Александр Бушков

Другая улица

Странный капитан

Вообще-то смело можно сказать, что любой военно-полевой хирург, чем дольше времени провел на фронте, тем больше насмотрелся всяких необыкновенных вещей. Целые книги писать можно. Вот, скажем, осколок, как будто кто его специально так направил, попадает точнехонько меж двумя крупными артериями или нервами. На пару миллиметров правее-левее – и приключилась бы мгновенная смерть. А так – все обошлось. Иногда – да часто – такие осколки или пули мы не брались извлекать. Начнешь извлекать, шелохнется он не так на этот самый миллиметр – и конец. Потом понемножку врастает, место свое, так сказать, занимает в организме, и человек с ним живет иногда долгими десятилетиями без всякого вреда для организма.

Осколки и пули порой вытворяют удивительнейшие вещи. И не только они. Одного майора при близком разрыве ударило не осколком, а длинной деревянной щепкой сантиметров двадцати в длину. Прошила насквозь кожную складку под подбородком, да так и осталась торчать. Не проткнула гортань, не задела ни крупные сосуды, ни челюстно-лицевые нервы. Осторожненько разрезали кожу, вынули деревяшку, убедились, что ничего не задето, наложили швы – и майор после небольшой перепалки вернулся к себе в батальон.

Да столько рассказывать… Но это все, пусть даже необыкновенное, укладывается в некие рамки. Пожалуй, даже необыкновенным назвать нельзя. Диковиной уж скорее, что ли. А вот настоящее необыкновенное я наблюдал лишь однажды. Твердо знаю, что привидеться мне не могло. Ну а объяснения до сих пор найти не могу, собственно, давным-давно перестал гадать и ломать голову. Все равно бесполезно.

Я тогда, будучи хирургом, служил в дивизионном медсанбате – именно там квалифицированные специалисты занимаются ранеными, так сказать, обстоятельно. Как была устроена система медицинской помощи на фронте, многие и не представляют – но там было четко отлажено несколько этапов. В батальонных и полковых медпунктах накладывают повязки, простые и сложные, ставят шины при переломах, колют обезболивающие, противостолбнячные – вот примерно и все. Операций там не делают. Квалифицированные хирурги – это уже в дивизионном медсанбате, за несколько километров от передовой. Именно туда и везут всех, кому требуется операция. Да бывало и не довозили. Но так уж устроена система. В медсанбате – более-менее сложное оборудование, и если выдвинуть его непосредственно к «передку», сами понимаете, что может произойти. Бомбежка или случайный снаряд – и дивизия осталась без медсанбата…

Дивизия наступала, все только началось и разворачивалось, так что наплыва раненых пока что не было – такого, при котором и человеком быть перестаешь, и сознание отключается. Становишься каким-то автоматом, работаешь, не думая и не рассуждая, иногда и сутки…

Но все равно, раненых подвозили уже столько, что передышек не было. Этого капитана принесли ко мне в операционную палатку где-то после полудня. Дали наркоз. Я посмотрел карточку и приступил…

Осколочное ранение в правое бедро, в верхнюю треть. Кроме повязок ему наложили еще и шину, но это уж они переусердствовали: кость, очень быстро выяснилось, не только не перебита, но и не задета. Осколок как-то так ворохнулся, что кость не затронул, а вот мягкие ткани разворотил изрядно – порвало, перекрутило, кровь пошла в мышцы, а это само по себе не есть хорошо. Но методика чистки таких ран давно отработана. Делается несколько разрезов, как бы послойно… Ну, это неинтересные подробности, не в них дело…

Короче говоря, в ходе разрезов и иссечений настал такой момент, что полностью открылся взгляду участок кости: длиной около десяти сантиметров, шириной – три-четыре…

Это сейчас может показаться, что у меня было много времени для наблюдения этого невероятного зрелища. Но я просто-напросто рассказываю долго. А тогда все продолжалось хорошо если полминуты.

Промокаю поверхность от крови – и вижу… По всей поверхности кости, по тому участку, что доступен для обозрения, идет этакая сетка. Похоже на татуировку по коже, но какая на кости может быть татуировка или рисунок? Весь участок кости покрыт этой сеточкой: геометрически правильной, чертовски правильной, идеальной, можно сказать. На белой кости она выделяется четко: пепельного, серого цвета. Ячейки ромбовидные, стороны чуточку вогнуты. Сложите два пальца каждой руки, любые, хотя бы указательный и большой, потом сдвиньте кончики. Вот-вот. Останется пространство наподобие ромба с вогнутыми сторонами. Очень похоже. И размер немногим больше. На пересечениях линий будто бы пупырышечки, едва заметно выступающие над сеткой. Такая вот картина.

Настоящей запарки еще не было, и кое-какое любопытство у меня появилось. Очень уж все было неправильно. Не должно у человека на поверхности какой бы то ни было кости быть этакой вот геометрически правильной сеточки, узора, словно бы нанесенного механическим устройством. И последствием какого бы то ни было ранения это зрелище оказаться не может. Невозможно представить, как такое могло бы получиться в результате ранения. Диковина невероятная.

Я промокнул участочек, потрогал пальцем – в хирургической перчатке, конечно. Это не краска, не копоть, не ожог, просто кость покрыта этим чертовым рисунком, и все тут. Попробовал кончиком скальпеля, осторожненько, аккуратно – опять-таки ни крупиночки не отслоилось. И эта сетка уходила под неповрежденную мышечную ткань – это я потом убедился, когда делал разрез.

И что? А ничего. Нет времени разглядывать эту диковину, некогда любопытство тешить, надо делать новые разрезы, закладывать в рану пропитанные марганцовкой тампоны – это чтобы не допустить особого вида инфекции. Есть микробы… Впрочем, и это отношения к делу не имеет.

Очень скоро под тампонами и перевязками уже не видно было этой странной сеточки. Закончили мы быстро, и капитана унесли в палатку послеоперационных. А на стол ко мне уже клали следующего, с пулевыми ранениями легких, тут уж ни о чем постороннем и думать было некогда…

Собственно, это и все. Странная, неправильная сеточка-узор на кости, которой, с точки зрения науки, просто-напросто не полагается быть. Никогда прежде подобного в научной литературе не фиксировалось. Костные наросты и шипы – это совсем другое, никакого сравнения. Непонятный, геометрически четкий узор, неотъемлемая часть кости… Такого не бывает. Но я это видел своими глазами, пусть и очень недолго. Нельзя, конечно, ничего утверждать, но у меня осталось впечатление, что вся его бедренная кость была покрыта этим непонятным, странным, правильным узором. А может, и все кости.

Что дальше? А дальше и начался тот самый наплыв, когда упахиваешься так, что перестаешь соображать, сколько времени прошло, скольких прооперировали и вообще на каком ты свете. Начался жуткий конвейер, когда за великое счастье почитаешь, если удастся вздремнуть часок или вытянуть папироску. Ну, или глоток спирта пополам с крепким чаем – помогает… Ничего вокруг: только кровь, кости, рваное мясо, инструмент…

И закрутилась эта адская карусель чуть ли не на трое суток – ну да мне к тому времени было не привыкать. Потом улеглось: наступление закончилось, дивизия стала закрепляться на новых позициях, немцы, соответственно, срочно строить оборону. И когда я немного отоспался, любопытство все-таки взяло свое.

Или не любопытство? Я еще до войны напечатал несколько статей, подумывал о диссертации, но сорок первый все перечеркнул. Попытался выяснить, что можно было. И ничего не получилось. Капитана к тому времени уже эвакуировали в тыл. Все по правилам: когда врачи окончательно убедятся, что нет ни инфекционного процесса, ни воспалительного, ни газовой гангрены, прооперированного нужно отправить в эвакогоспиталь. Больше ему здесь находиться ни к чему, да и время такое, что каждое койко-место на счету.

Ни имени, ни фамилии, ни его воинской части никто не знал. Когда раненым занимаются на переднем крае, заполняют так называемую «медицинскую карточку передового района». Там стояло только: «капитан-артиллерист, осколочное ранение бедра». Ясно, как это следовало понимать: никто из тех, кто его выносил и делал первичные перевязки, не знал фамилии. Видели капитанские погоны с артиллерийскими пушечками – так и написали. Сам он должен был быть без сознания. А документов при нем не имелось. В этом никак не следует видеть что-то странное. Документы он мог оставить у себя в блиндаже. Их могли сгоряча выкинуть вместе с отрезанной штаниной, где они и лежали в кармане. Наконец, хотя об этом противно говорить, бумажник мог стянуть и санитар. И такое случалось, если откровенно. Обычная картина что для наступления, что для обороны: части перемешались, капитана подобрали те, кто его не знал. Сплошь и рядом случалось.

Одним словом, ни следочка. Самый обыкновенный на вид мужчина, под сорок, лицо скорее славянское, гимнастерка ношеная, типичнейший фронтовик. Но и теперь, как профессор и доктор медицинских наук могу сказать со всей определенностью: я не знаю, что это было такое. Никто никогда и не слыхивал о костях, покрытых странным, четкой геометрической формы узором, словно бы составляющим с ними единое целое. Болезни, способные вызвать такое, неизвестны. О мутациях говорить несерьезно – поскольку нет объекта исследования. Никаких предположений выдвинуть невозможно. Тупик. Кто он? Почему? Откуда? Как? Ответов нет.

Я просто-напросто это видел своими глазами. Ручаюсь…

Неприятный дед

Было это день на пятнадцатый войны, точно не припомню. Отступали мы давненько, вся наша троица. Я вот именно такое слово и буду употреблять – отступление. Потому что когда трое погранцов двигаются с четкой и конкретной задачей – найти наконец место, где стоят какие-то заслоны, где есть сборные пункты и идет формирование частей, где наконец-то можно попасть на пограничное начальство – это именно что отступление с конкретной целью. А не так, когда толпы народу из разных родов войск драпают сами не зная куда, лишь бы подальше на восток.

Мы к этому времени уже перестали думать и гадать, как все происходящее понимать: где главные силы, почему не разворачиваются, а немцы прут как хотят. Смысла не было. Ответа нам никто не мог дать, так толку-то перетирать из пустого в порожнее? Лучше уж нацелить себя на одно: идти вперед и надеяться, что найдем нужное. Поставить себе задачу, и – марш-марш вперед, рабочий народ…

Двигаться мы старались боковыми дорогами, так сказать, переулочками, не замешиваясь в общую массу. Меньше шансов попасть под бомбежку – немцы по головам ходили. С другой стороны, как раз окольными дорогами немцы и пускали разведку, а то и крупные силы. Ну, это уж как повезет. Местность тянулась лесистая, танки или автоколонну слышно издалека, да и не заметили мы y них желания рыскать по лесам: прут себе и прут. А обернуться может по-всякому: попался нам на глухой дорожке один-единственный мотоцикл с тремя гансами. Всего оружия и боеприпасов у нас и было, что мой наган с двумя патронами. Оба потратил на колеса, ну а потом, когда они кувырнулись… справились и так, благо один из них сразу шею сломал. Пограничники как-никак. Не первого года службы. На заставе… Ну, на заставе мы сделали все, что могли, уж честное слово.

В общем, разжились автоматом, двумя карабинами и кое-какой жратвой. Мало ее, правда, оказалось, ну да лучше, чем ничего. В первую голову, конечно, была идея сесть на мотоцикл и лупануть, насколько бензина хватит. Запасное колесо у них, аккуратистов, имелось. Вот только мотоцикл, пока кувыркался, переднюю вилку и руль угробил совершенно. Так что двинули в пешем строю, стараясь и от проселочных стежек подальше держаться. Хуже всего было не под пулю попасть, а в плен. Тут бы они нам и выписали со всем усердием: дураку ведь ясно, как мы себе, такие бравые, немецкое оружие раздобыли. И потом, к тому времени мы уже малость слышали, что пограничников они, гады, стреляют на месте. Очень уж их душевно встретили на границе погранвойска товарища Берии, озлились они на нашего брата. Фуражек, конечно, ни у кого уже не было, черт упомнит, куда и делись в горячке, но зеленые петлицы – вот они, у каждого на воротнике. А спарывать… Хрен вам с присвистом и с поворотом! Еще скажите, документы закопать…

Скудненького немецкого сухпая, как ни растягивали, хватило на два дня. И шагали мы дальше под веселое урчание кишок. Деревень в тех местах не было, больше хутора. Диковатые места: совсем неподалеку Полесье, вовсе уж глухоманные края. Да и окажись там деревня, еще подумаешь сто раз, заходить или нет. С одной стороны, мы этих самых белорусских братьев освободили от гнета белопанской Польши. С другой – и двух лет не прошло, как освободили. Разный был народец, к иному и светлым днем спиной поворачиваться не стоило. Поди догадайся, угнетенный это белорус или польский кулачина, которых тут специально селили как надежную опору на местах панской власти. Я здесь служил с того самого момента, как в октябре тридцать девятого поставили настоящие заставы, всякого насмотрелся и в текущем моменте разбирался…

А главная загвоздочка – карта наша, уцелевшая за голенищем после всех передряг, кончилась. Вышли мы давно за пределы родного приграничного района и топографию здешнюю представляли плохо. Точнее говоря, не представляли вовсе. Мы же больше проселками, а там указателей как-то не водится. Разве только там и сям на росстани стоит распятие с Христом – но он же не скажет…

Но уныния не было. А если у кого и было, держал он его при себе в закоулках организма…

И вот вышли мы на открытое место. Обширная такая равнина, лесами окруженная. Обойти ее лесом ничего не стоило, всего-то пришлось бы сделать крюк километров на несколько, но в том-то и штука, что посреди равнины той – хутор! И проселочная дорога через него проложена, и поле засеянное, очень даже приличных размеров, и дом добротный, и всякие постройки…

Наблюдали мы за ним с опушки долго. Тут уж осторожность не помешает, потому что с первого взгляда ясно: голодранец на этаком хозяйстве обитать не может. И хлеба столько засеять, и свеклы – тут не обойдешься без наемной рабочей силы, лошадок и прочего. И голову ломать не стоит: осколок кулачества, до которого так руки и не дошли. Если бы дошли, не стояли бы сейчас такие хлеба, и свекла, и картоха. Видно, что как обитал тут единоличник, так и обитает. Правда, за все время, что мы проторчали на опушке, так и не увидели на хуторе ни человека, ни животины, дымок из трубы не идет, белье, правда, во дворе сохнет, но мало ли с каких пор? Сбежали, что ли?

И чем дальше я наблюдал за этим справным хутором, тем больше убеждался: туза мы себе к десятке не прикупили, но положительная сторона имеется. И не одна. Во-первых, ни следа немцев. Не проезжали они здесь: ни следов танковых гусениц, ни автомобильных шин на пыльном проселке не видать. Во-вторых, у таких вот куркулей погреб обычно битком набит разнообразными вкусностями: тут и колбасы, и смалец, и окорока… да чего там только нет! Видывал я здесь подобные погреба, имею представление. И даже если они сбежали все поголовно, полностью свои закрома уж никак не опустошили. Ну а дальше – пример по математике для первого класса: сколько будет дважды два…

Мыслями этими кратко поделился с Галибом и Фомичевым. И они с моими соображениями согласились быстренько: не потому, что я старшина и командир нашего крохотного подразделения, а оттого, что тоже не первогодки, Галиб вдобавок сверхсрочник. Ничего им разжевывать не надо, сами знают, как из топора суп варить. А тут не топор, тут богатый хутор…

Ну мы и двинулись – не напрямик через поле, а по проселочной дороге, что проходила у самых хуторских ворот. Скомандовал я подтянуться, принять бравый вид, идти в ногу и глядеть орлами, насколько получится убедительно. Соображения тут были самые нехитрые: если на хуторе все же кто-то есть и наблюдает за нами откуда-нибудь из-за занавесочки (а на дороге нас видно, как мурашей на белой тарелке), то пусть себе уяснит: не босота какая-нибудь бредет, безрадостная и себя потерявшая, нет, все наоборот, бравенько и бодро продвигается группа военнослужащих, ни на лицах, ни в облике не носящая признаков уныния и безнадежности. Психологический расчет, как сказал бы замполит. Ну, запылились, пообтрепались, сапоги имеют тенденцию к скорому расползанию по швам – ну так война… Главное, шагаем вполне даже браво и целеустремленно. И откуда ему, засевшему, знать, кто мы такие – может, очередные драпальщики, а может, передовой дозор и совсем неподалеку за нами продвигается солидная воинская часть. Вот уж чего я не видел на таких хуторах, так это радиоприемников и газет. О положении дел и общей обстановке должен знать не больше нашего – тем более что ни тому, ни другому и названия-то не подберешь с ходу…

Мы, конечно, держимся бдительно – на тот случай, если нас вздумают из которого окна угостить свинцом в медной оболочке, готовы рассредоточиться и со всей осторожной ухваткой бывалого солдата идти на штурм. А куда же еще? Прошли примерно две трети от леса до хутора, выгоднее уж это кулацкое гнездо атаковать. Патронов у нас не особенно богато (правда, четыре немецкие гранаты имеются – ну да и там, надо полагать, не дот).

По спине, однако, легонький холодок – мы ж у них как на ладони… Но, с другой-то стороны, ни одна занавеска не колыхнется. Ага. Пес забрехал, цепью гремит, захлебывается – учуял наконец, мы ж близко уже… Но все равно занавески не колышутся. Идем к распахнутым настежь воротам в полный рост. Свинарником запахло, навозом лошадиным, но что-то тишина на подворье совершеннейшая, и никакой живности не видать, даже мелкой пернатой. Один только цепник заливается, здоровая тварь, косматая, на хрип исходит. А ведь, пожалуй, что мы мимо него в дом пройдем, цепь коротковата, не достанет, а порвать он такую хрен порвет… ну да если и порвет, ему ж хуже выйдет…

– Ну, ребята, – говорю, – будем вежливы, не шляхта, чай…

Вынул я наган из кобуры (ни одного патрона к нему не осталось, но все равно на меня записан), постучал рукояткой по воротине и заорал:

– Есть кто живой, люди добрые?

Пес так заливался, что вряд ли меня было слышно в доме – но тут уж, как говорится, главное – вежливость соблюсти. Честью представились, мол… А могли и по окнам из винтовочки для пущей доходчивости. Великое дело – приличия.

И точно как по сигналу распахнулась дверь, появился единичный экземпляр человеческой породы мужского пола и стал спускаться по ступенькам – без замешательства, с этаким хозяйским достоинством. Идет к нам с таким видом, словно и не замечает, что его Галиб, так, якобы невзначай, на прицеле держит – не то чтобы винтовочку нацелил, но дуло аккурат смотрит на хозяина. Галиб у нас был особо недоверчивый, это его качество нам потом жизнь спасло, но это уже другая история…

Кряжистый такой мужик, одет не паном, но справно, и сапоги начищены. По виду вроде бы дед, бородища не хуже иного веника, да вот седины ни в ней, ни в волосах что-то не видно. Так что вполне может оказаться, он мне едва-едва в отцы и годится, какие там деды. Знал я этот местный финт с фокусом. У белорусов, знаете, как-то так уж суждения устроены: если борода – значит, непременно дед преклонных годочков. Вот некоторые хитрованы и пользовались: отрастит бороду до пояса – дед я, дед, уж с ярмарки еду, какой от меня, божьего старичишки, вред… А доведись до переделки, этот старче божий, если ты лопухнулся и боевому самбо не учен, шею свернет, как куренку…

Вот и этот, похоже, из таких. Нет у него ни в осанке, ни в движениях особенно уж пожилой незграбности, как тут выражаются. Крепок, черт. И взгляд неприятный, очень даже. Но мне с ним, в конце-то концов, не детей крестить, главное, оружия при нем не видно. И вот теперь уж, если в доме есть кто с оружием, палить они уже не станут – могут запросто и этого бирюка срезать, я ж специально так держусь, чтобы им от окошек прикрываться…

– Здравствуйте, – говорю, – хозяин.

– Здравствуйте, пан военный, коли не шутите, – отвечает он вроде бы вежливо, но с явно присутствующей насмешечкой.

Вообще, что-то не заметно в нем ни страха, ни тем более униженности. С чувством собственного достоинства куркулек. А ведь пожил на свете достаточно и должен понимать: в нынешней неразберихе, когда власть и порядок нужно искать за сто верст с фонарями, жизнь его копейки не стоит…

«Интересно, – думаю я, – ты и перед польскими жандармами так же нос задирал или все же картузик снимал? Ну, да некогда о таких высоких материях…»

– Немцы поблизости есть? – спрашиваю.

Посмотрел он на меня опять-таки не без подковырочки и спокойно говорит:

– Пока что не было. Но вскорости, я так полагаю, появятся. Очень уж они быстро катят…

По-русски он довольно чисто балакает, хотя словечки местные и вставляет. По моим первым впечатлениям, это все же не лях, а белорус – что, впрочем, может нашего положения и не облегчить…

Он с этаким невинным, как у малого дитятки, видом спрашивает:

– Пан военный ищет немцев?

– Пан военный, – говорю я так же спокойно, чтобы не думал, пень хуторской, будто меня так легко вывести из равновесия, – в первую очередь ищет, что бы поесть. Проголодались, знаете ли.

– Еда денег стоит, – говорит этот куркуль. – Особенно в такие хлопотные времена. Хотя если так себе подумать и рассудить… Нынче за еду и денег брать не стоит: поди угадай, какие деньги завтра будут иметь хождение и чьи, а чьи обернутся бумагой…

Вижу краешком глаза, Фомичев начинает закипать. Но я ему взглядом приказал не рыпаться. И говорю:

– Так ведь и на промен ничего не имеем, пан хозяин… Придется уж вам благодетелем побыть. Благо нас не рота и даже не взвод, а всего, как видите, трое. Быть не может, чтобы на таком богатом подворье лишнего куска не нашлось…

– А завтра взвод придет, – говорит он этак задумчиво, словно сам с собой разговаривает. – А там и рота. А то и немцы. И останутся четыре голые стены…

Я не завожусь. Стою и даже улыбаюсь ему благожелательно, будто неведомо какую мудрость слушаю. Спросил только:

– Давно в этих местах обитаете?

– Да уж годочков полсотни.

Я, вовсе уж лыбясь, говорю:

– Ну, тогда многое должны помнить…

Вот именно. И революцию он должен помнить, и Гражданскую, и несчитаных атаманов, и наши с поляками войны, и банды, которые уже после войны тут шастали. А главное, должен помнить, что в такие времена у кого на плече стрелялка – тот и пан…

Я на него голос не повышаю, и автомат у меня на плече висит свободно. Гляжу ему в глаза с улыбочкой, вот и все – и улыбочка у меня, что греха таить, отнюдь не дружелюбная. Но в том-то и штука, что так – выгоднее. Орать и тыкать дулом в рожу – не самый лучший метод. А вот если человек видит, что ты не суетишься, не дергаешься попусту, а стоишь себе, как монумент, твердо уверенный добиться своего – это на умного даже сильнее действует, чем карабин под носом. Многократно проверено на опыте.

А он умный, это видно. И тактику мою понял, и меня.

Цыкнул на пса вроде негромко, но так, что тот кубарем в будку влетел, отступил на шаг, рукой повел:

– Ну, пожалуйте, паны военные. Что-нибудь да найдется.

Вот вам и мирное разрешение конфликта. И лицо он как бы сохранил, что в прямом, что в переносном смысле, и мы не тратили ни нервов, ни патронов…

Идем по двору. Тишина полнейшая, ни малейших признаков присутствия домашней живности. Хоть бы какой завалящий куренок по двору болтался или свинья хрюкнула. А дождей давненько уже не было, пылища во дворе обильная накопилась, и на ней куча разнообразнейших следов и от колес, и от копыт. Ну, я ж старый пограничник, мне следы читать положено не хуже, чем индейцу в романе, и у меня понемногу начинает складываться версия. И окончательно она укрепляется, когда в доме встречает полная тишина: никаких чад и домочадцев любого пола и возраста. Ну, логично…

Сели мы в горнице – большой, просторной, на два окна. Посмотрел я на стену, а там висит здоровенная фотография, сразу видно, старых времен: этакий ухарь-солдатик царской армии, усики закручены, бескозырка со всем шиком набекрень сдвинута, на груди Георгиевская медаль. Определенно говорить трудно, но есть с хозяином нечто общее. И сдается мне, что это он ее для немцев вывесил, зараза, – поляки у себя, я точно знаю, этакие реликвии славного прошлого отнюдь не приветствовали, да и при наших лучше бы в чулане подержать…

Возвращается наш бородач, несет кое-что. Ну, с первого взгляда ясно, что хитрый черт поступил по принципу: «на тебе, боже, что самому негоже». Сало желтое, запрошлогоднее, луковицы квелые, колбаса домашняя, издали видно, давненько лежала, хлеб, как тут же и выяснилось, подчерствевший. Ну да в нашем положении не до привередливости, мы и эту заваль так рубанули, что за ушами затрещало. Смотрю, несет бутылку самогонки. Посмотрел на меня, ухмыльнулся в бороду и, ни слова не говоря, плеснул себе чуток в стакашек, выцедил. «Ах ты ж, – думаю, – хитрован!» Я как раз подумал: «А чего тебе стоит, дядя, туда плеснуть какого-нибудь крысомора?»

Ну, и мы приняли по стакашку – небольшому, потому как увлекаться в нашем положении не следует. Достал он кисет, скрутили мы по цигарке, и жизнь показалась вполне веселой.

Кивнул я на фотографию:

– Никак ты, хозяин?

– Ну, – говорит он довольно равнодушно.

– Геройствовал, значит? Медаль заслужил…

– А… – махнул он рукой. – Толку-то от нее…

Я спрашиваю:

– Ну а потом за кого воевал, кавалер?

– А за хозяйство, – говорит он и рукой вокруг показывает. – Исключительно за него. А за хозяйство, хлопец, воевать тяжелее всего. Потому что то и дело шастают туда-сюда всякие вояки, и каждый норовит пограбить. Все равно, звезда у него на шапке, орел одноглавый, а то и вовсе никакой воинской эмблемы…

– Но ведь поднялся, я вижу? – говорю я.

– Ну, – отвечает он. – Только душу в угольки пожгло. Напрочь. А теперь опять начинается… Я вас, красных, не обессудь, не так чтобы и люблю, но немец еще хуже. Помню я немца… Ты вот шмат сала уплел, другой в карман сунул с парой цибуль – и ушел восвояси. А немец, чтоб ему, грабит аккуратно, как все, что делает. Под метелочку…

– Ага, – сказал я. – То-то у тебя на дворе пусто, как в перевернутой макитре… Всех, кого мог, наладил живность увезти и, надо полагать, из амбаров все подчистил?

Он в бороду хмыкнул:

– Догадался?

– Сложил то да это, – сказал я. – К следам от телег присмотрелся, да и коровьи копыта четко отпечатались… Колеи глубокие, значит, нагружены телеги были так, что оси трещали…

Он ухмыляется:

– Соображаешь… Там… – ткнул он пальцем этак неопределенно, – за Вермянским бором, такие болота начинаются, что, если не знаешь тропинок, в жизни не доберешься до сухих мест. До-олго сидеть можно… Пока не кончится вся эта завируха. Они ж, германцы, непременно у меня какой-нибудь штаб устроят. Место удобное. Это в той стороне – Вермянский бор, лешева глухомань да болота, а вон там – Ружанский шлях, большая дорога. Знаю, учен… В польскую войну у меня жолнежи штаб устраивали, потом ваши, красные, потом опять жолнежи, даже атаман Струк однажды располагался…

Пришло мне в голову, что пора кончать с пустой болтовней. Нужно, раз уж случай подвернулся, подробно порасспросить его об окрестностях – мы их не знаем, а он знать должен отлично. И главное, выспросить, где этот Ружанский шлях. Чтобы держаться от него в стороне: раз большая дорога, там непременно попрет немец, если уже не попер. Немецкую тактику мы уже успели изучить на своей шкуре: прет, сволочь, по главным дорогам, где вольготнее всего танкам и автотехнике, в глухомань не заворачивает. А мы с ребятами сейчас, как оказалось, вовсе не в глухомани, наоборот: если у него на хуторе столько раз штаб устраивали и наши, и ляхи, и даже зеленые, значит, поблизости непременно должны были передвигаться неслабые массы войск. Штабы всегда на бойком месте разворачивают. Одним словом, засиделись мы тут, определенно. Нужно порасспросить как следует об окрестных дорогах, о прилегающей местности – и уносить ноги, пока…

Хорошая мысля приходит опосля! Расслабились, блин!

Поздно мы услышали стрекот мотоциклеток, поздно… мы все трое к окнам – а они уже катят из леса, по проселку, той самой дорогой, что мы сюда пришли. И никакая это не разведка, а движется воинское подразделение, пожалуй, не менее роты: мотоциклы с колясками, пулеметы торчат, целая колонна, вон грузовичок показался, потом еще мотоциклисты, потом ихний кургузенький вездеход, утюжок этакий…

И сколько же человек передумать может за считаные секунды!

Сначала я себя матернул за то, что не поставил часового. Потом решил, что виноватить себя не след: любой часовой их заметил бы в последний момент. А до ближайшего леса нам чесать километра два чистым полем. Мотоциклы догонят вмиг, могут и не пострелять, а забавы ради в плен взять. Ну и увидят зеленые петлицы.

Могут, конечно, проехать мимо, но что-то сомнительно. Любой толковый командир в наступлении хоть бегло, да обыщет этакое отдельно стоящее строение: а вдруг тут либо засада, либо просто отступающие ховаются?

Осторожничают, ага. Колонна пошла медленно, только трое мотоциклистов рванули вперед, к хутору. Ну, грамотно. В случае чего развернут боевой порядок и устроят тут… А наш последний и решительный бой по скудости боезапаса против превосходящих сил надолго не затянется…

– В погреб надо или на чердак! – орет Галиб шепотом.

– Вздумают шарить – везде заглянут, – говорит наш космач преспокойно. – Немец – он аккуратист…

И ведь прав, зараза… Это в приключенческих романах за́мки со всякими тайниками, а тут какие тайники? Полезут, мигом наткнутся…

– Сдаваться будете или как? – спрашивает хозяин деловито. – Вам против них минуточку-то и постоять…

– А наплевать, – отвечаю я. – Живыми не получат.

– Тут-то они мне хозяйство и пожгут.

А мотоциклетки уже совсем близко. Возле ворот. Смотрю я на своих ребят – на лицах у них та же смертная безнадежность, что, подозреваю, и у меня. Жить-то охота, но, похоже, не получится…

– Стойте здесь, – говорит хозяин. – Обойдется.

И что он делает? А лезет он в комод, вытягивает ящик – шуфляду, как здесь говорят, – и вижу я там кучу мешочков неизвестно с чем. Порылся он, выбрал один, развязал, достал оттуда пригоршню чего-то крошеного, сушеного – похоже на табак, но не очень, и корешки там какие-то, и ягоды сушеные, и крошечные узелки тряпочные… Прошел поперек комнаты, от стены к стене, согнувшись, аккуратненько так сыпля эту свою крошенку, будто по линеечке – и бормочет что-то и вроде подтанцовывает, и отчего-то у меня по спине холодок прошел…

Вот так поделил он горницу ровно пополам: на одной половине мы, стол с недоеденным да окно, на другой – комод, бородач долбаный и второе окно.

Поворачивается к нам и говорит спокойно:

– Только стрелять не вздумайте, воители… Обойдется. Не увидят они вас.

Во дворе пес залился. Короткая очередь – и тишина настала. И слышно уже, как сапоги грохочут на крыльце, дверь рванули… Переглянулись мы. Я говорю тихонько:

– Не раньше, чем я начну…

– Не вздумай, – говорит хозяин. – Не увидят они вас.

Ничегошеньки я не понимаю и даже не пытаюсь. Одно в голове крутится: «Ну зачем устраивать этот цирк с крошенкой зазря?» Вынул я гранату из-за пояса, свинтил с рукоятки колпачок, взялся за колечко на веревочке – теперь только дернуть… У немцев, правда, замедление взрыва дольше, чем у нас, ну да если что, выскочить не успеют, а я еще очередь пустить смогу… Окошко маленькое, вышибить его нетрудно, да вот протискиваться… Да и смысла никакого: они ж при первых выстрелах или гранатном разрыве моментально дом оцепят – два года воюют, должны соображать что к чему…

И вот стою я с гранатой в руке и чувствую себя чуточку странно: осознаю в себе неправильное спокойствие. Нервы натянуты, конечно, но все же нет полного ощущения, что вот сейчас все для меня на этом свете и кончится. Получается, будто я и вправду верю в эту дурацкую травку, верю, что все обойдется… А этот, бирюк косматый, стоит так уж спокойно, в себе уверенный – может, от него я спокойствием и заразился…

И вот оно! Вваливаются двое с карабинами наизготовку – это сейчас в кино у них у каждого автомат, а в жизни они с винтовками больше… Рукава закатаны, кителя расстегнуты до пупа – жарища неслабая стоит, – и по ухваткам видно, что эти мордовороты не вчера призваны, повидали кой-чего. Несуетливые такие, хваткие. И смотрят они исключительно на хозяина, а в нашу сторону и глазом не поведут, как будто нас нету! Ну вот нету тут нас, и точка!

Потом заходит третий, тоже пропыленный, небритый, с мотоциклетными очками на фуражке. Ага, офицер, обер-лейтенант – нас давненько начали учить разбираться в их знаках различия и всем таком прочем. Вряд ли старше меня, я так полагаю (мне в то лето двадцать восемь стукнуло). От пуговицы кителя у него красная ленточка – ага, это мы тоже знаем, Железный крест второй степени: повоевал, нибелунг…

А уж форсу в нем – мама родная! Прямой, словно аршин проглотил, подбородок задрал, руки за спину заложил этак барственно, оглядывается, словно к диким папуасам попал. Руки чешутся невероятно, так бы и шарахнул в упор, меж нами метра два, не больше.

Только – нельзя. Потому что и этот нас не видит. В упор, как говорится, не видит. А видит он, такое у меня предположение, самую обыкновенную стену, такую же, как остальные, обитую повыцветшими бумажными обоями. Только такой из его поведения и можно сделать вывод.

Что-то он коротко приказал – и солдаты пошли дом осматривать. Хозяин, сука гладкая, на сей раз картузик свой сдернул со всем почтением, и в спине малость прогнулся. Чует силушку, гнида, это ж ему не мы…

Обер-лейтенант усмотрел наконец фотографию, оживился чуточку, ткнул в нее стеком:

– Ду?

Это я с моим кое-каким знанием немецкого понимаю: он спросил «Ты?» Хозяин закивал и, к некоторому моему удивлению, отвечает на корявом немецком: «Так точно, господин офицер, я и есть, рядовой императорской армии, девятьсот шестнадцатый год…»

Обер-лейтенант свысока роняет:

– Мой отец в ту войну был полковником… Откуда знаешь немецкий?

– В плену у вас был, – отвечает хозяин. – Там выучился немного.

– Это хорошо, – говорит обер-лейтенант все так же свысока. – Слуга должен понимать язык господина… Русских солдат не прячешь?

Тут хозяин, сделавши презлую физиономию, объясняет, что в жизни бы не стал красных прятать – потому как они, отступая, все амбары под метелку выгребли, всю скотину и прочую живность увели, кур подобрали всех до единой и припасы из погреба забрали чуть ли не подчистую. Грамотно лепит, стервец, не переигрывает, сокрушается в меру, хоть сейчас на сцену выпускай…

Тут вернулись солдаты, доложились. Офицер их отослал, небрежно махнув рукой, говорит:

– Солдат ты и правда не прячешь. Это хорошо. Мы, немцы, умеем ценить лояльность. К тому же ты был в Германии, видел европейскую цивилизацию… которая теперь пришла сюда, в вашу варварскую страну, – и усмехается: – Как мне доложили, большевики полностью твои припасы не расхитили… Ты готов добровольно поделиться частью провианта с доблестной германской армией?

Наш космач этак умильненько:

– Господин офицер, да хоть все берите! Я с радостью! Спасибо за то, что от красных освободили!

– Я ценю твою лояльность, – кивнул ему немец небрежно. – Иди, покажешь повару, где у тебя провиант. Он отберет то, что не требует приготовления – задерживаться я не могу, у меня приказ… а интенданты отстали.

«Ну, – думаю, – коли уж карта поперла, так поперла. Останавливаться не будут, значит, скоро мы отсюда ноги унесем…» Оглянулся на своих – ребята оружие сжали так, что костяшки пальцев побелели, но ничего, спокойно, в общем, держатся, видно, что никто не сорвется. Лица у них не столько испуганные, сколько удивленные – да и у меня наверняка такая же физиономия. Ведь всего-то-навсего сушеная травка с кореньями и тряпочками по полу насыпана – а вот оно как… Не видят они нас.

Сколько времени прошло, не знаю. Как иногда бывает, показалось, что несколько часов, но вряд ли… Слышно, как возле хутора дружненько заработали моторы, как они уезжают, удаляется шум… а там и тишина настала. По спине у меня пот ручейком протек. Справился я с собой, завинтил колпачок у гранаты – уже ясно, что обошлось.

Вскоре и хозяин вернулся, в самом скверном расположении духа: надо полагать, пощипали его изрядно, их тут было не меньше роты…

– Уехали? – спросил я.

– Уехали, – махнул он рукой. – Чтоб им на ровном месте… Повар ихний, боров, соображает что к чему – все лучшее в мешки сгреб…

– Навидался ты, стало быть, европейской цивилизации, – сказал я.

– Навидался, – ответил он еще злее. – Еще тогда навидался, в плену. Это офицеры, их благородия, под честное слово в город шпацеровать ходили, театры ставили, посылки получали из России. А нас, серую скотинку, сплошь и рядом в телеги вместо лошадей запрягали… Не люблю я вас, уж не посетуй, а этих не люблю еще больше, с плена… Видел офицера? И ведь ничуть не изменились, твари, точно так же нос дерет и на тебя смотрит как на грязь под ногами…

Замолчали мы. Стоим. Надо бы его поблагодарить от всей души – не выдал, как-никак спас – но что-то у меня язык не поворачивается рассыпаться в благодарностях. Я ж прекрасно понимаю: не нас он спасал, а свое куркулье нажитое. Завяжись тут бой – не только хутор спалили бы, как пучок соломы, но и его, пожалуй, шлепнули бы за укрывательство. Так что побуждения у него были самые шкурные. И все равно – спрятал. Да как спрятал…

– Слушай, – говорю я ему и показываю на эту чертову крошенку. – Они что, стену видели?

– Ну, – буркнул он.

– А как это так?

– А вот так, – ворчит он в бороду. – Шли бы и вы отсюда, хлопцы? Не ровен час еще какие-нибудь нагрянут…

– Не беспокойся, – говорю я. – Нет у меня намерения тут рассиживаться, как фон-барон в балете. Пора и честь знать…

В общем, ушли мы. Собрал он нам на дорогу того-сего, такого же залежалого, самогону налил фляжку, насыпал табаку – ну, понятно, не по доброте душевной, а опять-таки после легонького нажима с моей стороны. Растолковал дорогу – и где-то так через полчасика мы уже шли лесом, подальше от Ружанского шляха. Долго молча шли. Потом только Галиб, комсомольский активист наш, говорит:

– Товарищ старшина, но ведь такого на свете не бывает! Колдовства, я имею в виду. А это, что тут думать, самое натуральное колдовство. Материализм…

Я только рукой махнул:

– Ты меня, кандидата в члены партии, не агитируй. Сам знаю, чем материализм отличается от мистики. Но ведь было? Не видели они нас, стену они видели… Вот тебе суровый факт.

А Фомичев проворчал:

– Оно бывает…

Вот такая история. Никогда больше я не был в тех местах, и никогда больше со мной не случалось никакой чертовщины. Только Фомичев прав: я и без него, с детства еще, слышал – бывает… Старики не врут. Разве что, они сами говорили, людей таких все меньше и меньше. Хотя наверняка и сейчас есть.

Но вот каково это было – стоять с немцами глаза в глаза, и они нас не видели – словами не объяснить…

Разговоры в дождь

Нет, со мной самим в жизни не приключалось никакой чертовщины, ничего сверхъестественного. Просто-напросто рассказал мне однажды один субъект интересную историю. Относиться к ней можно как угодно. За что купил, за то, как говорится, и продаю…

Было это уже после войны, в сорок седьмом. На Западной Украине, в захолустном, паршивом таком городишке. Я тогда служил в республиканском МГБ, и операция проходила, смело можно сказать, самая заурядная. Таких хватало и раньше, и потом. В том городишке как раз и помещалась явочная квартира ОУН, одна из многих в длинной цепочке, ведущей из Западной Германии, точнее, из американской оккупационной зоны. Тогда ведь не было еще ни ФРГ, ни ГДР, была Бизония, объединение американской и английской зон, а когда чуть позже к ним присоединилась и французская, это стало называться Тризония.

