карманами на молнии!

– Двести, – небрежно бросила Марьяна и слегка покраснела.

Мы замолчали, не решаясь взять это в руки.

Двести – зарплата моего мужа. А он получает неплохо. У меня же есть совесть. У меня есть совесть? Или нет? Вот я не знаю. Честно. А здравый смысл? Вот его-то точно нет! Я почему-то радуюсь этому заключению и медленно надеваю это.

– А ты примерь с водолазкой и юбкой, – советует Инеска.

Ольга хмыкает. Наташа сосредоточенно грызет ноготь. Сеню по-прежнему не видно из-за газеты. По-моему, он даже не переворачивает листы. Может, спит?

Я – принцесса! Нет! Я – королева. Английские королевы ведь носят твид? И хлопок тоже. И замшей не брезгуют! Уверена просто.

Да лучше я английской королевы в миллион раз! Почему? Потому что я – советская женщина, получающая сто двадцать рублей в месяц. И муж у меня инженер, а не директор овощной базы. И квартира у меня кооперативная – пятнадцать рублей ежемесячный взнос плюс телефон и электричество.

Мама дорогая! У меня же кооперативная квартира! И долг за два месяца!

Как я могла забыть!

Я – не английская королева. Я – потенциальный пациент клиники для душевнобольных. Мне стыдно. Мне стыдно? А зачем же я меряю это?

Да, и еще у меня дети и мама! И еще у меня нет мозгов. Совсем.

– Беру, – говорю я так тихо, что почти не слышу своего голоса.

Нет, стыд у меня все-таки есть.

От волнения я хочу в туалет и выскакиваю пулей, а когда выхожу, путь мне перегораживает Ольга.

– Отдай! – хрипло шепчет она.

Я мотаю головой. Ни за что! Не будет этого – теперь уже точно. Вот такие мы, бабы, люди.

– Отдай! Пожалуйста! – повторяет она, и в ее глазах закипают слезы, злые, тоскливые и завистливые.

Я отвожу глаза и снова мотаю головой.

– Понимаешь, – шепчет она, – мне очень надо!

Я пожимаю плечами: ну и что? А кто, собственно, она мне такая? Не подруга и не сестра – так, знакомая. И особой симпатии я к ней не испытываю. И даже осуждаю – три года уводила мужика из семьи. От троих детей, между прочим. Знаем мы таких, видали! Вцепится такая в глотку – не оторвешь! Пиявка. Жена того мужика чуть в петлю не залезла…

Господи! Куда меня понесло! Какая жена, какая петля! Какая пиявка! И какое мне до всего этого дело! Что я несу! Передо мной одинокая и несчастная, далеко не юная женщина. Подруга моей Инески, между прочим. А у Инески не может быть плохих подруг!

Вспоминаю, что Ольга живет с тираншей-мамашей и полудурошным братцем.

Она наклоняется ко мне и обдает меня жарким дыханием:

– Понимаешь, он такой… Модный такой, пижонистый! На тряпки обращает внимание! Ну на хорошо одетых женщин! Он разведенный, понимаешь? И такой замечательный… Это же шанс! И какой! – Ольга качает головой, словно не веря и удивляясь такой удаче. – Он предлагает мне поехать в Вильнюс! А мне совершенно – совершенно! – нечего туда надеть. Только старый плащ, – горестно вздыхает она.

Я держусь! Пока держусь и разглядываю скромный пейзажик в металлической рамке на стене.

– У тебя же семья! – укоряет меня Ольга. – Муж, дети.

Я усмехаюсь:

– Вот еще за это мне должно быть неловко!

Ольга чувствует, что перегнула, и тут же поправляется:

– И потом, – она смотрит на меня подобострастно, – ты же у нас красавица!

Я удивленно вскидываю брови:

– Разве? А что, красавицам не положены замшевые куртки? Они, эти куртки, испортят мою неземную красоту?

– Миленькая моя! – всхлипывает Ольга. – Ну я прошу тебя! Ну пожалуйста!

– Знаешь, – решительно говорю я, – если он у тебя такой замечательный, пусть обратит внимание на твою душу! На твое образование, наконец.

Ольга – искусствовед и работает в Третьяковке. Она опускает голову и вздыхает:

– Встречают по одежке, ты же знаешь!

– То-то и оно! – припечатываю я и, как старая перечница, зачем-то повторяю: – То-то и оно, милая! – Я отодвигаю несчастную Ольгу и прохожу в комнату.