Квартиру эту наши в свое время выявили, хозяина аккуратно изъяли, а потом под убедительным предлогом поселили там его «родственника». Нет, не меня, вообще не нашего. Человеку со стороны те не доверились бы. Нужен был свой, и наши его нашли, поскребя по сусекам, так сказать. Мы к тому времени перевербовали не одного деятеля бандеровского подполья, так что определенный «кадровый резерв» у нас имелся. Те, кто курировал операцию, подыскали среди них старого знакомца прежнего хозяина, у «трезубов» считавшегося надежным и своим в доску: волчина был с приличным стажем, начинал еще в довоенной Польше, и никто не знал пока, что полгода назад он попался и был склонен к сотрудничеству. Ну, жить ему хотелось, как всем нам, грешным. А за ним по совокупности числилось столько веселого, что от стенки он мог спастись только добросовестным сотрудничеством с хорошими результатами. А поскольку я его с самого начала и вел, числился его опекуном, меня вместе с ним в ту дыру и захороводили. Для присмотра, естественно. Таких, сами понимаете, в одиночку опекать было бы слишком рискованно. А впрочем, и обитать с ним под одной крышей было не сахар – спать приходилось вполглаза и пистолет держать под рукой. С одной стороны, он нам уже сдал столько и стольких, что стань про это известно его бывшим соратникам, они бы его неделю резали на кусочки. А с другой стороны, никогда не известно заранее, что может прийти в голову такому вот деятелю, когда он окажется на вольном воздухе, да еще в тех местах, где знакомства и связи у него черт знает с каких времен. Вполне мог решиться дать мне по голове и пуститься в бега, рассчитывая, что как-нибудь обойдется. Бывали уже печальные прецеденты. Одним словом, жилось мне напряжно, словно устроился обитать на минном поле. Нельзя было поворачиваться к нему спиной лишний раз – и нельзя было ему показывать, что я ему не доверяю. Вся подобная работа как раз на том и строилась, чтобы создать у подопечного впечатление, будто я ему не надсмотрщик, а чуть ли не друг-приятель. Старая методика, еще с жандармских времен, между нами говоря. Нужно было, чтобы он себя чувствовал не работающим из-под палки батраком, а прямо-таки равноправным сподвижником, мать его за ногу. Соответственно, и обходиться с ним следовало, если тут применим такой оборот, со всей галантностью. И в то же время он, паскуда, не должен был полностью забывать, как обстоят дела в реальности, должен был помнить, что обязан заслужить себе жизнь и свободу стахановской работой, и я ему все же не дружок старый, а курирующий его офицер МГБ. Одним словом, виртуознейше нужно было вести игру. Полагаю, не у всякого профессионального актера получилось бы: актер в совершенно других условиях пребывает. Адски трудная была работа – и вести с ним партитуру без сучка без задоринки, и не упустить момент, если он все же решит меня пристукнуть и дать деру. Ну, я как-никак был не новичок… Скромно уточняя, те четыре ордена, что у меня к тому времени уже имелись, были получены не за умение тянуть ножку на параде или писать гладкие бумажки для начальства. Имелся кое-какой опыт… вот только не следовало забывать, что порой и люди поопытнее меня за случайную промашку платили жизнью, и хорошо, если одной своей. Короче говоря, та еще у меня была служба, да и времечко…

Ну ладно. Такие вот вводные. Обосновались мы на той квартире с Андрием… на самом деле никакой он не Андрий, но надо же его как-то называть. Ага, вот именно. Имечко со смыслом. В честь того Андрия, сыночка Тараса Бульбы.

Прожили мы там три дня – в обстановке вышеописанной игры. И жить предстояло еще с неделю – именно через неделю, по достоверным вроде бы данным, должен был заявиться курьер «центрального провода», как это у них называлось, – то есть главного командования. Следовало его принять со всем радушием, накормить-напоить и спать уложить, потом дать ему новые документы и отвезти в названное из-за кордона место. Скорее всего, там и была следующая явка, но это уже предстояло выяснять другим. А для этой явки нашими планировался ее демонстративный провал, о котором знал бы весь городок – с автоматчиками на грузовиках, осадой квартиры и перестрелкой, в которой нам обоим предстояло «погибнуть» и быть якобы в совершенно мертвом виде, прикрытыми брезентом, погруженными в те самые грузовики. Зачем это было нужно, мне никто не говорил – каждый знает ровно столько, сколько ему положено. На основании моего опыта полагаю, что дело могло быть в следующем: кто-то наверху хотел, «спалив» эту явку, посмотреть, где и как закордонные визитеры будут налаживать новые пути. Но это чисто мои личные предположения. Комбинации иногда крутились такие, что любой Дюма обзавидовался бы…

Погода тогда выдалась скверная: зарядил дождь на сутки и униматься вроде бы не собирался – и добро бы настоящий густой ливень. Нет, безостановочно моросила и моросила этакая мелкая водяная погань, дождя вроде бы и не видно, а выйдешь на улицу – уже через пару минут промочит до исподнего, и сам не заметишь, как это получилось. Мерзейшая была погодка…

Чем в такую погоду заняться, не имея никаких обязанностей, кроме как сидеть и ждать? Да разговорами, понятно. Правда, темы приходилось заводить с большим разбором: никак не стоило, например, вспоминать, кто из нас что делал в войну – поскольку были по разные стороны. И политики с идеологией не стоило касаться, дабы меж нами не возникало лишнего напряжения. Так что темы были самые отвлеченные. Вообще, общаться с ним было интересно: подопечный мой (подконвойный, так оно вернее) происходил из интеллигентной семьи (татусь у него был доктором), закончил неплохую гимназию, год успел проучиться в Львовском университете, прежде чем окончательно ушел в нелегалку, еще при поляках. Не от сохи парубок, и, если уж честно признаться, знаний у него в башке, пусть и повыветрившихся за военные годы, было побольше, чем у меня с моим училищем погранвойск и спецкурсами НКВД…

Зашел у нас разговор о женщинах. Без жеребятины, без смакования, кто кого когда и как. Скорее уж с философским оттенком: что такое вообще любовь, есть она или нет, до какого предела можно дойти, жертвуя чем-то ради женщины… И тому подобное.

Когда заговорили, бывают ли такие женщины, что остаются у тебя в сердце занозой на всю оставшуюся жизнь, Андрий мой вдруг помрачнел, помолчал, потом со странноватым выражением лица сообщил:

– Есть одна женщина, которую я до гроба не забуду…

– Что, – спросил я, – такая любовь была?

– Не было там ни капли любви, – сказал он вовсе уж мрачно. – Там другое… Только вы, пан капитан, все равно не поверите, хотя все именно так тогда и обстояло…

Скука, морось эта поганая…

– Ладно, – говорю я. – Расскажи. Может, и поверю.

Он и рассказал. Передаю, как помню…

«Обстановку в городе, пан капитан, вы сами должны прекрасно помнить, хотя и не были там тогда. Ваши серьезную оборону организовать и не пытались – уходили на восток, стараясь не задерживаться, даже когда по ним стреляли наши с чердаков и с крыш, большей частью вяло огрызались на ходу и катили дальше. И власти ваши, и милиция, и НКВД чуть ли не поголовно тоже двинули на восток. В центре города вы еще держались, а вот окраины были уже целиком наши…

Вы меня сами допрашивали, что я тогда там делал – но про некоторые детали не спрашивали вовсе, они вам были совершенно ни к чему. Вот теперь про детали… Под командой у меня – вы вряд ли уже и помните – было десять человек. Обосновались мы комфортно: в симпатичном таком, небольшом двухэтажном особнячке посреди маленького парка. При поляках владел им один весьма преуспевавший зубной врач, из евреев. Когда пришли ваши, он куда-то пропал, вполне может быть, что ваши комиссары, несмотря на его еврейство, отнеслись как к буржую со всеми вытекающими последствиями… У вас ведь это просто… ну хорошо, политики касаться не будем. Когда началась война, обитал там какой-то партийный чин, драпанувший в страшной спешке – начал было чемоданы собирать, да так и не собрал, улетучился. Так что особнячок нам достался целехоньким, со всей обстановкой. Мы даже портрет Сталина не стали снимать, только, уж простите, ради смеха проковыряли дырочку под усами и вставили цигарку: нехай покуривает да посматривает на победителей…

Чем занималась моя группа, вы имеете полное представление, этого и поднимать не стоит…

Так вот, вышли мы к полудню втроем, на обход терена[1] – мало ли кто интересный может попасться. У меня было указание попытаться, если получится, заполучить кого-то интересного: командира в чинах, штабные бумаги, машину-радиостанцию – сами понимаете, где радиостанция, там и коды с шифрами, и военные радисты, люди информированные. Немцы вот-вот должны были подойти к городу, с ними шел наш батальон, а значит, и безпека[2]. Вот нам и поручили дело посерьезнее, нежели палить с чердаков по вашим отступающим колоннам – с таким любой Гриць от сохи справится, дело нехитрое…

Вот только нельзя сказать, чтобы нам особенно везло. Вы, наверное, согласитесь с такой сентенцией: хорошо большим начальникам в штабах придумывать наполеоновские планы, и никто не задумывается, как их будут выполнять на местах малыми силами. Молчите, да по глазам видно, что согласны, сами должны были с этим сталкиваться…

Оказались у нас в подвале пара лейтенантов, военврач да морской командир, которого неведомо как занесло в наши сухопутные края. Неинтересная мелкая рыбешка. Крупная рыба уходила в составе таких колонн, на которые нам и всем десятком не стоило задираться. Ну, мало ли что, как оно оборачивается… Надежды я не терял.

Вышли мы из-за угла – и нате вам, шановне витаемо![3] Стоит посреди дороги ваш самоходик, маленький такой вездеход с поднятым капотом, возле него возится военный – вернее говоря, не столько возится, сколько чешет в затылке и таращится под капот. Сразу видно: сопливый новобранец. Этакий огарочек, шея цыплячья, видимо, еще и не брился, всего форса, что танки на петлицах… А в машине – женщина. Молодая, красивая. Номера военные – нас насчет этого вышколили…

Ну, это все же лучше, чем ничего. Если уж дамочке выделили для бегства военный автомобиль, то это неспроста. Вполне может в двух чемоданах на заднем сиденье оказаться что-то поинтереснее дамского бельишка…

Подошли мы. Красотка нас явно приняла за своих – не подумала, что времена настали такие, при которых средь бела дня расхаживать по улице с карабинами на плече могут же и другие. Встрепенулась, просияла:

– Товарищи…

Я ей вежливо улыбнулся и ответил со всей возможной гжечностью[4]:

– Товарищи, милая панна, на восток драпают. Те, кто жив пока…

До нее моментально дошло, помертвела. Шофер как стоял, так и стоит, только глаза вылупил. Так что взяли мы их без малейшего сопротивления и даже возни: панночку я вежливо взял под локоток и высадил из самохода, она от неожиданности и не дергалась нисколечко. Бравому танкисту Тарас сунул дуло карабина под нос – тот и обмер. Прихватили мы ее сумку, оба чемодана велели нести шоферу и через пару минут вернулись в нашу временную резиденцию.

С сопляком все определилось быстро: ну, водитель при штабе такого-то танкового полка, ну, полгода как призван. Указания у нас были четкие: предателей украинского народа из местных разрешается карать на месте, а вот военные и прочие понаехавшие москали – это уже держава. Таких предписано задерживать и передавать новой власти, которая придет со дня на день. Державное – державе. Мы не бандиты, во всем должен быть порядок. Так что сопляка, даже не давши разок по затылку, Дмитро увел в подвал к тем, кто уже там прохлаждался.

С панночкой я стал разбираться обстоятельно. Посадил в уголок под охраной Тараса, сам взялся за ее сумку, где и документов пачка, и фотографии.

Оказалось, не панночка – пани. Супруга товарища майора радецких[5] бронетанковых войск: вот они на фото, как два голубка, товарищ майор браво челюсть выпятил, смотрит соколом… а самим, очень возможно, в какой-нибудь канаве черви питаются. Хотя нет, вряд ли, надо полагать, он только что самолично женушку на вокзал отправлял, что-то не похожа красотка на скорбящую, разве что перепугана, ну да неудивительно.

Фамилию не помню, простая какая-то, из ваших распространенных, а звали ее Надеждой. Двадцать четыре года – самый расцвет, подметим мимоходом. Комсомольский билет, ага, диплом врачебный, справки… в городской больнице работала до последнего дня… Ворошиловский стрелок, надо же! Боевая дивчина. Замужем четыре года, детей, скорее всего, не нажили – ни детских документов, ни ребенка в пачке любительских фотографий. В чемоданах, Дмитро быстренько перетряхнул, ничего интересного, с военной точки зрения, одни женские вещички.

Поскучнел я, со всем этим бумажным ворохом ознакомившись.

Жена строевого майора, цивильный врач… Ничего интересного. Согласно тем же указаниям командирских жен точно так же полагается считать державой и передавать новой власти. В подвал ее к остальным – и вся недолга…

В подвал – дело нехитрое. Только оставил я себе напоследок ее фотографию на пляже – позу приняла завлекательную, бесовочка, руки за голову закинула, улыбается, явно майор фотографировал. Купальник на ней, я сразу определил, из модного варшавского конфекциона, здесь купленный. Мода, правда, двухлетней давности, но далее она не развивалась, потому что «великая польская держава» приказала долго жить, так и не распространившись от моря до моря, как они себе мечтали… Какое уж там нынче в Варшаве развитие модного конфекциона…

Посмотрел я на оригинал. Фигурка, грудки, ножки – все по высшему разряду. Смазливенькая, слов нет…

Ну а мне всего-то двадцать восемь, кровь играет. Со своей так в жизни не поступишь – но тут же советка, жена оккупанта, два года начищенными сапогами топтавшего украинскую землю… И подумал я: «Ни в каких указаниях и приказах не сказано, чтобы доставлять таких новой власти абсолютно нетронутыми. Все равно такая красоточка долго нетронутой не проходит, едва попадет в безпеку, там ее и разложат, знаю я тамошних ухарей…»

– Ну что же, пани Надия, – говорю я. – Присаживайтесь к столу, поговорим о жизни и о ее сложностях…

Она присела осторожненько напротив меня, спрашивает:

– Вы кто?

Я ей кратко объяснил, что мы не бандиты, а борцы за вольную Украину. Только она, как ни осторожничала, не удержалась от презрительной улыбочки: ну конечно, у нее идеологическая платформа другая, ничего удивительного. «Ладно, – думаю про себя, – нас называй как хочешь, это к делу отношения не имеет…»

Сам я ей улыбнулся исключительно вежливо.

– Ну что, – говорю, – Надийка, посмотрим, чему тебя муж научил за четыре года?

Надийка с искренним недоумением вопрошает:

– Вы о чем?

Я ей и объяснил простыми понятными словами, без единой непристойности, но предельно доходчиво. Как я и ожидал, красотка так и вскинулась: «Да как вы смеете, да я мужа люблю, лучше убейте, да ни за что…» Ну, вполне предсказуемо. От идеологии и не зависит, пожалуй что. Я же не такой циник, чтобы считать, будто на этом свете верных жен нет вовсе. Имеются в немалом количестве. Только не во всякий ситуации верность и сохранишь…

– Получается вовсе уж прекрасно, – говорю я. – Не с распутной девкой придется дело иметь, а с приличной женщиной, одного мужа меж ножек и допускавшей…

Она со стула так и взвилась, только Тарас не зря стоял у нее за спиной – положил лапы на плечи и успокоил на стуле, будто гвоздь в доску вбил. Не скажешь, чтобы верзила, но кряжистый и силы немалой. Убедительный человечина.

Дмитро просунулся вперед из-за моего плеча и попробовал было ее на голос взять – но я его утихомирил одним взглядом. Уж этого-то сопляка я давно отмуштровал со всем усердием: зелен еще – поперед батьки в пекло. Девятнадцать годочков. Всех его боевых подвигов во славу независимой Украины только и есть, что пристрелил вчера на улице старого жида, да и то в спину. Пан Володыевский, тоже мне…

– Давай, Надийка, подумаем рассудительно, – говорю я ей. – Ну куда тебе против нас трех, неслабых? Все равно не отобьешься, положат тебя, держать будут. Только это выйдет грубо, некрасиво, и синяк под глаз заработаешь, и порвем на тебе все… Давай обставим все культурно: сама разденешься, сама ляжешь, и обхождение с тобой будет без малейшей грубости.

Ах, как она меня послала нежными губками! Кто бы мог подумать, что слова такие знает. Даже парочку польских отпустила – уж им-то могла только здесь научиться.

– Ах, Надия, какая ты прелесть… – сказал я искренне. – Вот такая вот, красная от злости, лающаяся, как драгун.

И кивнул Тарасу. Тот понял, достал свой ножик, не раз побывавший в деле, приложил лезвие ей к нежной щечке и заговорил – упаси боже, не повышая голоса, без единого грубого слова, спокойно так, рассудительно, будто читал вслух неграмотным холопам инструкцию по обращению с механической жаткой и хотел, чтобы разобрались и запомнили с первого раза…

Ох, убедительный был человечина… Постарше меня лет на пятнадцать, в Движении с двадцать пятого года. Досье на него в дефензиве в кирпич толщиной, и в жандармерии был пытан, и из-под конвоя бежал, и смертный приговор на нем заочный висел до самого конца польской государственности. И пострелял он всякой сволочи столько, что устанешь считать. По совести, быть бы ему командиром вместо меня, хотя и я за пять лет кое-чем отметился. Но такова уж его натура, что в командиры он не стремился никогда. Бывают такие люди: исправный солдат, отличный исполнитель, вполне довольный своим положением и не стремящийся выйти хотя бы в ефрейторы. Крестьянская натура. Хотя он, строго говоря, и не крестьянин вовсе – просто из закарпатской глуши, чабаном был, лес сплавлял. Серьезные ремесла, кстати, не для слабых…

Ну и вот он, человек поживший, прекрасно знал, на какой слабинке играть. Как поступить с мужчиной в подобной ситуации, вы, пан капитан, наверняка знаете досконально. А с женщинами не приходилось? Нет… Сделайте зарубочку на память, мало ли как обернется. Иные женщины больше боятся потерять красоту, чем жизнь и честь. Инстинкт такой, что ли…

Вот Тарас ей, прикладывая к личику холодный ножичек, обстоятельно и растолковал, что он с ней этим ножичком проделает, если будет барахтаться. Жива останется, проживет, смотришь, еще сто лет – но от нее не только мужчины, лошади будут шарахаться.

И Надийку нашу проняло. Согласилась быть паинькой. Выставила одно условие: чтобы к ней заходили по одному. Что меня вполне устраивало, да и остальных, думаю, тоже: мы же не какие-нибудь варшавские криминальные гембы[6], чтобы из этого публичное зрелище устраивать…

В общем, наступил покой и согласие. Выставил я коньяк – ваш, кстати, отличный, армянский, мы в магазине реквизировали пару ящиков ввиду прекращения советской торговли и грядущей смены власти. Выпили мы по доброму стаканчику, налили Надийке – и она не отказалась, правда, по второму не стала.

Отвел я ее в спальню – бывшую докторскую, потом красного чина, а теперь мою, пригласил располагаться и вернулся к своим. Сбежать она оттуда не могла, на всех окнах первого этажа решетки прочные (очень опасался воров пан доктор, небедно жил). А если вздумает все же проявить гонор до конца, скрутить из разодранных простыней веревку да повеситься – не будет у нее столько времени, такие дела вмиг не делаются…

Мне вообще-то, как командиру, полагалось бы первому попробовать нашу красоточку – но Тарас, глядя в сторону, пробурчал:

– Друже командир, надо бы по справедливости… Жребием…

Будь это Дмитро, я бы его заткнул моментально. Но это ж Тарас. Фигура. Вот с ним портить отношения мне решительно не с руки. А обиду бы он затаил, точно. Потому-то по части прекрасного пола был не промах.

Разыграли быстренько и не мудрствуя – на спичках. И вышло так, что первым идти Дмитро, вторым мне, ну а Тарасу, соответственно, третьим. Я ничего не сказал, но про себя посмеялся: вот такое твое невезение, любитель справедливости. Не вылез бы со своим жребием, я бы тебя после себя пустил, вторым, а так настоишься в хвосте… Сопляк наш, предположим, наверняка отвалится быстро, много ли ему нужно, но я-то настроен с красавицей побаловать долго и обстоятельно… Тарас, видно, приуныл, но что тут скажешь – и жребий тянули честно, и предложил сам…

Выдал я Дмитро известный резиновый аптечный предмет и настрого приказал без него не работать. Мол, мало ли что от этой советки подцепить можно… Дурень даже растрогался от такой заботы командира о его юном здоровье – но я-то, признаться, о своем удобстве заботился, не хотелось мне, чтобы сопляк напаскудил ей там. Я-то сам намеревался без всяких аптечных штучек, чтоб лучше ее чувствовать, красоточку…

Пошел он в спальню. Смотреть – смех и грех: держится орлом, а у самого поджилки дрожат. Может, вообще еще женщину не пробовал, орел наш боевой.

Налили мы с Тарасом еще по стаканчику, опрокинули. Тарас усмехается:

– Не ерзай, друже командир, хлопчик, чую, там не загостится. От одного вида, глядишь, фонтан пустит.

– Да я и не ерзаю, – отвечаю я. – Я и сам так думаю…

И точно. Не загостился…

Грохнула вдруг дверь – и вылетает наш доблестный юнец из спальни как бомба. Едва не полетел кубарем, но удержался на ногах. Вид у него – умора: штаны с трусами до пола спущены, ножонки тонкие, незагорелые… Потом присмотрелся я – что-то не то: глаза у него навыкат, белый, как полотно, трясется весь и даже точно зубами постукивает:

– Дядьку Андрий… Дядьку Андрий…

«Что за черт, – думаю. – Неужели успела повеситься? Да нет, он бы тогда сразу выскочил, а он там пробыл столько, что мы с Тарасом успели не спеша и по стаканчику опрокинуть, и по сигаретке выкурить…»

Подошел я, сделал соответствующее лицо и тихонько рявкнул:

– Я тебе не дядька Андрий, а друже командир. Уяснил? Штаны подбери и докладывай внятно!

Он кое-как, не глядя, натянул портки и как-то так скуляще говорит:

– Друже командир, це ж нечистая сила…

Причем заикается так, что я едва его понял – а прежде за ним такого не водилось. Переглянулись мы с Тарасом, плечами пожали. Спрашиваю я его холодным командирским тоном:

– У тебя что, со стаканчика коньяку разум помутился? Какая такая нечистая сила?

У него губы трясутся, зуб на зуб не попадает:

– Она… там… нечистая сила… зверь, а не баба…

Тарас хмыкнул:

– «Зверь, а не баба» – это ж даже хорошо… Ты, я так понимаю, возвращаться не намерен?

Дмитро головой трясет, кинулся к столу, льет коньяк так, что из стакана уже на скатерть потекло. Махнул я мысленно на него рукой и пошел в спальню.

Там все в полном порядке. Живехонька наша Надийка, лежит голая – статуэточка – и в потолок смотрит. Ох, дивчина! Долгонько Тарасу ждать придется, пожалуй что…

Подошел, присел рядом, помял ее грудки кругленькие, обстоятельно, без лишней поспешности, погладил там и сям, поласкал. Она не шевелится, не противится, только покосилась на меня с такой ненавистью, что дураку ясно: могла бы – убила бы. Ну, меня это нисколечко не трогает, я ж не отвергнутый влюбленный, совсем другая у нас ситуация. «Ничего, – думаю, – жги взглядом, не сгорю. А ножки все равно раздвинешь, гордая. И попробую я с тобой все, что в немецких журнальчиках видел – каких вы с муженьком отроду не видели. Такую шлюху из тебя сделаю – пальчики оближешь…»

– Ну что, – говорю, – Надийка, пора ножки раздвигать…

Она раздвинула, все так же в потолок глядя. Лег я на нее… И сердце чуть не оборвалось.

Там, где только что было смазливое личико с кудрями по плечам, вдруг объявилась звериная голова, и тычется мне в рожу оскаленная волчья морда, шерсть чувствую щекой, мокрый звериный нос, клычищи в слюне, блестят, и все это так натурально и так доподлинно, что сердце в пятки ушло. А ноздри звериным запахом залепило.

Уж и не помню, как меня с постели снесло. Стою, как дурень, со спущенными штанами. Ошарашило меня нешуточно, но я ж не сопляк Дмитро, чтобы с визгом убегать. Белый день вокруг, большущий город, двадцатый век…

Посмотрел на нее – ни капельки звериного, личико прежнее, человеческое, очаровательное. Лежит и в потолок смотрит, даже ножки не свела. В голове у меня путается, но я с этим борюсь, как могу.

– Эй, – говорю я тихо. – Ты что?

Она медленно повернула голову, смотрит на меня враждебно, без малейшего страха. И отвечает:

– А что такое? Велел ноги раздвинуть – я и раздвинула. Что не так?

И снова в потолок уставилась. И такая она сейчас красивая, что какая бы завируха в голове ни творилась, а отступать я не намерен. Взял себя в руки, подошел, склонился над ней, опять грудки потискал, поцеловал. Не отвечает, но губы женские, теплые, приятные. Стал я на нее ложиться…

И снова тычется мне в лицо волчья морда, из пасти тянет вонючим звериным духом, клыки лязгают…

Вскочил я. Застегнул штаны и вышел, не оборачиваясь. Очень уж все натурально, и не могу я себя заставить пробовать в третий раз, хоть ты меня озолоти…

Грохнул я дверью, прошел к столу и налил себе от души. Тарас на меня смотрит исподлобья, очень внимательно.

– Что-то быстро ты, друже командир, – говорит он без улыбки.

Выпил я, стукнул по столу пустым стаканчиком и говорю:

– Тарас, с ней и в самом деле чертовщина какая-то творится…

Он и бровью не повел. Встал, сказал спокойно:

– Посмотрим…

И ушел в спальню. Дмитро в уголке примостился, зубами уже не стучит, но вид у него такой, что ясно, сопляк себя потерял надолго. А у меня в голове одно крутится: «так не бывает…»

Тарас вернулся очень быстро. Сел к столу, вылил в стакан, что в бутылке оставалось, и выцедил, как воду. И сидит мрачный, как туча.

– Что, Тарас, – говорю я тихо. – Волчья голова?

Он кивнул, не поднимая на меня глаз. Расстегнул рубаху на груди и рукой там шарит. Я помню: у него там, на гайтане, кроме нательного креста еще и мешочек какой-то повешен черт знает с чем, и кривулька железная, и еще что-то. Гуцул чертов. И крест у него на шее, и всякие языческие талисманы. Вроде бы и христиане, а какому черту они там у себя молятся, и не поймешь…

– Что же это такое, Тарас? – спросил я растерянно.

– А ничего такого необычного, – говорит он буднично. – Ведьмачка. Всего и дел. Советка она там или кто – тут без разницы… Они везде одинаковые.

– Подожди, – говорю. – Это же Советы. У них безбожие, им такого не полагается…

Он усмехнулся одними губами:

– Интересно бы посмотреть, как ведьмачке объяснят, что ее не полагается… – и смотрит на меня как на малого несмышленыша. – Эх вы, городские хлопчики… Пожили бы где поглуше, быстро разобрались бы что к чему… Такие вещи, Андрий, ни царским, ни сталинским указом не запретишь… Дернул же черт связаться…

– Подожди, – сказал я. – Можно ж что-нибудь придумать… Пойдем к ней все вместе, голову простыней накроем…

Он поднял на меня тяжелый взгляд:

– Иди один и что угодно пробуй. Меня к ней больше не заманишь…

– Так она ж нам глаза отводит! Наваждение, морок…

– А я спорю? – пожал он плечами. – Кто ж ее знает, отводит или нет. И что она еще может, опять-таки никто не знает.

– Ни черта не пойму, – сказал я в полной растерянности. – Что же она нам там, на улице, чего-то такого не устроила?

– А я откуда знаю? Может, оторопела поначалу, может, еще что… С ними никогда толком не известно. Говорят, есть такие люди, что знают про них все, но я с ними не встречался… и горевать оттого не стану. Ну, ведьмачка. Они есть. Что, не убедился еще? Андрий… Что это ты?

– Да ничего особенного, – говорю я, теребя застежку у кобуры. – Вывести за забор, хлопнуть в затылок… Командирша, советка, при попытке к бегству… Да и кто спрашивать будет?

Посмотрел он мне в глаза насквозь незнакомым взглядом:

– А вот этого, друже командир, не вздумай… На нее мне наплевать. А вот на себя – нет. Люди говорят разное… Может, ты ее и стукнешь, если она пули отводить не умеет. Вот только потом с тобой очень даже свободно может приключиться такое, что и врагу не пожелаешь. И добро бы с тобой одним… А если со всеми? Нет уж, тут рисковать не стоит…

Меряясь взглядами, мы друг друга поняли без слов: если я все же и попытаюсь, он мне непременно помешает. А как именно и как далеко зайдет, препятствуя, лучше не думать. Для него через труп переступить – что через бревно. А авторитет у него среди командиров, признавая честно, гораздо весомее моего. В конце концов, единственный свидетель – Дмитро, а для Тараса и это не помеха…

Как ни прикидывай, а лучше всего будет побыстрее избавиться от этого, что так непрошено вторглось в мою жизнь. Ладно, это, оказывается, существует. Только обходило бы оно меня десятой дорогой…

Встал я, взял ее сумку, свалил туда без складу и ладу все, что из нее вынимал. Вошел в спальню – слыша, как следом топает Тарас. «Ага, он для надежности хочет меня до самого конца держать под присмотром…»

Лежит она на постели, голая, обворожительная, но там, где следовало бы, у меня уже ничего не колыхнулось. Одного хочется – побыстрее со всем этим покончить. Бросил я сумку на постель и говорю:

– Одевайся и ступай к чертовой матери. Не поняла, что ли? Марш отсюда!

Она посмотрела на меня и не зло, и не сердито – скорее уж равнодушно, устало. Поднялась и стала без малейшего стеснения одеваться при нас, не особенно и торопясь. Меня так и подмывало выхватить парабеллум, но чувствовал я на затылке тяжелый, нехороший взгляд Тараса – и руки к кобуре не потянул…

Она надела туфельки, взяла сумку и говорит мне свысока, словно хозяйка командует кучеру:

– Водителя освободите.

– Друже командир, сходили бы за ним… – говорит Тарас тоном совершенно не приказным – но я прекрасно понимаю, что это приказ и роли на данный момент переменились.

Ну, привел я сопляка из подвала. Я бы и остальных выпустил к чертовой матери, но о них она не знала. И ладненько.

И вышла она из особнячка, голову держа высоко, как принцесса. Сопляк тащится следом, не веря своему счастью, с самой что ни на есть идиотской физиономией. Так и ушли.

– Не переживай, друже командир, – говорит Тарас уже прежним голосом, стоя рядом со мной в воротах и глядя им вслед. – Прибытка от них никакого, а вот польза от того, что пустили ее на все четыре стороны, вполне может случиться. Мало ли… Если хочешь, я тебе при случае порасскажу о том, что бывало, и будет это чистая правда…

А сам по-прежнему мнет под рубашкой свои висюльки на гайтане – вместо того, чтобы перекреститься, холера ясна. Не скажу, что я особо ревностный христианин, но человеком всегда был верующим и все эти языческие забавы не люблю. Но тут уж лучше промолчать…

– Нет, – говорю, – Тарасе. Не желаю я ничего об этом слушать, пусть там самая доподлинная правда. Не мое это…

Куда девалась эта клятая Надийка, не знаю. К нашим она второй раз не попадала, вот это мне точно известно, я интересовался. А что до нас троих… Положительно, не скажу, чтобы с кем-то из нас троих потом приключалось нечто, напоминающее… ладно уж, пользуясь словами Тараса, ведьмачье проклятье. Дмитро загинул в сорок третьем при самых обычных обстоятельствах – попал в засаду со своей боевкой. А Тарас, точно знаю, сейчас за кордоном, живехонек. Да и у меня вроде бы складывается не самым худшим образом.

А все же редкостная была красавица…»

Вот такую историю он мне выложил – причем ни раньше, ни потом ничего даже отдаленно похожего не рассказывал. Если судить с профессиональной точки зрения, его попросту прорвало. Случаются такие ситуации: однажды вдруг прорвет человека, и выложит он такое, о чем молчал прежде и собрался молчать дальше. Причиной тут может послужить что угодно: да хотя бы эта клятая морось за окном…

Давать оценку рассказанному, то есть его подлинности, я категорически не намерен. Как говорится, не моя епархия. О всякой чертовщине мне приходилось слышать и там, и сям, в том числе от людей серьезных, но сам я никогда ни с чем таким не сталкивался. О чем нисколечко не жалею.

Вот разве что… Пришлось мне уже в начале пятидесятых три года прослужить на Урале. И, что любопытно, в тех местах давно и упорно держались россказни о женщинах со звериными мордами. Описывалось это всегда одинаково: едет машина по глухой лесной дороге, и видит шоферюга впереди идущую по обочине женщину – и всегда она идет в том же направлении, ни разу навстречу. Он, конечно, нацеливается тормознуть и подвезти – ну, не из доброты душевной, а в расчете известно на что. И всякий раз, когда он притормозит и женщина к нему обернется, оказывается: то ли медвежья у нее морда, то ли просто непонятная звериная харя. Причем ни разу не упоминалось, чтобы водителю эта страхолюдина причинила какой-то вред: просто даст он по газам и мчится прочь, себя от страха не помня. Что, между прочим, соответствовало реальному положению дел: не случалось в тех местах гибели водителей, имевшей бы какие-то странные причины. Причины всегда были самые естественные: поломался вдалеке от жилья и замерз, угробился по собственной неосторожности, попал в недобрый час на беглого зэка… Ни разу, я точно знаю, не утверждалось, что встреча с этакой вот женщиной приносит потом несчастье. Я и здесь ничего не берусь утверждать. Просто россказни эти держались долго – и до меня, и при мне, и, я слышал краем уха, после. Вроде бы даже и до сегодняшнего времени ходят. Не знаю, не бывал я больше в тех местах.

Вот и вся история. Как слышал. Давать оценку, повторяю, не буду. Как говорил Андрий, это не мое…

Майская рыбалка

Сам я – волжанин, потомственный волгарь. Всю жизнь, с перерывами на учебу и войну, провел на Волге-матушке. Люблю я ее, хоть сейчас она уже и не прежняя, изуродованная великими стройками…

Кстати, меня в свое время склоняли идти в военно-морское училище именно потому, что я волгарь. Военком рассуждал незатейливо: мол, тебе не привыкать, и там, и там воды много, и ты на большой воде вырос, плаваешь как рыба…

Только мне удалось отболтаться. Не думаю, что удалось бы мне тогда растолковать мои мысли, разницу меж Волгой и морем. Да я и сейчас не смог бы сформулировать точно. Как бы проще…

Оттого, что в Волге много воды и в море много, море мне вовсе не нравилось. Оно другое. Другая вода. То ли дело в том, что у моря, собственно говоря, только один берег, то ли… Не могу объяснить, и все тут. Одним словом, к морю я совершенно равнодушен.

Чтобы не сердить военкома, да и себе не ломать мозги, я в эти косноязычные объяснения пускаться не стал. Придумал более убедительную отговорку: мол, хоть и вырос я на реке, но качки не переношу совершенно, мол, всякий раз, когда попадал на лодке в непогоду – а на Волге она заворачивает будь здоров, – валился пластом и наизнанку выворачивало. Морская болезнь, так, кажется, это называется, товарищ военком. Если со мной так на реке, что же в море-то будет?

Вот это у меня прокатило. Не было при военкоме медкомиссии, способной с ходу определить, есть у человека морская болезнь или ее нет. Это вроде бы и сейчас не установишь. Почесал военком в затылке и вместо военно-морского выписал мне направление в артиллерийское училище. Как имеющему отличные оценки по математике, которая в артиллерийском деле необходима. Тут уж я не отбивался: пушки – вещь интересная. Пушкарем я всю войну и прошел.

Так вот к чему я веду… На войне, помимо страстного желания вернуться живым и неискалеченным, у многих есть еще постоянная тоска по чему-то своему прежнему, мирному, довоенному. Кому-то ночами снится его прежнее ремесло, от учительского дела до столярного, кому-то не дают покоя прежние увлечения… В общем, понятно, да? Был у меня один старшина, сибиряк, тот тосковал по кедровым орешкам. Жора-парикмахер вслух мечтал, как он будет дамочкам новые прически сочинять.

А вот мне частенько грезилась рыбалка. Заядлым я был рыбаком, еще с беспортошного возраста, когда ладили булавку к суровой нитке, насаживали муху и пытались что-то такое изловить. Ну а уж погодя время, когда у нас, пацанов, появились настоящие крючки, а порой и леска не из конского волоса плетенная, а магазинная жилочка… Прикипел душой. Волга…

И так сложилось – ничего в том удивительного, – что за всю войну мне не довелось порыбалить по-настоящему. Пару раз, оказавшись в подходящем месте да с одним сухарем в кармане, решали дело по-солдатски незатейливо: глушили гранатами. Но это назвать рыбалкой и язык не повернется…

И вот, уже после победы, в конце мая, дислоцируется наш артполк в Словакии, в непосредственной близости от реки Моравы – из расположения видно. Реку эту, конечно, с Волгой и сравнивать смешно, но едва мы при рекогносцировке заехали в деревню и увидел я там лодки, сети на просушке, удочки, моментально понял: пусть река по сравнению с Волгой и не вполне казистая, но ведь рыбная! Сразу видно: рыбачат они здесь вовсю.

Сердце у меня так и взыграло. Благо ровным счетом никаких препятствий не имелось, отпроситься у начальства на рыбалку – тут же, рядышком – оказалось проще простого. Мне потом передали, что комполка даже в пример меня поставил: вот видите, оглоеды, сказал, майор к культурным развлечениям тянется, а вы только и знаете, что при любом удобном и неудобном случае водку трескаете да за местными девчатами жеребячьим глазом водите. Хотя сам он, между нами говоря, предпочитал именно те развлечения, которые ему по должности положено было порицать вслух – но меру знал, не то что некоторые, попадавшие в серьезные переплеты из-за спиртного и женского пола.

А в общем обстановка была… умиротворенная. Война кончилась, все живы-здоровы, воинская дисциплина, конечно, оставалась воинской дисциплиной, но иные гаечки сразу ослабли, их уже не затягивали до хруста, так, что из-под них железная стружка вилась. Впрочем, это уже к делу отношения не имеет…

Свел я знакомство с одним словаком – солидный был человек, семейный, держал три лодки, кормился главным образом с реки. Как говорится, и не зря, рыбак рыбака видит издалека… Отношение к нам со стороны местных было превосходное, много чего для тебя сделали бы по искренней дружбе, не говоря уж о таком пустяке, как одолжить лодку с удочками. Вообще, хороший народ – словаки, очень они мне пришлись по душе. Чехи, знаете ли… Ну вот как-то не то. И перед немцами лапки подняли в свое время, и против немцев изволили взвиться не раньше, чем наши Берлин взяли. И партизан у них было – раз, два и обчелся. А вот в Словакии осенью сорок четвертого чуть ли не вся их армия поднялась против немцев, а когда те восстание подавили – наши войска на помощь прорваться не смогли, – то словаки многими тысячами ушли в горы, в леса и всерьез партизанили до Победы. Православные, наконец… Хороший народ, в общем.

И язык такой, что друг друга всегда можно с грехом пополам понять и договориться… вот только оказалось, что рыбаку с рыбаком, вопреки пословице, труднее, чем другим.

Рыба-то у нас и у них называется по-разному… И если нет под рукой свежевыловленной или картинок, то нипочем не понять, о какой именно рыбе он мне рассказывает. Тут уж на пальцах не договоришься. Но это не такое уж и большое препятствие. Пусть я даже и не знаю, какую именно рыбку придется ловить, все равно ловить ее будет в удовольствие. Тем более что насчет других подробностей договориться проще: где рыбные местечки, на что ловить – это понять не в пример проще.

Одним словом, уже через пару дней я и отправился на утреннюю зорьку. Река в тех местах широкая и глубокая, судоходная, течение медленное, по течению я и плыву, почти не работая веслами, рассвет близится – и так у меня душа поет, что словами не описать. И жив я, и руки-ноги целы, и на груди кое-что привинчено и позвякивает, и родители пишут, что живы-здоровы, а одна известная мне девушка так и не замужем, и булькнут у меня сейчас грузила в воду, и ляжет на нее поплавок, и сяду я в азартном предвкушении… Хорошо!

Без труда нашел я то местечко, что описывал пан Ковалик – вот он, обрывчик, вот она, рощица… Тут, под обрывчиком, в донных ямах и устраиваются на ночлег эти самые… так я и не понял кто, но местные их ловят испокон веку и размеры разведенными ладонями показывают знатные. Хотя… Зная нашу рыбацкую привычку, эти размеры, пожалуй что, следует если и не уполовинить, то все же подсократить. И тем не менее, даже с учетом извечных рыбацких преувеличений, получается неплохо. Уж никак не уклейка, солиднее будет… Да впрочем, я бы сейчас и уклейке порадовался, как родной…

Осторожненько, не булькая, опустил я за борт якорь – простую увесистую булыжину в надежном брезентовом мешке. Вытравливал веревку, пока она кольцом не легла на воде – все, встал на якорь. Насторожил я четыре удочки – руки, оказалось, сами помнили, как и что. Легли на медленной воде четыре поплавка. Осталось сидеть и ждать, когда там, внизу, продрыхнутся эти, с непонятными названиями, да захотят позавтракать. Тут и угощение приготовлено…

Закутался я в шинель поплотнее – утром прохладно, а на реке тем более, – сижу себе, бездумно и умиротворенно радуюсь жизни.

Солнышко уже поднялось над горизонтом, туман помаленьку растаял. Тишина, только порой раздаются тихие, невнятные лопотанья-плески-побулькиванье – но это мне знакомо насквозь, река всегда полна таких вот разнообразных звуков, которым сплошь и рядом названия не подберешь, и оттого я себя чувствую вовсе уж дома. С Волгой, конечно, не сравнить, ну да что уж тут привередничать…

Тут они и появились.

Они шли слева направо, метрах в десяти от лодки, идеальной вереницей с постоянными интервалами. Выглядело это словно омуток-воронка, диаметром с блюдце и глубиной в ладонь: геометрически правильные конусы, опрокинутые верхушками вниз. Скорость вращения воды в воронках была, судя по прикидкам, довольно большой: внутренность опрокинутых конусов казалась скорее не водой, а твердой поверхностью. Двигалась эта странная вереница не так уж и быстро, примерно как человек, идущий скорым шагом, но не бегущий. Сосчитал я их тут же – одиннадцать. У артиллериста хороший глазомер, сплошь и рядом приходится держать в поле зрения несколько движущихся объектов, в темпе оценивать скорость, расстояния и многое другое. Особенно у нас, дивизионных, не со стационарных закрытых позиций ведущих огонь, а действующих непосредственно на поле боя…

Засмотрелся я на них на какое-то время – красиво так шли, – а потом будто стукнуло: такого не бывает! Не бывает таких омутков – странно устойчивых, если можно так выразиться, да еще плывущих против течения, будто стайка уток. Водовороты на реке – дело привычное, только они всегда на одном и том же месте. А вот ни о чем подобном я за всю жизнь не слышал…

И тут они повернули ко мне, стройная вереница рассыпалась, пошли словно бы кучкой, потом, совсем недалеко от лодки, опять растянулись шеренгой, встали на месте, как будто течения и нет вовсе. Дурацкая мысль, но выглядело это так, словно меня разглядывали.

Вот только кто? Вода не особенно прозрачная, но не заметил я, чтобы в воде, под ними, хоть что-то просматривалось. Словно они сами по себе, такие и есть, непонятно что…

Принялись кружить вокруг лодки – неспешно так, будто лениво, уже не держа дистанции, один быстрее, другой помедленнее, иные то и дело подплывают поближе, но не вплотную, постоят-постоят – и отплывают, и продолжается вокруг меня это коловращение непонятно чего…

Вот тут мне, боевому офицеру и урожденному волгарю, стало как-то не по себе. Как раз оттого, что я твердо знал: на реке такого быть не должно, что на Волге, что на здешней Мораве, что на каком-нибудь Ганге. Всякое знал, видел и слышал, но такого…

Я сижу, а они кружат и кружат, и на душе у меня все неспокойнее. Про удочки, ясное дело, и думать забыл. Накатила на меня вдруг злость от совершеннейшего непонимания зрелища, и я уж было взялся за весло, чтобы двинуть по одному, крутившемуся совсем уж близко. Но остановило что-то. Ведь совершенно неизвестно, что оно такое. Ты его веслом, а оно в ответ тоже что-нибудь этакое отчебучит, да почище твоего… Все равно что кидаться в бой наобум, не зная, что за противник перед тобой, какие у него силы… Интересно, что я как-то сразу начал их мысленно называть «оно»: ну не может это оказаться простая вода, тут должно быть что-то другое, за всем этим…

Прикидываю, не паникуя. А вдруг оно мне лодку перевернет? Вдруг оно такое, что у него это получится? Даст в борт – и кувырк… До берега – метров сто, вода спокойная. В принципе, ничего страшного, я ж волгарь, сапоги скину быстро, в одежде доплыву, как нечего делать… если оно мне по дороге чего-нибудь такого не устроит, а что оно может и на что способно, поди угадай.

Одно время даже выстрелить потянуло по ближайшему: кобура при мне, запасная обойма в кармашке, расстояние плевое. Но опять-таки прикидываю я: а что в ответ получишь?

Не помню точно, сколько это продолжалось. Так прикидываю, не так уж и долго, несколько минут, я ж не засекал время, когда они появились…

В конце концов отплыли они от меня, снова выстроились в аккуратную вереницу. Нелепая мысль, но такое впечатление, что им надоело. И пошли против течения в том же направлении с той же примерно скоростью. А меня что-то холодок пробирает, хотя солнце уже высоко и шинель на мне.

Одним словом, взялся я за весла и стал, не раздумывая, выгребать к берегу. Что-то не хотелось мне тут больше оставаться, хоть убей – на реке, где шляются такие вот непонятные диковины. Непонятность эта больше всего и удивляла, да что уж там – пугала. Конечно, на реке бывает… что-то такое, что не вписывается в исторический материализм, понимаете? Сам я ни до войны, ни после на Волге ни с чем этаким не сталкивался, но старики, да и народ помоложе, рассказывали всякое, и загвоздка в том, что частенько рассказывали люди, вовсе не склонные сочинять сказки и разыгрывать своих. Я не хочу сказать, что верил им стопроцентно, но в жизни всякое бывает…

Пан Ковалик, понятное дело, удивился страшно, увидев, как я причаливаю без единой рыбешки. Я ему описал, что и как. И знаете, полное впечатление, что он сам удивился не на шутку, чешет в затылке, клянется и божится, что первый раз о такой диковине слышит.

Пошли мы с ним в корчму, к пану Гарраху. Тот по-русски говорил очень даже прилично: в плен сдался еще в четырнадцатом году, восемь лет у нас прожил, так что выучился на совесть. Говорил, что в Красной Армии воевал. Может, и не врал, были такие, точно известно.

Там еще несколько человек сидело. Взялись они толковать все вместе – плечами пожимают, руками разводят. Ну не бывало такого, дружно уперлись, в наших местах, да и в других про такое не слышали. Я уж рассказал так подробно, как только мог, словно докладывал в штабе дивизии. Качают головами: не бывало… Только один дед – он-то в основном слушал, в болтовню не лез – трубкой попыхтел и говорит что-то вроде: хоть сто лет на реке проживи, а до конца ее не узнаешь. Очень верно, по-моему, сказал.

Ну что? Рыбку-то я там половил от души – но исключительно с берега. Как-то мне решительно не хотелось выплывать на быстрины после этакой встречи. Терпеть не могу непонятного. И ни разу больше не видел этих странных омутков. А если местные и видели, то никто мне об этом не рассказывал. И вот еще такое впечатление… Будто они какое-то время после того на реке малость осторожничали, что ли. Пан Ковалик дня через два уплыл куда-то на часок с местным попом – и вот рубите мне голову, на то самое свое облюбованное местечко. И видно, что не рыбку ловить. Ну, это уже их дела, они там религиозные были весьма…

Что это такое было, я не пойму до сих пор. А объяснить, сами понимаете, некому…

Хавронья

Вот бывают же такие случаи! С одной стороны, и жутковато оказалось, а с другой – будто бы и смешно как-то. Не черт с рогами, ничего такого.

Ладно, будем по порядку. Послали меня с пакетом в штаб полка. Дело знакомое и обыкновенное: никто, наверное, на войне не пишет начальству столько бумаг, как саперы. Очень многие свои действия, наподобие минных постановок или инженерной разведки, отписывают подробнейшим образом. Иные нас даже «писарчуками» дразнили – ну, не понимали специфики службы, обормоты…

В тех местах мы стояли не первый день, малость освоились и изучили местность. Можно было пуститься по дороге – ну, собственно, никакая это была не дорога, просто накатанный большак. Там и на попутку можно подсесть. Но это еще как получится, бабка надвое сказала. Не случится попутки, придется шлепать пешедралом все пять километров с лишним. В штаб полка ездят в основном офицеры, а к ним проситься как-то против субординации.

А вот если напрямик лесочком, получится едва ли не наполовину короче. Опасаться тем более нечего: немцы откатились далеко, просто отошли, наши не вели боев на окружение, так что совершенно не было риска напороться на ихних или власовских окруженцев. Это чуть попозже, в Белоруссии, ситуация была совсем другая, а тогда все оказалось просто: либо наши, либо безлюдье.

Вот я, недолго думая, и двинул пешочком, по азимуту. Заблудиться не боялся – не такая уж чащоба, да и я, сержант бравый, не из вчерашнего пополнения, кое-что повидали. Отметился по компасу, прикинул все как следует, скомандовал сам себе: «Шагом марш!» – молодой был, веселый – и двинулся в путь. Многие не любили шлепать посыльными, а у меня обстояло наоборот: у меня на штабной кухне имелся землячок, хороший парень. Так что заранее известно: и наложит мне миску с верхом чего-нибудь из офицерского котла, и стопарик нальет. На войне такое вот землячество – великая вещь.

Так что воинское подразделение в составе меня, бравого сержанта, в направлении штаба двигалось скорым шагом, с большим энтузиазмом. Я в лесу не первый раз, а потому главное было – поглядывать, чтобы не забирать влево. В лесу человек, знаете, как-то неосознанно левой ногой шагает размашистее… Знаете? Ну вот, чего объяснять. Держи маршрут в голове, сверяйся даже не по компасу, а по солнышку – не салажня, чтобы на компас через каждые пять шагов смотреть – и шагай, дымя трофейной сигареткой. Противника не предвидится, серьезного зверья тут не водится, да и окажись какой медведь, я ему враз объясню, что выглядит он жалко и неубедительно против бравого сержанта с автоматом на плече и даже при лимоночке в кармане. А впрочем, зверье там, где и было, позабивалось подальше в чащобы от всей этой напасти. Человек – существо разумное, но и ему на войне ох как неприятно, а уж зверь и вовсе ополоумеет…

Когда началось, отшагал я, по моим прикидкам, с километр. Привалов никаких не делал по причине невеликости марш-броска, только однажды напился у ручья да остановился потом проделать совершенно обратное действие. Лес там был – почти исключительно березняк, птахи орут, солнышко светит, шагай себе, гадая, чем в этот раз земляк облагодетельствует, а уж он меня так просто не отпустит, мы ж не просто оба рязанские, а из соседних сел, с детства знались. Однажды здорово из-за девчонки подрались, ну так теперь, на войне, и этот факт вспоминался, говоря по-книжному, с умилением. Как событие из довоенной мирной жизни. А к тому же с Наткой ни у меня, ни у него не сладилось, после школы укатила в город…

И вот как-то так в один момент – опа…

Иду я и соображаю вдруг, что замечаю краем глаза, справа, не в таком уж отдалении, движение чего-то немаленького – ну аккурат в том же направлении, можно даже сказать, бок о бок со мной, будь расстояние поменьше…

Шагаю, не останавливаясь, присмотрелся. Березняк чистый, кустарника не особенно много, и отлично я вижу, что меж стволов движется – ну, стервь, буквально, можно сказать, со мной в ногу! – никакой не медведь и уж тем более не немец-окруженец, а знаете ли, свинья. Ну точно, свинья. Натуральная хавронья. Уж мне-то, деревенскому, хавронью с полувзгляда не опознать стыдно получится.

По первости я и думать не стал и особо приглядываться, шагаю себе дальше. Потом любопытно стало: откуда она тут взялась, такая прыткая? Деревень в особенной близости не имелось, да и там, где были, немец, зараза, успел все под метелку подчистить, любил он это дело, и понять его, что уж там, можно: жареная свининка – вещь недурная. Ну а где что осталось… Между нами говоря, воин-освободитель тоже порой не без греха, если подальше от зоркого глаза отца-командира. Ну, мы, правда, старались живность выменять на что-нибудь полезное в деревенской жизни – не немцы, чай, чтобы автомат под нос совать и отбирать силком.

Метров до нее этак пятьдесят, и вижу я, что она не дикая – здесь их нет, да и выглядят по-другому, приходилось видеть, – а самая что ни на есть натуральная домашняя. Только худющая, как смертный грех, семенит как-то странно. Может, в свое время не захотела на сковородку к немецко-фашистскому оккупанту, сбежала в лес да и прижилась? Свинья в лесу, если не зима, худо-бедно найдет чем подкормиться.

И подумал я не без сожаления: «Что б тебе, тетка хавронья, мне не попасться на обратном пути, на этом самом месте, в километре с лишком от расположения? Я б тебя, уж прости за прямоту, положил бы из автомата, глазом не моргнув. Потому как я человек, а ты свинья и такая уж у тебя судьба, тетка, – в конце концов у человека на столе оказываться. Худющая, правда, ну да на войне особо не привередничаешь, всяко хватило бы, чтобы супец сварганить на весь взвод…»

Посожалевши мысленно, что не получилось именно так, пошел я дальше. И бац! Что-то не то. Режьте меня, не то!

А вот оно что не то… Семенила эта хавронья от меня метрах примерно в пятидесяти, вот только что. И вдруг – вдруг! – смотрю я, а меж нами уж метров пятнадцать, не более. Понимаете? Вот только что она – далеко, и вдруг – хлоп! – почти рядом. Неправильно как-то. Не бывает так. Воля ваша, не бывает. Березнячок негустой, но и не редкий, это с какой же скоростью она в секунду должна была рвануть так, чтобы чуть ли не рядом оказаться?

И вот тут-то у меня… Даже не знаю, как объяснить. Засвербило что-то. Словами не растолкуешь, а что-то тут неправильно. Очень даже неправильно. Не могут так свиньи. Да и не знаю, кто может.

Остановился я, смотрю на нее. И она стоит, на меня пялится. И чем дальше, тем больше свербит во мне что-то, все меньше она мне нравится, тварь такая…

Вообще, свинья как свинья, разве только худющая, поджарая, как собака борзой породы. Пятачок там свинячий, уши висят, хвост крючком, все, как полагается. Перевидал я свиней.

И тем не менее что-то с ней не то. Вот не знаю, как объяснить, но стоит она не по-свинячьи, по-другому как-то стоит, не так, в чем разница, не могу словами выразить. Не так стоит – и все тут! И цвет у нее не обычный свинский. Свиньи, конечно, случаются самой разной масти, но все равно, такой я раньше не видел. Вы опарышей видели, когда они кучей копошатся? Ну вот. Дело не в том, что они черви, а в том, что цвет у них какой-то такой поганенький. Вот соберешься на рыбалку, накопаешь дождевых червей, комком они у тебя в банке ворочаются, но почему-то никакого отвращения не вызывают, хоть и черви. А опарыш… Им брезгуешь. Вот так примерно, если поломать голову да подобрать слова.

Так что цвет у этой хавроньи именно такой вот противный, бледный в легкую желтизну, больше всего смахивающий даже не на кучу опарышей, а на здоровенный гнойный волдырь: вот именно он такой, бело-желтый, противного колера… Так и кажется, ткни эту хавронью посильнее, хоть сапогом, хоть веткой, и из нее гноища брызнет. Неприятно.

И глаза у нее… Будто не обычные свиные буркалы, а что-то другое. Опять-таки не объяснишь словами, но смотрит она мне в самые зрачки неправильно как-то. Будто и не свиные глаза. А чьи – вот так c xoдy и не поймешь.

Стоим мы так друг против друга, в гляделки играем. Таращится, сволочь, исподлобья с таким видом, словно сейчас захохочет – ну вот почему-то такое впечатление.

И вы знаете… Хохот не хохот, но что-то такое не вполне даже и свинское она испускает: этак поскуливает, хлюпает, хныкает. В жизни от свиньи такого не слышал. Другой кто-то вот именно так должен скулить и похныкивать, вот только не пойму кто. И если уж сбиваться на самую дурную фантазию, то можно предположить – не всерьез, а исключительно ради размышления и перебора вариантов! – что этакие звуки можно и от человека услышать…

И вот не по себе мне как-то становится. Белый день, солнышко светит, можно сказать, благолепие – но стоять глаза в глаза с этой рожей, которая и цветом на нормальную свинью не похожа, и звуки издает не свинячьи, мне все более и более не нравится. Есть во всем этом что-то нехорошее.

Замахнулся я на нее и заорал:

– Пшла отсюда, так твою и перетак!

Стоит, сволочь, не шарахается, пасть только открыла с таким видом, будто ухмыляется. «Может, – думаю, – бешеная?» Бешенством может заразиться, кроме человека, любая неразумная тварь, даже мышь. Сам я, кроме бешеных собак, никого другого не видел, но зоотехник твердо говорил – даже мышь…

Еще раз крикнул я на нее, кулаком замахнулся. Стоит, все так же поскуливает-похныкивает. И взяла меня нешуточная злость: «Ну почему я, сапер бравый, следующий с донесением в штаб полка, должен связываться со всякими противными непонятностями наподобие этой вот твари? Да еще при этом чуть ли даже не страх чувствовать?»

«Ну, – сказал я себе, – сама напросилась. Не человек, чай».

И снял автомат с плеча. Сама навязалась…

Нету свиньи! Вот только что была передо мной – и пропала неизвестно куда, пока я ненадолго от нее взгляд отвел… Нету.

Вот тут меня, должен сознаться, жохнуло всерьез. Не то чтобы коленки затряслись или волосы дыбом встали, до такого, слава богу, не дошло, но стало мне очень не по себе. Очень. Ведь не сплю, кошмары не снятся, трезвехонек, и местность самая обыкновенная, и все в точности как четверть часа назад – но вот только что стояла передо мной эта непонятная тварь – и вмиг пропала, будто в воздухе растаяла. Как кино выключили…

Стою, оглядываюсь, стволом вожу туда-сюда – нигде ее не видно, хотя березняк хорошо просматривается. Палец на спусковом крючке аж закаменел. И вроде хихикает кто-то потихоньку и поблизости, только непонятно, в какой стороне.

Но не стоять же так до морковкиных заговин? У меня приказ и пакет, мало ли какая чертовня померещится… Выкурил я сигаретку и, не особо размышляя, двинулся в заданном направлении – но автомат уже держу не за спиной, а на плече и оглядываться стараюсь почаще, по всем сторонам. И по-прежнему мне жутковато от этой солнечной тишины, от пустого березняка – у меня в голове поневоле начинают кружить всякие жуткие истории, каких я в детстве наслушался выше крыши, да и мы мальчишками их друг другу столько порассказали… Про то, как ведьма всякой тварью оборачивается… свиньей, между прочим, в том числе… Никогда я во все это всерьез не верил и сам ни с чем таким не сталкивался, хотя пацаны иные привирали – но что прикажете делать, если я сам только что своими глазами все это видел?

Неправильно это. Не положено. Может, в старые времена и было что, но чтобы теперь, да еще на войне? Чепуха какая… Жуть какую-то навевает, и мне, бравому сержанту, за это на себя прямо-таки обидно. Я ж солдат, а не бабка суеверная…

Вот она, слева! Семенит меж берез, метрах этак в тридцати, глаз с меня не сводит, и явственно я слышу этот ее скулеж и хныканье – но не жалобные, а словно бы издевательские такие…

Ну, тут уж извини! Развернулся я круто и полоснул по ней очередью, не особенно и длинной, патронов на семь-восемь – куда больше-то на близкой дистанции…

И не смог я толком понять, как это произошло, но только там, где хавронья только что стояла, – никого. А я ведь должен был непременно попасть: отсюда видны пулевые отметины на березах, аккурат против того места, где свинья только что была. Кучно легло, по двум всего деревьям, так что положить ее я был просто обязан. А вот вам пироги с кошатиной…

Стою. В голове прямо-таки бродит форменная чертовщина, и настолько все это непонятно, жутко, впервые в жизни, что начинаю я себя ловить на мыслях, совершенно неподобающих человеку моего характера и с моим военным опытом: так и подмывает припустить со всех ног сломя голову, лишь бы подальше. Старорежимный человек молитвы бы, наверное, читал, но я ж неверующий, комсомолец, я ни одной и не знаю даже. Да и не всегда помогает, я слышал в детстве…

Взял я себя в руки, изматерив мысленно как мог непотребно. Запалил еще сигаретку и пошел дальше. С автоматом наизготовку. Вот именно, наизготовку. Вас бы на мое место, вряд ли бы вы автомат за спину закинули…

Какое-то время ничего не происходило. Потом эта зараза обнаружилась справа, на сей раз довольно далеко, метрах не менее чем в ста пятидесяти. И снова семенит, можно сказать, бок о бок, и я явственно слышу что-то вроде глумливого такого погыгыкивания.

Я не сбавил шагу, ничего такого не сделал – двигаюсь скорым шагом в прежнем направлении, но автомат, пусть уж там смеются кому охота, все так же держу наизготовку. Приостановился только раз, чтобы убедиться, что не сбился с дороги – и снова марш-броском, только сухие слежавшиеся листья из-под сапог ворохами.

И снова я не успел заметить, когда и как… Только свинья единым мигом оказалась чуть ли не рядом, метрах в десяти. И слышу я голос, не ушами слышу, а будто бы в голове:

– Солдатик, а солдатик! А я тебя съем!

Какой-то такой голос… неописуемый. Вроде не мужской и не женский, шелестящий такой… Как я врезал! На сей раз наверняка полдиска высадил. И снова тварь эта растаяла так моментально, что понять невозможно. Где там растаяла, вот была – и нету… И снова по отметинам видно, что промахнуться я не мог.

Ну, тут уж выбирать особо не из чего. Или кидаться сломя голову куда глаза глядят – и что со мной при этом будет, кто бы знал? – либо не поддаваться на провокации и держать себя в руках. Не так уж я от страха ополоумел, чтобы кидаться неведомо куда. Рассуждаю я, а сам иду, не останавливаюсь: пули ее не берут, это и дураку ясно. Но что-то же она всякий раз, когда в нее пальнешь, улетучивается…

А в голове снова шелестит:

– Солдатик, а солдатик! А я тебя съем!

Я не бегу – но шпарю со всех ног. Хоть и стыдно признаваться, но головой верчу на все стороны, что твой филин. Одна мысль в голове: «Лишь бы не споткнуться и не полететь вверх тормашками, лишь бы сгоряча башкой о березу не треснуться…»

Показалась она справа, близехонько, хехекает, подскуливает. Пустил я в нее короткую очередь, на два-три патрона – пропала, сволочь корявая! И что-то полегче мне стало на душе: что ж ты, зараза, не бросаешься, если съесть хочешь? А может, и не можешь вовсе? Так, стращаешь? Забавляешься, чтоб тебе сдохнуть на этом месте?

Такой уж особенной бодрости мне эти мысли не придали, но почувствовал я себя чуточку увереннее. В самом деле, что ж не бросается? Что ж улетучивается с глаз долой, если по ней пальнуть? Нет уж, побарахтаемся. Патронов у меня еще полдиска, если расходовать бережно… а до штаба не сто верст… Как-нибудь продержимся, и лучше не думать, что броситься может…

Вот так и чешу я по лесу, вертя башкой на все стороны, петляю меж деревьями, чистый заяц, а в голове у меня все скрипит-шелестит – то снова съесть меня грозится, змея подколодная, то просто насмехается, то стращает, будто я заблудился и бегу совсем в другую сторону, забираю в чащобу, а уж там-то она меня встретит и приветит. И все это уже начинает так захлестывать, что мозги туманятся, временами в глазах плывет, начинает казаться, что я и не бегу вовсе, а ногами на месте перебираю. Чувствую: еще немножко – или с ума сойдешь, или точно припустишь неизвестно куда, но уж никак не в штаб. Снова она рядом замаячила, пальнул я, и ее не стало, только в голове полный сумбур с разными словесными издевательствами…

А потом стало полегче. Почуял я штаб. Именно что почуял. Как? Да просто. Уж извините за такую некультурную подробность, но даже при штабе не всегда устроят столько сортиров, чтобы хватило на всех. Там же не только офицеры, но и куча нашего брата. Ну, если рядом окажется лесок, совсем хорошо. А нет леса, все равно приходится как-то устраиваться. Короче говоря, любое достаточно крупное воинское подразделение издали чуется по запаху, сами понимаете, какому. Такая вот житейская подробность, куда от нее денешься? Оправляться-то каждый день надо что солдату, что генералу…

Понял я, что дошел. Голос в голове как-то потихоньку пропал к чертовой матери. Дальше? Дальше я, как положено, сдал пакет по принадлежности. К земляку, конечно же, пошел, и Петька, тут уж будьте уверены, наладился меня накормить от пуза офицерским котловым довольствием. Только я отказался. Чувствовал: в рот не полезет, а если что и съем, тут же вывернет. Изрядно меня начало колошматить, наподобие того, что с большого похмелья, но как-то иначе – хотя приятного и так и так мало. Поэтому я ему соврал, будто с животом что-то и санинструктор наказал сутки ничего не есть. Попросил только водочки – ну, он организовал наркомовскую дозу. Не взяла, как вода, разве что голова стала ясная, не казалось уже, будто в ушах далекое бубненье слышится. Сижу на кухонном крылечке, курю, хорошо мне…

– Что-то тебя и впрямь подкосило, – говорит Петька. – На себя не похож.

– Да знаешь же, как бывает, когда кишки крутит. Свету белого не видишь…

– Что ж они, другого не могли послать?

– А я, дурак, сам напросился, – говорю. – Думал, пройдусь часок-другой, от лесного воздуха все и пройдет. Да не получается что-то…

Он, вижу, верит, кивает сочувственно и с болтовней не лезет.

А меня так и подмывает спросить: «Петь, а в этом вашем лесочке не случалось ли чего такого…»

Я не стал. В конце концов, я сюда, в штаб, до того ходил четыре раза, и ничего со мной не случалось, и здесь я ни разу ни о чем таком не слышал. И потом… Ну, допустим, окажется, что не мне одному тут маячило, а еще кому из штабных… И что? Радость мне от этого? Да я бы рад про все это начисто забыть, не то что других расспрашивать…

– Ты посиди, – говорит Петька. – Раз такое дело, я придумаю… Через часок пойдет машина с продуктами, как раз мимо вашего хозяйства, шофер наш – парень свойский, я с ним договорюсь. Чего тебе на своих двоих назад трястись. Вон, лица нет…

А на мне, точно, наверняка лица нет. Потому что представляю, что мне скоро назад возвращаться – и, уж конечно, не через этот ведьмин лесочек, туда-то я больше ни ногой, но даже и на большак, по которому и машины часто ходят, и бронетехника, и пехота, соваться как-то не тянет…

Петька фыркает:

– Лицо у тебя какое-то… Бабка Усыха сказала б: «Как черта увидал…»

– Кишки, – говорю, – вертит…

А сам смотрю на него и вспоминаю, как он, когда нам всем было лет десять, клялся и божился, что ночью видел, как кузнец на выгоне за деревней, при полной луне, волком перекинулся и убежал в лес. Кузнец этот, сколько себя помню, в деревне считался дружком немытиков, и россказней о нем ходило столько, что в вашу книгу не влезет. Что самое интересное, Петька тогда чуть не до слез обижался, что мы не верим (а никто тогда не поверил, мастера мы были друг дружке заливать), в драку даже лез. И вот теперь думаю я, сидя на крылечке: «А вдруг он тогда не врал?» И думаю еще: «Расскажи я ему сейчас все, он точно не поверит, как мы ему тогда не поверили. Иногда ни в жизнь не поверишь, пока сам нос к носу не столкнешься».

Ну, вернулся я к себе в расположение. Простояли мы там еще с месяц, и все это время мне удавалось так устроить, чтобы в штаб с пакетами отправляли кого-то другого. То занятия у меня неотложные, то держусь подальше от командира…

И знаете, никак не похоже, чтобы кто-то еще на той стежке встретил эту тварюгу. Я оч-чень внимательно присматривался к ребятам, когда возвращались, – нет, никак непохоже. Может, она там пробегом оказалась? А кто ж ее знает, скотину такую, если вообще непонятно, кто она есть? И что ей от меня было нужно – всерьез сожрать хотела или просто забавлялась по своей поганой сущности? И вообще, она это, он или оно какое-нибудь?

Одно скажу: рад-радешенек, что такая чертовщина со мной приключилась один-единственный раз в жизни. Не должно такого быть. Неправильно это. И без того в нашей жизни сколько дерьма с гадостью…

Веселый женский голос

По гражданской специальности я был свежеиспеченный инженер-радиотехник. Если бы не война, разрабатывать бы мне аппаратуру для радионавигации. Но вот тут она, подлая, и грянула. И попал я в августе сорок первого в саперы. Ситуация сложилась так, что один полковник однажды рявкнул: «Ты кто, инженер! Ну и ладненько. Марш саперным взводом командовать». Я заикнулся было о своей специализации, но он и слушать не стал: «Инженер? Значит, должен все уметь! Шагом марш!»

Время и обстановка были такие, что за дальнейшую дискуссию можно было схлопотать массу неприятностей вплоть до пули в лоб на этом самом месте. Свободно. Неподчинение приказу вышестоящего начальника в боевых условиях… Все осатаневшие, как черти, немец прет, все перемешалось… Ну, да об этом много писано-переписано, не стоит повторяться, не могли вы не читать.

Принял я саперный взвод – там, на мое счастье, нашлось несколько кадровых, довоенной выучки красноармейцев, так что слепым щенком я все же не оказался. Наплевав на амбиции, сказал прямо: «Ребята, учили меня тому-то и тому-то, так что в вашем деле я полный ноль. Давайте что-нибудь придумаем, чтобы и мне вас не угробить зря, и самому хоть немного разобраться».

И вот так, помаленечку, дело пошло. Учили и саперы, и война. В конце концов, пусть я и радиотехник – но инженер. Не скрипач и не ветеринар. Попозже раздобыл пару-тройку полезных справочников, в сорок втором окончил в Москве двухмесячные курсы, и пошла моя служба по накатанной, так что про радиодело пришлось забыть начисто. А вот сапер из меня понемногу начал получаться. Много было интересного, но вот одна история… К войне это, собственно говоря, не имеет никакого отношения. Разве только то, что это на войне произошло, в апреле сорок пятого.

Я тогда был начальником инженерной службы стрелкового полка. Инженер полка, как моя должность официально именовалась. Дивизия наша оказалась в стороне от направления главного удара, армия двигалась на Дрезден, по Южной Германии. Война, конечно, и там была самой что ни на есть настоящей, но все же не сравнить с той исполинской мясорубкой, что крутилась на берлинском направлении.

Ну вот… Оказались мы тогда во втором эшелоне. Приняли пополнение, технику и готовились выдвигаться на передний край. Стояли мы в этакой немецкой провинции: маленькие городки, сельские районы, одним словом, глухомань на немецкий лад – с великолепными дорогами, телефоном в каждом деревенском доме, нумерованными деревьями в ухоженных лесочках и прочими признаками тевтонской цивилизации. Все же умели они обустраиваться и обустраивать…

К командиру полка меня вызвали поздно, на ночь глядя. Не просто вызвали – прикатил на «Виллисе» его ординарец: мол, приказано немедленно… Я поехал без всякой тревоги. Никаких упущений, недоработок и прочих командирских прегрешений я не знал ни за собой, ни за своими ребятами, к тому же находились мы не в боевой обстановке. Скорее всего, с учетом прежнего опыта, передо мной собирались срочно поставить какую-то задачу. Точнее, таковую внезапно, надо полагать, поставили перед командиром полка, и он, как водится, начал эту задачу по частичкам расписывать по принадлежности: пехоте, артиллерии, нам, всем прочим. Такое частенько случалось.

Ну и к тому же… Комполка был нормальный мужик, правильный. И людей старался зря не класть, и «штрафняком» не сыпал направо-налево. В общем, его уважали и не боялись. А ведь порой попадались такие, что… Ладно, об этих не будем, ни к чему они тут… Не они все же, по моему твердому убеждению, погоду делали. Вытянули войну, я вас уверяю, такие вот правильные работяги, как наш комполка. «Полковник наш рожден был хватом…» Вот про таких и писано, пожалуй.

Нет, конечно, ангела с него писать не стоит. И гульнуть мог при случае с гусарским размахом, и была у него… санинструктор Галочка. Но и здесь он был правильный. Верно вам говорю. И ни разу не случалось с ним загула в ущерб делу – а обратные примеры, увы, имели место, – и своей Галочке он не повесил ни единой цацки. В отличие от одного широкоизвестного маршала… ну, об этом не будем.

Приехали уже в темноте. Комполка разместился на окраине городка, в солидном двухэтажном доме. Дом этот, поскольку в нем все и произошло, по-моему, заслуживает более-менее подробного описания. Старинный, очень старый, над входом было высечено «1525», дата постройки, конечно, такого мы уже насмотрелись. И над датой – полустершийся круглый барельефчик: сидит белка на ветке, шишку держит. Нет, никак не герб. Наш начальник разведки до войны учился на историка и сразу определял: где герб, а где просто архитектурное украшение. Ну вот захотелось первому владельцу, чтобы у него над входом красовалась белка с шишкой – ему и вытесали. А дата… Дата, конечно, почтенная – но это для братьев-славян в диковинку, а у немцев, мы успели насмотреться, подобной старины попадалось столько, что устанешь считать и дивиться. Потому что мы испокон веков из дерева строили, а они – из камня. Вот и сохранилось в несчитаном количестве. Ни о каком их превосходстве над нами, сиволапыми, это, конечно, не говорит. Всего-то напросто лесов у нас имелось в невероятном избытке, а у них – гораздо меньше. И только.

Дом был облика… как объяснить… вот именно, что чертовски старинного. По беленым стенам – балки перекрещенные, окна маленькие, специфической формы, крыша узкая, высоченная, крутая. Дверь тяжеленная, железом окована. Наш «Виллис», да и мы сами около него как-то странновато смотрелись, как будто нас таких, насквозь современного вида, тут не положено.

Вот на что я сразу обратил внимание как человек с большим опытом в некоторых вопросах – так это на то, что возле дома, если не считать нашего «Виллиса», не было ни единой машины, мотоцикла, коней заседланных (у нас начальник разведки и начарт держали верховых, мотивируя, что по их должности так справнее). И свет только в парочке окон – где керосиновая лампа, где фонарь на аккумуляторной батарее. А что это означает? Да то, что речь идет явно не о постановке новой боевой задачи. Если бы ее, как я уже приводил пример, внезапно поставили перед комполка, то он, конечно же, вызвал бы не одного меня, «главкрота», а собрал бы немало народу: комбатов, начарта, начальника разведки, да всех прочих, кому непременно надлежит быть. Не мог же я их всех опередить? Я-то, большую часть времени, был у себя в расположении, на этот раз в соседнем городке, километрах в трех (городишки там тесно понатыканы, как грибы или деревни у нас). Но ведь – никого.

Ординарца я, конечно, спрашивать не стал – несолидно для офицера получилось бы. Да, впрочем, он мог и сам не знать. Так что я без всяких вопросов пошел за ординарцем.

Комнатки маленькие, потолки низкие, где плоские, где куполом. Интересно немцы в старину строили: на одном и том же этаже комнаты расположены на разной высоте, уйма всяких лестничек, переходиков…

Вхожу, докладываю по всей форме: «Товарищ половник, капитан такой-то по вашему приказанию прибыл». Являются, как быстренько объяснят любому первогодку, только привидения, а военнослужащий всегда прибывает…

И что-то у меня в животе неприятно так похолодало…

Полковник сидит за столом – что-то подозрительно мрачный. И тут же помещается наш главный особист майор Бутейко, тоже с кислым видом. И кроме них, да еще меня, никого в комнате больше нет. И нет на столе никаких карт, вообще ни единой бумажки. Пустехонек стол, не считая «летучей мыши».

Почему мне чуточку поплохело и в голове стали лихорадочно прокручиваться все дни нашего здесь пребывания? Да оттого, что подобная обстановка нисколечко, даже отдаленно, не похожа на военное совещание. Ладно, всякое бывает. Допустим, перед моими саперами решено поставить какую-то очень важную и секретную задачу, затрагивающую служебные интересы Бутейко. Бывало подобное. Но отчего же на столе ни единой бумажки нет? Так не бывает. А смахивает обстановочка эта более на то, что здесь и сейчас в присутствии особиста комполка вставит здоровенного фитиля инженеру полка – в таких вот декорациях, скупых и рациональных, обычно разносы и происходят. Знаем, как же, не первый год…

Не знаю я за собой никакой вины, и за своими орлами тоже, но все равно, как всякий на моем месте, лихорадочно работаю мозгами на повышенных оборотах. Никаких ЧП у меня произойти не могло, я ж только что оттуда, все обстояло чин-чинарем… Может, мои раньше напортачили, а вскрылось только теперь? Просмотрели, скажем, мину, а на ней подорвалась не просто полуторка, а машина армейского штабиста? (Был такой случай в соседнем полку.) Что-нибудь в таком роде?

– Садись, капитан, – говорит комполка мрачно. Поворачивается к низенькой двери в соседнюю, надо полагать, комнатку и в полный бас командует: – Галь, сделай там чуток…

Очень быстро выпорхнула Галя. Бутылку коньяку на стол («дважды трофейный», французский, мы недавно перехватили целый караван немецких интендантских машин и, как водится, ненароком получилась при учете трофеев некоторая усушка-утруска). Пара тарелок – сыр-колбаса порезаны (явно заранее, не успела б она так быстро), горсть толстеньких шоколадок, тоже не немецких. И три стопки, по числу сидящих.

От сердца у меня отлегло моментально. В жизни не слышал, чтобы командир, прежде чем дать подчиненному втык, выставлял коньяк. Такого, по-моему, ни в одной армии мира не бывает.

И улетучилась красоточка вышколенная. Полковник все с тем же мрачным видом размахнул по стопарям:

– Ну что, товарищи офицеры, будем?

И махнул первым, следом и мы. Лично мне стало чуточку благостно – стопки немаленькие, а французский коньяк, как говорится, «о це дило». А вот полковник с Бутейкой не повеселели ничуть, сидят как сычи. Может, убило кого? Тогда сразу сказал бы он: мол, за помин души…

Все закурили, и я закурил. Сижу и ничего не пытаюсь понять. А задавать вопросы начальству… Нет уж, не новобранцы мы…

Полковник наливает по второй – и эти мы приговорили в мгновенье ока. Комполка закусывать не стал, закурил одну от другой, посидел, упершись взглядом в стол, поднял голову и говорит:

– Слушай, инженер, тут такое дело… Нужен эксперт. По твоей специальности.

И то ли показалось мне, то ли и в самом деле у него в голосе была некоторая растерянность – что ему абсолютно не свойственно. Я, чтобы не тянуть кота за хвост, сказал:

– Готов, товарищ полковник. Можно узнать…

– Сейчас узнаешь, – оборвал он меня, словно бы даже с некоторым злорадством. – Пошли. Майор, фонарь возьми получше этой коптилки.

Бутейко поднял из угла здоровенный аккумуляторный фонарь – такие чаще всего шахтеры используют, но и на войне в быту пригодится. Полковник пошел из комнаты первым, мы следом. В крохотной прихожей комполка распахнул дверцу справа, Бутейко тут же посветил туда – ага, лестница в подвал, узенькая, крутая, и там, внизу, тяжеленная старинная дверь, опять-таки вся в железе.

И стоит возле нее не простой часовой, а один из орлов Бутейко в старшинском звании, «толик»[7]. Когда мы спустились, вытянулся и по всем правилам рапортует:

– Товарищ майор, за время моего дежурства никаких происшествий.

Ничего не понимаю. Что это за военный объект комполка у себя в подвале завел? Если здесь торчит натуральный часовой, держащийся по всем правилам? Может, там какой-нибудь хитрый заряд обнаружился, на что немцы мастера? Но почему вызвали одного меня, без саперов, да еще коньяку предварительно хватили?

Зашли мы, закрыли за собой дверь, оставив «толика» снаружи. Бутейко поставил фонарь, приладил так, чтобы максимально осветить подвал.

Ровным счетом ничего в этом подвале особенного. Соответственно размерам дома, то есть примерно десять на двенадцать. Потолок сводчатый, кирпичный, сразу видно, не перестраивавшийся с того самого года, который над входом высечен – такой уж у него вид. Справа и слева – высокие полки из потемневшего дерева, сработаны, скорее всего, и позже постройки дома – но с той же немецкой старательностью. Полки пустехоньки. Уж не знаю, что хозяин тут держал, но, удирая, выгреб (все они практически всем городком драпанули еще до отхода немцев). Пол выложен здоровенными квадратными плитами из какого-то тесаного камня, и с двух сторон на нем явственно видны этакие неглубокие желобочки: так бывает со старыми лестницами, по которым ходят годами. Ну да. Четыреста с лишним лет тут была кладовая, ходили взад-вперед мимо полок, вот и вытоптали за такой-то срок.

Смотрю и по-прежнему ничего не могу понять: все как на ладони, пусто, скучно, неинтересно, окажись здесь заложен заряд, видно было бы с порога. Потому что, чтобы заложить в столь капитальном строении заряд, нужно долбить старинную кирпичную кладку или неподъемные плиты пола – и как ты ни бейся, ни за что не замаскируешь потом место закладки, столько времени, усилий и мастерства потребовалось бы, что никто б и связываться не стал.

И все равно я спросил:

– Мина?

– Да нет тут никаких мин, – ответил комполка. – Твои же орлы и проверяли. Да и как ее тут заложишь? С этим бункером сутки возиться надо, чтобы один кирпич выковырять – вон как строено, на века…

– В чем же тогда экспертиза, товарищ полковник? – решился я спросить напрямую.

Он посмотрел на меня как-то хитро и говорит:

– Пройди-ка, капитан, вон по тому ряду, отсюда и до стены. Не торопясь, как с девицей под ручку по бульвару… Ну, что стоишь? Приказа не слышал?

– Есть, – ответил я.

И направился по указанному ряду плит с предписанной скоростью – ни черта не понимаю, но приказ есть приказ. Иду. Камень как камень, нога не скользит ничуточки. Четыре плиты осталось до стены, три…

И тут я аж присел.

Где-то почти над моей головой женский голос – громкий, звонкий, молодой – произнес короткую непонятную фразу и умолк. Причем на репродуктор это не походило нисколечко, звучало так, словно над головой у меня, на верхней полке, сидит женщина, она-то и сказала что-то непонятное, едва я оказался рядом. Но ведь нет там никого!

Выпрямился я в полной растерянности. Полковник хохотнул и распорядился:

– А теперь до стены и обратно!

Я и это выполнил. И когда, возвращаясь, наступил на ту же самую плиту, вновь у меня над головой из пустого пространства раздался женский голос:

– Антелло калеми орто…

– Шагай сюда, – сказал полковник. – Нет там никакой невидимки, мы с майором как следует проверили… А лучше пройди-ка еще назад-вперед, чтобы проникся получше… Разов несколько… Марш!

Прошелся я несколько раз взад-вперед. Всякий раз одно и то же: едва ступишь на эту чертову плиту, раздается женский голос:

– Антелло калеми орто…

Одна и та же фраза, всякий раз (буква в букву, ручаюсь, я ее слышал столько раз, что вызубрил наизусть). Голос, несомненно, женский, молодой, озорной, я бы добавил, и вообще, хоть и непонятно ни черта, что именно она говорит, но если судить по интонации… Ну, скажем, молодая, веселая, кокетливая девчонка в ответ на какие-то слова кавалера бросает ему что-то насмешливо так, задорно, причем несердито, и улыбаться она должна при этом, глазками-зубками играть… Доводилось мне до войны в определенной обстановке слышать от кокетливых красоток разные фразочки именно с такими интонациями – да и вам наверняка тоже: «Ну скажешь тоже!», «Скажите, пожалуйста, страсти какие!» Абсолютно в таком ключе. Только слова непонятные, а интонация вызывает исключительно те ассоциации, про которые я говорил.