«Моя» куртка, серая, замшевая, с кнопочками, молнией и пояском, лежит на стуле.

Я, не беря ее в руки (не выпущу ведь), бросаю Ольге:

– Бери!

Она, не веря своему счастью, хватает куртку и запихивает в свою сумку. У нее красное и растерянное лицо, она без конца повторяет «спасибо» и от стыда и смущения почти плачет.

– Передумала? – спрашивает Инеска.

– Ага, – беспечно отвечаю я, еле сдерживаясь, чтобы не заплакать.

Меня распирает от великодушия, жалости и злости к себе. И еще – от обиды. За всех за нас, женщин, приличных, интеллигентных, с высшим образованием, готовых почти потерять человеческий облик за кусок серой замши.

Кстати, а вообще-то она – настоящая? С этой стервы Марьяны станется! Аферистка и спекулянтка! Послать бы ее, вместе с Ольгой и… курткой.

Радует Кетошка – схомячила уже все «Юбилейное» и приступила к бакинскому курабье.

Когда достают очередную шмотку, Кетошка тяжело вздыхает и начинает усиленно жевать. Ей легче – конкурентов у нее нет. Да и тряпки ее размера бывают не часто.

Кончились юбки, брюки, пиджаки и платья.

Пошла бижутерия. Например, жемчужное ожерелье розоватого цвета. К нему – длинные серьги и браслет.

Красиво, но… Куда во всем этом? Только Снегурочкой или Снежной королевой. Или – на приемы в посольство. Хотя там, наверное, жемчуга настоящие, а не чешской фирмы «Яблонэкс». Советской женщине-труженице подобные сказочные украшения точно ни к чему.

– И сколько? – равнодушно спрашивает Ольга.

– Пятьдесят, – отвечает Марьяна. – Ну?

– До-о-ого! – тянет та.

Вот таких разговоров Марьяна не любит! Не нравится – не бери! А канючить нечего! Иди и купи сама! Постой в очередях по полдня. Руки выкрутят, ноги отдавят да еще и кое-как назовут. В лучшем случае – сукой.

Все пристыженно молчат. Если подумать, труд у Марьяны нелегкий. Очень даже тяжелый у Марьяны труд. С ее-то больными ногами! А нам – все на блюдечке с каемочкой: померяй, покрутись перед зеркалом, подумай да еще и выбери.

А там, на поле боя, дают – хватай! И без раздумий, и без примерки!

Мы – женщины работающие. Потерять полдня в очередях – невозможно, потому что в обеденный перерыв надо не обедать, а хватать сумку и бежать в продуктовый и там оторвать что-нибудь на ужин. Хорошо, если попадутся сосиски, или колбаса, или сыр. А вдруг повезет, тогда и кусок мяса. Про курицу с длинными когтями я и не говорю – это для везунчиков.

Жемчужное счастье берет Ольга. Глаза ее устремлены в пространство – наверное, представляет, как на Новый год любимый поведет ее в ресторан и наденет она набор Снежной королевы. Только кокошника не хватает, честное слово!

А вот пластмассовые разноцветные клипсы и бусы мы разметаем в момент – и дешево, и весело, и симпатично. На лето самое то!

– Армяне льют, – честно объявляет Марьяна, – какие молодцы!

Из обуви совсем скучно – босоножки на немыслимом каблуке и к тому же белого цвета. Не люблю белую обувь! А еще туфли черного лака с серебристым пластмассовым бантом – слава богу, Кетошкиного размера. Мы радуемся за Кетошку – хоть что-то подошло! Она успокаивается и снова принимается есть печенье.

В коридоре меня зажимает Наташа.

– Дура! – жарко шепчет она. – Зачем отдала этой куртку? Спятила, что ли?

– Да ладно, – вяло отбрехиваюсь я, – что мне, замуж выходить?

– Ей, знаешь, тоже не светит, с ее-то характером! Мужики бегут через пару дней. Она же… – Наташа крутит пальцем у виска. – Ты разве не видишь? Макароны жрет и хлеб – экономит. Жадна, как не знаю кто. Из-за рубля удавится. На тряпки копит – думает, мужики на тряпки клюют! Дура! А мужики ведь… – Наташа загадочно улыбается. – Ну, я-то все про это знаю! Ты же меня понимаешь!

Я мотаю головой.