И вот тут уже я без приказа еще несколько раз прошелся взад-вперед. И всякий раз над самой моей головой звучало:

– Антелло калеми орто.

В конце концов полковник прикрикнул:

– Ну, дорвался до бесплатного! Шагай сюда. – И добавил потише, то ли неуверенно, то ли смущаясь: – А то наслушаешься еще, и черт его потом знает, что получится…

Подошел я и говорю:

– Как все это понимать, товарищ полковник?

Он фыркнул:

– А как хочешь, так и понимай. Если понимаешь, конечно. Мы вот с майором не понимаем ни черта. Разве что остается полное впечатление, что это не репродуктор работает, а говорит живой человек, сидящий на полке… Только никого там нет. Мы проверяли. Степаныч вон не погнушался слазить…

Бутейко мрачно кивнул:

– Вот именно. Залез я на то самое место, где, по всем прикидкам, следовало бы находиться произносящему эти слова человеку. Правда, ему бы следовало быть невидимым… – помотал головой, отдуваясь, как конь. – Никого. Голос раздается буквально с того самого места, где я сижу, всякий раз… И всякий раз одно и то же, словно патефонную пластинку заело…

(Слово «магнитофон» тогда мало кто знал. Они уже были тогда, конечно, я их даже видел на практике, на последнем курсе. Только применялись они в крайне малом количестве на радио и в кино, величиной были едва ли не с комод, а запись большей частью велась на стальную проволоку.)

– Товарищ полковник, – сказал я. – Хоть расстреляйте, не пойму, в чем же моя задача?

Он ответил с той же совершенно ему не свойственной растерянностью в голосе:

– Ну… Ты ведь у нас не просто сапер, а инженер? Вот и проведи тут… какую-нибудь инженерную экспертизу.

– Какую? – спросил я в некотором ошеломлении.

– А любую! – рявкнул он уже зло. – Инженерную! Тебе виднее! Я-то откуда знаю, как инженерные экспертизы проводить?

Ну, ничего не попишешь… Когда начальство в таком настроении, никак нельзя стоять столбом, следует хоть что-то да ковырнуть… Поплелся я туда. Наступил на плиту, еще раз услышал это веселое, задорное:

– Антелло калеми орто…

Потом сказал:

– Товарищ майор, мне бы фонарь сюда…

Бутейко живенько, чуть не рысцой, принес фонарь – и остался торчать у меня над душой. Да и полковник подошел. Присел я на корточки, присмотрелся к стыкам, к другим плитам, достал финку, потыкал в стыки: ни в одном месте лезвие не входит, даже кончик не пролезает, старинные немцы так надежно подогнали. Выстукал я плиту рукояткой финки – и на сей раз, сколько ни колотил, голос не раздавался ни разу. Но стоило мне распрямиться и ногой наступить, снова прозвучало:

– Антелло калеми орто…

– Разрешите доложить, товарищ полковник, – отчеканил я служебным голосом. – По моим наблюдениям, данная плита находится в совершенно ненарушенном состоянии, то есть вряд ли изымалась со своего места с того момента, как здесь был вымощен пол. При простукивании данной плиты звук совершенно такой же, как при простукивании остальных, что позволяет предположить: пустого пространства под данной плитой нет. Каких бы то ни было еще инженерных экспертиз проводить не в состоянии… поскольку не представляю, в чем они должны заключаться.

Ох и интересное ж стало у него лицо! С одной стороны, сразу видно, что хочется ему меня пустить по матушке в три загиба и с кандибобером. А с другой, опять-таки нетрудно понять, он сам не может сформулировать: за что меня матом поливать…

– Разрешите вопрос? – спросил я. – А как все это… обнаружилось?

Полковник досадливо махнул рукой:

– Да Лешка мой (это его ординарец) полез сюда после твоих саперов… Говорит, хотел для надежности осмотреть что и как, но я ж его, стервеца, знаю. Думал, найдет тут что-нибудь интересненькое. Будь тут что-то интересненькое, хрен бы твои саперы ему оставили… Ты своих тоже знаешь. Короче, прибежал ко мне и доложил.

Я сначала подумал, что парень свихнулся, но убедил он меня в конце концов, пошли с майором. Ну и…

И тут Бутейко не своим обычным голосом, а каким-то неестественным прошелестел:

– Саперы… Саперы, мать вашу!

Мы с полковником уставились на него, не понимая. Он чуточку успокоился и говорит:

– Ладно. Никто не понимает, что это такое, но ведь можно рассуждать логично… Лешка наступил – и раздалось… А твои саперы, капитан? Они же должны были подвал вдоль и поперек излазить? И что, никто не слышал?

И подумал я, что он прав. Все совершенно логично: если голос раздался после того, как Лешка наступил на плиту, то и те из моих, кто здесь был, должны были слышать. Почему не доложили? Я на их месте, пожалуй что, тоже не доложил бы – чтобы не подумали, что допился до чертиков. Плита в полу разговаривает. Как это Лешка сунулся к командиру? Ну да он отчаянный…

– Товарищ полковник, – сказал я. – Завтра обязательно опрошу личный состав, узнаю, кто именно здесь был…

Он сцапал меня за портупею, притянул, глаза шальные, упрямые:

– Поедешь сейчас. Узнаешь, кто проверял подвал, поговоришь… а потом возвращайся и прихвати людей, сколько считаешь нужным. Чтобы сковырнули мне эту каменюку к чертовой матери. Пусть инструмент возьмут… ну, тебе виднее какой.

Ясно, что вожжа ему под хвост попала качественно. Причины были понятны уже тогда: ну вот не хотелось ему просто так оставлять непонятное. Непременно хотелось докопаться. Таких людей хватает, и наш полковник был как раз из них…

– Есть, – сказал я, поскольку ничего другого не оставалось.

Он оглянулся на Бутейко, хмыкнул:

– Писа́ть будешь?

Майор, глядя ему в глаза, подобравшись, ответил с кривой ухмылочкой:

– Чтобы в дивизии решили, что я до чертиков допился или с ума сошел? Нет уж, благодарю покорно. По моей линии не усматриваю причин для разработки данного… явления.

Он вообще был ничего мужик. Вредный, но справедливый. Если случится что-то реальное, лежащее в его компетенции, мог нервы вымотать – не приведи господь. Но никогда, как говорится, лишнего не приписывал.

Я поехал. Домчали мигом, Лешка гнал со своей обычной лихостью – и видно было, что хотел бы порасспросить, но не решается.

Общую тревогу устраивать и поднимать весь личный состав не было нужды. Достаточно было разбудить одного из моих лейтенантов, ведавшего канцелярией, – применяя неуставной термин. Саперам, как ни одному другому роду войск, описывая свои действия, приходится писать кучу бумаг с развернутыми пояснениями: кто, где, когда и как. Это пехотному командиру нет необходимости отписываться в трех экземплярах, где именно он поставил «максим», а у нас приходилось указывать все точно. На тот случай, скажем, если потом напакостит незамеченная мина или минирование не дало ожидаемых результатов, или… Ну, в общем, бумаг писали уйму. Тем более что в данном случае речь шла о проверке строения, где собирался разместиться командир полка.

Вот они, оба-двое: Косолапов и Бараш. Косолапов, вопреки фамилии, минно-подрывное дело знал отлично. Комсомолец, два курса электротехнического техникума. Бараш тоже не новичок, правда, человек совсем другого жизненного плана: за сорок, хитроватый рязанский мужичок, из тех, что любят притворяться дурачками, поскольку с дурака и спрос меньше, но на деле очень даже неглупы.

Приказал я их разбудить и с ходу взял в обработку: мать вашу так, почему при обследовании подвала не отметили такой-то и такой-то факт? Поначалу они оба дурочку гнали, но потом я их туманными намеками и прямыми угрозами штрафной ротой довел до откровенности. Не глядя в глаза, понурясь, признаются: да, было. Все плиты как плиты, а одна… Если наступишь… И рассказывают то, что я уже и сам прекрасно знаю.

Почему не доложили, мать вашу?

Мялись-мялись, потом Бараш за двоих ответил честно: боялись, что я им не поверю и стану думать черт-те что. Не рассчитывали они, видите ли, что кто-то вообще в подвал сунется – взять оттуда абсолютно нечего, а склад там устраивать никто и не стал бы, какой, к лешему, склад в подвале дома, где расквартировался комполка?

Смотрю я на них и думаю: а действительно, поверил бы я им, как полковник поверил Лешке? И ответа не нахожу…

Ладно. Подпустил я им еще пару туманных намеков и угроз, велел молчать, как рыбкам в воде. Приказал лейтенанту разбудить шестерых бойцов, взять инструмент (я уже прикинул какой), завести «доджик» «три четверти» – и чтобы пулей, пулей, пулей!

Приехали. Полковник с майором за это время весь пол вокруг себя окурками усыпали (и судя по некоторым признакам, комполка за это время гонял кого-то за коньяком наверх).

Поставил я задачу. Приказал, как еще в машине по пути сюда подумал, вывернуть не одну, а две плиты – ту самую и соседнюю, что ближе к двери. Для пущей конспирации, что ли…

Орлы мои ничуть не удивились ни такой задаче, ни тому, что она выполняется посреди ночи: поставив себя на их место, не усмотришь в таком поручении ничего необычного. Мало ли что на войне поручают…

С первой, обычной, справились они быстро: я не зря велел, кроме простых ломов, прихватить еще парочку с расплющенными концами. Плиты были не такие уж и неподъемные: примерно восемьдесят сантиметров на восемьдесят, да и толщиной, как оказалось, не более сантиметра – эти старинные немцы не крепость строили, а всего-навсего пол в подвале мостили…

Короче, подцепили они ее, понатужились, вывернули, поставили вертикально, свалили в проход. Грохоту было… Раскололась на несколько кусков – не гранит, конечно, что-то помягче – ну да что нам с того…

К той подступиться теперь было еще проще. Когда мои ребята ее приподняли, у меня все внутри так и захолодело от любопытства: заговорит или нет?

Не заговорила. Грохнулась и эта плита, тоже в куски. Отослал я их наружу ожидать дальнейших распоряжений, и, едва за ними хлопнула тяжелая дверь, мы все трое кинулись туда.

Взял я лом, поковырялся. Слежавшийся слой щебенки толщиной этак в пол-ладони, под ним – земля. Отложил я лом, пожал плечами: мол, сами видите, товарищ полковник…

И спрашиваю, нарочито бесстрастно:

– Прикажете копать?

Посмотрел он на меня уже без прежнего упрямства – и шагнул на то место.

И снова у нас над головой:

– Антелло калеми орто…

Бутейко говорит эдак в пространство, вроде бы ни к кому персонально не обращаясь:

– Сложилось у меня впечатление, что оно не с плитой связано, а с каким-то конкретным местом.

– Умник, – огрызнулся полковник. – И так ясно…

И стоит в задумчивости. Начинаю прикидывать: «А что бы я думал на его месте?» А примерно вот что: «Если приказать, саперы, конечно, выкопают хоть колодец, но где гарантии, что от этого будет какой-то толк? А потом пойдут разговоры, что комполка ни с того ни с сего велел ночью у себя в подвале колодец копать. И руку можно дать на отсечение, что всякое вышестоящее начальство, до которого это известие дойдет, рассудит однозначно: то ли допился наш бравый комполка до слоников и чертиков, то ли малость повредился умом». Серьезных неприятностей, конечно, не будет, но молва пойдет – а это иногда хуже любых неприятностей. Я бы на его месте именно так и рассуждал. Да и вы, вероятно, тоже.

А хлопот у нас у всех еще выше головы, со дня на день выступать на смену передовым частям, и не все приготовления закончены…

Понурился он, ссутулился, словно какой-нибудь старорежимный князь, проигравший в картишки все свои имения. И стало ясно: отступился. Сказал, не глядя на меня:

– Капитан, прикажи своим сейчас, чтобы дверь заколотили наглухо… Пошли.

Я надеялся, что уж теперь-то он меня отпустит. Фигушки. Поднялись мы к нему, снова он распечатал коньяк, а когда выпили, спрашивает – уже без прежнего напора, вяло:

– Капитан, у вас что, вообще нет никаких инженерных соображений?

– Никаких, товарищ полковник, – сказал я наичистейшую правду. – Звукозаписывающая и звуковоспроизводящая аппаратура, конечно, существует, но я не представляю, каким образом она могла бы быть там установлена. Негде ее там спрятать, не иголка…

Бутейко сказал негромко, задумчиво:

– Одного я не пойму… Четыреста лет назад они все были суеверные поголовно. Инквизиция и всякое такое… Если бы во время стройки этакое обнаружилось – я так полагаю, никто бы строительство продолжать не стал. Для них это была бы чертовщина чистейшей воды. Конечно, тут есть масса предположений и версий…

– Будешь над ними голову ломать? – фыркнул полковник.

– И не подумаю, – серьезно ответил Бутейко. – Время самое неподходящее. К тому же никаких фактов, кроме… голоса, а его к делу не подошьешь. А без фактов версии не строят… Вы, кстати, обратили внимание, что язык определенно не немецкий?

Обратили, конечно. С немецким успели свыкнуться, а здесь слова другие какие-то, иначе построены. И толку-то от такого факта?

Полковник вздохнул и сказал:

– Все свободны, товарищи офицеры…

Мы и пошли. На лестнице мне Бутейко сказал:

– Ты не болтай…

– И в мыслях нет, товарищ майор, – усмехнулся я.

Тем дело и кончилось. Через три дня полк снялся к передовой, и тут уж начались дела, при которых из головы все постороннее выскакивает напрочь…

Никаких отдаленных попыток объяснения у меня нет до сих пор. Бутейко тогда правильно сказал: без фактов версии не строят. Одно могу сказать точно: ни в одном европейском языке таких слов нет. Никаких систематических исследований я, понятно, не проводил – с чего бы время убивать? Просто иногда вспоминалась вся эта история – и выбирал время, заходил в библиотеку, пролистывал пару-тройку иностранно-русских словарей… «Орто», правда, я нашел. Из латинского. Прекрасно запомнил формулировочку: «в сложных словах: орто означает прямой, «выпрямленный». А вот «антелло» и «калеми» мне не попадались больше нигде, а ведь я за сорок почти лет просмотрел словари всех европейских языков – на прочие уж как-то не стал замахиваться, чтобы не затянуло и не стало бзиком…

Правда, ниоткуда не следует, что это «орто», которое она произносила, именно латинское «орто». И еще одно соображение мне подсказали лет пятнадцать назад. Я ведь смотрел современные словари. А язык меняется со временем любой. Так что вполне может оказаться: это все же какой-то европейский язык, но не нынешний, а тот, на котором говорили четыреста с лишком лет назад И опять-таки – что толку? Предположим, удалось бы совершенно точно установить, что это, скажем, неаполитанский диалект середины шестнадцатого века. И что? Ни на шаг это нас не продвинет. Потому что не поможет ничуточки ответить на главный вопрос: как и почему оно все именно так и происходило?

Антелло, как говорится, калеми орто… И все тут.

Другая улица

Было это в начале августа сорок пятого, в маленьком городишке, километров за несколько от Потсдама. Да, конечно. Именно потому я там и оказался, что был в одном из подразделений, охранявших Потсдамскую конференцию. Иначе бы и попасть туда не смог: в значительном радиусе выселили под гребенку немецкое население, отвели наши обычные войска, район заняли отборные части и офицерские спецгруппы вроде нашей. Как же иначе? Все-таки Германия, едва-едва побежденная – и приезжает Сам. Ну, и Рузвельт с Черчиллем, конечно, и еще множество важного народа в погонах и в галстуках. Меры безопасности, легко догадаться, запредельные.

Прошло то ли два, то ли три дня после того, как конференция закрылась и высокие персоны разъехались. Самые высокие, я имею в виду. Персон рангом гораздо ниже, но тоже важных, съехалось столько, что разъезжаться им пришлось долго. Поэтому меры безопасности были ослаблены лишь на малую чуточку, и чрезвычайный режим действовал прежний.

Ближе к вечеру я как раз сменился с дежурства, с суточного, так что теперь имел законные двенадцать часов на отдых и сон.

А потом – опять на сутки. Естественно, я и собирался завалиться спать. Хорошо было бы принять перед этим граммулечку жидкого снотворного, но приказ на сей счет был драконовский: не дай бог начальству унюхать хоть намек на запашок, виноватому мало не покажется…

Городок, как и окрестности, сохранился в целости и неприкосновенности. Бои за Берлин его не затронули вовсе – хотя от Потсдама до Берлина рукой подать. Уже тогда ходили разговоры, что Сам и оба Самёнка, задолго до того выбрав Потсдам местом для конференции (а такие мероприятия готовятся долго, не с кондачка), заранее отдали соответствующие приказы, как Верховные Главнокомандующие, и в тех местах ни одна бомба не упала. Вполне вероятно. Вообще, если отвлечься, наши доблестные союзнички, очень быстро показавшие свое истинное рыло, бомбили интересно. Любили как следует оттопыриться на сугубо гражданских объектах. Взять хотя бы Дрезден, который практически начисто с лица земли стерли: никаких таких серьезных военных производств и объектов там не имелось, а вот цивильных беженцев скопилось невероятное количество… А вот с заводами, в том числе военными, как раз и обстояло в высшей степени интересно. Иные, оказавшиеся на территории, которая, согласно договоренности, должна была отойти в нашу зону оккупации, оказались разнесенными в пух и прах. И не только военные. А вот в местах ихней будущей оккупации много заводов, растрижды военных, остались целехонькими. И, что характерно, в первую очередь те, в которые до войны вкладывали денежки наши доблестные союзники… Ну, я не об этом…

Так уж нашей группе свезло, что мы оказались не на казарменном положении, как некоторые другие, а были расквартированы в двух домиках, где каждому досталась отдельная комнатка. Тут уж кому как повезет, куда штабист ткнет пальцем… Комнатка у меня была небольшая, не спальня (туда завезли обычные железные койки), но окно выходило не в глухой двор-колодец, а на улицу. Узкая улочка, красивая, застроенная старинными домами, так что мне порой казалось, будто вот-вот выскочат киношники и начнут съемки. Как на картинке. Булыжная мостовая аккуратненькая, старинные уличные фонари, вывески порой чертовски причудливые, то ли тоже старинные, то ли мастерски сделанные под старину. Иногда долго стоишь у окна и смотришь. Полное впечатление, что сейчас проедет карета с какой-нибудь принцессой. Но, конечно, ни карет, ни принцесс, только наши комендантские патрули и военные машины.

Буквально минут через десять после того как я вернулся к себе, разразилась жуткая гроза. Знаете, такая, без ливня. Дождь если и шел, то пока что где-то в стороне. Тучи громоздились черные, так что едва ли не ночь настала, молнии сверкали роскошные, на полнеба, ветвистые, ослепительные, гром прокатывался такими раскатами, что казалось, будто совсем рядом крыши домов рассыпаются и рушатся на мостовую…

Некоторые грозу не любят, знал даже людей, которые натуральным образом боялись, и добро бы штатские. Собственными глазами видел, как майор-танкист – здоровенный парняга, орел, вся грудь в орденах, – сидя в хате, при каждом близком громовом раскате едва ли не трясся мелкой дрожью, лица на нем не было, походил на дамочку, которая мышь увидела. У меня даже осталось впечатление, что он с превеликим довольствием забрался бы под кровать, но стыдно присутствующих и себя самого, боевого, в наградах. Потом много сослуживцы рассказали – точно, пунктик у парня. Ну, бывает. Петр Первый вон тараканов боялся…

Так вот, у меня обстояло как раз наоборот. Любил я страшно наблюдать грозу, и чтобы сверкало – так сверкало, чтобы гремело, так гремело! Еще в детстве вышмыгнешь на окраину станицы в грозу – и любуешься. Степи у нас привольные, и грозы бывают впечатляющие. Никогда не видели грозу в степи? Тучи громоздятся в невероятную высь, молнии ветвятся, четкие такие, ослепительные, гром над степью катится – а ты смотришь на все это небесное великолепие, сердчишко колотится, и вроде бы страшновато от всего этого размаха, и в душе словно бы ликование. Иногда кажется – вот вскочишь, руками взмахнешь – и полетишь над степью. И вот этот момент, когда вот-вот-вот лупанет ливень, ну буквально вот сейчас… И воздух какой-то другой становится, и ветер по-особому бесится, и мир не такой…

Попадало мне порой, главным образом от бабки – все кричала, что меня «громом убьет». Только на моей памяти никого в станице так громом и не убило, только однажды корову шарахнуло – ну, насмерть, конечно.

В общем, кому как, а у меня и усталость как рукой сняло, и сонливость пропала, и душа воодушевилась не передать как. Давненько я таких роскошных гроз не видел, во всяком случае за войну – ни разу. Случались иногда, но чтобы такая… В точности как в наших местах…

Я к окну так и прилип. Жаль, распахнуть его нельзя было. Окно тоже было старинное, под стать дому, наверняка его ровня: рама массивная, из какого-то темного дерева, в нее вставлены квадратики стекла размером с открытку. Как-то оно, может быть, и открывалось, но я его ни разу с этой точки зрения не изучал, не до того было. Дежурства наши проходили спокойно, за все время конференции не случилось ни малейшего инцидента – но вот напряжение от того, что охраняешь Самого, пусть и во внешних кольцах оцепления, было такое, что иногда гимнастерка на спине взмокала, будто из ведра облили. Это же такая ответственность, что… Никому теперь не понять, что это было за время и кем для нас был Иосиф Виссарионович… и лично для меня остается, между прочим, я вместе с кукурузной линией не колебался, хоть и митинговать, конечно, не выскакивал (ох, мне б помитинговали… Маршалов и генералов косили, а тут я – два просвета, две звездюлины…), но и мнение свое не всегда держал при себе, за что пару раз чувствительно получил по лапам, – и в подполковниках переходил три лишних года, но это уже другая история…

Короче, не было у меня времени окно изучать, придешь – и падаешь в койку, засыпая еще до того, как щека войдет в соприкосновение с подушкой. А уж теперь, когда потемнело, будто ночью, и подавно не станешь искать, есть ли там шпингалеты…

Так что я просто-напросто стоял, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и любовался. Иногда сверкнет так близко и ослепительно, что слепнешь на пару секунд, круги перед глазами, темные контуры, повторяющие рисунок молнии… И все равно, проморгавшись, гляжу и гляжу и чувствую себя тем мальчишкой, в степи за станицей, душа ликует и поет, хорошо-то как…

Я к Берлину шел через Польшу, нахватался там словечек.

По-польски молния будет «блыскавица». Очень удачно, по-моему.

Один раз блыскануло так, словно очередная молния угодила аккурат в наше крыльцо. Перед самым окном, полное впечатление. У меня глаза залепило: вспышки, круги разноцветные, поплыло все, будто ослеп…

А потом все это радужное мельтешение помаленьку рассеялось. За окном стоял светлый день с чистейшим небом – так, будто вся грозовая хмарь ну вот буквально растаяла за несколько секунд – такого в жизни, конечно, не бывает, чтобы вмиг развиднелось от горизонта до горизонта, насколько хватает взгляда. Никак не бывает, самый сильный ветер так быстро тучи не утащит и не размечет.

Смотрю я на улицу – и едва не заорал. Улица-то та же самая, почти и не изменилась, ну, там дома покрашены по-другому, крыши не так крыты. А вот люди… Люди другие…

Неправильные люди, которым не полагается там быть. Не так уж их на улице и много, аккурат для будней небольшого городишки, но все они одеты на манер восемнадцатого века. Именно что восемнадцатого. Я институтов не кончал, но с пятнадцати лет парень городской, а Харьков – это вам не Урюпинск. Общего развития хватало, чтобы с ходу определить восемнадцатый век – в кино видел, на картинках… Насчет более ранних столетий я судить бы и не брался, разве что насчет мушкетерских времен: было у меня до войны издание «Трех мушкетеров», маленький такой толстенный томик с массой иллюстраций, одежда отлично вырисована…

Восемнадцатый век, точно. Кафтаны у них с большущими обшлагами, треуголки, у иных мужчин волосы над висками в трубочки свернуты, а по спине косичка, перевязанная лентой. Женщины в платьях до земли, юбки пышные, вырезы… Красиво. Вот только, извините за легкомыслие, как представишь, сколько ж времени нужно, чтобы с нее этакое платье снимать – тут семь потов сойдет… Про мушкетерские времена я уж и не говорю, там такие причудливые платья нарисованы…

Одним словом, они все там одеты как в восемнадцатом веке. И проходят они по улице… Не знаю, как объяснить. Сразу видно, кто идет по делам, а кто просто так прогуливается – но все равно они поголовно, и мужчины, и женщины, держатся как-то иначе. То ли степенно, то ли… Не знаю, как и назвать. Только и ходят они, и вообще двигаются как-то иначе. Повозка проехала с какими-то бочками, потом, с другой стороны, карета парой, небольшая такая, красивая, с каким-то гербом на дверцах – так вот, даже лошади другие какие-то: хвосты с гривами не так стрижены, и еще что-то такое, неуловимое…

Но кое-что легко узнается по нашему же времени. Идет… да нет, плывет красотка светловолосая с этаким, знаете ли, видом: я красивая, и сама знаю, что красивая, и абсолютно не замечаю, что вон те двое на меня аж облизываются, а вон тот и вовсе приостановился, ну ничего этого я не замечаю… Они так всегда ходили и будут, уж это не меняется. Офицер идет… видно, что это не простой кафтан, а мундир, шпага на боку, усищи вразлет – так он не идет, а шествует. Была у нас такая, простите за грубость, поговорка: «Раздайся, грязь, г… плывет». Ну вот в точности про него, уж так пыжится.

Таращусь я на них, прижавшись лбом к стеклу, и прекрасно осознаю, что мне это не снится и не чудится – все ощущения при мне, как во сне не бывает. Оцепенел просто, может быть, и рот разинул, не удивлюсь, если так. Все ведь наяву: никакой грозы, ясный день, вот только на улице почему-то стоит восемнадцатый век, если судить по одежде. И одежду я прекрасно вижу во всех деталях, и лица, а уж вырез у той красотки, а плечики полуголые…

Мелькнула сначала мысль, не кино ли снимают – только тут же улетучилась. Кто бы здесь разрешил? В полосе особого режима охраны? Да и кинематографистов нигде не видно. Кусочек жизни, и все тут. Не объяснить, но никакие наши актеры так ходить и вообще жестикулировать не смогут.

Вот только наблюдаю я все это в совершеннейшей тишине, хотя окно одинарное – откуда в Германии двойные рамы? – стекло обычное, и все уличные звуки, я давно убедился, прекрасно слышны, разве что са-амую чуточку приглушенные. А тут – полная тишина. Должен я слышать, как копыта цокают, колеса стучат, да вон хотя бы – как те двое разговаривают. Но ни малейшего звука, будто контузило или уши ватой заткнуты.

Что-то это меня напугало, дернулся я, стукнул кулаком в стекло, едва не высадил – нет, все нормально. Прекрасно слышу, как стукнул. А вот с улицы – ни звука. Знаете, как это в кино бывает?

Хлоп – и нет звука, все начинают свистеть, орать: «Звук!» Вот так и здесь – словно фильм идет, а звука нет.

И тут меня словно током прошило: а вдруг и за спиной у меня все другое? Вот обернусь – а там ничего моего, все иначе, и где я теперь, совершенно непонятно? Даже не сразу набрался храбрости, чтобы голову повернуть.

Нет, все в порядке. Койка моя, аккуратно заправленная, портупея с кобурой на спинке стула… абсолютно все, что было, так здесь и осталось. Ф-фу, облегчение…

Снова повернулся к окну – а там все по-прежнему, то есть натуральнейший восемнадцатый век. Так же они расхаживают по-своему, еще одна карета проехала, но эта гораздо проще, не такая вычурная, простая, как ящик, без всяких гербов на дверцах, ну явно там не фон-барон, а кто-то попроще. А вот еще одна красотка, но не так чванится, как первая…

Не знаю, сколько это длилось. Вдруг снова блыснуло, опять у меня замельтешили перед глазами солнечные зайчики и разноцветные пятна, а когда я проморгался, улица была прежней – пусто, никого, на той стороне, левее, трофейный «Опель» как стоял, так и стоит, и наконец-то ливануло, будто из ведра, вмиг окно снаружи заволокло стекающими струйками, и прекрасно слышу, как ливень лупит по крыше «Опеля», звонко так…

И что? А ничего. Постоял я у окна в полной уверенности, что мне ничего не примерещилось, а все было наяву – я в этом и сейчас уверен. Была у меня поначалу мысль походить по комнатам, что выходят окнами на улицу, порасспрашивать ребят, не видел ли кто того же, что и я, – дом был узок по фасаду, но в четыре этажа, так что на улицу выходило окон с дюжину.

И тут же я себя одернул: «Стоп, – думаю, – стоп… Не годится. Хорошо же я буду выглядеть, расспрашивая о таких вещах… Моментально решат, что я, вопреки строжайшему запрету, употребил на совесть, а то и того хуже. В любом случае будут у меня совершенно ненужные неприятности. Даже если все обойдется, за спиной похмыкивать начнут. Доказательств-то у меня никаких. Мои личные наблюдения в данном случае к делу не подошьешь. Очень уж необычно все получилось.

Не-ет, у меня солдатской смекалки хватит, чтобы знать, когда звонить языком, а когда помолчать. Еще и кличку какую-нибудь придумают, Кирилл у нас на такие дела мастер…» Одним словом, постоял я еще у окна как дурак, а потом махнул рукой и завалился спать, как и собирался поначалу. А когда выспался, все это… уже как-то гораздо меньше занимало, что ли. Служебные будни предстоят все такие же напряженные. Ну, видел я их прежних, из восемнадцатого века. И что? Какой от этого вред и какая польза? И не поверит никто… Я бы сам, наверное, не поверил, очень может быть.

А знаете, что самое смешное? Вполне могло оказаться, что тех давешних прохожих видел не я один. Только он пришел к тем же самым выводам, что и я, и язык держал за зубами. Добрая дюжина окон, мог видеть то же самое кто-то еще. Но толку ли об этом гадать…

Поляна

Ох, как ловко они нас зажали, сволочи…

Но давайте по порядку. Случилось это летом сорок третьего, за год до освобождения Белоруссии. Нашему отряду приходилось лучше, чем иным другим: леса в наших местах серьезные, основательные такие леса. Так что беспокоили нас гораздо меньше, хотя сложа руки мы никогда не сидели. Обычный немец леса побаивался и старался туда особо не соваться, разве что устраивалась какая-то крупная облава. То же самое и с полицаями: даже если они местные и леса знают не хуже нас, особо усердствовать не будут, им жить хочется, тварям. Так что открывались в тех местах, где леса пореже, а то и вовсе безлесье.

Вот только были еще ягдкоманды. Охотничьи команды, если перевести. Вот там у немцев был совершенно другой народ, опасный, как бешеная собака. Они туда старались набирать своих лесовиков, у них ведь тоже имеются кое-где недурные чащобы. Охотники (а среди охотников везде и браконьеров хватает, то есть людей, особо ловких в лесных странствиях), лесорубы, егеря, лесники… одним словом, совершенно другой народ. Даже вроде бы уголовников в тюрьмах у себя проверяли и отбирали подходящих.

С этими шутки плохи. Эти леса не боялись нисколечко, лес знали отлично, ходить по нему умели и выслеживать – тоже. Вот такой охотничек мимо сломанной веточки, сбитой росы и прочих примет ни за что не пройдет, вмиг сообразит, что был тут не зверь, а человек, и даже точно определит когда. Эти в укрепленных гарнизонах не отсиживались, у них задача была поставлена четкая: выходить в самостоятельные рейды либо уничтожать разведанные цели, либо искать нас. И они уж, поверьте, старались…

Объявились они в наших местах совершенно неожиданно. У нас были свои люди и в городе, и на станции, но они ничего не заметили. То ли проглядели, то ли, как часто случалось, ягдкоманда прибыла, замаскировавшись под обычную пехоту: ну, подумаешь, пара лишних взводов, никто и внимания не обратит. А снаряжение, отличавшее их от обычной пехоты, хорошо упаковано. Остановилась пара обычных крытых грузовиков где-нибудь на дороге, подальше от посторонних глаз, быстренько эти сволочи втянулись в чащу – и началось…

В общем, мы и понятия не имели, что в наших местах объявилась ягдкоманда. И группы на задания шли, как обычно, ни о чем не подозревавшие. Иначе, конечно, держались бы по-другому и уж состав групп, безусловно, изменили бы. Тут что? В ягдкоманде, вот такой, все поголовно лесовики. А у нас люди были всякие – не только обитатели безлесных весок[8], но чисто городские. Конечно, партизаня в лесу, и горожанин кое-чего нахватается, но вот навыка того у него, безусловно, не будет. Я вот, например, полещук, лесовичок исконный – и то ничего не заметил, пока не началось. Что говорить о городских…

Потом, когда все обсудили, пришли к выводу, что немцы наверняка не сидели тупо в засаде в расчете на авось. Никак это не похоже на ягдкоманду. Какой понимающий человек засядет в каком-нибудь наугад выбранном месте только потому, что он подходит для засады как нельзя лучше? Ждать у моря погоды? Вдруг да пройдет кто? Глупо… Нет, они, скорее всего, нас обнаружили, – а мы их нет, – наблюдали, прикинули маршрут, обогнали и… Задача перед ними стояла – взять «языка», уж это несомненно. Почему я так уверенно говорю? Ну вот…

Мы шли вереницей, было нас одиннадцать. Разведку вперед не выдвигали – очень уж спокойно все было вокруг, а о том, что нагрянули охотнички, никто и представления не имел. Хотя… Крепко сомневаюсь, что нам помогла бы пущенная вперед разведка, не тот случай, их либо положили бы без выстрела, либо попытались бы без шума взять.

Шли мы с оружием наготове, но спокойно – и вдруг резанули пулеметы, по передним и по замыкающим, граната рванула, пошла пальба с двух сторон. Вот почему я так уверенно говорю про «языков» – по ногам били, суки! В первую очередь по ногам. Не видел, что происходило у меня за спиной, но успел рассмотреть, в память впечаталось, как передние двое, а за ними и Кастусь-минчанин, упавши, забарахтались, завопили во весь голос… По ногам били! Чтобы потом взять в осаду аккуратненько и не спеша…

Ну что… В кино какой-нибудь статный командир группы тут же скомандовал бы залечь и обороняться. Чтобы, если уж нет выхода, погибнуть геройски. А в жизни сплошь и рядом бывает по-другому, не так красиво. Да и командир у нас был не особо статный, и шел он вторым, так что сразу попал под пулемет…

Дал я длинную очередь наугад – и зайцем в ближайшие кусты. Как позже выяснилось, и остальные, не задетые первыми пулями, поступили так же, все до единого. А честно говоря, что еще делать? Оказавшись в засаде под плотным огнем? Вздумай кто тут же залечь и отстреливаться, долго не продержался бы…

Припустил я. Тут же возникла передо мной харя в пятнистом маскировочном комбинезоне, успел я пройтись по нему второй очередью – и в чащу, дай бог ноги…

Вот тут меня по правой руке, повыше локтя, будто палкой ударили, рука онемела моментально, автомат выпал, и подбирать его не было времени – а там и левый бок обожгло. Достали. Дважды. Но я это не сразу понял, так и ломился по чащобе, пока не сообразил зверячьим инстинктом, что в меня уже не попадешь. Задержался, прижался к дереву, оглядел себя…

И понял, что скверновато со мной. Руку прошило навылет, крупные сосуды не задело, но кровь все же пошла. И левый бок весь в крови. Парочка индпакетов у меня, ясное дело, имелась, вот только перевязываться нет времени – прекрасно слышу, что следом уже несутся оравой и не гомонят, нет, кто-то один коротко так, резко команды отдает: «Гав! Гав! Гав!» Взяли след, псы. По мою душу. У меня наган во внутреннем кармане и лимонка при себе (сумку наплечную с парой дисков я бросил, едва лишившись автомата), но с таким скудным арсеналом, да еще одной левой рукой, против нескольких, хорошо вооруженных и целехоньких, особо не развоюешься. Хорошо, если убьют, а если возьмут и тут же примутся допрашивать… Как они это делают, знаем… Зверье.

Побежал я дальше – не по прямой, старался петлять, направление менял резко. Только они не отставали, перли следом, перекликались коротко, деловито: гав! гав! гав! Судя по перекличке, их там, конечно, не взвод, но и не пара-тройка, побольше, и бегут они не кучей, а растянувшись шеренгой – хваткие…

В прямой видимости они меня, кажется, не держат, но на пятки наступают. И я, и они бежим нельзя сказать чтобы во весь опор: приходится стеречься, чтобы не споткнуться о корень, не полететь кувырком, оказавшись на каком-нибудь неудобье, глаза беречь, чтобы ветками кустарника не выхлестнуло… Словом, и мне, и им очертя голову нестись никак нельзя, следует сохранять здравый рассудок…

Вот здравый рассудок мне и подсказывает: если не оторвусь от них – скоро конец. Уже и голова закружилась, и слабость подкатывает, и запнулся пару раз – кровотечение себя показывает, несильное, но непрестанное, от бега, от движений раны только разбередило, и я вдобавок ко всему им прокладываю следочек из кровяных капель, а уж этот народ каждую заметит…

Однако бегу – ничего другого не остается. Уже и сам не знаю, куда бегу, ориентировку на местности потерял давно. Знаю лишь, что не в обратную сторону, и то ладно. И никак не попадается подходящего местечка, чтобы затаиться, пропустить их вперед, чтобы промчались мимо, сбились со следа…

Плохеет мне и плохеет. Пару раз глаза затуманились, пошатывает, в ушах звенит. А по пятам за мной все так же чешет словно бы тупой механизм: гав! гав! гав! И за все время – ни единого выстрела вслед. Точно, в «языки» наметили и по кровяному следу понимают все так, как я понимал, охотничая с батькой: не так уж и много мне осталось, скоро потеря крови свое возьмет, так что никакого искусства и не требуется: приноровившись к моему бегу и моим виляньям, размеренно гнать, пока сам не начну с ног валиться. Потом перевяжут, очень заботливо перевяжут, чтобы окончательно кровью не истек. И допрашивать начнут. Своими способами…

Все идет к тому, что следует мне, пока в голове не помутилось окончательно, остановиться, вытянуть гранату из кармана, лечь на нее для надежности и дернуть кольцо. Безо всяких там «прихватить с собой и парочку врагов» – в моем состоянии это может и не получиться, так что, чего доброго, не я их с собой прихвачу, а они мне подорваться не дадут… Будь это обычная солдатня, я бы рискнул, точно, но с этими… Неизвестно, как с этими и обернется.

Нужно доставать гранату. Легко сказать… Вот тут-то я и понял, что такое смертная тоска. Чуть ли не два года партизаню, на хорошем счету – вот только бравому вояке девятнадцать годочков от роду… И не успел я ничего особенного повидать в этой жизни, едва школу окончил – война, немцы… И больше всего отчего-то меня грызет, что с девушкой у меня ни разу не было. Целоваться приходилось, и позволяли чуточку вольничать руками, а вот главного-то не было ни разу…

Черт знает какая ерунда человеку лезет в голову в такой момент. Крутнулось у меня в голове: «Что ж ты, дурак такой, блажень, две недели назад отказался, когда повариха сама лезла и словами говорила, чего она хочет? Толстая она, видите ли, и лицом не вышла… Паночек, чтоб тебя, принцессу ждал… Так бы хоть знал, что оно такое, настоящим мужиком умирал бы…»

А умирать придется. Все лучше, чем попасть к этим гавкалам. Ну а о том, чтобы задрать лапки кверху, сдаться и развязать язык, и мысли не было…

Гонят они меня, прицепились, как репей к собачьему хвосту. Кажется, даже аллюр сбавили… а значит, и я сбавил. Кто-то из них испустил вопль, нечленораздельный, но явно радостный: ага, это я к нему в видимость попал… На секундочку или он меня и дальше видит?

Надежда меня гонит, а трезвый рассудок напоминает, что пора решаться, пока не сомлел и не покатился кубарем. Но трудно ж до чего! Вот не свойственно человеку умирать добровольно, и все тут! Душа протестует, разрывается, сердца уже не чувствуешь, так его смертной тоской перекрутило, одно знаешь – что в предатели идти никак нельзя, даже ради жизни, потому что это уже будет не жизнь, а подлое существование…

Начинаю намечать себе ориентиры, пора – вон у той сосны… в той ложбинке… у выворотня… И ноги всякий раз сами проносят мимо, хотя уже начинают заплетаться. В голове у меня так и бьется беззвучный вопль, ору: «Спасите!!!» Непонятно кому: наших поблизости нет, а в Бога я тогда не верил. Знаю некоторых, они поверили на войне, будучи постоянно под смертью, но вот со мной такого не случилось, скорее всего по молодости лет. Да я и сейчас не назвал бы себя верующим. Думается иногда: «Что-то такое да должно быть» – но это не то…

Ах ты ж! Запнулся я на склоне, вовсе не крутом, довольно пологом, – и полетел кубарем, вроде бы головой не ударялся, но искры перед глазами посыпались, потемнело все…

Открываю глаза – и в первый миг показалось, что ослеп. Ничего не вижу вокруг, все почему-то зеленое. И тишина полная…

Голова кружится от потери крови, но понемногу я стал понимать: нет, не ослеп. Просто-напросто лежу в высокой, густой, нежно-зеленой траве, стебли прямо перед лицом, теперь-то я их могу видеть по отдельности. И подо мной трава примятая, раздавленные моим брюхом цветы, желтые, синие и алые, пахнет травяным соком и еще чем-то незнакомым…

Я не разлеживался. Как только понял, что пришел в чувство, приподнялся на локтях, а там и выпрямился, хотя пошатывало здорово. Огляделся – и чуть наземь не плюхнулся. Место другое, не наши леса, а уж их-то я знаю…

Получается, что стою я чуть ли не посередине большущей поляны, сплошь заросшей цветами, – они мне примерно по пояс. Со всех сторон, куда ни глянь, поляну замыкает лес, и, хотя до деревьев далеко, мне отчего-то кажется, что деревья тоже другие. Не наши. А главное – стою я посреди обширного пространства непотревоженных цветов, как будто меня на середину поляны аккуратненько опустили подъемным краном или спрыгнул с парашютом, чего в жизни со мной не случалось. Если бы я откуда-то сюда шел, непременно остался бы вытоптанный след: нежно-зеленые стебли даже на вид хрупкие, пока я на ноги вставал, задел несколько локтями, и стебли, чуть коснись, моментально ломались, истекая соком, невероятно нежные должны быть растения, от легкого касания ломаются…

Цветы незнакомые напрочь. Никогда таких не видел, во всяком случае у нас. Синие – мелкие, веретенообразными гроздьями, желтые – чуть похожи на ромашки, но однотонные, алые – те вообще ни на какие виденные не похожи. И тишина…

Хлопаю я глазами, как деревенский дурачок, таращась на все это, и голова у меня совершенно пустая. Одно ясно: мне это не чудится. Простреленная рука мозжит, дергает рану, бок печет, будто туда сунули непрогоревших угольев, наган и лимонка по карманам кажутся неимоверно тяжелыми, не хуже пудовых гирь к земле гнут, лицо горит – это я ветками исхлестался и теперь только боль стала чувствоваться. Одним словом, никак это не может оказаться ни сном, ни бредом в беспамятстве. Все наяву. И тишина невероятная. Этих охотничьих вовкодлаков[9] не видно и не слышно. Спасибо и на том. Только где это я?