– Не-а! – И интересуюсь, на что клюют мужики.

Наташа смеется – ей кажется, что я шучу. А я не шучу! Мне и вправду про это ничего не известно! И не потому, что я такая наивная. Просто так сложилась моя жизнь.

Замуж я выскочила на первом курсе, не очень разобравшись, как ставить силки и чем завлекать. Просто так вышло. И продолжается по сей день. Тьфу-тьфу, не сглазить! А то попадется моему мужу такая умная Наташа, которая «все про это знает», и останусь я одна.

– Забери куртку обратно, – советует Наташа. – Скажи, передумала.

– С ума сошла? – пугаюсь я. – Как «передумала»? Разве так можно? И ей она, в конце концов, нужнее.

– Да? – удивляется Наташа. – А это почему? Сидит на ней, как на корове седло. Цвет убивает. Куда ей серый? Она сама вся серая! И почему – нужнее? Чем тебе? Ты сколько лет замужем?

Я пугаюсь.

– Семнадцать, – тихо говорю я. – А что?

Звучит как приговор. Наташа усмехается.

– А то! – продолжает она. – Семнадцать! Немало! И взгляд у твоего…

– Какой? – совсем теряюсь я.

– Заинтересованный. Вот какой. Кобелячий такой взгляд. Ты что, не замечаешь, как он на баб смотрит?

Опаньки! Ну и стерва эта Наташа! Завистливая стерва!

– У нас прекрасная семья, – отчеканиваю я, – и мы друг другу доверяем!

Она кивает:

– Да пожалуйста! Доверяй на здоровье! А вот она, Ольга эта, тебе бы куртку не отдала! Не сомневайся!

А я и не сомневаюсь. Не отдала бы, правильно. Ну и черт с ней! А мой бюджет сохранен! И нервы, кстати, целее.

Я удираю от противной Наташи, а в комнате уже делят кастрюли. Точнее – набор. Три кастрюли разного размера, чайник, сковорода и турка.

Кидаем жребий – если бы это не придумала Инеска, точно была бы кровавая драка.

Ни Инеска, ни Кетошка в лотерее не участвуют – у Инески похожий набор есть, а Кетошка готовит в посуде, доставшейся ей от грузинской бабули – глиняной кеци и чугунной.

Итак, нас трое. Пишем бумажки и бросаем жребий.

И мне достаются сковорода и турка. То, что совсем не нужно. Кофе мы не варим, а пьем растворимый. Мясо отвариваем, а курицу запекаем – у мужа язва, и мы ничего не жарим. И на черта мне эта турка и сковородка?

Я расстраиваюсь так, что стыдно. На глаза наворачиваются слезы. Потерю куртки я не переживала так сильно, как потерю вожделенных кастрюль.

Ко мне подходит Ольга и отдает свои бумажки. На них написано – кастрюля большая и кастрюля средняя.

– Возьми! – говорит она. – Зачем они мне? Мать испортит, а мне готовить некому.

– Ну, – тяну время я, – сегодня некому, а завтра…

– Вот завтра и куплю! – улыбается Ольга.

И я снова счастлива! И это значит, что хозяйки во мне больше, чем женщины! Потому что кастрюли важнее! А как же мой муж с «заинтересованным» взглядом?

Ну и черт с ним! Уйдет – буду любоваться кастрюльками. Они-то мне точно нервы не попортят.

Я глажу руками это красное, в желтых и синих цветах, эмалированное чудо.

Одна – для первого. Другая – для каш, пюре или компота.

Нет! Нет и нет! Зачем убивать эту красоту такими банальностями, как щи или овсянка! Поставлю на полку, пусть стоят и украшают мою кухню!

И еще – мою жизнь!

Я с благодарностью смотрю на Ольгу и уже ее не ненавижу и даже почти люблю.

Финские сигареты хватает Кетошка – три блока, для мужа. Никто не возражает.

Что сигареты! У Марьяны есть еще и итальянские макароны – целых пять пачек. Тоненькие, длинненькие, желтенькие, в красивой красной пачечке. На них написано – «Спагетти». Настоящие спагетти! Мы разглядываем их, как папуасы стеклянные бусы.

А как делить? Пачек пять, нас шестеро. Отказываться никто не собирается – благородных нет.

Назревает конфликт.

Марьяна чувствует себя виноватой и пытается спасти положение:

– Есть еще ветчина! Датская, в банке! Кому-то ее, остальным макароны.

Ветчина. Датская. В банке. Это неплохо, но… Ветчину мы все ели, а вот настоящие спагетти!

Вспоминаю из книг – томатный соус, чеснок, листья базилика. Вот с последним ингредиентом туговато. Что за птица – базилик? Можно просто – с сыром. «Российским». И ничего плохого! Нет! Макароны – мне! Потому что мои дети их обожают! Даже наши – серые, толстые и клейкие.

На ветчину соглашается Инеска – дочке Лильке в дорогу, – и мы облегченно вздыхаем. Потом наша кудесница достает полотенца – махровые, толстые, пушистые. В цветах. И целых десять штук.

Инеска решительно заявляет:

– Четыре – мне! Лильке на сборы. У них все девки с импортными полотенцами, а моя – с советским старым дерьмом. Стыдоба.

Ей никто не возражает – имеет право. Да и потом – ветчина. Совесть же у нас есть. Плещется на донышке.

Осталось шесть полотенец. Нас – четверо.

Кетошка жалобно говорит:

– А можно мне два? Одно маме на день рождения! Юбилей все-таки!

– А как делить четыре? – желчно осведомляется Ольга. – Нас-то трое!

– Два могу взять я, – тихо вякаю я.

– Да? – усмехается Наташа. – И я не прочь! Умная какая! Или у твоей мамы тоже юбилей?

Марьяна оживляется и напряженно следит за баталией. Переводит взгляд с одной на другую, ждет кровавой развязки и… По-моему, балдеет.

– Я могу вообще не брать! – обиженно говорит Кетошка и начинает хлюпать носом.

– Да бери ты! – зло обрывает ее Наташа. – Юбилей ведь, – подкалывает она.

– А третье разрежем! – вторит ей Ольга. И я уже жалею, что отдала ей куртку.

Компромисс Марьяна не предлагает.

Мы молчим, не желая уступать. Я, кстати, недавно уже уступила.

И тут в комнату входит мой муж. Весьма недовольный, невыспавшийся, с заломом на правой щеке.

– Всё, надеюсь? – спрашивает он, кивая на часы. – Три утра, между прочим.

– Это ты к чему? – срываю на нем свою злость и тут же об этом жалею.

– Да так, – жестко отвечает он. – На всякий случай. Не натешились еще, дамочки?

И я понимаю, что от лишнего полотенца я уже отказалась. Семья дороже борьбы. За полотенце – уж точно.

Тут подает голос лысый маленький Сеня.

– Покурим? – с улыбкой во весь щербатый рот предлагает он моему мужу.

Муж (желваки на лице в работе) мрачно кивает и бросает мне:

– У тебя пятнадцать минут. – И желчно добавляет: – Дорогая!

Я начинаю запихивать в сумку свои драгоценные покупки. Руки дрожат – про мужа я позабыла. И про то, что нам завтра на работу, – тоже. Мне вставать в восемь, а ему, между прочим, в шесть. То есть через два часа, с учетом дороги.

Может, лучше не ложиться? Интересно, смогу ли я это озвучить?

Марьяна ныряет в сумку и выуживает с самого дна конверт. Обычный почтовый конверт.

В голове пролетает мысль: «Завещание. Сейчас она огласит завещание. На некупленные товары повседневного спроса и пустые баулы. Свои кроссовки и Сеню – кому?»

Думаю, что мне бы достались баулы и Сеня. Или, скорее всего, один Сеня. Я много лет замужем, не жадна, уступчива, жалостлива, наверняка неплохо готовлю – иначе к чему мне кастрюли? Словом, Сеня будет в надежных руках. Это у меня с возбуждения и с недосыпа – такой вот бред лезет в голову, ох… И еще – от предвкушения семейного скандала.

Но из конверта Марьяна достает золотую цепочку. Тоненькую и блесткую – именно такую, о которой я, разумеется, мечтала. Всю жизнь.

Мы же, женщины, мечтаем о заветном именно «всю жизнь». Всем знакома фраза: «Я мечтала об этом всю жизнь!»

Марьяна надевает цепочку на указательный палец и внимательно оглядывает нас. Ждет реакции.

– Я беру, – говорю я небрежно и даже не спрашиваю цену.

Вот так. Беру, и все. Некогда мне. Муж докуривает.

Все онемели – без торга, опроса чужого мнения, без примерки и вообще – наплевала на всех. Наглая какая! А прикидывалась…

Я открываю кошелек и отсчитываю деньги.