И вот тут ноги у меня подкосились, шлепнулся я на коленки, встать, чувствую, не могу. Раны почти не кровят, но сколько из меня вытекло, и подумать страшно: трофейный мадьярский френч по бокам и правому рукаву изгваздан так, что смотреть жутко, сразу голова кружится, да и на штаны слева натекло, аж промокли…

Протянул я здоровую руку, потрогал ближайший стебель с алым цветком – в мизинец толщиной, полупрозрачный, нежно-зеленый, и словно бы крохотные пузырьки по нему струйками поднимаются. Вроде едва прикоснулся, а он моментально переломился – хрупкий невероятно, не знаю, с чем и сравнить… С мыльным пузырем разве что. От цветов запах – приятный, но слишком уж густой, дурманящий какой-то, перед глазами все расплывается. Но еще успеваю заметить, что лежу словно бы на черном покрывале – это все поломанные стебли и цветы на них почернели, как уголь. Этим дурманящим запахом словно насквозь прошило, будто он ветер, а я – дуршлаг. И глаза как-то сами собой закрылись…

Очнулся. Сколько времени прошло – не знаю. Голова тяжелая, сонная, и в ней такая пустота, будто думать я разучился напрочь. Ну вот ни одной мысли!

Однако ясно, что очнулся: тело свое чувствую. Раны уже не болят, но чешутся неимоверно. Слева, над животом, давит, неудобно, чуть ли не больно – это я на собственном нагане грудью лежу. Уперся оземь здоровой рукой, встал – и уже почти не шатает. Посмотрел вокруг – а вокруг меня уже здоровенная черная проплешина в несколько шагов шириной: это цветы полегли, почернели, завяли, ссохлись…

Тут снова накатил сладко-дурманящий запах – словно бы он и опрокинул меня, будто порыв ветра… нет, не опрокинул, не сшиб, просто ноги сами собой подкосились, и начал опускаться наземь, лицом в черноту, но, прежде чем коснулся ее щекой, все снова погасло…

На этот раз пришел я в сознание оттого, что подо мной жестко. Гораздо жестче, чем раньше. Неудивительно: лежу я не на толстом слое увядших растений, а на голой земле, травка невысокая… знакомая насквозь! Наша травка, лесная…

Лежу в лесу, знакомом, самом обычном, подошвами едва не упираясь в сосну – деревья стоят густо, чащоба нешуточная. И темновато что-то, серо: то ли сумерки, то ли рассвет скоро.

Очень быстро сообразил, что это именно рассвет. Птахи начали помаленьку гомонить – и по ним понятно: не только немцев нет поблизости, ни одной живой души. Места незнакомые насквозь, но сам лес привычный, наш, извечный…

Все помню прекрасно: и поляну, и цветы, и как они вокруг меня умирали помаленьку, чернели. Наган при мне и граната, и китель от крови прямо-таки залубеневший. Вроде бы слабость легонькая есть, но что-то нигде не болит, хотя должно ныть, дергать, печь…

Скинул я китель, стащил рубаху, осмотрел себя и едва не заорал от удивления. И бок, и рука выглядят так, словно ранам самое малое недели две, уже чуточку подзатянулись, вид такой, словно заживали чистешенько, без нагноения или заражения. Уж в ранах я к тому времени разбирался, насмотрелся и чужих, и самого два раза легко стукало. Предположим, и в прошлые разы на мне заживало именно так, чисто – но не за одну же ночь…

Стою я вот так, на коленках, по пояс голый, смотрю за свои затянувшиеся раны, и трясет меня не только от утренней прохлады. Не могу понять, как так случилось и как такое вообще могло случиться.

И знаете… Не стал я рассиживаться, ломать голову. Все равно, как ни мучай мозги, ответа не придумаешь. А вот убираться отсюда нужно, мало ли что, черт его ведает, куда меня забросило. Так что оделся я быстренько, проверил наган и пошел в ту сторону, где должно взойти солнце.

Малость поблукал, конечно, но потом вышел в мутно знакомые места, сориентировался, добрался до прекрасно знакомых, а там уже стало совсем легко. Наткнулся на наши передовые посты там, где и рассчитывал.

Меня тут же погнали в лазарет, едва увидели, во что у меня френч превратился. Удивились, как я только кровью не изошел и на ногах держусь нормально. Я не спорил. Доктор у нас был знатный, Лев Моисеевич, хирург из Гомеля. Вдовец, дети взрослые, разъехались, может, потому он и оказался особенно легок на подъем, вовремя ушел в отряд, иначе бы его как еврея немчура сами понимаете…

Не успел я раздеться, а он посмотреть, как пришел командир – ребята ему, надо полагать, тут же сообщили, что я вернулся, и он поспешил расспросить, как все было. Оказалось, кроме меня вернулся только вчера вечером Ян-студент, а остальные так там и остались. Очень надеюсь, что никого не взяли живым. Что с ними произошло, мы так никогда и не узнали, не было подходов к этой заезжей ягдкоманде, а обычные наши источники не слышали, чтобы немцы из рейда приводили пленных. Хотя могли допросить там же, а потом… Нет, с другой стороны, судя по дальнейшим событиям, месторасположение лагеря они так и не узнали. Значит, живым им никто не достался. Это только в кино и в книжках люди геройски выдерживают пытку, а в жизни, понимаете ли, можно и не выдержать, каким бы ни был стойким и преданным. Ладно, что-то я отвлекаюсь…

Разделся я, командир со Львом Моисеевичем рты от изумления пооткрывали. Вернее, это Лев Моисеевич изумился открыто, а командира только по глазам и видно было, как обычно, держал невозмутимость, он это умел во всех жизненных ситуациях.

– Ничего не понимаю, – говорит Лев Моисеевич. – Выглядит все так, словно ранам недели две, и заживали они чисто, с медицинским уходом…

– Вот то-то и оно, – говорит командир. – Чистенькие, как праздничная рубаха. А уходил ты, Кастусь, вчера целехоньким, будто привередливая девка. Ладно бы пораненец, но тут не то…

К слову, вы ведь не знаете, что такое «пораненец»? Когда немцы засылали к партизанам или подпольщикам агентов, частенько их предварительно подранивали, из пистолета или винтовки, чтобы была не пустяковая царапина, но все же довольно легкая рана. Верно рассудили, что так им будет больше доверия: приходит человек, бежавший из-под конвоя, а то и расстрела, и рана – вот она, наглядная. Далеко не сразу у нас про эту хитрость узнали…

Действительно, ничего общего с «пораненцем». Я и сам прекрасно понимаю, что дело страннейшее: уходил вчера без единой царапины, а сегодня пришел сразу с двумя ранами, и обе словно бы полумесячной давности. Никто не слыхивал про такие чудеса, и я сам тоже.

Командир уперся в меня глазами-шильями и говорит:

– Отродясь о таком не слыхивал, но, думается мне, не может это случиться просто так. Что-то должно было быть. Не архангел же с неба слетел и крылом погладил? Я неверующий… Рассказывай, Кастусь, что было.

Я говорю:

– Не поверите.

Он приказывает со своей обычной непреклонностью:

– Рассказывай, главное. А там посмотрим.

Я рассказал все, как было. Он задумался. Командир у нас был до войны председателем колхоза, семь классов образования, но по-мужицки умный и хитрый. И людьми распоряжаться умел. Не зря командиром стал хорошим. У нас было трое офицеров-окруженцев, два капитана и подполковник, но они даже и не пытались – как порой случалось в других отрядах – претендовать на руководство оттого, что они кадровые командиры. Как-то так командир себя сразу с ними поставил, что им и в голову не пришло. Недюжинный был человек в смысле ума и житейской сообразительности, хотя новому человеку и казался простачком: и рост не богатырский, и лицо крестьянское…

Выслушавши меня, он опять задумался. Потом говорит:

– Кастусь, я бы тебе не верил… будь у меня чем заместить твою историйку. Но сколько ни ломаю голову, ничего взамен придумать не могу. Сам я ничего такого отроду не видел своими глазами, но наслушался от людей, что в жизни бывают всякие чудеса, в какие и поверить нельзя. От уважаемых причем людей, которые не пустословят и побасенок не плетут… Вот любопытно, что вы скажете, Лев Моисеевич?

Доктор отвечает:

– Пожалуй, я бы сформулировал примерно так же. Сам никогда не был очевидцем каких бы то ни было чудес, но всякое слышал от людей, которым доверял и уважал… Взамен ничего предложить не могу. Немцев отметаю решительно. Во-первых, и они такого пока что не умеют, а во-вторых, даже умей они, зачем?

Командир еще подумал и говорит:

– Вот что, Кастусь… Обо всем помалкивай намертво. Уяснил?

Намертво. В мирное время свободно можно потолковать о разных чудесах, а вот в военное не стоит, я так думаю, смущать людям умы странностями. Каких и быть не должно. Тут столько может оказаться вывертов… Вот, скажем, начнет тебе кто-то нехорошо завидовать: «Я, – будет думать, – месяц в жару валялся, а этот хлопец цветочками излечился…» Это – если поверит. Но скорее всего не поверят, несмотря на наглядность ран высмеивать начнут, дразнить, сам знаешь, как это бывает…

– Понимаю, – говорю. – Молчать буду накрепко.

– Ну вот и ладненько, – говорит он. – Пару недель будешь числиться раненым, ходить на перевязки в срок, как полагается. А там привыкнут, что на тебе, как и раньше, зажило, словно, прости уж, но поговорка такая, как на собаке… Понял, лесомыка?

(Меня так прозвали, Кастусь-лесомыка, чтобы отличать от Кастуся-минчанина и Кастуся-лошадника.)

– Понял, – говорю.

Так все и кончилось. Походил я на перевязки, все привыкли, понемножку и совсем выздоровел. Через год пришли наши, меня забрали в армию как опытного партизана, определили в разведвзвод, и войну я закончил в Вене. Но больше, с тех времен и по сию пору, не случалось со мной ничего необычного. Один только раз…

Чистенькие

Объяснения у меня как не было тогда, так нет и по сей день…

Дело было осенью, в сентябре. Ливни на неделю зарядили такие, что дороги превратились в кисель из грязи чуть ли не по пояс. Тяжелые танки вязли. Когда танк «КВ» увязает в этом киселе и не может двигаться ни вперед, ни назад – это, знаете ли, зрелище. Смотришь и думаешь: «Хорошо, что не ты там за рычагами…»

Местность там была пересеченная, лесистая, горки и холмы не такие уж высокие, пологие, но все равно, технику по ним не пустишь, разве что пехоту. Техника оставалась на дорогах, большей частью увязшая. Уж на что из штаба армии сначала подстегивали, но вот уже сутки как пришел приказ остановиться: поняли, что делу никакими приказами не поможешь, даже если – теперь-то можно – прикажет сами знаете кто. Хотя, наверное, если бы он приказал, двигались бы вперед, пусть по миллиметру в час… А как иначе? Тогда иначе было просто невозможно…

Ну а кавалеристам… Не то чтобы чай с пряниками, но все равно, никак не сравнить с теми, кто мог двигаться только по дороге. Конечно, и склоны по обе стороны мокрехонькие, но все же заросли травой, а это уже не грязь. Вот я и шел с полуэскадроном по склонам, обгоняя пехоту. Кони иногда скользили, пару раз падали, но ноги, на мое везение, ни один не поломал. Конь много где пройдет. Не зря немцы войну начинали с одной конной дивизией, а под конец их было чуть ли не двадцать…

Приказ комполка для меня был нехитрый: выдвинуться на определенную высотку, дислоцироваться там и ждать дальнейших распоряжений. Был намек, что, очень возможно, придется идти в разведку. Немцы от нас оторвались, но далеко уйти не могли, их непременно должно было накрыть той же распутицей, и они где-то точно так же барахтались в грязи. Я не первый год воевал, поэтому по некоторым признакам можно было догадаться, что готовится. Не бог весть какая головоломка, тут может додуматься даже обычный старший лейтенант наподобие меня. В такой ситуации есть одно-единственное решение: послать наш кавполк вслед за немцами, чтобы потрепали их арьергарды. Единственный вид боевых действий, какой способны осуществить в данной ситуации. Дождь с утра перестал наконец, но облака стояли низкие, все небо затянуто. Ни наша, ни немецкая авиация летать не могла, мы неделю не слышали над головой ни единого самолета.

Ну что же, мы шли в указанную точку. Можно было ехать вдоль дороги, но я приказал двигаться метрах в пятидесяти от нее. И правильно сделал, как потом оказалось. Кроме прочего, видели генерал-майора, перемазанного грязью по грудь – только по погонам и можно определить, в каком звании. И на дороге – «Виллис», утонувший наполовину. Очень похоже, генерал ехал по откосу, но в том месте водитель оплошал, и машина скатилась в грязь. Генерал нас сначала услышал, потом увидел и с большим интересом уставился в нашу сторону – но я, каюсь, приказал идти рысью. Ручаться можно, он бы нас заставил вытягивать машину лошадьми. А оно нам надо? Не в опасности как-никак товарищ генерал. С одной стороны, попробуй не подчинись генералу, с другой – генерал-то чужой. Хорошо, предположим, потратим кучу времени, вытянем. А он метров через сто опять в грязь навернется. Вот и проехали мимо. Бывает и так на войне…

Место, где нам приказали дислоцироваться, оказалось, опять-таки везение, совершенно безлюдным. На том пути, что мы уже прошли, примерно с полкилометра от нас не было ни единой живой души – а впереди, судя по тишине, тоже никого не оказалось. Оно и к лучшему. Неловко как-то было бы смотреть, как они там на дороге в грязи бултыхаются.

Часового я на всякий случай выставил, хотя он и был совершенно ни к чему. Впереди на протяжении километров примерно пяти располагались наши передовые части. Авиация не грозила. Разведчиков или диверсантов немцы вряд ли стали бы посылать, отступая, да еще в таких условиях. Но все равно часовой нужен.

Ребята стали прикидывать, как бы сварганить пару костерков, чтобы чаек вскипятить, а обед – сухим пайком. Лес вокруг промок насквозь, но наши умельцы ухитрились бы все же разжечь костры, у нас был немецкий сухой спирт в таблетках, да и пороху из патронов можно подбросить. Чайку горячего очень хотелось.

Четверых я отправил искать хворост более-менее посуше. Остальные остались на месте. А сам я пошел к обочине, стоял на опушке, от меня до дороги было метров пятнадцать поросшего травой пологого откоса. Все равно делать было нечего, вот я и смотрел на дорогу, прикидывал, глубоко ли здесь.

Тут они и появились из-за поворота, двое. Дорога там выписывала крутую дугу, так что видимости вдоль нее в обе стороны было метров по сто, не больше.

Двое. Офицеры. Издали видно, что наши. Шли спокойно, неспешно, по мокрой траве. Увидели меня издали, но шли дальше без малейшей заминки. Еще издали мне в них показалось что-то не так – когда они прошли примерно половину расстояния от поворота до меня, я наконец сообразил.

Они оба были чистенькие. Невероятно чистенькие, будто с парада. Нет, не в парадной форме, в гимнастерках и галифе, с полевыми погонами, но все на них было чистейшее, словно бы даже четверть часа назад отутюженное. Ну безукоризненно чистенькие! Только сапоги – шикарные хромачи у обоих – по щиколотку чуточку грязцой припачканные. А так – все чистейшее, награды сверкают, словно только что зубным порошком начищенные, звезды на фуражках и погонах тоже сияют.

Артиллеристы, я уже мог рассмотреть: канты, околыши, эмблемы на погонах… Майор и капитан, самого обычного вида, лица как лица. Выбритые чисто, и, хотя до них далеко, как-то сразу возникает впечатление, что они еще и наодеколонились только что. Ну вот такое впечатление при общем внешнем виде. Потом уже, лет через двадцать после войны, мне в кино вспомнилась эта история, и пришло в голову такое сравнение: словно бы идет черно-белый фильм, но эти двое – из цветного. Вот слов не хватает описать, до чего они были чистенькие и аккуратные!

Но таких в те дни и в тех местах попросту не могло быть. Я же говорю, генерал изгваздался в грязи, как Дуремар в болоте. Мы, предположим, тоже были чистые, но иначе. Все там, и те, кто в грязи не извалялся, как-никак были в форме черт знает какого срока носки: повытерлась, полиняла, крепко ношеная, одним словом. А эти двое во всем новехоньком и словно бы отутюженном. Будто буквально за поворотом переоделись во все новое и успели в нем пройти всего-то что эти полсотни метров. Или их там, за поворотом, выбросили с парашютами – но самолетов в воздухе оказаться никак не могло, в крайнем случае мы бы слышали…

Я стою. Они идут. И я, сообразив кое-что, уже в нешуточном удивлении: ну неоткуда, неоткуда просто в такой грязище взяться этаким чистехоньким. Зачем? Кто бы трезвый, в здравом уме, здесь так вырядился? Будто на доклад Верховному… Но этим-то куда щеголять?

Поравнялись они со мной – и оба, спокойно глядя, отдали честь. Ничего не спросив, не подойдя, пошли дальше. Я, конечно, машинально откозырял, а чуть погодя, когда они отошли метров на двадцать, в голову стукнуло: «Первыми честь отдали. А ведь не новички, судя по нарядам и выправке, явно из кадровых и воевать начали не вчера. С каких это щей, когда это майор и капитан первыми отдавали честь старшему лейтенанту? Один-единственный раз случилось, чтобы мне первым козырнул подполковник, но он, между нами говоря, шагал по кривой пьяный в зюзю и козырял всем встречным-поперечным, даже рядовым. Эти вполне трезвые на вид и уж, безусловно, не больные психически. С чего же тогда вдруг первыми козыряют?»

Идут они, не оборачиваясь, я смотрю вслед, и в голове один сумбур вместо музыки. И вертится одна мысль: как-то это все неправильно, какие-то они неправильные, не должно здесь таких быть. И ведь я не сплю, и они мне не чудятся, не привидения какие-нибудь: слышно, как сапоги ступают по траве, вон следы остались, трава мятая там, где майор чуток споткнулся и, держа равновесие, покрепче сапогами в землю уперся…

Прошагали они как ни в чем не бывало – и скрылись за поворотом.

Что я сделал? А ничего. Вот скажите вы мне, что тут сделать, и зачем, и надо ли вообще? Документы проверить? Так я не комендантский патруль, не имею такого права. Догнать и спросить: а почему вы, товарищи офицеры, такие чистенькие посреди здешней грязюки? Вам не кажется, что я идиотом бы выглядел? То-то и оно.

В общем, они скрылись из виду, а я вернулся к своим и никому ничего не стал рассказывать – еще не хватало…

Дальше? Дальше не было ничего интересного. Нас и точно послали в разведку, мы обнаружили немецкий арьергард километрах в семи от наших, тихонечко убрались, ничем себя не выказав. Потом, как и думалось, выдвинулся полк и хорошо потрепал застрявшую в грязи немчуру – с пленными, с трофеями, с минимальными потерями: мы же не в конном строю и атаковали с клинками наголо, а, как положено по уставу, спешенными, с ручными пулеметами и ротными минометами… Совершенно ничего интересного, бой как бой. Особенного только то, что нам выпало атаковать в выгоднейших для нас условиях: они на дороге, в грязи, а мы косим с откосов, из леса…

Офицеров этих я потом никогда больше не видел. Но перед глазами до сих пор стоят оба. Немецкие агенты? Категорически исключено. Во-первых, у немцев в разведке сидели не идиоты, ни за что не послали бы таких чистеньких, уж будьте уверены, немецкий агент был бы измазан в грязи по самые уши и одет не лучше, чем все мы там. Во-вторых, что гораздо важнее, даже если бы у немцев отказало соображение и они все же послали чистеньких, те бы очень быстро извозились по уши. Пока пробирались бы от немцев к нам. А с парашютами за тот поворот их выкинуть никак не могли, снова повторяю, авиация не летала. И вообще, это опять-таки идиотизм – бросать парашютистов не в тылы, а возле дороги, по которой движутся войска, средь бела дня…

Вот-вот-вот, и я о том же! Фантастику почитываю. Они из будущего, ага, оба-двое. Нарядили их соответственно, не все детали уже помнили, то-то они мне первые и козырнули… Что-то похожее мне попадалось в одном рассказике, давно, не помню уже у кого…

Придумать можно все, что угодно. Одна беда: обосновать любые придумки ни вы, ни я не в состоянии. Какие тут могут быть доказательства? Показались они, два вот таких, неправильных и неуместных, прошли мимо… И это все, что было. Если не считать следов от сапогов на траве, там, где майор споткнулся и малость землю взрыл. Так это же никакое не доказательство, сами понимаете, смех один…

А перед глазами до сих пор стоят оба.

Бухточка

Дело было весной сорок четвертого, перед самой Крымской oпeрацией, то есть освобождением Крыма. Разведгруппы разбрасывали в массовом порядке, в том числе и нашу. Задачу поставили более-менее легкую, без взятия «языка», что для разведки всегда главная головная боль. Нужно было выяснить дислокацию двух объектов и уходить, ждать в условленном месте торпедного катера. Это все же полегче, чем исхитряться насчет «языка», да еще потом ухитриться доставить его, паскуду, целехоньким или по крайней мере таким, чтобы говорить мог…

На первом объекте мы и нарвались на немецкий «секрет». Практически высмотрели все, что нужно, но стали отходить уже другим маршрутом, не по «трассе подхода», тут и напоролись. Темнота, ночь звездная, но безлунная, с каждым может случиться…

Мы туда, едва началась пальба, махнули двумя гранатами, и очень удачно, накрыли сразу, огневая точка моментально заткнулась – но до того они успели дать из пулемета пару длинных. И такое уж оказалось мое невезение, что мне одному из четверых прилетело. Хотя если прикинуть… Вполне может статься, что это как раз везение – угодило в левую ногу, меж подколенкой и задницей, одна-единственная пуля, а ведь могло быть и несколько шальных, и в лоб…

Мы не стали уходить сразу, минут пятнадцать сидели на склоне, в лесу, ждали, не пустят ли немцы погоню, чтобы знать, как уходить – не прежним маршрутом, намеченным для отхода, а попетлять другими дорожками – нужно было еще посмотреть второй объект, да к тому же мы были накрепко привязаны к той бухточке, где нас высадили и должны были забрать: не нашлось достаточно близких запасных точек, береговая линия крайне неподходящая.

Палили они из расположения здорово, но погоню пускать не стали – ну, понятно, темная ночь, тут и с собаками, и с полицаями из местных не разгуляешься. Ночная облава – дело ненадежное и чреватое…

За это время успели и мою рану осмотреть, и перевязать. Все же это, пожалуй, везение было: кость оказалась незадетой, пуля, правда, не прошла навылет, засела в мясе, но артерии тоже не зацепило, так что кровью не изойдешь и жгут накладывать не нужно. Со жгутом было бы очень невесело: снять его нельзя, пока не попадешь в госпиталь, а госпиталь мне светил чуть ли не через сутки: катер должен был прийти следующей ночью, да еще пока он доберется, пока довезут до госпиталя… К бабке не ходи, кончилось бы ампутацией. Такой вот веселенький выбор в подобных случаях: или дубовый бушлат от обильного кровотечения, или ампутация, про которую знаешь заранее… Так что все же везение. Когда могло быть в сто раз хуже – это всегда везение.

Обиднее всего было то, что я притормозил ребят, что из-за меня они резко сбавили темпы. В таких вот случаях человек себя всегда виноватым чувствует, даже если его собственной вины нет никакой…

Хорошо еще, что меня не нужно было переть на себе. Сам кое-как, опираясь на Леньку, прыгал на одной ножке, пытался пару раз на двух, как ни болело, но ребята цыкнули: еще, мол, непроизвольно заорешь от боли, были примеры, и мало ли кто услышать может, так что прыгай уж на одной, что тут поделаешь, с каждым может случиться…

Добрались мы до той бухточки, я остался там, в лесу, а ребята быстренько ушли ко второму объекту, они и так из-за меня не укладывались в расчетное время, возвращаться пришлось бы уже при дневном свете.

Со мной, конечно, никто не остался: зачем мне няньки? Руки у меня целы, в случае чего отстреливался бы и лежа, разве что позицию не поменяешь. Автомат, немецкий «парабеллум», гранаты – в случае чего я бы уж постарался сколько бы нибудь ихних отправить к немецкому Богу, прежде чем до меня доберутся…

Остаток ночи у меня выдался скверноватый: как всегда, через какое-то время рану начало дергать-крутить, ознобом колотило, так что зубы стучали, да и время не летнее, еще очень даже прохладно. Это у меня было третье ранение за войну, так что я не паниковал, знал заранее, что именно так вскоре и будет, но все равно очень уж паршиво такое переживать… Особенно одному ночью, в лесу. В голову поневоле лезут самые печальные мысли: ребята могут и не вернуться, на меня могут и немцы выйти светлым днем. К катеру я, пожалуй что, сполз бы, но мало ли как до его прихода обернуться может…

Вот так я и дотянул до рассвета, в колотуне, постукивая зубами, при дурных неотступных мыслях. Ребята все не шли. Я себе втолковывал, что так и должно быть, даже если возвращаться будут необнаруженными и без погони на пятках, все равно часа три светлого времени пройдет. Только дурные мысли отгоняются плохо…

И вот, когда уже начало светать вовсю… Как бы объяснить… Что-то в этом рассвете было не то. Как-то чуточку иначе все выглядело. И небо какого-то другого оттенка. Словами передать невозможно, но оттенок другой, незнакомый, словно бы даже и неприятный. И со стороны моря встают какие-то непонятные отсветы, словно в воде что-то горит разноцветным пламенем и над морем колышутся отблески. «Ну все, – думаю, – товарищ старшина второй статьи, приплыли». Слова «галлюцинации» я тогда по молодости лет, а главное, недостатку образования не знал, поэтому думал попросту: «маячить начало». Может накатить в подобной ситуации легонький полубред, это всем прекрасно известно.

Однако если подойти вдумчиво, то странности относятся только к небу и к этим отсветам над морем. Лес остается прежним, с ним никаких странностей не происходит. Что, впрочем, ничего и не доказывает…

Длилось все это, пожалуй, не так уж и долго, минут несколько. Потом и небо стало нормального цвета, и отблески пропали – но перед этим над берегом встало что-то вовсе уж яркое, радужное, переливчатое, вроде северного сияния. Правда, северное сияние я впервые увидел лет через десять, в Мурманске, а тогда в глаза не видывал и с ним не сравнивал…

И так уж убедительно это радужное сияние выглядело, что я подумал: «А может, там, на море, и правда что-нибудь горит? Каким-то странным пламенем? Звуков никаких не слышно, но мало ли что может гореть мало ли как…»

Не выдержал в конце концов, двинулся к обрыву, благо недалеко. На карачках, на трех конечностях, волоча левую. Обстановка была следующая: небольшая такая бухточка, берег обрывистый, почти отвесный, только в одном месте к воде тянется нечто вроде ложбинки, по которой можно, хотя и крайне осторожненько, и спуститься, и подняться. Пожалуй, я бы сполз с раненой ногой.

Высунул я голову над обрывом – и обомлел. Такое зрелище…

Бухточка стала наполовину меньше – там, где была вода, сейчас ровная, сухая земля, и там стоит самый натуральный город и порт, и крепость, и корабли…

Уточню сразу: выглядело все так, словно либо очень маленькое, лилипутское, либо нормальных размеров, но обрыв стал гораздо выше, и я смотрю сверху не с метров пятнадцати, а не менее чем с двухсот. Все выглядит крохотным, трехмачтовик – не больше маленькой модели, какие мы делали в кружке в пионерские времена…

Город, если так прикидывать, довольно большой, занимавший чуть ли не всю неправильную окружность берега. Дома как игрушечные, странные такие, непривычные, крыши высокие, крытые разноцветными чешуйками – черепица, скорее всего. Кое-где виднеются зданьица в несколько раз побольше, безусловно нежилые, и архитектура у них ни на что не похожа: ни на церкви, ни на мечети, ни на наши старинные дома. Видно, что и народу на улицах немало, и повозки ездят, и всадники – но такое вовсе уж крохотное все, что толком рассмотреть не удается, хоть и глаза напрягаешь до рези.

На берегу слева – крепость, как бы несколько башен, поставленных очень близко друг к другу. Зубцы можно рассмотреть, бойницы, из некоторых торчит что-то вроде карандашных огрызков – ну, это явно пушки. Оценивая с военной точки зрения, очень грамотно поставлена: с того места можно надежнейшим образом держать под прицелом неширокий вход в бухточку, учитывая размеры домов и кораблей, там получается не бухточка, а самый настоящий залив, и легко артиллерийским огнем потопить в проходе любой корабль. Толково место выбрано.

Правее, прямо подо мной – порт. Набережная и причалы камнем выложены, добротно построено, на долгое время, может, и на века. Кораблей много, все парусные, суета, как во всяком крупном порту, – одни стоят у причалов со спущенными парусами, другие отчаливают-причаливают, останавливаются на рейде, лодки кишат, как ореховые скорлупочки, можно рассмотреть, что кое-где и разгружаются, и загружаются, можно разглядеть и несомненные военные суда: как всегда было, во все времена, поуже и поизящнее пузатых «купцов», закрытые крышки пушечных портов рядами квадратиков…

И все это предстает ярко, четко, натурально, без всякой размытости, какая случается в бреду, как на хорошей картинке: город, порт, крепость, корабли…

Только картина эта видится в полном беззвучии, будто немой фильм без музыки. Ну, предположим, если все там натуральных человеческих размеров, тогда обрыв и впрямь высотой метров двести, звуки обычной мирной суеты и не долетят, пожалуй. Однако вот вам, извольте… К выходу из бухты пошел военный трехмачтовик с надутыми гроздьями парусов, за кормой длиннющие разноцветные вымпелы полощутся – и из одной крепостной бойницы выметнулась длиннющая полоса густого белого дыма. Но попадания не видно, и на воде фонтана от снаряда нет – определенно пальнули холостым. На предупредительный выстрел не похоже – корабль как шел, так и идет, а пушки больше не стреляют. Видимо, все же салют – может, там на борту какая-нибудь такая персона, которой положено при прохождении салютовать из орудия – адмирал или просто высокое начальство. Так вот, уж отзвук-то пушечного выстрела до меня должен был донестись, пусть и негромкий. Однако и теперь – полная тишина. Хотя я и не оглох, все нормально со слухом. Но кажется, что оглох…

Даже не знаю, сколько я на все это таращился как загипнотизированный. Наверняка долго. Смотрю и оторваться не могу: все четкое, ясно различимое, красивое, как музейные макетики… Ни мыслей, ни раздумий над этим чудом, голова пустая отчего-то. Жутковато чуточку… и красиво. Там наверняка и грязи хватает, и домишек обшарпанных, не может такого не быть – но с большой высоты ничего такого не видно, все красивое, куда ни глянь…

И удивительно до чего, и прямо-таки зачаровывает: кипит непонятно чья мирная жизнь, порт работает вовсю, корабли роятся, красивые, при ясной погоде… Не оторваться.

Оторвался все же. Лег на спину под деревом, вытащил папиросу – ну, папиросу, естественно, мы же не какая-нибудь пехота, чтобы таскать кисет и сворачивать цигарки из чего попало, мы Военно-морской флот со своим гонором. Портсигар у меня был роскошный, еще царских времен, с выпуклым парусным фрегатом и именной гравировкой на другой стороне: краснофлотцу такому-то за первое место в больших шлюпочных гонках в ознаменование двадцатилетия Великого Октября. Я тогда, даром что рядовой краснофлотец, был командиром шлюпки. По правилам полагалось бы именную вещь сдать перед рейдом со всеми документами, но я, знаете, хотя и кадровый, всегда нарушал и портсигар брал с собой – на удачу. Чего только наша братия на удачу не таскала… Моряк во все времена и при любой власти остается суеверным чуточку и старательно соблюдает все старые приметы и в талисманы играет…

Лежу. Курю. Тишина вокруг, хоть ты ее ножом пластай. И не могу даже придумать, о чем же мне думать, если все настолько и диковинно, и удивительно. Нет мыслей, хоть расшибись… Одно в голове сидит: ну не похоже это на бред! Когда бредишь, все вокруг маячит. Не бывает так, чтобы на каком-то одном румбе бред сконцентрировался, а остальной сектор остался прежним. Метало меня однажды в жару после первого ранения, тогда со всех сторон черт-те что мерещилось…

И тут снова радужное сияние над бухтой повисло. Докурил я, забил чинарик пальцем в землю под деревом, чисто машинально, как привык на задании, снова подобрался к обрыву, свесил голову – а там уже ничего. Все прежнее: бухточка, откосы к воде опускаются, пусто и голо. В первый миг меня отчего-то прошила горчайшая обида, как в детстве, когда я на пароходе любимого гуттаперчевого ослика за борт уронил. Было мне тогда едва пять, ух и наревелся… А новых таких же в магазинах уже не было…

Сейчас я, само собой, в слезы не ударился. Не кроха. Но обида была буквально та же самая, капелька в капельку. Я бы еще смотрел и смотрел, до того красиво, хотя и насквозь непонятно…

Дальше… Дальше – сплошные будни. Часа через полтора вернулись ребята.

– Ну что, – говорят. – Гендос, не помер?

– С чего бы? – отвечаю.

Они смеются:

– Точно, не с чего. Еще плясать будешь…

Веселые по самое не могу. Все прошло отлично: второй объект срисовали и отошли незамеченными. И в окрестностях не видно ни шныряющих немцев, ни татарских псов. Удачно все складывается. И дальше все складывалось так же удачно: день мы просидели в том месте, а через часок после наступления темноты подошел торпедник. И до своих мы добрались без всяких поганых неожиданностей. Забегая вперед, через месяц с лишним получили «За боевые заслуги» – не местонахождение полевой кухни разведали, серьезные были объекты. Вот только, сами понимаете, в Крымской операции мне участвовать не пришлось, я в строй вернулся только через три месяца. Пулю достали сразу, а вот заживало на этот раз хуже, чем в прошлые.

И никому я тогда так ничего и не рассказал. Морская специфика, знаете ли. Во флоте любят травить байки, иные мастера доходят до высокой степени искусства. Не поверят, начнешь горячиться – высмеют, скажут, что и меру надо знать…

Я не сомневаюсь, что это был не бред и я действительно все это видел. Что именно видел, мне до сих пор непонятно. И в институте, и позже не одну книгу просматривал, видел много иллюстраций, но нигде не нашел похожего. Архитектура там оказалась совершенно незнакомой, не генуэзской, не турецкой и уж никак не времен наших царей. И корабли не те. Другая форма корпуса, иное парусное вооружение. Уж это, насчет зданий и кораблей, я могу утверждать совершенно точно. Какой-то другой мир, честное слово. Как получилось, что открылось окошечко, я и судить не берусь. Вообще, давно известно, на море со стародавних времен встречались порой странные миражи, словно бы неправильные, на миражи классического образца ничуть не похожие. Но это уже отдельная тема и особый разговор…

Загадка ночной порой

Было это в Вене, ближе к концу лета сорок пятого. Случилось так, что нас всех загрузили срочной работой, и возвращаться из комендатуры домой мне пришлось едва ли не за полночь. Попутных машин не случилось, а персональной у меня, конечно же, не имелось. Кто бы ее предоставил обычному капитану, на рядовой должности? Ну, километра три пешком – это не смертельно, да еще летом, да еще по городу, а не чащобою… Бывало и хуже.

Идти, правда, было не особенно уютно. Нет, никаких «вервольфов» мы к тому времени не опасались, их не было. Просто Вену изуродовало крепко. Конечно, далеко не так, как Минск, Варшаву или Берлин. Я во всех трех городах бывал, где в войну, где после, но разрушений хватало. Дело не только в боевых действиях. Наоборот, у наших был приказ как можно меньше применять самую сокрушительную технику, беречь город. Немцы постарались. И бомбежками, и погаными ручками. Взорвали почти все мосты через Дунай и канал, минировали и жгли памятники культуры, исторические здания, вплоть до соборов, твари… И все равно, при всех разрушениях легко было увидеть, какой это красивый город, Вена…

Одним словом, и там и сям картина была самая неприглядная: дома полуразрушены, иные и вовсе в развалинах, закопченные стены, пустые окна, как дыры, в парке еще остались могилы – во время боев за город жители солдат и горожан хоронили где придется, иногда прямо во дворах, не говоря уж о парках, и на кладбища к тому времени перевезли далеко не всех…

Грустно было еще и из-за того, что я видел до войны мирную, целехонькую, красивую Вену. Нет, не своими глазами. Тогда с огромным успехом шел австрийский фильм «Большой вальс», об Иоганне Штраусе. Вена там обстоятельно показана.

И надо же такому случиться, чтобы именно в Вене пришлось пережить такой страх, какого и на войне не испытывал. Война войной, а здесь было другое…

Но давайте по порядку. Шагал я, как уже говорилось, без всякой опаски: знал, что из-за угла в меня никто не пальнет, а наши патрули попадались часто. Если не считать патрулей и наших редких машин, город был словно вымерший. Дело не в военном времени, я где-то потом читал, что и до Первой мировой Вена с темнотой будто вымирала: по светлому времени веселья хватало, но все ложились спать рано, не было никакой такой оживленной «ночной жизни», как, скажем, в Париже или дореволюционном Питере…

Уличные фонари горели далеко не везде, далеко. Но мне вот это попалось на более-менее освещенной улице, что даже где-то и странновато, если подумать. Такие вещи должны происходить, сдается мне, где-нибудь посреди развалин, в лунном свете. А вот поди ж ты…

Первый раз я ее заметил, как раз и свернув на освещенную улицу, краем глаза, чисто случайно глянув через плечо. Показалось сначала, что за мной увязалась бездомная собачонка или кошка: их тогда в Вене хватало, ухитрялись как-то выживать. Так что я назад больше не смотрел, шагал дальше: всех не пережалеешь, к тому же у меня с собой ни сухарика, откуда бы, а им не сюсюканье нужно, им бы пожрать. Своими глазами видел, как бродячая кошка жрала обычный солдатский сухарь: голод не тетка. Ладно, отвлекаюсь…

И только метров через двадцать оглянулся: на всякий случай. Сам я ни с чем подобным не сталкивался, но ходили разговоры, что среди бездомных собак попадаются и бешеные, и вроде бы кого-то уже цапнула, хорошо, врачи вовремя отреагировали. Как это обычно бывает, никто сам не видел, но слышал от надежных людей, вот и поползли разговорчики…

Смотрю: ну черт знает что такое… По тротуару метрах в десяти от меня тащится, выдерживая дистанцию, не собака и не кошка, а словно бы ком тряпок или ветоши размером с человеческую голову. В нескольких местах лоскутья волочатся, движется совершенно бесшумно, никакого цоканья когтей…

Удивился я не на шутку. Остановился. Это тоже остановилось моментально, словно там отличное зрение и хорошая реакция. Расстояние меж нами небольшое, эта хрень прямо под фонарем, и без труда можно разглядеть, что оно больше всего похоже на ком темной, грязной, промасленной ветоши. Ничего общего с каким бы то ни было мелким животным, пусть даже перемазанным в грязи, со свалявшейся шерстью. Именно что ком тряпок, вот ведь какая штука…

Я, чисто по инерции, пожал плечами и пошел дальше. Оглянулся – оно опять тащится следом на той же дистанции, старательно ее держа. Остановился. И оно остановилось. Пошел. И оно следом. Что за чертовщина, непонятно. Но не сон же…

В конце концов развернулся – оно остановилось – и зашагал прямо к нему. Оно не ворохнется даже – лежит посреди тротуара ком ветоши, и не более того. Подошел вплотную, присмотрелся: точно, тряпки непонятного происхождения. Не особенно раздумывая, наподдал ногой, и эта хреновина улетела чуть не на середину улицы. Полное ощущение, что пнул изо всей силы комок тряпья. И летело оно, как комок тряпья, только лоскутья болтались.

Плюнул и пошел дальше. Пройдя совсем немного, оглянулся – оно опять на тротуаре, тащится за мной на прежней дистанции, лохмотья волочатся…

И вот тут-то понемножку начал подступать страх, очень быстро ставший вовсе уж невыносимым, показалось даже, что волосы под фуражкой шевелятся. Мать твою, я боевой офицер! Огни и воды прошел, в прямом и переносном смысле, и не боялся. А сейчас от страха так колотит, что сердце заходится, впервые в жизни со мной такое.