Теперь про то, как считает Марьяна. Она окидывает взглядом отложенные мною вещи, чуть сдвигает брови и…

Через минуту выдает нужную сумму. Можно проверить, конечно, но не сто́ит – никогда она не ошиблась, ни на копейку. Ни разу.

Я примерно понимаю стоимость цепочки, и у меня холодеют ноги. А отступать некуда. Мне не хватает шестидесяти рублей.

Входит муж. Я равнодушно и спокойно (вот выдержка!) говорю:

– Дай денег!

Он приподнимает левую бровь. Это говорит о том, что хорошего ждать не стоит.

– Сколько? – осторожно спрашивает он, вынимая кошелек.

Я решительно беру его кошелек и сама отсчитываю деньги. Он наблюдает за моими действиями, и у него округляются глаза.

Я отдаю деньги Марьяне, киваю товаркам, выхожу в коридор, натягиваю пальто и сапоги и прощаюсь с Инеской.

– До завтра, – говорю я, чмокая ее в щеку. – Спасибо.

– Держись! – ободряет меня подруга и слегка подмигивает. – Все обойдется!

Ну в принципе, да – как-нибудь и когда-нибудь. Не убьет же меня муж, в конце концов, я ему еще пригожусь. Ему и его детям.

В машине мы молчим – почти до самого дома.

У лифта муж осторожно интересуется:

– Ну, ты довольна? Все сделала правильно? – И почему-то недобро усмехается.

Я смотрю на него и почти ненавижу.

Ну почему я должна всегда оправдываться? Всегда чувствовать себя виноватой? За лишнюю кофточку или пару туфель? За французские духи и югославский бюстгальтер? За кастрюли в цветах, которые принесут мне столько радости и счастья? За макароны, елки-палки, которые они сами сожрут и мне не оставят?

Я не виновата, что я – женщина и мне хочется всего и понемногу. Потому что я еще вполне молода. Мне нет еще и сорока! И я хочу хорошо выглядеть, хорошо пахнуть и иметь красивую квартиру. Где висят не ситцевые занавески, а немецкие тюлевые. Где варят борщ не в алюминиевой кастрюле, а в эмалированной.

Где стоят вазы с цветами, которые мне никто не дарит… Кроме меня самой. И то – всегда жалко.

Я хочу идти по улице с гордо поднятой головой и ловить мужские взгляды.

Или это неприличное желание для советской труженицы и матери двоих детей! Тем более при таком муже – с кобелячьим взглядом!

Я, между прочим, тоже работаю! И вношу свой вклад. И еще – стираю, глажу, готовлю, бегаю по магазинам, проверяю уроки, выслушиваю нытье и….

Оправдываюсь. Всю жизнь – оправдываюсь!

Вот только спрашивается – за что?

Почему я должна думать только о том, что детям нужны велосипеды и куртки взамен новых, но порванных, мужу – очередной «дипломат» и новый магнитофон? А что, предыдущий уже устарел? За четыре года?

Только мое зимние пальто не устарело за шесть лет.

Да! А новая резина в машину! Это же важнее, чем мое счастье!

Я ложусь в постель и плачу. Так горько, виновато и обиженно…

Муж укрывает меня одеялом и дует в ухо – успокаивает.

– Отстань! – говорю я и захожусь еще громче.

Он гладит меня по голове и убеждает, что все будет хорошо. Виновато как-то убеждает.

Я пару раз громко всхлипываю и с улыбкой засыпаю.

Завтра. Завтра я все померяю, все расставлю и сварю эти дурацкие макароны по имени спагетти.

Завтра я отосплюсь (на работу не пойду), приду в себя и освобожусь от чувства вины – будьте уверены! И еще буду счастлива. Очень даже счастлива! Всем врагам назло!

И сама не могу понять: я великая актриса или все-таки недолюбленная и обиженная женщина?

Назавтра мы с Инеской зависаем на пару часов – надо все обсудить. Все и всех.

Она рассказывает про Ольгу – баба невезучая, мужики все срываются, как рыбы с крючка. Она помешана на замужестве – вот любого, только бы в загс.

– Пусть уведет Марьяниного Сеню, – советую я. – Тот, по-моему, с радостью избавится от своей мучительницы.