Именно из-за того, что это всего-навсего ком тряпок – но неведомо каким чудом тащится эта ветошь за мной по ночному городу, в совершеннейшей тишине, в безлюдье. У меня пистолет на поясе. Будь это псих с поленом, бешеная собака, даже голодный тигр из разбомбленного зоопарка – ничего страшного. При полной обойме и военном опыте. Но это самый обычный на вид ком тряпок, такого просто быть не должно, никак не должно, ни за что… Непонятное всегда пугает, а уж такое, которого категорически не должно быть…

Впереди показался патруль. Подошли, проверили ночной пропуск. Клятая тряпка все это время (я косился краем глаза) лежала на тротуаре как прибитая и не шелохнулась. Патруль на нее внимания не обратил: эка невидаль… Я им, конечно, ничего не сказал – черт-те что подумали бы…

Они пошли своей дорогой, я своей – и снова за мной увязалась чертова тряпка. Тишина, безлюдье, улица широкая, я заметил, что ускоряю шаг, чуть не бегу, а за мной, соблюдая неизменную дистанцию, бесшумно волочется этот ком ветоши…

Чувствую, дело плохо. Вот-вот сорвусь и наделаю каких-нибудь глупостей: или стрелять по ней примусь, или побегу, или стану искать помощи у очередного патруля. Нервы уже на пределе. Буквально трясет.

И тут, на мое счастье… Справа – длинный каменный дом, полуразрушенный то ли бомбами, то ли артиллерийским огнем. Крыша провалилась, от верхнего этажа почти ничего не осталось, рядом кучи битого кирпича, досок, прочего хлама, видно, что их сгребали с улицы, чтобы освободить проезжую часть.

Меня словно стукнуло: ага! Поспешил к ближайшей куче, покопался, выдернул подходящий брус – недлинный, но тяжелый. Чуть ли не бегом добрался до тряпки – она лежала смирнехонько, – примерился и шваркнул брус прямо на нее. Придавил как следует, только лохмушки по обе стороны торчат.

И пошел прочь, быстро, пока эта непонятность каким-то чудом не освободилась – кто ее знает, на что она еще способна… Достаточно далеко отойдя, оглянулся: лохмотья болтаются вовсю, прямо-таки лихорадочно, но не похоже, что она может освободиться, силенок у нее, видно, не больше, чем именно у кома тряпок…

Припустил я оттуда чуть ли не бегом. Избавился, никакой погони. Прошел еще километра полтора и оказался у своего дома. Не любитель пить в одиночку, но водку из шкафчика достал и стакан опрокинул. Спалось плохо, всю ночь доставали кошмары: как эта тряпка ползет вверх по стене, колошматится в окно, пролезает-таки в форточку и нацеливается придушить…

Прослужил я после этого в Вене еще месяцев восемь. И никогда больше не сталкивался ни с чем необыкновенным. И той дорогой больше никогда не ходил. И ни о чем подобном ни от кого не слышал – хотя я и сам тогда никому не рассказывал.

Что оно было такое, я представления не имею по сию пору.

…И танки наши быстры

Мой взвод в тот раз бросили в атаку десантом на броне. Дело не новое, пару раз уже случалось. Самое интересное – те чувства, что я всякий раз испытывал. Отчего-то, хотя был открыт всем пулям и осколкам – ну, конечно, от летящих спереди танковая башня все же заслоняла, – казалось, что ты так же защищен, как ребята в танке. Было ли так у других, не знаю, никогда не спрашивал. Главное тут было, чтобы танкист в задоре не крутанул башню, забыв про нас – были случаи, когда так и случалось, солдаты с танка кубарем летели…

Немцы сначала что-то помалкивали, обстрел начался, когда танки влетели на окраину. Пара снарядов разорвалась далеко впереди, а вот третий они положили слева, близехонько. Судя по тому что не было свиста осколков – фугас. Танку не сделалось ничегошеньки, а вот нас взрывной волной смело с брони, как крошки со стола. Хорошо еще, улица была немощеная, а то мог бы и убиться к чертовой матери. Но все равно, оземь приложило так, что дух вышибло, как говорится, памороки забило. Сразу и не поймешь, на каком свете…

И вижу: «тридцатьчетверка», которая шла следом, несется прямо на меня, так, что ясно: правой гусеницей она меня в аккурат по земле и размажет. Прямо на меня, как по линеечке. Свободно могло оказаться, что механик-водитель меня не видел вообще. Мало что ему там видно, когда люк закрыт. Уже много позже после войны, когда служил в Поволжье, я впервые в жизни побывал в танке, посидел на месте механика-водителя. Небольшая прорезь, в которую видно только то, что впереди. Притом что танк на тот момент был самый современный, «пятьдесят пятый». А в «тридцатьчетверке», был разговор, видимость и того хуже.

Одним словом, остались считаные метры, вижу, что мне хана, а поделать ничего не успеваю, ни времени нет, ни силенок, все еще от удара будто очумелый.

И вот тут что-то происходит! Все вокруг словно бы замерло, будто кинопленку остановили. Нет, не совсем уж замерло – но происходит все страшно медленно. Танк навис надо мной, грязный, темный, только траки сверкают, как отполированные. И двигается гусеница с черепашьей скоростью: медленно-медленно, этак по сантиметру, выползает сверху очередной трак, опускается вниз так неспешно, словно это и не танк вовсе, а асфальтовый каток на самой малой скорости…

Ничего я подумать не успел, но словно током прошило, аж подбросило. Рванулся я всем телом, откатился в сторону. И тут же все стало прежним, все звуки вернулись – а до того будто оглох, такая стояла тишина. Танк пронесся мимо меня так близко, что до него можно было рукой достать, за ним – остальные.

Как-то ни о чем я тогда не думал. Вообще. Чуток побарахтался, встал на ноги и поплелся следом за танками: там же мой взвод, объясняй потом, как я устранился от командования, взрывную волну к делу не подошьешь, у меня ж ни ранения, ни даже царапинки, просто приложило так, что все болит…

Городок мы взяли тогда. И никогда в жизни со мной больше не случалось никаких чудес. Но это – было…

Примечание автора: самое интересное в этом рассказе то, что он ничуть не оригинален, можно бы даже сказать, обычен. Подобных историй известно уже немало, и они всегда одинаковы: в момент смертельной опасности, когда гибель вроде бы неминуема, время вокруг словно бы останавливается, но рассказчик, двигаясь в прежнем ритме, успевает предпринять какие-то действия и спастись. Речь не обязательно идет о войне, сплошь и рядом о мирных временах, иногда относительно недавних. Упавший рядом снаряд разрывается невероятно медленно, словно кинопленку пустили в замедленном действии – и рассказчик успевает нырнуть в воронку. Другой, когда все вокруг застыло, в последний миг спрыгивает с несущегося в пропасть мотоцикла. Третий успевает отпрыгнуть из-под падающей на него бетонной плиты, вдруг словно бы замершей в воздухе, опускавшейся «по миллиметру». Подобных историй достаточно много, чтобы сделать вывод, насквозь антинаучный, конечно, смахивающий на мистику: нельзя исключать, что мы имеем дело с неким достаточно распространенным явлением, быть может, попросту неизвестным нам явлением природы. В критический момент сознание человека словно бы запускает некий механизм… хотя это уже чистейшей воды домыслы, ничем не подкрепленные. Как бы там ни обстояло на самом деле, проверить эти чертовски похожие друг на друга в мельчайших деталях рассказы каким бы то ни было научным методом не представляется возможным. Слишком невероятное стечение обстоятельств потребуется, чтобы ученые и аппаратура оказались в том месте, где очередной человек окажется в смертельной опасности – и все вокруг замрет. Однако самые разные люди, безусловно, друг о друге не слыхавшие, продолжают рассказывать ту же разную по обстановке, но совпадающую в описании процесса до мельчайших подробностей историю: «Все вокруг замерло, двигалось невероятно медленно, я рванулся и спасся». Режьте меня, но это неспроста…

Среди барханов

Мы пересекли границу и вошли в Иран.

Так мирно и покойно выглядит… «Вошли». До сих пор везде, где об этом пишут, употребляется этот оборот: советские и английские войска с двух сторон вошли в Иран. Тихо, спокойно, чуть ли не парадным маршем… И ни разу не написали всей правды. А вся правда в том, что на границе иранские части поначалу оказали сопротивление и нам, и англичанам. Крупных, серьезных боев не было – но все же это было не несколько выстрелов навстречу, а самые настоящие боестолкновения с убитыми и ранеными. Буквально через несколько дней и мы и союзники персюков сломали и дальше уже шли в самом деле спокойно, именно что «шли», а не продвигались с боями, но в эти первые дни и бои были, и потери считали не по пальцам рук…

Нашей дивизии повезло, перед нами не оказалось иранских регулярных частей и боев не случилось. Наткнулись на пограничную заставу, но там в момент взвесили шансы и подняли руки, не геройствуя. Несколько десятков километров мы прошли по безлюдным и необитаемым местам, так и не встретив вооруженного сопротивления – ну а потом настал момент, когда следует остановиться и выслать разведку.

Карты у нас были подробные, точные, еще со старых времен. До революции русские с англичанами, если называть вещи своими именами, оккупировали Иран, разделив примерно пополам. И наши оттуда ушли только после революции. Так что подробные карты имелись. Одна загвоздочка: кое-где они были в «белых пятнах», там, где дело касалось малообитаемой глуши. Которая, надо полагать, в то время военных топографов не интересовала совершенно. Ну кто же тогда знал, что будет через тридцать лет…

Вот наша дивизия и вышла к такому «белому пятну». Вообще не известно, что там впереди, есть ли там села или одна пустыня.

Ну, предположим, на настоящую пустыню это все же не походило. Я к тому времени побывал в Кызылкумах, так что мог сравнивать на основе собственных впечатлений. До настоящей пустыни не дотягивало, однако места были почти сплошь песок, кое-где с натуральными, хотя и небольшими, барханами. Ничего удивительного, что никто там не жил: места совершенно неподходящие для какого бы то ни было сельского хозяйства, а чем еще в песках можно прожить? Да ничем.

В общем, впереди «белое пятно» и полная неизвестность. Ну а для чего же, спрашивается, разведрота? То-то и оно…

Разведка случилась не простая, а командирская, так что к нам двоим присовокупили лейтенанта из разведотдела штаба дивизии. Нового какого-то, он у нас появился буквально перед выступлением. По виду кадровый и не растяпа, но все равно мне это чуточку не нравилось: идти в разведку в ожидании вполне возможных боестолкновений с совершенно незнакомым человеком – это все же не есть здорово. Ну да против приказа не попрешь.

Поместились мы втроем в броневичок и покатили в пески. С задачей продвинуться вперед километров на двадцать пять – то есть примерно час туда, час обратно. При обнаружении иранских военных отступать, в перестрелки не ввязываясь, но постараться определить численность. Ничего сложного или незнакомого.

Броневичок у нас был не особенно могучий: «БА-20». Это такая непритязательная машинка на базе «эмки», с броней в шесть миллиметров и единственным пулеметом. Винтовка или легкий пулемет не прошибет, но уже тяжелый пулемет сито сделает, не говоря об орудии. Правда, для поля боя «двадцатки» изначально не предназначались – боевое охранение, связь, разведка. В общем, никак нельзя сказать, что это был гроб на колесиках – вполне нормальная для того времени машина. По пескам шла хреноватее, чем по нормальной местности, но это ж не танк, в конце концов…

Я был кадровый – шестой год службы, три треугольничка в петлицах, «Отвага» за финскую и «XX лет РККА» – ее ведь давали не только тем, кто прослужил двадцать лет, вот и удостоили. Механик-водитель мой, Сема Шикин – тоже кадровый, тоже с опытом финской, разве что без единой медальки. Ну, тут уж кому как выпадет. С немцами к тому времени нам повоевать так и не пришлось – нашу дивизию держали в Закавказье. Потом-то стало понятно, для чего…

Катим мы по пескам, катим… Нет персюков, ни военных, ни гражданских. Глухомань. Согласно приказу двигались в глубь иранской территории, разве что порой меняя курс, на пару километров отклоняясь от прямой то вправо, то влево. Отмахав километров двадцать, опять взяли правее. Тишина. Жарища. Песок. Мне было полегче, я торчал в башенке, откинув люк, временами уступал место лейтенанту – а вот Сема так и сидел в духоте, за рулем – ну, тут уж у кого какая воинская специальность…

Остановились, и я попытался связаться по рации с нашими. В первый раз, примерно на полдороге, с грехом пополам еще вышло, а теперь – фигушки. Свистит, хрипит и завывает, как нечистая сила, и не более того. Рации у нас стояли, честно говоря, барахло барахлом, оттого, что года за три до войны поручневую антенну заменили на штыревую, лучше они не стали. Ну, да такой вариант, как потеря радиосвязи, предусматривался заранее – начальство и само прекрасно все знало насчет раций – так что не было повода тревожиться. Не первый раз.

Проехали еще пару километров, скоро пора и поворачивать. Я как раз был в башенке, лейтенант дернул меня за штанину, я спустился. Шикин, мокрый от пота, озабоченный. Сказал:

– Мотор что-то барахлит…

А я и сам, стоя в башенке, слышал по звуку, что малость барахлит, то кашлянет, то взвоет. Мотор я тоже знал: мы с Шикиным всегда могли заменить друг друга, я его за рулем, он меня с пулеметом и рацией. Слаженный экипаж, год вместе ездили.

Шикин матернулся:

– Песок, туда и туда…

Действительно. Мотор не может быть закрыт со всех сторон герметично, тогда он попросту работать не сможет. Пока ехали, песку под капот попало изрядно – а тогдашние фильтры, знаете ли… Не подарок.

Я кадровый, тонкости знаю. Не стал лезть со своими предложениями в присутствии старшего по званию, а попросту сказал, как бы в пространство, ни к кому особенно не обращаясь:

– Повернуть, что ли? Поставленную задачу мы, в принципе, выполнили, а если мотор серьезно накроется…

Лейтенант, малость подумав, откликнулся быстро:

– Поворачивайте назад.

Ну вот, прямой приказ командира… Лейтенант, как я за эти часа полтора убедился, был невредный – не цеплялся понапрасну к тому и к этому, лишний раз не лез с указаниями там, где они совершенно и не нужны. Нормально держался, в общем.

Шикин развернулся. Компас у нас был, но когда вокруг чуть ли не две с половиной тонны железа, точно не определишься – стрелка мечется, как застигнутый мужем хахаль, проку от компаса никакого, чтобы точно знать, где у нас стороны света, пришлось бы отходить подальше от броневика. Так что Шикин, недолго думая, поехал назад вдоль нашей свеженькой колеи, уж ее-то на песке видно отлично…

Ехали минут пять, не дольше. Потом броневик задергался, сбавил ход, мотор взвыл, захлебнулся и умолк. Как Шикин ни пытался его запустить, не получается. Приехали, называется. То ли фильтр, то ли карбюратор. Снимать чистить, надо же с чего-то начинать. Пожалуй, что придется сцедить в банку чуток бензина, чтобы промыть качественно.

Высунулся я в распахнутый люк башенки, огляделся. Пейзаж унылый, дальше некуда: куда ни глянь, желтоватый песок до горизонта, безоблачное небо над головой и полная тишина. Барханчики невысокие, ни единого живого существа, кроме нас… Да еще жарища вдобавок, и в глотке пересохло. У нас у каждого было с собой по фляге, воду, как рекомендовали знающие люди, чуток подсолили, но все равно пить следует редко и по глоточку, а то будет с по́том выходить…

– Разрешите осмотреть двигатель, товарищ лейтенант? – спрашивает Шикин.

– Осмотрите, – командует лейтенант.

Шикин вылез, оставил дверцу распахнутой, откинул слева крышку моторного отделения и стал приглядываться, заслоняясь ладонью от жара – ну ясно, пышет, как из печи… Мы двое не стали вылезать – я прекрасно знаю, что не стоит торчать у водителя над душой в такой момент, и лейтенант, видимо, тоже понимает.

И тут я думаю: «Что за черт? Перед глазами у меня плывет, что ли? Полное впечатление, что немаленький кусок песчаного пространства, в несколько квадратных метров, четко очерченный, хотя и в форме не очень правильного геометрического овала, сдвинулся с места и довольно проворно пополз к Шикину. Так, словно он сам по себе, наособицу от остального песка… живой… Что за ерунда? Не настолько мне солнцем голову напекло, чтобы у меня начались видения и зрение расстроилось… Но ведь полное впечатление…»

Тут лейтенант у меня за плечом прямо-таки охнул от удивления, у него вырвалось:

– Ползет…

Выходит, он тоже видит и мне не мерещится? Но удивиться я не успел – тут оно и произошло, причем едва ли не мгновенно…

У Шикина буквально за спиной взмыл гораздо выше его головы толстенный столб желтоватого песка, плотный на вид, хоть палкой в него тыкай. Обрушился, заволок, окутал, рухнул горизонтально. И тут же прямо перед распахнутой дверцей вырос второй – фффх!

Я успел захлопнуть дверцу, не думая и не рассуждая, а в следующий миг, словно неведомая сила подняла, оказался в башенке. Смотрю, от броневика, примерно чуть помедленнее пешехода, удаляется уже не ровный песок, а продолговатый холмик, как раз по размерам способный скрыть человеческое тело. А поскольку Шикина нигде не видно, и гадать не стоит, где он – и так ясно. Ни малейшего шевеления изнутри, ровный холмик…

Отполз он метров на полсотни и остановился, бархан барханом. Разве что форма чуточку другая. А перед дверцей пошевеливается, чуть колыхается еще одно овальное песчаное пятно, и второе маячит с другой стороны броневика. Солнце, жарища и тишина… Жуть какая-то.

Я спустился в машину, голова идет кругом, хочется себя щипать, чтобы проснуться, но я ж точно не сплю… И утащило оно Шикина, и что-то такое с ним сразу сделало, отчего он больше не шевелился…

Лейтенант прикрикнул – именно прикрикнул:

– Докладывайте!

Ох, не понравились мне визгливые ноточки в его голосе… Но ничего не поделаешь, доложил – кратенько, в нескольких фразах. Он послушал, потом опять с этакой визгливой ноткой:

– Не может такого быть!

– Вы же сами видели, товарищ лейтенант, – сказал я осторожно. – Посмотрите с башенки, как они там… елозят. Хоть их и быть не должно. И бугорок там… поблизости…

Он полез в башенку и торчал там долго. Я тем временем попытался кое-что прикинуть. По всему выходило, что в броневик они отчего-то забраться не могут. Не могут, и точка. Если бы то, что вздымалось у дверцы, захотело, оно бы наверняка струйками песка в щелочки просочилось, что ему стоило? Машина негерметичная, щелочки везде найдутся. Но ведь не лезет?! Значит, не может.

Слез лейтенант, сел на полу у стенки, свесив руки меж колен.

Я выждал немного и спрашиваю:

– Видели?

– Видел, – только и ответил он.

Мертвым таким, пустым голосом, бесцветным совершенно. И я понял, что он сломался. Если не окончательно, то случится с ним это вот-вот. Сломается, потеряет себя, и толку от него будет мало.

Не думаю, чтобы он вот так сломался в бою, с этими самыми персюками, да и с немцами. Понимаете ли… Мне подобное пару раз случалось наблюдать в жизни, хотя, конечно, при совершенно других обстоятельствах. Но суть та же самая. Человек держит себя молодцом, пока не попадет в какую-то другую обстановку.

В условия, к которым он себя не готовил, не предвидел их, не ожидал, что такое случится. А оно взяло да и случилось. И в этих новых обстоятельствах человек себя теряет, сплошь и рядом, моментально. Улавливаете мою мысль? Чаще всего ломается человек сразу. Вот и вижу я, что с ним именно это и приключилось, что из него будто стержень вынули…

Я сам? А у меня свой характер и свои мысли. Я себе тут же поставил задачу: не думать о происходящем. Вообще. Не гадать, не рассуждать, не ломать голову. Принимать все происходящее как оно есть. Оно происходит, я наблюдаю. И никаких раздумий – они-то и могут тебя сломать…

Распахнул я дверцу – осторожненько, даже не распахнул, а просто приоткрыл. И тут же передо мной взмыл столб песка – на вид плотный и твердый, как телеграфный столб, без размытых краев, ничуть не похожий на песчаный фонтанчик, когда его ветром подняло и гоняет. Дверцу я моментально захлопнул.

– Не смей высовываться! – заорал лейтенант. – Оно внутрь полезет!

– Давно бы уже пролезло в щели, – говорю я. – Значит, не может почему-то…

Он уставился на меня, глаза чуточку сумасшедшие, лицо этак стянуло. «Все, – понял я. – Товарищ лейтенант больше не боевая единица, не активный штык. Хорошо, если вот так и будет сидеть – но как бы чего не напорол, по-всякому оборачивается…»

Больше всего я боялся, как бы он в таком состоянии не погнал меня наружу чинить мотор. Нет никаких сомнений: ступи я наземь, тут же со мной произойдет то же, что и с Шикиным. Оно там как на карауле стоит, не наземь ступишь, а наступишь именно что в него. Выходить никак нельзя. Но это получится неисполнение приказа старшего по званию, причем в боевой обстановке. Он, по уставу, и оружие применить может… и, если я не хочу получить пулю, придется что-то делать. Не хочется и думать, что… Ситуация для кадрового тяжелейшая и мучительная.

Если оценить наше положение, быстро поймешь, что оно – хуже некуда. Капкан. Мотор сдох, на рацию надежды никакой, пешком отсюда не уйдешь. Искать нас, вероятнее всего, будут, но неизвестно, когда приступят. Пока мы сюда добирались, я обратил внимание, что там и сям поднимается ветерок, в двух местах нашу колею занесло на немалом протяжении. Если случится что-нибудь вроде песчаной бури… Представления не имею, бывают ли они тут, и как часто, но вполне могут начаться. Хоть и ублюдочная, но как бы пустыня. А в пустыне бывают песчаные бури, точно знаю.

– Товарищ лейтенант, разрешите попытаться установить связь? – спросил я.

Он ответил:

– Разрешаю.

На меня не смотрит, сидит, свесив руки меж колен, уставясь то ли на дверцу, то ли непонятно куда, и по лицу его, по глазам я понимаю, что не ошибся. Сломался мой лейтенант. Сухая палка не гнется, она просто ломается вмиг: кр-рак…

Взялся я за рацию, но толку не вышло: на всех имеющихся диапазонах свист, вой, завыванья. Один раз выхватил из эфира буквально пару слов, да и те, мне показалось, не по-русски…

Потом, уже не спрашивая разрешения, попытался завести мотор. Как ни бился, без толку, стартер крутится, аж скрежещет, а искра не схватывает, что я ни придумывал. Покосился я на лейтенанта – сидит, уставившись в пространство, не командует и не препятствует, глубоко равнодушен ко всему, что я делаю. Мне пришло в голову, что неплохо бы его разоружить, во избежание неприятностей, но непонятно, как к этому подступиться – он, конечно же, так просто не дастся, потасовка будет, а вязать мне его нечем. Нет уж, пусть сидит с оружием, не стоит устраивать кипение страстей на столь тесном пространстве…

Тут он вздрогнул, будто проснулся, уперся в меня бешеным взглядом и командует:

– Сержант, приказываю открыть огонь! По… по противнику!

Час от часу не легче. Ладно. У меня полный боекомплект, почти тысяча четыреста патронов, экономить боеприпасы нет никакой нужды, а он, смотришь, успокоится…

Поднялся я к люку, вынул пулемет из шаровой опоры, примостил так, чтобы стреляные гильзы не летели внутрь, выцелил ту тварь, что устроилась подальше, дал по ней длинную очередь крест-накрест. Ну и попал, конечно, песок взлетел фонтанчиками. И ничего с ним не случилось. Когда я перестал стрелять, оно чуть шелохнулось, сместилось в сторонку буквально на ладонь, и торчит на том же месте. Ну что ты песку пулеметом сделаешь? Оно ведь словно бы из песка, хотя, надо полагать, песчинки и какие-то другие чуточку.

То ли для очистки совести, то ли чтобы отвязаться от лейтенанта, перенес я пулемет на другую сторону и врезал по тому, что сторожило дверцу, уже не особенно и длинно. С тем же самым предвиденным без труда результатом: взлетел песок, опал, и осталось оно на том же месте. Очень четко оно себя обрисовало: видно, что оно примерно на палец над окружающим песком поднимается, и с другим та же история.

Вставил я пулемет обратно, слез и прилежно доложил:

– Товарищ лейтенант, пулеметный огонь на противника воздействия не оказал…

Он и ухом не повел, будто не слышал. Ладно, думаю я себе, пусть лучше сидит истуканом, чем буйствует. Все спокойнее.

И потянулись часы… Медленно, как черепаха. Лейтенант, в общем, хлопот пока не доставлял, разве что время от времени вскидывался, тусклым голосом спрашивал то и это. Как вы считаете, товарищ сержант, какой план действий выработать? Отвечаю: сидеть и ждать, когда нас найдут, другого плана в данных условиях быть не может. Думаете, товарищ сержант, нас быстро найдут? Думаю, говорю, к утру (не особенно верю, но тут главное – его успокоить, чтобы ночь спокойно прошла). Как думаете, сержант, что это такое? Честно отвечаю: даже и думать не пытаюсь, все равно от моих раздумий не будет никакого толку…

Он не надоедал – всякий раз после очередного вопроса надолго замолкал. А я сидел себе, временами вылезал в башенку покурить, и сердце от тоски сжималось: вот не думал напороться на этакую непонятность…

Регулярно, с интервалом в час, пытался завести машину и хоть с кем-нибудь связаться по рации. Не получалось ни того, ни другого. Несколько раз сообщил в эфир, наобум, на деревню дедушке, о поломке машины и о примерном нашем месте, но особенных надежд не возлагал на то, что меня кто-то услышит.

Воду экономил, как мог, пил по глоточку. Редко. Лейтенант и того реже. В броневике имелся кое-какой сухпаек, но мне кусок в горло не лез, а лейтенант ни разу о еде не заговорил. Твари эти, словно бы из живого песка состоявшие, так и не двинулись с места, а вот бугор, с Шикиным, заметно в высоте уменьшился…

Когда потянуло на малую нужду, я сначала решил потерпеть, сколько удастся, но быстро сообразил, что тут можно сделать.

Вылез из башенки, встал на крыше боевого отделения и, придерживаясь за башенку, оправился. А что, довольно удобно…

Гораздо неудобнее оказалось через пару часов справлять там же большую нужду, тут уж понадобилось немного акробатики. Но что поделать, никуда не денешься, не валить же кучу в боевом отделении, когда можно снаружи на капоте пристроиться.

И знаете что? Когда г… упало в песок, та тварь, что была поодаль, шустро так подползла, накрыла его краешком, так что получился бугорок, и уползла назад.

С темнотой стало полегче, жара спала. Лейтенант так и сидел, уставясь в одну точку, иногда бормотал что-то, вроде бы даже песенки мурлыкал и со мной не общался совершенно. Я уже как-то и внимание на него обращать перестал: ясно теперь, что буянить он не будет, а жалеть его как-то и не к месту, меня бы кто пожалел…

Поскольку он, собственно говоря, как бы уже и не являлся полноценным командиром, я решился: достал из коробки с НЗ фляжку со спиртом, налил граммов пятьдесят, водой разбавил и хлопнул на ночь. Ночь получилась беспокойная – то задремывал, то вскидывался, когда начинала мерещиться всякая жуткая чепуха, но все же чуточку поспал.

Проснулся засветло. В боевом отделении пованивает – это лейтенант ночью в штаны напустил, как младенчик. Ладно, хоть не обделался… Попробовал я повозиться с рацией, завести мотор – без толку. Вылез наверх. Тварей что-то не видно на прежних местах, хотя кто их знает, могли расплющиться так, что стали вровень с песком – и не заметишь…

А там, куда оно утянуло Шикина… Я специально смотрел в бинокль, поэтому все отлично видел. Там, куда оно утащило Шикина и осталось лежать, не было ни косточки, в песке виднелись всякие мелочи: дуло оружейное торчало наружу, пуговицы валялись, пряжка от ремня, сапожные гвозди и прочее несъедобное. Понимаете? Исчезло все, что было естественного происхождения, слова «органический» я тогда еще не знал, осталось все металлическое, да бакелитовый шикинский портсигар. Так вот…

Когда я приоткрыл дверцу, на сей раз песок передо мной не вздыбливался столбом – но что-то мне показалось, что неподалеку склон барханчика странновато как-то шевелится, от ветра так не бывает…

У меня не хватило духу вылезать, не было полной уверенности, что они ушли. Да и зачем? Еще не факт, что удастся починить мотор, там могло что-то непоправимо крякнуть. А пешком топать назад что-то не хотелось: во-первых, не было уверенности, что лейтенант пойдет своими ногами, а бросить его я никак не мог; во-вторых, что посерьезнее, могли по дороге вынырнуть эти…

И сидел я какое-то время, вновь самому себе втолковывая: только не думать и не гадать, что есть – то есть, когда-нибудь да кончится…

И ведь кончилось! Часа через полтора в небе послышалось тарахтенье, и вскоре показался самолет, наш. «У-2» с красными звездами на крыльях. Я выскочил, встал на капоте, замахал руками – он, конечно, сверху прекрасно мог и так разглядеть броневик среди песков, но я ж живой человек, у меня тоже нервы…

Он снизился, покачал крыльями, сделал пару кругов на малой высоте. Летчик с наблюдателем мне показывали жестами: мол, видим, все будет путем…

Самолет улетел, а еще часа через полтора возле колеи, уже изрядно присыпанной песком, видимо, ночью все же был сильный ветер, показались две машины: такая же двадцатка, как моя, и открытая легковушка, «шестьдесят первый» «газик». Хороший был вездеход, высокой проходимости, вот только делали их недолго и сделали немного, переключились на «шестьдесят седьмые», «козлики»… Подъехали поближе, вижу: из башенки выглядывает Никодимыч, друг душевный, а в «газике» рядом с шофером сидит капитан из разведотдела.

Тут меня как ударило: если они вылезут, черт-те что может случиться, может, твари ушли, а может, и нет… Едва броневик остановился метрах в пяти от меня, я заорал что есть мочи:

– На землю не выходите! Заминировано все кругом! Противопехотки повсюду!

Ну не говорить же им, что было на самом деле? Кто бы поверил с ходу? Я бы сам не поверил. Никодимыч плечами пожимает:

– Коль, ты чего? Откуда тут мины? И на хрена?

Я ему кричу: «Мины, кругом мины! Подорветесь мигом! Подгони броневик впритык, я переберусь и лейтенанта заберу, с ним совсем хреново…»

Никодимыч пожимает плечами, капитан вертит головой в большом сомнении, но, должно быть, такое уж у меня было лицо, что они решили не искушать судьбу. Подогнали броневик и машину вплотную, аккуратненько с двух сторон, капитан перепрыгнул ко мне, с ходу кинулся осматривать боевое отделение, наткнулся на лейтенанта, выматерился, спрашивает:

– Что с ним?

– Контузия, – говорю. – На месте доложу подробно.

Вдвоем мы без особого труда переправили лейтенанта в машину – он не сопротивлялся, был как ватная кукла. Я хотел показать туда, где лежало все, что осталось от Шикина, но вижу, все торопятся. Спросили только, где Шикин. Я с ходу придумал: мол, лейтенант его отправил пешком назад, шагать, ориентируясь по колее. Капитан пожимает плечами: не появлялся Шикин, и летчики шли над колеей, хотя ее и занесло песком во многих местах – но человека не видели, ни идущего, ни лежащего. Ну, еще бы, откуда там человеку взяться… От человека ничего и не осталось почти…

Смотрю, Никодимыч забрал пулемет с моего броневика, слазил в свой за подрывным зарядом и начал его в боевом отделении прилаживать. Капитан поясняет: дивизия получила приказ идти форсированным маршем, приданы два звена авиаразведки, части уже пришли в движение, так что нечего рассиживаться, догонять придется…

И мы уехали. Дивизию, точно, пришлось догонять. На марше никто меня не беспокоил, но, едва с сумерками остановились, позвали к разведотдельцам. Меня одного. От лейтенанта толку не было, он все так же сидел в уголке, отключенный от белого света.

Я рассказал все, как было. Подробно. Мне не поверили. И тут я, как потом стало ясно, сделал большую ошибку: стал горячиться, доказывать, что именно так и было… Нет, я, конечно, держался так, как и подобает держаться с командирами, – но очень уж рьяно в грудь себя бил, с большим жаром доказывал, из кожи вон лез…

Разведотдельцы, я так полагаю, сразу же решили, что им делать… Успокоили меня, велели изложить все на бумаге – и отпустили восвояси. Пару дней ехал я в грузовике. Персы сопротивления уже не оказывали, мы спокойно дошли и дислоцировались под Тегераном. Вот тут меня и вызвали…

Приказали доставить лейтенанта в госпиталь, на нашу территорию. Предписание вручили, все честь честью, дали еще запечатанный конверт с инструкцией – передать медикам по прибытии. Третьим спутником у нас оказался здоровенный старшина с засургученным брезентовым мешком. Только потом я сообразил, что он за нами обоими присматривал…

Вступили мы в Иран из Среднеазиатского военного округа, из Туркмении – а отправились поездом уже в Закавказский… Точнее говоря, к тому времени вместо Закавказского военного округа уже образовался Закавказский фронт. Понятно, почему так поступили: до Туркмении теперь было гораздо дальше, чем до Закавказья, да и добираться через тот район Ирана, что примыкает к Закавказью, было гораздо проще: густонаселенные места, обжитые, есть удобная железная дорога.

Лейтенант никаких хлопот нам не доставил: он так и оставался наподобие куклы, да еще врачи что-то ему вкололи. Сунешь в руку кусок – ест. Отведешь в сортир – с грехом пополам справляется, но все так же ни слова не говорит, в никуда таращится.

Прибыли в расположение, сдал я лейтенанта врачам психиатрической вместе с запечатанным конвертом согласно приказа. Только старшина еще до того врачу что-то пошептал – ну, его винить не стоит, у него, конечно, был свой приказ…

Тут медики мне и объявляют: товарищ младший комвзвода (это потом, когда пошли новые звания, я приобвыкся называть себя сержантом, а в то время звание для трех треугольничков звучало именно так: «младший комвзвода»), вам у нас придется задержаться, уж извините, но предписание таково… И дают мне почитать бумажку из конверта от наших медиков: направляется младший комвзвода такой-то для стационарного медицинского осмотра…

Приехали, называется. А куда денешься? У врача под распахнутым халатом петлицы со знаками отличия, соответствующими армейскому подполковнику. Предписание правильное, с печатью. И к тому же рядом торчат два санитара – мама родная, ну и слоны!

Что один, что другой в одиночку «двадцатку» набок перевернут и не крякнут… Начни я рыпаться, сгребут, как котенка…

Никуда не денешься. Искупали меня, выдали больничное исподнее, халат с тапками, сунули в палату…

Навидался я там всякого. Психи – это отдельная песня, и рассказывать не тянет. Одно слово – психи. Так что я исключительно про себя, невезучего…

Мне с ходу начали давать таблетки и колоть что-то. И стал я изрядно отупевшим, хотя кое-какое соображение сохранял. Пошли долгие расспросы, раза три за неделю я им снова и снова рассказывал про случившееся, с мельчайшими деталями. И одновременно шла куча других вопросов: не было ли в родне психически больных, запойных, не травмировал ли я когда голову… Глубоко копали. И вижу, что не верят нисколечко. Считают, что все это мне привиделось. А доказательств у меня, сами понимаете, никаких. Никто то место не осматривал, не видел того, что осталось от Шикина. И вряд ли уже когда-нибудь будет осматривать. В сто раз проще меня в дурдом определить…

Поначалу я им твердил: спросите лейтенанта, он ведь расскажет в точности то же самое! Они этак скорбно переглядывались, в детали не вдавались, но по некоторым скупым обмолвкам стало понятно: от лейтенанта вообще пока ни словечка не добьешься, совсем плох…

И не знаю, как бы у меня сложилась жизнь дальше, не включи я солдатскую смекалку. Несмотря на то что от их медикаментов мозги еле шевелились, кое-какое соображение осталось. И я смекнул: нужно им подыгрывать, иначе так и останусь на положении психа…

Я тогда, как и теперь, в психиатрии не разбирался вовсе. Но чутье мне тогда подсказывало: нельзя приходить в светлый разум резко, одним махом, нельзя об этом объявлять в одно прекрасное утро. Постепенно надо… Так я и сделал. На очередной беседе улыбаюсь этак смущенно: ох, доктор, вы знаете, что-то мне начинает казаться, что не было никаких таких ужасов, что они попросту примерещились… Вот впечатление такое… Вижу, глаза у него заблестели. Клюет…

И еще несколько дней я помаленьку возвращался в ум. Стал им поддакивать: ну да, конечно, все правильно описываете, доктор, так примерно и было – от дикой жары мозги плавились и голова болела страшно, кружилась, перед глазами сначала разноцветные пятна плясали, чудилась всякая ерунда наподобие того, что неподалеку на бархане жираф стоит, в точности такой, каким я его в Московском зоопарке видел… А потом песок будто бы ожил, стал ползать в виде огромных блинов… Шикин? Так Шикина уже через час после аварии, когда поняли, что на рацию никакой надежды, товарищ лейтенант отправил назад пешком, с приказанием ориентироваться по колее, ему ж светлого времени хватило бы, чтобы добраться до наших… солнечный удар, говорите? А ведь выходит, что так, тьфу ты, черт, я ж в Туркестане год прослужил, должен был сообразить, да вот так как-то…

Одним словом, постепенно выздоравливаю. Хорошо идет. Правда, они меня держали еще дней десять, беседовали каждый день – но колоть стали реже, и таблетками уже не закармливали. В конце концов не просто выписали – с формулировкой «годен без ограничений». И направлением обратно в дивизию.

Вот только когда я уже переодевался в свое, пришел тот, с тремя шпалами. Задумчиво так говорит: интересные дела, товарищ младший комвзвода, получается, что далеко не все мы знаем о солнечном ударе и его последствиях. Лейтенанта вашего за этот месяц удалось чуточку привести в себя, но он упрямо твердит, что на его глазах живой песок утащил вашего Шикина, что твари эти сторожили вас в броневике…

Ну, ешкин кот, может, так оно и есть. А может, он меня проверяет, подлавливает. Нет уж, как бы там ни было, а держаться нужно прежней линии. Сделал я рожу валенком, плечами пожимаю: «я в вашей медицине, товарищ военврач второго ранга, совершенно не понимаю, вы уж сами разбирайтесь, а лично я теперь точно знаю и понимаю прекрасно, что весь этот кошмар мне после солнечного удара привиделся». Оч-чень пытливо он на меня посмотрел – но ничего не сказал, выпустил…

И двинулся я, согласно предписанию, в родную дивизию, под Тегеран. Там и застрял ровнешенько на четыре года, почти день в день – четыре года да еще около недели. Сначала, как многие, рвался на фронт, написал не один рапорт, только всем рапорты сначала заворачивали, а вскоре отжучили так, что мы и писать перестали…

Стыдновато было потом, конечно. И от фронтовиков приходилось слышать… разное. Ну, легко догадаетесь: мать-перемать, мы там кровь проливали, а вы по тылам кантовались… И что ему ответишь? Что мы не по своей охоте? Что нас, таких, тысячи? Что и в Закавказье, и на Дальнем Востоке, и в Иране, и в Монголии так всю войну и простояли многие дивизии, исключительно оттого, что командование так велело? Язык не поворачивался – особенно если он без руки-ноги…

Вот потому-то, когда меня в августе сорок пятого перевели-таки на Дальний Восток и стало ясно, что пойдем бить японцев, я как на крыльях летел. И первые дни – как, кстати, и многие «дальневосточники» тоже – буквально лез на рожон. Пришло много фронтовиков, хлебнувших полной ложкой, хотелось доказать, что и я не хуже, реабилитироваться за беззаботное иранское житье-бытье. Хорошо, командир оказался умный, поговорил со мной по душам, я и перестал лезть дуриком в полный рост впереди всех, вспомнил финскую и стал поосмотрительней.

А что до Ирана… Знаете, хотелось бы присочинить что-нибудь жутко завлекательное, как в романах: мол, однажды встретился я в чайхане со старым седобородым персом, и рассказал он мне старинные легенды про чудищ из живого песка, испокон веков живущих в пустыне…

Только ничего такого не было. С персами я почти что и не общался, а о тех тварях больше ни от кого не слышал (лейтенант, кстати, так и не вернулся, подозреваю, заупрямился и не догадался сделать, как я, и огреб медицинского гостеприимства по полной). Я потом, там же в Иране, кое-что узнал. Оказалось, есть у них свои Кызылкумы. Те пески, где нас угораздило – окраина довольно обширной, самой натуральной пустыни. Называется – Деште-Кевир, она же Большая соляная пустыня. Совершенно необитаемые места: пески, солончаки, соленые озера… Парочка старых караванных дорог там имеется, а жить никто не живет, не выживешь в тех местах, незачем там жить. Обширная пустыня. И если поддаться полету фантазии, можно допустить: там, в диких песках, могут обитать самые диковинные твари, о которых мы и понятия не имеем.

Вот взять ящеров с острова Комодо… Ага, читали книжку? А фильм не видели? Французы еще и цветной фильм сняли, я его видел, когда вы еще в пеленках были – а позже его и не показывали уже. Ведь только после мировой окончательно убедились, что на острове живут ящеры в три метра длиной – а до того летчика, который их первым увидел, в психушку засунуть хотели, а то и засовывали…

Конечно, твари из живого песка – это понеобычнее. Кое-что я до сих пор не понимаю и сам. Вот, скажем, что они жрут в остальное время? Когда им не выпадает подарочка судьбы вроде нашего застрявшего броневика? Или как-то устраиваются? Как удавы – заглотнул пару кроликов – и месяц сыт?

Словом, кое-чего я сам не понимаю. Но верите вы или нет, однако все тогда именно так и было, как я рассказал. Хорошо хоть, седых волос не прибавилось, обошлось как-то…

Морды сытые

Произошло это осенью сорок второго, в самом начале сентября. Как потом оказалось, самое страшное время Ленинградской блокады было позади, но тогда мы этого не знали. Жизнь все равно была… нелегкая и невеселая. Я вам не буду рассказывать никаких подробностей. Не хочу. Мало кто рассказывает. Тормоз какой-то стоит в мозгах и вяжет язык. Я вам просто расскажу один странный случай и расскажу свои соображения по этому поводу. Вы от них можете отмахнуться, но я все равно расскажу…

Я тогда служил в НКВД. Наш отдел параллельно с уголовным розыском занимался всевозможными подпольными торгашами, всеми этими суками, которые на буханку хлеба выменивали золото и камни, а на баночку масла – картины старых мастеров. Было, я всяких сокровищ насмотрелся… Почему еще и мы? Да потому, что в этих кругах были разные хитрые переплетения, именно там порой и всплывала немецкая агентура. Не придуманная, а самая настоящая. Ее хватало. Так что интерес там был не один только милицейский.

Работали, как могли, на пределе, хотя еле ноги волочили. Если услышите сказочки, что мы якобы обжирались или просто сытно жили – плюньте в рожу. Честью клянусь, жили самую капельку получше людей с рабочими карточками. У Васьки – фамилия ни к чему – эта капелька ни жену, ни детей не спасла. Умерли. И почти все родные. И чуть ли не весь его подъезд. Он потом застрелил одного… торгаша. Парень сорвался. Там сливочное масло литровыми банками, сало пластами, царские червонцы в узелках, много чего еще. Вася затрясся, побледнел, вынул пистолет – и в лоб. Начальник у нас был правильный мужик. Оформили «при оказании вооруженного сопротивления», а Васю отправили на фронт, что было и не наказанием, в общем. Все мы не один рапорт написали…

Мы тогда вели одну интересную квартирку. Где как раз и мелькнул крайне любопытный по нашей линии типчик. По уже имеющимся данным тянувший не на спекулянта, а именно что на немецкого агента. Впрочем, быть может, и финского, мы еще не знали точно.

Уже было установлено круглосуточное наблюдение за домом. Черный ход держал Ревмир, а мне выпало парадное. Было это… ну, скажем, в историческом центре Ленинграда. Что ни дом – то история. Разные знаменитые люди когда-то жили…

Позиция у меня была хорошая – на другой стороне улицы, под аркой над входом во двор. Никакого уличного освещения, я в густой тени, меня с улицы незаметно совершенно, а мне прекрасно видно и улицу, и парадное. Ночь стояла светлая. Бывали наблюдательные позиции в сто раз неудобнее, но не об этом разговор.

Я придирчиво засекал время для всякого появившегося на улице. Ведь неизвестно заранее, посторонний он или отправится по нашему адресочку. И когда объявились эти, время тоже засек точно. До сих пор помню: час тридцать шесть ночи.

Прохожих в такую пору, естественно, было мало. Тишина стояла – хоть ножом режь. Поэтому услышал я их издали. Они разговаривали не то чтобы громко, нормальными голосами – но для нашего города в то время и такой разговор казался чуть ли не криком во всю глотку. Очень уж весело, очень уж беззаботно они разговаривали. Я и забыл, когда последний раз слышал такую вот веселую и беззаботную болтовню. Во всяком случае, за время блокады – ни разу. Разговор мирного времени, довоенный, неправильный. Хохотки, шаг быстрый, неголодный…

Я располагался у самого края арки, чтобы держать под наблюдением не только парадное, но и изрядный кусок улицы в одну сторону. Другую сторону держал Виталий, занявший позицию левее меня.

И тут, когда они еще не дошли до моей арки метров десять, я расслышал четко, звонко:

– Забавное местечко, точно. Если прикинуть, тут каждая за шоколадку…

И сказал не то чтобы «даст», а вовсе уж совершеннейшую гнусность. В те времена считавшуюся извращением. Да и сейчас в Уголовном кодексе проходит как «извращенный способ». Меня от ненависти так и замутило. А что я мог сделать? Как бы ни подмывало пальнуть по ним пару раз – дисциплина… Даже и остановить, проверить документы, нельзя: что, если они как раз в ту квартиру и идут, их спугну? Второй засмеялся весело, похабно, сыто, мать его. Ответил что-то вроде:

– Ничего, Витек расстарается, для того и держим…

И прошли мимо, не сворачивая в парадное. С нашей точки зрения – пустышка. Вскоре и разговора не стало слышно.

Квартиру эту мы через пару дней тряхнули. И точно, взяли там человечка от немцев, но это уже другая история. В рапорте я, конечно, указал: в такое-то время по улице прошли двое, сытого вида. Их разговор не передавал. Противно было как-то, а к моим прямым служебным обязанностям это отношения не имело ни с какой стороны. Виталий, я потом спросил, ничего такого не слышал, он располагался дальше от них. Хотя тоже, конечно, отметил, что не похожи они на обычных людей, хлебнувших горя по маковку. На том и кончилось. Не объявлять же общегородской розыск на двух сытых, ведущих похабные разговоры? К тому же и характерные приметы я заметить не смог.

И забыл я эту историю надолго. А вспомнилась она гораздо позже, в шестидесятые. Сын у меня фантастикой увлекся, натаскал целую библиотеку. Потом охладел, женился, уехал с женой в Сибирь, книги оставил. Я, когда вышел на пенсию, стал искать какое-нибудь занятие для убийства скуки. Пить много никогда не любил, в домино в скверике стучать не охотник. Устроился в военизированную охрану, благо на пенсию вышел гораздо раньше обычных шестидесяти – у нас и выслуга своя, и все такое. Сутки через трое. Вот я и стал брать на вахту сыновы книги, да по паре-тройке, если маленькие. Служба выпала простая: сиди на одном месте, днем пускай по пропускам, а ночью не пускай никого, такая уж контора была.

Короче говоря, одолел я превеликую уйму фантастики. И вот помаленьку-полегоньку стали у меня бродить в голове вовсе уж шальные мысли, навеянные многими этими книжками. Безумная версия, конечно, ну да ладно, психиатров поблизости нет…

В общем, стало мне думаться, что эта парочка – натуральнейшие люди из будущего. Путешественники по времени, про которых я немало читал. Может, я и перегнул палку, ударился в самые дурные фантазии. Но весь тут фокус в том, что эти двое в мою версию – я на ней не настаиваю, просто допускаю! – укладывались как нельзя лучше.

До сих пор в ушах стоит: «Веселое местечко, точно». И остальные фразы.

Нет, конечно, я не настаиваю. Хотя вряд ли бы подпольный торгаш сказал так: «Веселое местечко». Немецкий засланец… ну, мог позлорадствовать, с него станется, особенно если бывший белогвардеец. Немец – профессионал, он как-то холодно подходит. А вот бывший, люто злой на Советскую власть, мог и позлорадствовать. Знаю я примеры, сталкивался.

И вот все же, все же… Не могу я даже теперь объяснить внятными словами свои тогдашние ощущения, но настолько крепко засело во мне тогдашнее убеждение, что они другие какие-то, каким быть тогда, в тот год, на той улице никак не полагалось. Другие, и все тут. Походкой, манерой разговора, движениями раскованными не походили они ни на что знакомое, не вписывались в мой тогдашний жизненный и служебный опыт. Тысячу раз передумал, и до сих пор кажется, что мою версию исключать нельзя. Оставить как вероятность. Я психически здоров, боже упаси. А в книжках про таких вот путешественников было много написано. И сейчас пишут немало. В конце концов, почему бы через неизвестное количество лет не изобрести и такую машину? Строго научным образом.

Одно только не складывается. И много лет чую я некую нестыковку. Далекое будущее, я уверен, будет, безусловно, коммунистическое и светлое. С полнейшим исчезновением самых скверных родимых пятен старины, пережитков и прочего. Неужели же в нашем светлом будущем могут обитать да еще пользоваться машиной времени такие вот субъекты? Вот это единственно, что мою версию малость подсекает. Чтобы в светлом коммунистическом будущем болтались да еще путешествовали в наше тяжелейшее прошлое такие подонки? Которые блокадный Ленинград могут назвать «веселым местечком»? И рассуждать, как им, воспользовавшись лютым голодом, за шоколадку склонять женщин ко всяким гнусностям? В наше время были такие скоты, но чтобы в светлом будущем? Думается мне, если бы там и нашлись выродки, отвергнувшие все святое, уж их бы перевоспитали по полной программе и уж к машине времени ни за что не подпустили бы, таких поганых. В общем, нестыковочка…

Примечание автора. Этот разговор происходил в самом начале восьмидесятых, когда многое, рухнувшее не так уж и много времени спустя, казалось незыблемым. И в светлое будущее многие верили всерьез. Именно с детства воспитанные на светлой фантастике. Вот только не получилось светлого будущего, пресловутого Полдня, получилось такое… И теперь нет ничего удивительного в том, что в машине времени, окажись она все же изобретенной, без особых трудов пролезли бы субъекты такого пошиба, которых описал мой собеседник. С таким именно менталитетом козлячьим…

Красавица панночка

Примерно половину войны, вторую ее половину, вплоть до Берлина, я провоевал в Войске польском. То, что я не поляк, никакой роли не играло. Кроме польских поляков там, положа руку на сердце, служило не только много советских польского происхождения, но и немало было тех, в ком польской крови не отыскалось бы ни капли под самым сильным микроскопом. Не то чтобы полякам совсем не доверяли. Лично я никогда не скажу о них худого слова. И воевали нормально, и в Берлине отметились. И все равно, сами понимаете… Очень уж сложные и запутанные отношения у нас были с поляками, да вдобавок – которую сотню лет. Ну и история с армией Андерса сама за себя говорит. Так что заранее решено было влить туда совершенно надежный элемент. Я, так уж получилось в силу жизненных обстоятельств, оказался, так сказать, в первом призыве. Вызвали меня туда, где все про всех знали, и с ходу обрадовали. Сказали примерно следующее: вы, старший лейтенант, не только офицер с боевым опытом и кандидат в члены партии, но и учитель по образованию, с детства жили бок о бок с поляками, польским языком владеете неплохо. Так что расценивайте ваш перевод в Войско польское как признак особого доверия. Мы, сказали они, порой вынуждены направлять и тех, кто по-польски ни словечка не знает, так что вам и карты в руки.

И действительно. Я лично знал человека по имени Ваня Поляк. Родом он был с Урала, чистокровнейший русак, как получилось, что к его предкам когда-то прилипла такая фамилия, он и сам не знал. Но именно за эту фамилию он в Войско польское и попал. Всякое бывало. Даже кружили втихомолку разные анекдоты. Вот, скажем, перед боем полковой ксендз служит мессу и дает причастие. И уперся один молоденький солдатик: я, мол, комсомолец и безбожник, никаких причастий ни у каких попов принимать не буду! Тогда ксендз ему шепчет на ухо: уж если я, коммунист, старший товарищ, терплю, то и ты разок потерпи, горячая твоя головушка…

Одним словом, наших там хватало. Помните «Четыре танкиста и собака»? Танк «Рыжий»? Среди экипажа – натуральнейший советский воин, причем грузин. Ничего необычного. Иногда попадались и такие экипажи, у которых польского было только форма и белый орел на башне. Много интересного можно порассказать про боевые и мирные будни, но я не о них, а об одном-единственном случае, когда…

Ладно, давайте по порядку. Будни тогда как раз были мирные. Полк наш остановили довольно далеко от передовой, чтобы принять пополнение. Мы уже были на польской территории и объявили мобилизацию. Но вот так уж везло нашему батальону, что пополнение нам почти и не требовалось. Вот у соседей некомплект был процентов до сорока. Там главные хлопоты и начались: принять новобранцев, обмундировать, обучить хотя бы основам строевой и огневой подготовки, попытаться им вдолбить в голову хоть какие-то азы политграмоты… Вот уж там все, от батальонного со штабными до последнего ефрейтора, с ног сбивались. А к нам в батальон пополнения поступило человек тридцать. Распределили по взводам, поручили их плутонговым, по-нашему взводным, – и никаких особенных хлопот.

Наш батальон, конечно, не валялся кверху пузом на солнышке. Есть железное армейское правило: солдат в таких вот ситуациях бездельничать не должен, да и офицер тоже. Чем занять личный состав, толковый командир всегда найдет. И тем не менее жизнь наша по причине вышеизложенного оказалась чуточку ленивее, чем в других батальонах и прочих подразделениях полка. Кое-какое свободное время выпадало, вот только использовать его оказалось, собственно, и не на что. Городок был крохотный, повятовый, по-нашему – уездный. Захолустная дырища, если честно. До войны, рассказывали местные, были кинотеатр и Народный дом, куда на танцы собирались и из доброй дюжины окрестных деревень, но кинотеатр партизаны (так и не знаю, то ли «лондонские», то ли наши») подорвали еще за год до нашего прихода, когда немцы там для своих солдат крутили какой-то новый фильм. А Народный дом наша же полковая артиллерия снесла чуть не до фундамента – когда мы брали городок, там засели какие-то из «ваффен СС» с кучей пулеметов, вот и пришлось, не разводя церемоний…

Лично я, к зависти некоторых, себе развлечение очень быстро отыскал. Рыбалку. Нет, не на удочку: все же не настолько у нас имелось свободного времени, чтобы командир роты мог часами посиживать с удочкой на берегу. Там была речушка, примерно в километре от городка, протекала она через несколько небольших озер, и карась там водился в изрядном количестве. А со снабжением у нас тогда было плоховато, так что это в первую очередь было не развлечение, а хорошая прибавка к скудноватому рациону. Солдатики наши поначалу повадились глушить рыбу гранатами, но комбат это быстро пресек. Ну а у офицера на войне, что уж там, всегда есть кое-какие привилегии, особенно если учесть, что с комбатом я был в отличных отношениях. Да и сам комбат к нам, офицерам, пару раз на карасей в сметане наведывался.

Я ставил «морды». Знаете, что это такое? Отлично. Простая штука, но чертовски эффективная. Никаких постоянных забот не требует – только приходи утречком, доставай «морду» со дна и вынимай рыбку, если попалась. А попадалась часто: я поставил «морды» у того места, где речушка впадала в одно из озер, так что за пять дней ни разу пустым не возвращался, уж на одну-то добрую сковороду всегда набиралось, а чаще на пару-тройку. Немцы, когда отступали, два своих склада успели подорвать, а третий нам достался целехоньким, и там отыскалось несколько мотков отличной алюминиевой проволоки – толстой, как нельзя лучше подходящей для «морды». В детстве мы о такой роскоши и не мечтали, из прутьев плели… А здесь у меня получилось полдюжины преотличных.

Солдаты, конечно, быстро раскусили что к чему, нашлись умельцы-подражатели, ставили на парочке других озер. Я, как командир с опытом, притворился, что и знать ничего не знаю: такие поблажки очень даже допустимы, если знать меру. Ходил я утречком проверять «морды» всегда в одно и то же время, орлы мои боевые это приметили и делали так, чтобы со мной не сталкиваться. Всем хорошо, все при рыбке…

Ну и вот… Возвращался я рано утром в городок с хорошей добычей: штук тридцать карасей на бечевке. Половина – так себе, средненькие, на уху, а половина – изрядные лапти, таких только на сковородку и со сметанкой… А если учесть, что на складе нам и коньячок достался…

Автомат я, конечно, всегда брал с собой и пару лимонок клал в карманы. Места наши оказались спокойными, не в пример другим, где аковцы шкодили круто, вплоть до подрыва рельсовых путей и прочих диверсий. Но в наших местах, по точным данным, их не имелось: места, в общем, безлесные, не схоронишься, а если у них и оставалась в городишке какая-то конспирация, она за всю неделю нашего там пребывания никак себя не проявляла. И все равно, мало ли что… От озер до города – почти километр, это учитывать надо…

Утро выдалось туманное, туман стоял по всей округе. Не сказать, чтобы особенно густой, стеной, когда за пару метров ничего не видно – но все же заволокло изрядно. У озер гуще, на дороге в городок – пореже, этакой чересполосицей: пройдешь метров сто при отличной видимости, потом попадаешь в широкую полосу жиденького такого тумана – и так оно чередуется. Ощущения… Ну, не страх, конечно – чего тут бояться? Даже заплутать не получится: дорога старыми ветлами обсажена. Просто… Просто в тумане чувствуешь себя как-то иначе, что ли. Трудно объяснить, в чем это заключается, но ощущения какие-то другие…

Я уже на этой дороге отлично ориентировался: вижу, что по пути прошел, скоро дорога повернет налево, а там и городок покажется… конечно, если туман разойдется. Позавчера такой вот утренний туман и городок накрывал. Хотя сегодня так вряд ли будет: видно, что туман редеет, полосы чистого пространства все шире, а полосы тумана – все уже…

И вот на одном из «чистых» участков я краем глаза и заметил некое шевеление сзади. Причем шевеление, можно выразиться, крупное – уж никак не одинокий прохожий. Большое, высокое, темное пятно приближается к «чистой» полосе…

Я, конечно, не запаниковал и за деревья прятаться не кинулся: видывали виды… Это не идущий человек и даже группа людей, здесь что-то другое, так что не стоит пороть горячку. Кукан с карасями у меня был в левой руке, так что я просто-напросто «шмайсер» свой трофейный чуть передвинул на ремне, взялся за рукоятку – а затвор у меня и так заранее взведен. Движется это пятно прямо посередине дороги, и кроме него ничего и никого на дороге нет, ни справа, ни слева. Бывали переделки и похуже… К тому же уже начинает просматриваться, что больше всего это похоже на одноконную повозку – а значит, скорее всего, кто-то из окрестных крестьян ни свет ни заря двинул в городок по каким-то своим неотложным надобностям. А может, и наша повозка, армейская, может, наконец-то расщедрилась дивизия нам продуктов подбросить, давно пора, давно обещают…

Отошел я на обочину, встал спокойно. Чтобы меня заметили издали и не напороли глупостей. Всякое случается, какой-нибудь особо нервный обозник сдуру примет черт-те за кого и пальнет. Очень иных обозников тянуло на подвиги на незначительном отдалении от передовой…

Ну да, все верно – одноконная повозка. Тут я подсознательно отметил некую несообразность, словно бы неправильное что-то, но развить это в конкретные мысли не успел. Форменным образом разинул рот.

И было от чего. Это не крестьянская повозка, не армейская фура – катит по дороге самый настоящий экипаж, словно прямиком попавший сюда из фильмов о старинной жизни, как минимум дореволюционной, а то и постарше. Как его назвать точно, я и сейчас затрудняюсь сказать. Масса разновидностей была: фаэтон, ландо, коляска… Я – учитель географии, а не истории, так что в разновидностях этих до сих пор путаюсь безнадежно. Да и учитель я тогда был – одно название: только успел получить диплом, как выступил по радио товарищ Молотов, и мирная жизнь вместе с моими гаданиями, как у меня пройдет мой первый урок, рухнула в тартарары…

Одно несомненно: экипаж барский. Не извозчичья пролетка и не простенькие дрожки – и того и другого я в Польше уже насмотрелся. Четырехколесный, небольшой, изящный такой, синий с черными крыльями, без козел для кучера, правит сам седок. Конь, сразу видно, земельку не пахал и крестьянские телеги не таскал: красавец, ухоженный, сбруя из темно-вишневой кожи, усыпанной блестящими бляшками и прочими цацками, над оглоблями большие фонари в красивой кованой оправе…

А в экипаже – девушка. Одна. Оказавшись на свободном от тумана куске дороги, она меня тут же увидела, но не похоже по лицу, чтобы испугалась. Спокойно натянула поводья, конь остановился метрах в трех от меня. И на какое-то время – тишина и неподвижность. Она смотрит на меня, я смотрю на нее.

Красавица – боже ж ты мой… Видывал я красивых полячек, но такую… И не просто красавица. У меня, как у человека с высшим образованием, в голове моментально промелькнуло слово «порода». Вот именно. Как выражаются сами поляки, шляхтянка с кости и крови. Голова гордо посажена, осанка… Порода.

Светловолосая, глазищи синие, личико… Вульгарно выражаясь, все отдай, и мало. Красота такая, что тоска берет, и сердце куда-то ухает. Такое чудо – да посреди войны…

Вот только прическа у нее насквозь странная, я такие до сих пор видел опять-таки только в кино из старинной жизни или на портретах. Волосы расчесаны на прямой пробор, собраны на затылке в замысловатый красивый узел, а по щекам – завитые локоны. Ей идет, очень идет, но сейчас так не носят. Невероятно старомодная прическа. Я, повторяю, не учитель истории, но, казенно выражаясь, культурный багаж имеется: фильмы, театр, книги с портретами и иллюстрациями… Не вдаваясь в тонкости, в которых и не разбираюсь особенно, я бы свои впечатления выразил примерно так: похожие прически носили приблизительно в пушкинские времена. У Натальи Николаевны Гончаровой на знаменитом портрете очень похожая. Я и тогда думал примерно так, а теперь окончательно в этом мнении утвердился, после… Ну, не буду забегать вперед.

И голубое платье у нее странное. Опять-таки невероятно старомодное: до пола, с пышными рукавами, определенно дорогое, красивое – но и платья такие я видел до того только в театре и в кино. И рождается у меня интересное наблюдение: и прическа, и платье, и экипаж прекрасно сочетаются друг с другом, но вот ни с чем окружающим не сочетаются решительно. Не носят сейчас ни таких причесок, ни таких платьев. Экипаж… Вот тут вполне может быть. Вплоть до войны польское панство на подобных преспокойно раскатывало… но одевались-то уже иначе! И причесывались не так!

А главное – неоткуда ей взяться. Немцы, когда пришли, немало панов шляхты выставили из их имений без всяких церемоний – но некоторые все же усадьбы свои сохранили. Но это все где-то далеко, в других местах, а здесь, во всем повяте, мне точно известно, нет ни единой панской усадебки, хотя бы захудалой. Даже особо зажиточных крестьян по пальцам пересчитать можно: земли скудные, хозяйства невеликие, бедноватые места. И вдруг неведомо откуда – такая… Откуда ж она взялась-то?

Вот это все, что я сейчас рассказываю неторопливо и подробно, все мои тогдашние впечатления и удивленные мысли уложились в какие-то секунды. Не особенно я тогда размышлял, не особенно и вдумчиво удивлялся – просто таращился на нее, как баран на новые ворота. И крутилось в голове: в чем же несообразность, про которую я сразу подумал?

Она улыбнулась, окинула меня взглядом – знаете, как такие это умеют: лукаво, смешливо, так что сердце окончательно куда-то ухает и в голове кружится. Прищурилась:

– Пана можно поздравить с хорошим уловом?

Я как-то даже и застеснялся своих карасей. Сидит в экипаже эта несказанная краса, а я стою на обочине, сапоги озерной грязью измазаны, караси на бечевке… Не шляхтич, что уж там. Хотя и пан надпоручник, по-нашему – старший лейтенант, и вот-вот придут бумаги на капитана.

Но ничего, кое-как собрался, ответил почти непринужденно:

– От скуки, знаете ли, любезная панна…

Она засмеялась. Не раз я читал про «серебристый женский смех», но только теперь понял, как он звучит. Именно так и должен.

Стоим мы так. Туман не редеет, тянется полосами через дорогу. Конь, красавец, копытом бьет, скучно ему, видимо. Она смеется:

– Ужасная вещь – эта скука… Идете в город, пан офицер?

– Да, – сказал я.

– Отлично, – ответила она весело. – Я, как легко догадаться, направляюсь туда же. Не по-христиански будет оставить на дороге бравого офицера… Садитесь.

И подвинулась влево, освобождая мне место – его там вполне достаточно, чтобы разместились двое. Подбодрила:

– Садитесь без церемоний. Грязные сапоги – вещь неуместная на балу, но не на дороге в скверную погоду…

Конь так и танцует. И знаете, я ведь даже сделал шаг к экипажу. Один-единственный. И застыл, как вкопанный. Потому что понял наконец, где тут несообразность…

Не сдержался, шарахнулся на обочину. И лицо, должно быть, перекосило – она уставилась так, будто все поняла. Не помню, когда успел, но оказалось, что целюсь я в нее из автомата, прямехонько в нее, и шебуршат у меня по спине холодные противные мураши…

Вот она где, несообразность! В тумане любой звук разносится особенно далеко. А она, красавица в барском экипаже, из тумана появилась совершенно бесшумно, так, что я не слышал ни конского топота, ни стука колес. И сейчас конь горячится, бьет копытом – но ни малейшего звука не доносится.

И тени от нее нет – ни от экипажа, ни от коня. Здесь, на свободном от тумана куске дороги, уже светит невысокое утреннее солнышко, от деревьев есть тени, от меня… А от нее – нету! Понимаете? Нету…

Она изменилась вмиг. Нет, ничем жутким не обернулась, сидела, держа вожжи, такая же ослепительно красивая – но в глазах зажглась такая злоба, такая ненависть, что у меня похолодело все внутри, и палец лег на спусковой крючок. Она покривила губы, выдохнула сквозь зубы с той же лютой ненавистью:

– Долго будешь жить, лайдак…

И хлестнула коня вожжами. Он резво взял с места – и опять-таки ни стука копыт, ни грохота колес, совершенно бесшумно экипаж канул в туман, словно сам был куском тумана, какое-то время еще виднелся тускнеющим, теряющим очертания пятном, потом исчез с глаз, ничего уже не стало, кроме тумана.

А я стоял на обочине, и колотила меня дрожь так, словно в одних кальсонах оказался на морозе. Голова была пустая совершенно. Привидеться мне это не могло – вот что я знал точно. И почему-то первым сознательным чувством стала невероятная обида. Такое должно происходить с людьми темными, суеверными, богомольными. А людям вроде меня этого просто не полагается. Я безбожник был и остаюсь, развитой городской парень, студент, комсомолец, учитель с дипломом, кандидат в члены партии, материалист, атеист… Это не мое. Какое право имеет вот это, оно, вторгаться в жизнь безбожника, человека с высшим образованием, советского офицера? Но ведь было все наяву…

Я и теперь не в состоянии изложить внятно, что у меня тогда творилось в голове. Жуткий сумбур. Даже жалким себя каким-то почувствовал, беспомощным. Стиснул автомат, к груди прижал – он не мистический, он настоящий, твердый, железный, от него смазкой пахнет… Кукан с карасями в руке зажал – он тоже правильный, материалистический…

Не знаю, сколько я там стоял как истукан. Долго, наверное. А потом побрел в город, механически как-то ноги переставляя, то ныряя в туман, то выходя из него, с пустой головой…

За поворотом тумана уже почти не было, виднелась окраина городка, с нашим постом, как полагается: там разбили палатку, и шестеро моих жолнежей посменно несли караульную службу. И, разумеется, нигде не видно экипажа с очаровательной панной, которая не отбрасывала тени, а ее конь с экипажем не оставили на дороге следов копыт и колес…

Я приободрился, оказавшись среди привычного. И все же совсем, надо полагать, не отошел: оказавшись у палатки, спросил у Мачека, не въезжал ли кто-нибудь в городок за время моего отсутствия. Мачек только плечами пожал:

– Ни прохожего, ни проезжего, пан надпоручник…

Я пошел дальше. Не так уж и далеко от околицы помещалась парафия – дом приходского священника. И я издали увидел, что ксендз, отец Каэтан, стоит у калитки, смотрит в мою сторону с таким видом, словно именно меня поджидал в этакую рань.

Мне с ним один раз уже случилось посидеть за бутылочкой. Своеобразный был человек – под семьдесят, весьма даже неглупый, не питал к нам, красным, ни дружбы, ни вражды – просто-напросто воспринимал все, в том числе и наш приход, с этаким философским смирением: мол, на все Божья воля… Мне был интересен он – я впервые вот так, за рюмочкой, общался с ксендзом, а ему, вне всякого сомнения, был интересен я: родился он в Российской империи, где-то под Лодзью, в эти места, доставшиеся в свое время австрийцам, попал только в двадцатые. Ну и ему было определенно интересно, как мы теперь живем. Погоны у наших офицеров его очень удивили, и он, по вопросам было видно, старался вникнуть, насколько изменился уклад в СССР и как.

Едва я с ним поравнялся, отец Каэтан, прямо-таки впившись в меня пытливым взглядом, спросил тихо:

– Вы ее видели, пан надпоручник? Не могли не видеть…

– Кого? – как бы изумился я.

Он едва заметно улыбнулся – да я и сам чувствовал, что изумление мое деланое и фальшивое.

Он сказал спокойно:

– Панну Беату, Голубую Панну… Она была совсем неподалеку, вы как раз где-то в том месте должны были оказаться…

Меня отчего-то взяла легонькая злость, и я протянул язвительно:

– Ах, вот оно, значит, как, отец Каэтан? Получается, вы, сидя у себя в парафии, как-то ухитряетесь определять, когда она появляется? Это как же? Барометр у вас, что ли, какой-то висит, и стрелка метаться начинает?

Он взглянул на меня без всякой обиды и сказал без всякого раздражения, просто, буднично:

– Нет. Распятие на стене, когда она близко, начинает слегка колыхаться и постукивать о стену. Всякий раз, вот уж лет двадцать. Почему так происходит, представления не имею, – и бледно так улыбнулся: – Объяснений в богословской литературе отыскать не удалось. А впрочем, я ни до чего не пытаюсь доискаться. Это бессмысленно. Один Господь знает.

– Значит, вы во все это верите? – бухнул я. – Я думал, вам не полагается…

Он мягко улыбнулся:

– Церковь никогда таких вещей не отрицала, пан надпоручник, – и протянул задумчиво, словно сам с собой разговаривал – Вы, конечно же, в экипаж к ней не сели, иначе не стояли бы здесь…

Я был в таком состоянии, что уже не перечил и не отнекивался. Любопытство взыграло. Я и бухнул без всяких дипломатических подходов:

– Отец Каэтан, кто она такая?

– Что она такое, нам знать не дано, – ответил мне ксендз все так же буднично. – Вы ведь наверняка хотели сформулировать вопрос как-то по-другому? Откуда она взялась, как все происходит…

– Пожалуй, – сказал я.

– Пойдемте, – сказал он. – Если у вас есть время.

Я и пошел за ним в дом, как ребенок, которого ведут за ручку. Расположились мы в той же самой маленькой гостиной, где однажды я уже сиживал. Отец Каэтан принес бутылку, скромную закуску.

Он мне рассказывал о вещах, которых, с точки зрения советского человека, интеллигента, без пяти минут коммуниста, быть не должно. Раньше я бы ни одному слову не поверил. Но вот после того, как сам ее видел чуть ли не в паре шагов от себя…

Очень быстро оказалось, что я правильно определил ее прическу и платье как принадлежавшие «пушкинскому времени». В «яблочко», правда, не попал, но уж в «девятку»-то, безусловно, угодил. Все случилось лет через пять-шесть после смерти Пушкина, в начале сороковых минувшего века.

Отец Каэтан мне назвал и фамилию панны Беаты – она мне тогда ничего не сказала, да и сейчас не говорит. Не титулованный род, но старинный, говорил он – вот только как-то так сложилось, что не дал он ни одного мало-мальски заметного исторического персонажа, знаменитых фигур, прославившихся бы хорошим либо дурным. В конце концов, пожал он плечами, со многими фамилиями так случалось, и не в одной Польше, повсюду.

Она была нездешняя, как мне еще тогда, на дороге, и подумалось. Поместье ее отца располагалось далеко отсюда, километрах более чем в ста. И потому до сих пор неизвестно, как она оказалась здесь, одна, неподалеку от городка. Вроде бы здесь у нее жила тетка, и панна Беата к ней поехала, чтобы пересидеть в здешней глуши смутные времена. Тогда как раз вспыхнул очередной мятеж, незнаменитый, некрупный, охвативший всего-то пару-тройку повятов. И ее отец там участвовал.

Человек предполагает, а Бог располагает, – сказал отец Каэтан. Останься она дома, все, может быть, кончилось бы иначе. А получилось так, что тихая глушь, где она хотела переждать, ее и сгубила.

Короче говоря, километрах в двух от городка она и наткнулась на австрийцев, только что повеселившихся в ближайшей деревне. В мятеже там мало кто и участвовал, но это смягчающим обстоятельством не послужило.

Австрийская солдатня, – говорил отец Каэтан хмуро, – с давних пор печально прославилась мародерством и грязными художествами – что в европейских войнах, что при усмирении восстаний. Ничем не лучше немецких зондеркоманд в эту войну. Вот и получилась печальная картина: кучка пьяных солдат, красивая девушка и больше на дороге ни души…

Они над ней надругались скопом и прикололи штыками – все же, видимо, чуточку опасаясь последствий. Должны были прекрасно понимать, что перед ними не крестьянская девка и не скромная горожанка, мало ли как может обернуться… И рассчитали все правильно, мерзавцы: не слышно, чтобы было какое-то расследование, чтобы их искали. Мятеж, как и война, все спишет…

Нашли ее наутро, похоронили здесь, в городке. Отец так никогда здесь и не появлялся – кажется, был убит, земли перешли к каким-то дальним родственникам, известным совершеннейшей лояльностью к австрийской короне. Даже ее имя удалось узнать только год спустя, до того надгробие оставалось безымянным.

Ну а потом она стала появляться. Отец Каэтан особо уточнил: никто не знает точно, через сколько времени после смерти. Может быть, через несколько лет. «Сами понимаете, пан надпоручник, – сказал он, – это ведь не какое-то природное явление, за которым ведут систематические наблюдения ученые, совершенно ничего похожего. Многое пришлось восстанавливать по крохам, по крупицам, когда лет через сорок после смерти панны Беаты здесь вместо умершего ксендза появился отец Ксаверий».

Вот он-то, по словам отца Каэтана, как раз и применил то, что заслуживает названия научного подхода. Скорее всего, просто-напросто от скуки. Человек был молодой, шляхетского происхождения, образованный, знавший языки, несомненно, рассчитывавший на нечто большее, чем убогая парафия в сельской глуши («И духовные особы не полностью свободны от иных мирских страстей», – философски уставился в потолок отец Каэтан). Но что поделать, распоряжения церковного начальства подлежат столь же безукоризненному исполнению, как военные приказы для солдат. Отец Ксаверий должен был здесь скучать невероятно и, узнав о Голубой Панне, прямо-таки набросился на эту историю, как ученый муж на редкую окаменелость…

Как он сам писал в своих «Заметках о Голубой Панне», ему пришлось нелегко. Деревенская психология, крестьянский образ мыслей и жизни, пан надпоручник. Даже если знают все поголовно, от старых до малых, разговоров никаких не ведется даже меж своими – ну, разве что на гулянке, когда все выпили изрядно, или меж молодежью, когда хлопцы пугают девушек страшными рассказами… Правда, у священника есть одно несомненное преимущество: ему порой немало интересного рассказывают на исповеди или последнем помазании…

Картина понемногу сложилась следующая. Панна Беата, точнее, Голубая Панна, иначе ее в народе и не именовали, стала появляться на больших дорогах этого и соседнего повятов – в тумане, в рассветном полумраке, в вечерних сумерках. Никогда не представала в виде жуткого чудовища или окровавленного трупа, всегда оказывалась такой, какой ее видел и я: прямо-таки живой обычный человек, очаровательная девушка в синем экипаже, запряженном великолепным конем. Как часто появлялась, отец Ксаверий установить так и не смог, ограничившись формулировкой «полагаю, несколько раз в месяц». Он пытался вывести регулярность, связать ее появления с церковными праздниками, днями недели и даже фазами Луны – но отступился, поскольку, как сам писал, не мог располагать точной статистикой появлений. Одно выяснил точно: в годовщину своей смерти она всегда появлялась на дороге, на том месте.

Никто никогда не слышал, чтобы от нее случился вред гражданским. Это убеждение было стойким и повсеместным. Повстречавшие ее крестьяне или горожане втихомолку клялись и божились, что она попросту проезжала мимо, гордо вздернув голову, не удостоив и легкого кивка. Как всегда случается, многие из «лицезревших» попросту врали – но были и те, кто ее в самом деле видел.

Столь же стойким и повсеместным было другое убеждение – что Голубая Панна охотится на военных. Встретив человека в мундире, очаровательно улыбаясь, предлагает подвезти – и неосмотрительно севший к ней в экипаж бедолага исчезает бесследно. Как не бывало. Велик, конечно, соблазн списать все на фантазии темного мужичья – но отец Ксаверий, по-видимому увлеченный уже не на шутку, отыскал кое-какие небезынтересные факты: за сорок лет в двух повятах бесследно исчезли шестеро военных. Австрийский офицер, решивший поудить карасей на тех самых озерах. Двое австрийских пехотинцев, в разное время оказавшихся на большой дороге вечерней порой. Трое здешних, крестьянских парней-поляков, отслуживших в австрийской армии и возвращавшихся домой. Судя по трем последним, Голубая Панна не делала ни малейших различий меж австрийцами и единокровными поляками, достаточно, чтобы человек был одет в военный мундир. Всякий раз назначалось полицейское следствие, но ни разу не удавалось отыскать ни тел, ни свидетелей, ни следов преступления, ни улик.

Понемногу отец Ксаверий, как явствовало из его бумаг, стал охладевать к своим изысканиям – поскольку с определенного момента не мог уже продвинуться ни на шаг вперед. О чем и писал. Начал понимать: узнать больше, чем он уже знал, вряд ли получится.

(Тут отец Каэтан уточнил: он, конечно, не берется судить безапелляционно, но лично у него создалось впечатление: отец Ксаверий, хотя и не упомянул о том ни словечком, в годовщину смерти Голубой Панны сам ходил на то место. Судя по некоторым обмолвкам и туманным фразам, такие намерения у него, во всяком случае, были. Однако о встрече с Голубой Панной он не писал ничего.)

А года через два с половиной отец Ксаверий дождался повышения. Я плохо разобрался в терминах, которые употребил отец Каэтан, но выходило примерно так, как если бы меня из этого городишки с должности командира роты забрали служить в штаб армии. «Заметки» свои отец Ксаверий оставил в архиве парафии – видимо, «исследования» его и в самом деле были не более чем развлечением от скуки, тут же заброшенным, когда судьба оказалась к нему благосклонна и он занял какую-то должность при епископе.

Как обстояли дела в течение следующих сорока с лишним лет, отец Каэтан не смог бы изложить подробно. Поскольку признался честно: у него самого ни разу не возникало желания как-то «исследовать» на манер отца Ксаверия всю эту историю.

– Как бы объяснить, пан надпоручник… – сказал он, не отводя глаз. – Зачем? Есть вещи, существующие независимо от наших желаний и помыслов. Мы просто-напросто не в состоянии на них как бы то ни было повлиять. К чему тогда пустое любопытство? Я не сомневаюсь, что Голубая Панна ездит по дорогам… как и вы теперь, несомненно. И что же здесь можно поделать? Я отслужил в свое время мессу, прося Господа, чтобы он оборвал блуждания неприкаянной души – но это не помогло…

Конечно, кое-что о последующем он все же знал. Не интересовался специально, но знал. Впервые о Голубой Панне он услышал лишь через полтора года после того, как обосновался здесь: один городской хлопец покаялся на исповеди, что «ходил на дорогу поприветствовать Голубую Панну». Это, оказывается, к тому времени среди молодых ухарей, и городских и деревенских, давно сложилась своеобразная традиция: чтобы прибавить себе уважения у приятелей, нужно в известное время бродить по большой дороге, чтобы, если удастся, встретить Голубую Панну, сдернуть шапку и вежливо раскланяться. Отец Каэтан, естественно, потребовал уточнений: о какой такой панне идет речь? А потом в дальнем углу одного из шкафов «архива» парафии отыскал «Заметки» отца Ксаверия.

И повторил: он ничего не вызнавал специально, но кое-что все же залетало в уши. Вроде бы и за эти сорок с лишним лет, предшествовавших его появлению здесь, исчезали военные. Вроде бы и в тех случаях следствие не отыскало ни следов, ни тел. Наконец, за те двадцать с небольшим лет, что он здесь провел, трижды в двух повятах исчезали бесследно военные – в том числе один бесшабашный уланский поручник, который, прослышав о Голубой Панне, поклялся фамильным гербом, что всякую свободную минутку будет проводить на дороге, пока не встретит красавицу и не забросит букет к ней в экипаж. «И, надо полагать, встретил», – без улыбки сказал отец Каэтан, глядя в стол.

В войну в здешних местах пропала бесследно добрая дюжина немцев. Но тут уж, пожимал плечами отец Каэтан, ни о чем нельзя говорить определенно. Поди догадайся, кто из них встретил Голубую Панну, а кто попался партизанам…

– А вот теперь вы, пан надпоручник, – сказал отец Каэтан задумчиво. – Значит, она не успокоилась, неприкаянная душа. И ей по-прежнему все равно, кто перед ней: австрияк, поляк, советский… Лишь бы он был военным.

– Стерва… – вырвалось у меня.

Он наполнил рюмки, покачал головой, сказал задумчиво:

– Неприкаянная душа… Что мы можем знать о той стороне?

Он сделал неопределенный жест, но я его прекрасно понял. Мы выпили и помолчали. Уж не знаю, о чем думал старик, а мне по-прежнему было обидно и горько. Потому что для меня – и это никакие не высокие слова – рухнула прежняя картина мира, атеистическая, материалистическая. Потому что мне было неопровержимо доказано: существует та сторона. Что-то у меня сломалось в душе – и, наверное, до сих пор не встало на место.

– А ведь вы никак не могли знать заранее, вы о ней вообще раньше не знали… – сказал отец Каэтан. – Но и в самом деле неизвестно с каких времен кружит поверье: если военный, повстречав ее, уйдет невредимым, он будет жить долго… И если уж она, вы говорили, так и сказала… Долго будете жить, пан надпоручник.

– Хотелось бы верить, – сказал я без особого воодушевления.