Потом подруга рассказывает про Наташу. Та, конечно, акула. Мужа за человека не держит и не считается с ним совсем. Живет как хочет. Держит в любовниках богатого мужика, грузина, директора цветочного магазина.

Раз в полгода объявляет тому, что залетела, и идет на два дня в больницу. Грузин дает ей деньги на аборт и кучу продуктов – икру, рыбу, копченую колбасу, буженину и шоколадные конфеты. И еще – коньяк для врачей.

Наташа отправляется к подружке-гинекологу, два дня живет в ее кабинете, они пьют «Наполеон», закусывают черной икрой и севрюгой и болтают о жизни. В кошельке у нее лежит новенькая сотенная – та, что на операцию.

Через два дня Наташа, бледная и измученная (попробуй выпей столько!), выползает из больницы, а виноватый Леванчик ждет ее в машине с подарком – сережками или колечком.

Замуж он ее, конечно, не возьмет. Да ей и не надо – и так хорошо.

Про Кетошку пунктиром – муж-тиран, суровая свекровь и чудесная Кетошка, пекущая днями хачапури и лепящая хинкали. А ведь она – талант! Так рисует… Вернее – рисовала. Сейчас не до пейзажей – семья.

– А зачем ты зовешь этих Ольгу и Наташу? – спрашваю я. – Противные ведь!

Инеска объясняет, что Ольга – ее школьная подруга, а Наташа – институтская. Всех жалко, все не очень счастливы и устроены. Да и Марьяне нужны «приличные клиенты». Будет она мотаться из-за нас с тобой и толстухи Кетошки!

Я спрашиваю про Марьянины ночные разъезды. Инеска объясняет, что у мадам бессонница, и такой режим в самый раз. Потом рассказывает, что Марьяна была «жуткая красавица», просто Софи Лорен. Училась на актрису, влюбилась в режиссера и родила от него сына. Режиссер (очень известный, очень!) ее оставил, и она попыталась отравиться. Ее вытащили, а его мать забрала мальчика и воспитывала. Марьяну почти не допускали – считали социально опасной.

Потом нашелся Сеня и взял ее замуж – уже больную, сильно располневшую и совсем некрасивую.

Сеня носит ее на руках (ну не в прямом смысле, конечно) и любит ее. Называет «моя малышка». Вот так! Хороша малышка, ничего не скажешь!

Сын уехал в Канаду и знать мать не желает. Правда, в гости однажды пригласил. Марьяна заявила, что жить бы там не смогла – никакого интереса, все есть. И от этого никакой радости.

Вообще заграница – это извращение. Ничего не хочется и ничего не надо. Не получают люди удовольствия, лишены. А потому, что зажрались.

В очередях, кстати, стоит Сеня – жалеет свою «малышку». Плачется теткам, что у него три дочки и больная жена. Те, сердобольные, его жалеют и просят продавщиц «дать два в руки».

Такой вот бизнес. А что, «малышка» вполне себе гений – суметь так развернуться!

И ей нужны – бывшая ведь актриса! – поклонение, почитание и ожидание. Трепетное такое ожидание – как перед выходом на сцену. И еще – восторг. Все это она получает – здесь, у нас. Ну и еще деньги – факт немаловажный. Кроме нас, у нее есть еще пара стаек таких же дурех, к которым она выезжает по другим дням.

Мы обсудили обновки и посмеялись над тем, что кастрюли составили главную радость моей жизни.

– А цепочка? – спрашивает Инеска.

– Цепочка на втором месте, – смеюсь я.

– Ох, какие же мы, бабы, дуры! – вздыхает подруга. – В горло можем вцепиться из-за какого-то говна! Ненавидеть друг друга, интриговать, сплетничать, злиться. Завидовать.

– И еще – жалеть, сочувствовать, уступать и радоваться кастрюлям больше, чем золоту, – добавляю я.

– Тебе звонить в следующий раз? – интересуется Инеска.

Я вздыхаю:

– Через раз. Пусть муж придет в себя. Знаешь, сорок лет для мужика – возраст опасный. Надо пожалеть!

***

Через совсем немного лет наступила другая эпоха – все появилось.

Мы, одуревшие, растерянные и потерянные, бродили по торговым залам и замирали от недоумения и восторга: и все это можно купить? Вот так, подойти к кассе, заплатить и положить в пакет? Не рвать друг у друга из рук, не завидовать, не отстаивать в многочасовых очередях?

Не торопиться к Марьяне, измученной бессонницей? И считать к тому же это огромным везением и счастьем! Прятать от мужа чеки, скрывать истинную стоимость вещи и лишнюю тряпку.

Кстати, а что такое «лишняя тряпка»? Может ли быть такое словосочетание в принципе? Имеет ли оно право на существование?

Хотя, впрочем, все это осталось – мужчины по-прежнему не желают понимать, что кофточек у женщины может быть от одной до бесконечности, и сапог тоже: «У тебя же зимние есть, покупали два года назад». И сумочек не одна и не две, а… несколько, да еще и разных цветов. И купальников желательно тоже несколько, а не два, второй на смену сырому.

И шуб, кстати, тоже несколько! И это вовсе не из ряда вон – так тоже бывает. Ну, или должно, по крайней мере, быть.

Никогда в этом вопросе мужчины и женщины не поймут друг друга! Никогда! И не потому, что они плохие или жадные, – они просто другие.

Нам стало легче. Нет, не так – нам стало проще. Или – нет? Кому неизвестна такая проблема: «Я не могу выбрать, когда так много». Я привыкла, что есть одно и его надо брать. Потом ушить, укоротить, расставить, разносить, набить мокрой газетой, но брать надо!

Сначала мы очень терялись, да. Но потом постепенно привыкли!

Что мы, хуже других? Да и к хорошему, как известно, привыкают быстрее.

Только вот…. Интересно, так у меня одной?

Радости такой нет, как в прежние времена. Счастья такого. Чтобы разложить, расставить, повесить. А потом отойти и любоваться. Сесть на стул и любоваться дальше!

И тревожно спать ночью, и вскочить рано и еще раз пощупать…

В возрасте, что ли, дело?

Или Марьяна права – когда все есть, такого счастья, увы, уже нет!

А как, кстати, она, бедная? Ведь когда все появилось, ее артистическая, творческая деятельность прекратилась.

Грустит, наверное?

Инеска доложила – видела Марьяну, торгует шубами на Тишинке.

Глаз не горит, понурая, хотя бизнес идет – она врать не будет.

Но! Куражу нет! Радости. Чувства собственной исключительности. Нужности. Необходимости даже. Короче – удовольствия.

Потому что шуб этих вокруг – море. Так же, впрочем, как и всего остального.

В глазах рябит, а сердце… не «тепается».

Мы так же будем метаться по нынешним огромным торговым залам и лихорадочно хватать все подряд – хотя при теперешнем-то выборе!

А после, дома, будем так же страдать (потратили много, права не имели, потому что у ребенка репетиторы, стиралка старая и мотается с грохотом по ванной, мужу нужен новый аккумулятор, а папе путевка в санаторий), будем раскаиваться, чувствовать себя несчастными и… счастливыми одновременно. В который раз с надеждой просчитывать семейный бюджет – а вдруг ошиблась и все совпадет и сложится?

И снова не совпадает и не складывается, увы! И снова, в который раз, будешь чувствовать себя виноватой, удивляться своей отчаянной смелости, глупости и надежды на «авось».

Авось пронесет! Да пронесет, не сомневайтесь! И вывезет! И никто с голоду не помрет, не сомневайтесь! И босиком на улицу не пойдет! И аккумулятор, кстати, можно еще раз заправить, по-моему. Или я ошибаюсь?

Так что грешим дальше! И непременно – с удовольствием!

А шопинг – господи! Слово-то какое! И смех, и грех! Так вот, шопинг для женщины – гораздо больше, чем просто покупки.

И неважно, где он происходит. На рынке, с длинными и пестрыми рядами китайского ширпотреба, под дождем и снегом или в самую дикую жару, или в маленьком и уютном бутике со сладчайшими продавщицами модельной внешности, в кожаном кресле, под уютную музыку, с чашечкой ароматного кофе и крошечной швейцарской шоколадкой. Или в демократичных торговых моллах, где через полтора часа валишься с ног от усталости, пестроты и количества народу – совсем как раньше на демонстрации.

И все равно это ни с чем не сравнимое удовольствие, которое не зависит от толщины кошелька, социального статуса, возраста, разности вкусов и количества желаний.

Потому что мы родились женщинами и женщинами умрем.

Но не скоро, лет через сто! Не раньше – уверяю вас!

Content

Мария Метлицкая
Верный муж

Верный муж

Пятый постулат

Женщины в периоды дефицита и изобилия