Потому что мне пришло в голову: «Это еще ни о чем не говорит. Пусть даже не врет поверье. Пусть даже не врала… она. «Долгая» жизнь – понятие растяжимое, в него многое вмещается. Можно потерять руки-ноги, «самоваром» стать, как это тогда называлось – и прожить в таком состоянии чертову уйму лет. И каждый день думать: «Лучше бы убило на месте. Одна мука от такой долгой жизни…»

– Хотите, пан надпоручник, я вам отдам «Заметки»? – спросил вдруг отец Каэтан. – Вы образованный человек, вдруг да пригодится…

– Нет уж, – сказал я решительно. – Этим я заниматься не намерен. Уж вы-то, думаю, меня прекрасно поймете, отец Каэтан… хотя мотивы у нас наверняка и разные.

Он легонечко кивнул, как мне показалось, одобрительно. Вскоре я от него ушел. И больше никогда не ходил на озера, хотя мы там простояли еще две недели. Сказал, что рыба надоела. Солдаты, конечно, украдкой продолжали туда регулярно наведываться: ну что поделать, не было у меня возможности перекрыть им туда доступ. Какие грозные приказы ни отдавай, всегда найдется ухарь, который их нарушит – в такой вот ситуации. И эти две недели я провел в диком напряжении. Частенько представлялось: идет на рассвете или в вечерних сумерках какой-нибудь не особенно и острый умом недотепа из моей роты вроде Збышека Корча, Сереги Петренко или Чаплицкого, встречает на дороге очаровательную панну и, когда она с обворожительной улыбкой предлагает подвезти храброго воина до городка, от большого ума, развесив уши, лезет в экипаж. И пропадает бесследно. И повисает на мне как на командире роты нешуточное ЧП.

Обошлось. Ни один не пропал. Когда через две недели выступали, никто больше меня этому не радовался – и никто об этом не знал. К отцу Каэтану я после того не заходил ни разу, сам не знаю почему.

Ну и вот… Довоевал, уцелел, вернулся. Бывал в Польше пару раз на торжественных мероприятиях, юбилеях, встречах однополчан – но в тот городок не заносило ни разу. Что он для нас значил? Захолустная дыра, где на три недели останавливался полк. Сколько их, таких, было… В подобных местах торжественных мероприятий никогда и нигде не устраивают.

Историю эту я стараюсь не вспоминать. Религиозным я так и не сделался. Я просто знаю, что та сторона все же есть – но это лишь удручает, вызывает кучу вопросов, над которыми мне совершенно не хочется думать. Я и не думаю.

И только редко-редко – особенно когда случается на рыбалке попасть в туман – нет-нет да и подумаешь: «Вот интересно, ездит ли она до сих пор? Краса ненаглядная, неприкаянная душа?» И до сих пор я не найду ответа: стерва она или нет? Или есть что-то такое… не по нашему пониманию? Где наши обычные мерки не годятся?

Не знаю.

Заговоренный

Рукопашная – жуткая штука. Может быть, самая страшная вещь на войне. Некоторые на этом стоят со всем упорством. Вот лично я судить не берусь. Потому что мне однажды выпала непростая рукопашная, очень непростая…

Бои шли второй день, большие бои, натуральное сражение, и, как часто случается, на большом пространстве мы с немцами там и сям перемешались. Никакой сплошной линии фронта, в одном месте мы у них практически в тылу, в другом они у нас, в третьем и вовсе перепуталось неописуемо…

И получилось так, что наш взвод лесочком вышел в тыл немецкой артиллерийской батареи. Отнюдь не случайно: нас, собственно говоря, и послали как бы в разведку: посмотреть, как там у них обстоят дела, какие силы, и, если получится, угрохать их всех к чертовой матери. Очень эта батарея мешала, не давала выдвинуться танкистам, а обходить было бы слишком далеко. Ну а пехоте-то что стоит лесочком, в сухую погоду, жарким летом…

Ни охранения, ни часового они не выставили, что, в общем, и не было разгильдяйством: скорее уж тут был тыл, а не передок. Так что мы с опушки, метров со ста, смогли обстоятельно и неторопливо рассмотреть их позицию.

Три орудия на открытой местности, без окапывания. Фрицы пушкарили, как стахановцы, чуть ли не очередями – снарядов у них была завезена на позицию чертова уйма. И так-то стояла жара, да еще от пушек раскаленным воздухом шибало, так что артиллеристы были кто в майках, кто вообще голым по пояс. Прикрытие у них таки имелось: что-то около взвода пехоты. Они не торчали в полный рост, как оловянные солдатики, смысла не было, сидя расположились, разве что парочка прохаживалась. Но ворон не ловили, облачками-ромашками не любовались – рассредоточились так, чтобы наблюдать за всей округой.

Силы были примерно равные. Более того, у нас имелось некоторое преимущество: перед тем как пойти рывком, можно было дать залп из леса и нескольких с полной гарантией отправить на тот свет: пушечный грохот наши выстрелы заглушил бы, как репродуктор – комариное пищание. Но стрельбой увлекаться не следовало, не надо было ее затягивать – у них там имелось два ручника, а народ, сразу видно, обстрелянный. Когда начнут падать первые, очень быстро сообразят, что к чему и откуда по ним бьют, развернут в нашу сторону обе «эмгэшки» – и хрен мы успеем преодолеть эту сотню метров, все там и ляжем. У нас были какие-то секунды выигрыша, так что их и следовало использовать. Залп главным образом по тем, кто ближе всех к пулеметам – и вперед что есть мочи, а там уж кому как повезет… При таком соотношении сил наш лейтенант отступать просто не имел права, все мы это понимали, не было у нас желторотых…

У нас примерно у половины были автоматы, у остальных и у меня тоже – карабины самой новейшей модели, то есть с неотъемным штыком. Очень хорошее оружие, прямо-таки отличное: полегче и покороче мосинской винтовочки, но бьет на те же дистанции. И в штыковой с ним гораздо легче, чем с «дудорагой» – и оттого, что легче и короче, и оттого, что штык не нужно примыкать-отмыкать: откинул его в две секунды, и готово, а миновала надобность – сложил под ствол.

Я кадровый, к тому же из погранвойск, так что штыковому бою был учен на совесть. И потому, едва прикинул, которого пехотинца положу пулей, наметил, кого первым достану штыком: вон того верзилу, что подносит снаряды у ближайшей к нам пушки: здоровенный, в пропотевшей майке, по ухваткам видно, что кадровый. Оружия у него нет, только нож на поясе, карабины расчета аккуратно составлены в сторонке… Так что расклад я себе сделал подробный – тут на «авось» не стоило…

Дали мы залп, кто одиночным, кто очередью – и тут же рванули к ним так, будто за нами танки гнались. Орали дурноматом во всю глотку – чтобы ошеломить, выиграть еще секунды, чтобы не сразу сообразили, что нас тут всего-то взвод…

Как и рассчитано было, положили нескольких – и фрицы, хотя и быстро въехали что к чему, все же не успели повернуть пулеметы нам навстречу и встречную пальбу открыли с опозданием. Успели положить троих наших – но это потом выяснилось, кого и сколько, когда кончилось все… А пушкари – те и вовсе нас заметили самыми последними, когда наши передовые уже сцепились с пехотой.

Пара пуль у меня над головой, точно, зыкнула, но добежал я незадетым, вышел аккурат на этого, заранее намеченного. И следующий ход уже был в голове: сейчас я его достану штыком – безоружный, все равно что мешок на учебе протыкать. Потом укроюсь за орудийный щит со стороны ствола, буду смотреть, кому из наших нужна поддержка, и палить по немчуре.

Поздно пушкари нас заметили, поздно! Самыми последними. Лечу я, и вот этот гад уже буквально в метре от меня, стоит, с ошеломлением справиться не может, сука такая… Справа от меня уже началось: пара-другая выстрелов, а главным образом – рык, возня, ляск, удары… Звуки при рукопашной такие, что их словами и не опишешь. Жуткая вещь…

И вот он, гад, передо мной, ну буквально как мешок на перекладине, челюсть отвесил, майка к пузу прилипла… Я с разлету сделал классический выпад, целя ему в пузо чуть пониже того местечка, где ребра сходятся, снизу вверх… И – эххх! Со всей силушки.

Тут скрежетнуло что-то, лязгнуло, удар, сопротивление получилось таким, словно я с разбегу и со всего размаху засадил штыком в броневую плиту. У меня чуть карабин из рук не выбило. Но какая ж там броневая плита, мать твою, если я что есть мочи поранул штыком в пузо, лишь майкой прикрытое?!

А фриц стоит целехонек. А штык у меня, я во мгновенье ока увидел, наполовину согнут и покорежен…

Ни удивиться я не успел, ни подумать что-то – некогда было.

Опять-таки четко, не рассуждая – намертво умение в тело вдолблено! – перекидываю карабин в руках и прикладом фрица прямо в рожу. А затыльник у приклада, между прочим, окован стальной полосой чуть ли не в полпальца толщиной, и если заехать в лоб со всего маху, то второй раз бить уже и не надо, аллес капут…

И опять все так, словно не во фрицевскую морду я прикладом двинул со всей своей молодой силушки, а танку по борту долбанул. И вот на сей раз карабин у меня из рук вышибло…

Вот тут я на какие-то секунды, скажу честно, себя потерял совершенно. Ну не бывает такого! А он, сволочь, выхватил нож – и на меня. Тут только я опомнился, рывком нагнулся за карабином, запнулся, полетел кубарем, но оружие уцапать успел. Вставать некогда – пока я буду вскакивать, он меня ножиком достанет… Так что я, лежа, затвор передернул и бабахнул ему в грудь снизу вверх – он уже надо мной…

И снова – ничего! Пуля куда-то с визгом срикошетила. А фриц, невредимый, сразу видно, изготовился, чтобы на меня прыгнуть, навалиться, ножом садануть с размаху. Карабином бы заслониться, руку с ножом отбить, но я от всех этих чудес оцепенел, будто парализовало меня, лежу и смотрю, как он скалится, как чуть приседает перед прыжком…

И тут вырастает у него за спиной Афоня Клюкин, размахивается от души – и хрясть его прикладом по затылку! Но не кованым затыльником, а боковиной приклада.

Звук, я вам скажу… Будто арбуз лопнул, когда по нему со всего размаха доской грохнули. Брызнуло… Фриц на миг застыл, харя у него неописуемо переменилась вмиг, превращаясь из живой в мертвую, и грянулся он, подламываясь в коленках, рядышком со мной. На лицо мне… брызнуло.

И снова некогда ни о чем думать и дивиться некогда. Афоня орет:

– Вставай, мать-перемать!

Тут я опамятовался, вскочил, осмотрелись мы в две секунды, кому из наших помощь нужнее – и кинулись в драку. А в драке сцепившихся уже наполовину поубавилось…

Наша взяла. Хоть и осталось нас чуть больше половины – но фрицы легли все. Кто еще дергался, того докончили – насчет «языков» у нас приказа не было, потому что наверняка не нужны были в той ситуации «языки». И курочить пушки не было нужды: лейтенант (живой, хотя скула и разбита) дал, согласно договоренности, две красные ракеты, одну белую, и очень быстро примчались наши танки, не задерживаясь, обтекая позицию с двух сторон, пошли дальше в прорыв, а чуть погодя на горизонте царица полей замаячила…

Ну и мы с ней двинули в боевых порядках родного батальона. Кто бы нам позволил рассиживаться? Ну, положили в рукопашной расчеты и прикрытие, взяли пушки. Можно сказать, обычное дело. Кстати, сгоряча обещали по медальке, но потом, как случается не так уж редко, позабыли как-то. На войне порой все мимо пролетает, и плохое, и хорошее: что пули с осколками, что награды…

В общем, работы нам выпало до вечера, пока не поступил приказ укрепиться на взятом рубеже. Когда все окончательно успокоилось и мы с Клюкиным оказались поодаль от своих, я спросил:

– Афоня, это что было?

Мы с ним были не то чтобы друзья, но, смело можно сказать, боевые товарищи. Он верховодил, хотя был мобилизованным по призыву, а я – кадровый пограничник. Он был старше лет на пятнадцать, то ли со второго, то ли с третьего года, но не в том дело. Иной тебя на полсотни лет старше, а дурень дурнем. Афоня был такой… ну, основательный, что ли. Помор архангельский, а может, соломбальский, не помню уже точно. Кашу из топора сварить, шилом побриться и все такое… Крепко мужик стоял на земле.

Афоня мне ответил, не свысока (такого за ним не водилось), а словно бы даже со скукой, будто речь идет о том, кого на кухню за термосами послать:

– Да ерунда, если прикинуть. Ну, заговоренный оказался твой фриц, и все дела. От железа заговоренный, теперь ясно. Иногда бывает просто от пули, а этот, вот такие разлюбезности, от всякого железа. Да только не от дерева, ты сам видел…

– Колдовство, что ли? – удивился я.

– А кто его знает, – сказал Афоня. – Это бывает. Выходит, и у фрицев знающие люди есть, я раньше как-то и не думал: мол, Европа, по-книжному говоря цивилизация, а вот поди ты, и у них остались. Из глуши какой-нибудь немецкой, точно тебе говорю. У вас, в городах, никто уже и не умеет ничего…

Черт меня дернул спросить:

– Афоня… А ты сам как, умеешь что?

Он на меня не то чтобы вызверился, но зыркнул сердито, что меж нами случалось редко. Замкнулся весь как-то, пробурчал:

– Выдумаешь тоже, зеленая фуражка (я свою пограничную, родную, зеленую, так до сих пор в «сидоре» и таскал). Нашел умельца… Так, слышал кое-чего, а пару раз и видел. Поживешь с мое, то же будет. Хотя вряд ли, ты ж городской…

За поуродованный штык мне, конечно, влетело, но самую чуточку, порядка ради. Старшине я сказал: мол, сделал выпад со всей силушки, а фриц вертким оказался, в последний миг увернулся, и покорежил я штык об орудийный щит. Случалось похожее, так что старшина только фыркнул и послал меня в три этажа – что как раз и означало порядка ради, когда он всерьез делал выволочку, запускал этажей в восемь, да с чердаком и крышей. Оружейник наш мне в два счета целый привертел – бои были тяжелые, бесхозного оружия осталось немало и карабинов, как у меня, тоже…

А вот что самое интересное, история на этом не кончилась. Случилось у нее продолжение, уже в Германии, за Одером. Не стал тогда Афоня со мной откровенничать – а ведь, оказалось, что-то умел…

Случай был такой. Я к тому времени был командиром отделения, а Афоня, смело можно сказать, командиром взвода. Не по назначению, а по факту. Нашего взводного еще на том берегу, до форсирования Одера, увезли с тяжелым осколочным, а вместо него прислали… воробышка. Студент после краткосрочных курсов, подучили наскоро, одну звездочку на погоны – и ступай, командуй взводом, как уж у тебя получится, а не получится – не взыщи, либо немцы покритикуют, либо свое же начальство. Погоны топорщатся, усик реденький, отпущенный, понятно, для форсу, немцев видел только на плакатах и в кинохронике…

Таких в войну было немало, и обходилась с ними жизнь по-всякому. Кто успевал в одну-единственную атаку сходить без возврата, кто помаленьку матерел. Мы, старослужащие и обстрелянные, конечно, старались таких вот воробышков в быстром темпе обучить всем необходимым на войне премудростям, то есть одной-единственной: не угробиться сдуру. И тут уж начинался нюанс. Сопляки попадались разные. Один будто ошалеет от своей единственной звездюльки, советов не слушает, уму-разуму учиться не желает, давит гонором, когда надо и не надо. Такие быстро гибли. Другой – как наш воробышек – будет поумнее. Гонор свой свернет вчетверо и засунет куда подальше, звездой не давит, присматривается, приглядывается, на ус мотает, понимает, что пока еще он никто и звать его никак, и чтобы не просто выжить, а настоящим командиром стать, нужно прислушиваться к тем, кто сюда, за Одер, притопал своими ногами черт знает из каких далей, и не просто прогулочкой шли…

Короче говоря, пока что наш только начал обтесываться и прилаживаться, так что взводом фактически командовал Афоня. Ну, конечно, не так, чтобы отодвинуть воробышка локтем и самолично отдавать приказы. Такие дела гораздо тоньше делаются. Командовал командир, а заправлял Афоня. И все до единого это знали. И уж если Афоня что сказал…

Война – дело грязное. Особенно та, Отечественная, которая Великая. И это чистая правда, что наш брат-славянин, оказавшись в Германии, себя держал отнюдь не ангельски. Я и про трофеи, и про женщин. С немецким женским полом иногда поступали… очень уж грязно. Ну чего уж там, как говорится, выбирай, фрау, кто из нас десяти тебе первым нравится, кто вторым. Я не замешан, честное слово. И не стану ни одобрять, ни осуждать. Это было – и все тут. Не переиграешь. Хотя, должен уточнить, не так уж и редко немки на это шли по доброй воле. Где за тушенку, где от страха, где по исконной бабьей причине: поживи лет несколько без мужика… У меня в одном городишке, каюсь, с одной ладненькой так и получилось – по обоюдному согласию и той самой причине. Обвенчались, пожили пару месяцев, а потом ее Теодора погнали в Польшу и там в первую же неделю… Тут оголодаешь, особенно когда в конце войны немцы запустили тотальную мобилизацию и гребли всех подряд…

Ну так вот. В нашем взводе ни малейшего насилия над немками не случалось ни разу. Кое-кто и рад бы, но у Афони не забалуешь. Афоня был категорически против этого, о чем дал знать моментально и открытым текстом сказал, что по начальству бегать не будет, сам разберется. Не одобрял он такого, и все тут. Насчет трофеев имел другое мнение, противоположное. Говорил, что так уж заведено испокон веков: чтобы солдат брал трофеи. Но и тут у него имелись свои нюансики. Для него трофей – это все бесхозное, брошенное. А вот вывернуть немцу карманы или нагрести добра в «сидор» при имеющихся тут же в доме хозяевах – это, по мнению Афони, был недопустимый грабеж. И знаете, вот такую его жизненную позицию я тогда разделял вполне, да и сейчас считаю, что она была насквозь правильная…

А еще была такая прямо-таки закономерность: если мы чем-то овладевали после тяжелых боев и большой крови – и к бабке не ходи, жди от брата-славянина разгула. А вот там, куда просто вошли, в особенности если перед этим какое-то время не было кровавых дел, – там будет гораздо, гораздо спокойнее. Без проказ, конечно, не обойдется, но будет их гораздо меньше, чем во взятой с бою местности. Объяснения этому есть, но я не о том…

В общем, в тот городок мы вошли без единого выстрела, после трехдневного марша, так что обстояло именно что спокойно, даже иные любители погулять притихли. Ну, понимаете, когда вокруг полно разбитых зданий, сгоревших танков, покойников неубранных куча – это одно. А когда все вокруг целехонькое, ни одно окно не разбито, чистенькое и мирное все, будто с мылом вымытое – тут как-то и не вполне удобно… Насчет мыла я не в переносном смысле – сам видел, как немки тротуары швабрами с мылом мыли, представляете?

Афоня – мужик хозяйственный, едва огляделся, тут же нашел для взвода небольшой такой двухэтажный особнячок в липовом, как бы его обозвать, то ли лесочке, то ли садике. В общем, лип десятка два, ограда высокая и особнячок. Конечно, понадобился бы этот домик кому-то из начальства, нас бы оттуда мигом турнули – но, видимо, на начальство и так хватило. А больше взвода в домик тот не особенно и впихнешь, так что мы обосновались очень даже культурно.

Лева Гройцман у нас немецкий более-менее знал, быстренько разобрался по фотографиям и документам, что хозяин – инженер.

А впрочем, насчет фотографий – тут и немецкого не надо было знать: разные стройки, мосты там, фабрики и все такое прочее. Будни технической интеллигенции, в общем.

Самого герра инженера мы не застали – только его фрау с дочкой. Куда он девался, аллах его ведает. Фрау клялась и божилась Левке, что муж не на фронте, а где-то в тылу, на каком-то таком секретном объекте, что она и сама ведать не ведает, что там делается, разве что по паре мужниных обмолвок полагает, что речь идет об электротехнике. Очень может быть, и не врала. Мало ли таких объектов, что у нас, что у немцев, по всему свету…

Очень даже ничего была фрау, сорока еще не стукнуло. И дочке лет шестнадцать. Эта вообще… Волосы золотые, глазищи, фигурка… Наши, конечно, усами зашевелили моментально, но Афоня бровью повел – и у всех, простите, поопускалось.

Первые несколько дней мама с дочкой нас боялись жутко. Сидели у себя в дальней комнатушке, а если случалось выйти по каким-нибудь неизбежным надобностям, сразу видно было, что у них каждая жилочка со страху трясется, как телеграфный провод на сильном ветру.

Потом немного успокоились. Не то чтобы стали с нами держаться запанибрата, но успокоились, не шарахались, дошло до них, что не будут ни насиловать, ни на масле жарить. Даже одеваться стали нормально – а когда мы пришли, они сидели чуть ли не в дерюгу завернутые, растрепанные, перемазанные чем-то – чтобы, значит, не польстились… Пару раз улыбнулись даже уже без заискивания, а вполне нормально. И честно вам признаюсь, промеж ребят пошли разговоры, что, пожалуй, стоит, не нарушая Афониных строгих указаний, попробовать приударить культурно, чтобы довести дело до доброго согласия. Мало ли было случаев? Кто постарше, целил на маму, народ помоложе – на Эльзу, на дочку. Шестнадцать-то шестнадцать, но все при ней, не заморыш и не тростиночка, можно сказать созрела.

А тут этот сучий капитан… Фамилия ни к чему – не такая уж редкая, много приличных людей ее носят. Из штаба батальона, имел отношение к разведке. Сука такая…

Вы поймите меня правильно. Никогда не считал и не считаю, что всех штабных нужно чохом записывать в тыловые шкуры и прочие неприглядные элементы. Я кадровый и прекрасно понимаю: без штаба в наши времена воевать невозможно. Как и без кучи тыловых служб. Не в том дело. Дело в том, что за человек.

А человек был – полное дерьмо. На передок ухитрялся по месяцу носа не казать, хотя по должности ему как раз полагалось. Зато умел так повернуть, что орденки ему сыпались не раз и не два.

Не знаю всех тонкостей, но иные прохиндеи, из штаба носа не высунув, ухитрялись и при боевых наградах оказаться, и в звании быстренько подрасти.

Если б он просто этим занимался – да черт с ним, не он первый, не он последний, нам с ним детей не крестить, если дребезжать нервами из-за каждой сволочи, которую в жизни встретишь, голова свихнется…

Но этот был – гнида. Все обстряпывал тишком, но солдатский телеграф сбоя не дает и работает исправно. Мно-ого мы про него знали. И про то, как двух ребят из разведвзвода загнал в штрафную ни за что ни про что – гордые были ребята, не смолчали однажды, когда он получил тот же орден, что и разведгруппа, которая из глубокого тыла ценного «языка» доставила целехоньким. И про то, как его ординарец – такая же сука – для него шарил по ювелирным лавкам, где попадались, по богатым домам. И про то, как он связисток с санитарками в койку угрозами загоняет. А как вошли в Германию, он взял моду таскать на допросы местных немок – причем исключительно молодых и симпатичных. И прямо в кабинете… Явно чем-то таким угрожал, потому что жаловаться ни одна не пришла. Та еще гнида, короче. На передовой с такими иногда случались… трагические кончины. Но это ж штаб батальона…

Косил он под исконного казака – в кубанке щеголял, коня завел, слухи доходили, любил меж своими ввернуть про своих славных предков-станичников. Только доподлинно было известно, что такой же он казак, как я балерина.

И вот ехал он однажды фон-бароном и высмотрел Эльзу во дворе. Не остановился, ничего – но очень уж блудливо глазом повел. Потом в обратном направлении проехал. И назавтра шагом мимо нашего домика. А потом Шарипов рассказал мне с Афоней, что капитан его подробно расспрашивал: что за гражданское население обитает в доме, не ведут ли себя фрау с фройляйн подозрительно, кто хозяин – не партиец ли гитлеровский, не эсэсовец и тому подобное?

Отправив Шарипова, мы с Афоней переглянулись и поняли друг друга без слов: тут и гадать нечего, дело пахнет очередным вызовом на допрос и всем последующим. Жалко девчонку. Хорошая девчонка. И ведь будет этот брюхатый скот ее у себя в кабинете на диване примащивать, как пить дать…

Но мы-то что можем сделать? А ни хрена. Если уж ему до сих пор все с рук сходило, получается, люди повыше нас то ли сделать ничего не смогли, то ли рукой махнули: на войне и не такие художества иные откалывали… А мы-то куда – младший сержант со старшим сержантом, оба-двое из стрелкового взвода? Сиди и не рыпайся, как та мышь под печкой…

Афоня все же позвал Левку и под секретом сказал:

– Ты вот что… Шепни-ка тишком мамаше с Эльзой: если девку вызовут в штаб к такому-то, пусть моментально валится в постель как жутко хворая. А я с нашим санинструктором поговорю, он мужик свой…

Вот и все, что мы могли сделать. Такие дела…

Но обернулось все иначе. Точных доказательств у меня нет, но до сих пор не могу отделаться от впечатления, что капитан, сука, то ли ординарца поставил следить за домом, то ли кого-то еще из своих холуев, были при нем и такие, из нашего же брата-солдата… из тех, что за шанс при штабе прокантоваться что угодно для благодетеля сделают и не поморщатся…

Должен был кто-то следить. Потому что момент оказался очень уж удачный. В доме остались я да Эльза. Мамаша ее отправилась по каким-то своим делам, взвод потопал на строевые (начальство в этакой мирной обстановке солдата никогда без дела не оставит), а я ухитрился на лестнице так нелепо споткнуться, что ногу подвернул – трезвый ведь был! Сижу я в их небольшенькой прихожей, окно открыл, дым на улицу пускаю и гадаю, скоро ли нога пройдет. Потому что насмешек, как водится, хватил изрядно: вояка правый, огни и воды прошел, а тут с лестницы кувыркнулся. Уж не инженерша ли его, братцы, ночью с лестницы спихнула, когда он полез к ней под бочок? И все такое прочее. Нашему брату только дай повод позубоскалить…

И тут – нате вам. Товарищ капитан собственной персоной. Привязал коня у ограды и пошел в дом – уверенно так, по-хозяйски. Вошел. Я, несмотря на подвернутую ногу, встал, как полагается, доложил обстановку. Он спрашивает:

– Девка где?

– На втором этаже, – отвечаю, – товарищ капитан, у себя в комнатушке.

– Ну и отлично, – говорит он. – Нужно вашу резвушку допросить на предмет связи с нацистским подпольем. Есть у нас на нее интересный матерьяльчик… А ты, младший сержант, чтоб сидел здесь как прибитый. Уяснил?

А чего ж тут не уяснить: вон он что придумал – можно сказать, со всеми удобствами, на дому… Ну а я что? А мне остается отчеканить, как положено: «Так точно!» Что я и сделал.

Но вот все у меня внутри свело от его масленой улыбочки. И не то чтобы я ему заступил дорогу к лестнице – я ж с ума не сошел, – но все равно шажок маленький сделал. И понял по его глазам: моментально он догадался, что я все понимаю. Он хоть и гнида, но отнюдь не дурак, кстати, по-немецки знал прекрасно…

Улыбочка у него пропала, глаза сузились, он чуть ли не прошипел:

– В штрафную роту захотел, сука? Устроить?

А в штрафную роту меня ему закатать было проще, чем мне сапог переобуть. Уж это стопроцентно. Тот, кто знает как, может так устроить, что комар носа не подточит и не будет особого разбирательства. Что там я, были случаи, когда начальство неугодных ему офицеров за милую душу в штрафбат загоняло ни за что ни про что. А уж я-то, младший сержант, супротив капитана из штаба батальона…

И я, знаете, сдрейфил. Если уж совсем честно, мысль тогда была такая: «Ну на хрена ж мне в штрафники идти из-за какой-то немецкой девки? Не кожу сдерет, в конце концов, не она первая, не она последняя…»

Так что я, уж не взыщите, проворно отступил на прежнее место. Вытянулся по стойке «смирно», рожу сделал самую дурацкую. Он понял, усмехнулся этак победительно:

– Сиди как пришитый. А то я возьму да подумаю, что ты решил нос сунуть в тайны следствия, и начну выяснять, с какой такой стати… Марш на место! И язык держать за зубами. Все понял?

– Так точно! – отчеканил я.

И быстренько покултыхал к своему креслу – хорошее такое кресло было, удобное, натуральной кожей обито, мягкое. Хохотнул он и пошел вверх по лестнице.

Тут как раз Эльза в коридоре появилась – легкие шаги прекрасно было слышно. Они о чем-то заговорили по-немецки – капитан спокойно, и она отвечала спокойно, ничего не подозревала, привыкла, что никто ее не трогает. Потом она спросила что-то уже другим тоном, удивленно. Капитан ответил, скорее всего – по интонации чувствовалось, хоть языка я и не знал, – что-то вроде: мол, служба такая, формальности… Хлопнула дверь – они вошли в какую-то комнату – и настала тишина. Надолго. Может, она и кричала, да немцы ж строить умеют, стены основательные, двери массивные. Стреляй – снаружи не услышишь…

Очень долго стояла полная тишина. А я сидел и смолил одну за другой слабенькие немецкие сигаретки. Не буду врать, что у меня душа болела, кровью обливалась из-за того, что ее там сейчас этот жирный скот насилует. Война, понимаете… Притом – немка. Что они у нас натворили, я видел. Так что к немцам у нас тогда было… ну, в лучшем случае, как бы это сейчас сформулировать, легонькое такое расположение. К старикам, к женщинам, детям.

И не более того. Так, чтобы душа болела – этого не было, врать не стану.

Меня от другого злость переполняла. Аж заходился я тогда от ненависти к этому борову. Сколько людей честно сидит на передке – а эта гнида мало того, что окопался на безопасном отдалении, так еще творит черт знает что! И меня вот только что мордой в дерьме вывалял. С первого дня воюю, награды имею, по кустам не прятался, уважением во взводе пользуюсь немалым. А этот гад на меня цыкнул, как на кутенка, – я и хвост поджал, потому что другого выхода не оставалось. Такое унизительное бессилие – слов не подберешь, взвыть хочется. Помню, думал я тогда, заходясь от злости: дожить бы до конца войны, встретить на гражданке – и с двух кулаков по наглой роже, и плевать, что потом будет, все равно на гражданке ни военных трибуналов, ни штрафных рот… то есть они остались, конечно, и после войны, трибуналы, но если б мы оба были штатскими, совсем другой коленкор.

Долго стояла тишина. А потом появились наши, строем, но не в ногу. Все остались во дворе перекурить, только Воробышек с Афоней пошли в дом – они не курили оба.

Афоня, глянув на меня, враз почуял неладное. С нехорошим таким прищуром спрашивает:

– Капитан где? Там у ворот его конь привязан…

Я под его взглядом почувствовал себя виноватым. Хотя ни в чем не виноват. Он на моем месте, я уверен, тоже не рыпнулся бы, с его-то рассудительностью и умом. Отвел я глаза и сказал все как есть:

– Он наверху Эльзу…

У Афони глаза вовсе уж в щелочки сошлись, очень недоброе стало лицо, но с места он, разумеется, не стронулся, понимал жизнь даже получше моего. А вот Воробышек аж побелел, затрясся. Ну, все мы видели, что он к девке неровно дышит, может быть, у него даже и чувства: из студентов, молокосос, две толстые книжки стихов в вещмешке таскает, письма, мне наш почтальон болтанул по дружбе, получает только от папы с мамой. Может быть, вообще с девками дела не имел ни в каких смыслах. А тут такая ходит…

Он за кобуру – цап! И к лестнице. Только Афоня промашки не дал, сграбастал его за локоть, а руки у Афони, что клещи кузнечные. И говорит как можно убедительнее:

– Товарищ младший лейтенант, охолонитесь. Не царские времена с дуэлями меж их благородиями. Эта сука вас в штрафбат закатает, как два пальца…

Но Воробышек слушать ничего не желает, рвется наверх, орет, что плевал он на все штрафбаты, что собственными руками… Афоня и тут не оплошал, как заорет:

– Горбатько! Ивакин!

Оба влетели тут же. И ведь как Афоня в секунду все рассчитал, выбрал именно тех, кого следует. Во-первых, оба здоровенные лоси, во-вторых, жизнь понимают насквозь лучше некоторых других у нас. Афоня уставным голосом им:

– У товарища младшего лейтенанта, сами видите, временное помрачение сознания. Бывает. Разоружить, вывести на двор и подержать там чуток, пока припадок не пройдет. Живо!

Как и следовало ожидать, Горбатько с Ивакиным ничуть не жеманились: моментально сграбастали Воробышка, пистолет из кобуры выдернули. А вывести не успели: грохнула наверху дверь, уверенно простучали сапоги, и на лестнице объявился капитан. Рожа красная, распаренная, будто из парной вылез – и довольная, как у кота, крынку сметаны сожравшего. И пьянехонек, сразу видно. Я сразу заметил, когда он зашел, что у него в кармане галифе фляжка – и очень похоже, он ее там, наверху, по ходу дела выхлебал до донышка. Спускается медленно, за перила держится, половина пуговиц на гимнастерке не застегнута, пряжка набок.

Тут получилась почему-то немая сцена, как в той пьесе у Гоголя, которую я еще до войны видел в театре. Все почему-то замерли, даже Воробышек, которого те двое так и держали, перестал биться. А эта сука гладкая, проходя мимо нас, как мимо пустого места, еще и обронил с ухмылочкой:

– Вояки бравые, тоже мне. Сколько вас тут неделю торчало, и ни один не словчил девку бабой сделать… Хоть сейчас сходите, что ли, пока не встала и ноги врозь…

И преспокойно вышел. Половина наших уже в прихожей, а половина во двope, все понимают: что-то не то, но мало кто еще толком соображает. Я все еще в кресле сижу – куда мне с моей ногой кузнечиком прыгать. Тут Афоня меня чуток посторонил и встал, пригнувшись, упираясь локтями в подоконник. И странную вещь сделал: ладони сложил ковшиком, поднес ко рту и стал в этот ковшик что-то нашептывать, тихонечко совсем, неразборчиво. И странным каким-то холодком меня обдало, сырым, неприятным – и я по сей день уверен, что холодок этот мне не почудился…

А с капитаном, издали видно, стало происходить что-то непонятное. Взялся было отвязывать коня, неуклюже, конечно, пьян был качественно – и остановился, вытянулся, будто по стойке «смирно». Расстегивает кобуру, тянет из нее пистолет, снимает курок с предохранительного взвода… Все очень быстро произошло, но у меня твердое осталось впечатление, что рожа у него стала безмерно удивленная, и будто бы он пытается сам себе помешать, не поднимать руку с «тэтэшкой» к голове, да не получается у него…

Никто во дворе и шага к нему сделать не успел. Упер он дуло в висок, бабахнуло… С понятными последствиями. Завалился, ноги чуть подергались – и амбец…

Нас всех до единого таскали потом в военную прокуратуру, и Эльзу тоже. Только следствие заглохло моментально: добрая половина взвода, все, кто были во дворе, в один голос твердили именно о том, что видели: как капитан, так коня и не отвязавши, вдруг выхватил пистолет и бабахнул себе в висок. Я тоже рассказал все, как было: как он пришел, как велел так и сидеть, будто пришитому…

Одного я, конечно, не сказал: про Афонины бормотанья. Хотя нисколечко не сомневался, что это именно из-за них… А с чего же еще? Но ни к чему о таком рассказывать, в особенности когда речь шла об этакой гладкой суке…

И с Афоней я никогда об этом не разговаривал. Ничего меж нами не изменилось, так и остались боевыми дружками, благополучно довоевали в том же взводе. Только об этом я ни словечком не заикался.

А зачем? Жил я без этого много лет, пусть оно и дальше остается где-то в сторонке…

Пыль и пепел

Ситуация сложилась не самая редкая: линии фронта не было, немец отходил быстро, мы чуток отставали, и в конце концов они от нас оторвались. Впереди теперь была совершеннейшая неизвестность. Значит, что? Значит, ноги в руки, разведка… Дело знакомое.

Конечно, послали самолеты, погода стояла не просто летная, отличная, небо чистое, на земле никакой слякоти. Ну а заодно пустили по разным направлениям и нас – взвод легких броневиков. «Шестьдесят четвертый» – хорошая машинка, лучше довоенных. Быстрая такая, верткая, проходимая. Никакого сравнения с «двадцаткой», на которой я начинал, небо и земля. Ладно, не будем отклоняться…

Ланцов, как ему и положено, крутил баранку, а я торчал в башенке гордым соколом, нимало не опасаясь обстрела – местность далеко и хорошо просматривалась, бескрайняя равнина, разве что кое-где небольшие березовые рощицы, как в наших местах говорят – колки, в основном реденькие, но и те, что погуще, плохо приспособлены для засады, в березняке что человека, что любую технику издали видно. Да и на кой черт быстро отходящим немцам устраивать засаду в глухомани, вдали от больших дорог? У них других забот хватало…

Одним словом, получить пулю я не боялся, и шли мы, можно сказать, с ветерком – коли уж местность благоприятствовала. Как я ни вертел башкой, как ни напрягал глаза, не мог высмотреть вокруг, на земле, ничего сделанного человеческой рукой. Проходящие войска оставляют за собой кучу всякого мусора – и, простите за подробность, следы оправки в превеликом множестве. Но мы проехали километров десять – и не увидели даже клочка газеты.

И не было следов ни гусениц, ни колес, ни ног. Целина, можно сказать. Ну как необитаемый остров, честное слово, и даже без Робинзона Крузо…

Ехали мы так, ехали, малость расслабившись…

И напоролись на них совершенно неожиданно. Проехали мимо густой рощицы, свернули вправо… Опаньки! Дальше такая же равнина, колки вовсе уж немногочисленные… а метрах в двухстах впереди носом к нам стоит лайба, которую мы, люди опытные, опознали моментально: немецкий вездеходик, забыл уж, как он называется, длинно как-то. Этакий утюжок на колесах, открытый, то есть со складным верхом. Капотом кургузеньким развернут аккурат в нашу сторону, и видно, что немцы там сидят.

Ланцов молодец, не первый год за баранкой, еще на гражданке шоферил, к тому же особенности нашего броневичка знает прекрасно. У «шестьдесят четвертого», понимаете, покрышки не воздухом были надуты, а наполнены губчатой резиной. Хорошая сторона – при попадании пули колесо не сдуется. Плохая – не любили такие колеса крутых поворотов, могло не просто занести, а и опрокинуть к чертовой матери. Потому Ланцов и не стал закладывать виражи, как птичка стриж, а начал активно сбрасывать скорость, явно ожидая моей команды – мне-то с башенки видно побольше, чем ему.

А я уже вижу, что, кроме этого вездеходика, в окрестностях, куда ни глянь, – все тот же необитаемый остров. Ни единого человека, мотоцикла, машины, танка. Ни одной живой души. Только мы и тот утюжок.

Я, конечно, на всякий пожарный ссыпался внутрь. И скомандовал Ланцову:

– Давай прямо к ним малым ходом. Метрах в полсотне тормознешь.

А сам устроился за пулеметом. Разведчик обязан соображать быстро и решения принимать моментально. А решение тут лежало на поверхности: это ж готовенькие «языки»! Ну прямо-таки с пылу с жару. У нас не было прямого приказа брать «языка», но на инструктаже прозвучало: если будет такая возможность, хорошо бы, конечно, еще и «языка». Но только при очень благоприятной обстановке. Потому что основная наша задача – установить местонахождение немцев.

В общем, в голове у меня все прокрутилось молниеносно, благо задача была не из трудных. Против нас эта таратайка не пляшет: у нас – противопульная броня и пулемет, пусть винтовочного калибра, зато с боезапасом в тысячу с лишним патронов. У них – никакой брони и наверняка только личное оружие при себе. Я уже могу рассмотреть, что там четверо, водитель в пилотке и трое в офицерских фуражках. Сидят истуканчиками, даже не пробуют с места сдвинуться – то ли малость ошалели, столкнувшись с нами нос к носу, то ли поломались. Если дернутся, я им мигом колеса излохмачу, дам пару очередей поверх голов, чтобы поняли, что тут не в бирюльки играют. А там уж хватит и моего куцего немецкого, чтобы растолковать насчет лапок кверху…

Остановился Ланцов, как и было приказано, метрах в пятидесяти. Так что разглядеть их можно прекрасно: водила молодой, пилотка набекрень, рядом с ним молодой офицер, и на заднем сиденье молодой, а четвертым – пожилой, с проседью, с первого взгляда видно, что лучшего «языка» и желать нельзя: погоны у него вроде бы полковничьи, наград изрядно, в общем, хорош бобер, лучшего и желать нечего. Вот только странно они как-то держатся: сидят, не шелохнувшись, ухом не поведут, таращатся перед собой. Ноль движения, ноль эмоций. Странно, очень странно.

Я, недолго думая, дал короткую очередь высоко поверх голов – хоть бы шелохнулись, хоть бы головы повернули. Как сидели истуканчиками, так и сидят. И стало понятно, что ни хрена мне не понятно.

– Вань, – говорю я. – Давай-ка поближе, малым ходом, до полного сближения…

Он мне:

– А вдруг ловушка какая?

– Оглянись, – говорю, – Ваня. Ни единой живой души на километр кругом. На кого бы в этой глуши ловушки ставить? И в чем тут ловушка?

– Ладно, – проворчал он. – Ты командуешь.

И начали мы к ним приближаться – медленно, медленно… В конце концов я то ли обнаглел, то ли рискнул: высунулся из башенки, благо открытая, с автоматом наизготовку. Пожалуй, и риска нет. У водилы руки на баранке, у остальных на коленях. Если кто вздумает свой пистолетик являть белу свету, я с такой дистанции вмиг в нем дырок наделаю качественно…

– Стоп! – скомандовал я, и броневик встал.

Теперь до них было всего-то метров десять, не больше. И рассмотрел я их прекрасно. В мундирах, знаках различия и прочих цацках мы к тому времени разбирались прекрасно, так что я с маху разложил по полочкам кто есть кто. Вермахтовцы, пехота, все четверо. Полковник, два обер-лейтенанта и водила-ефрейтор. Это-то просто. Гораздо труднее догадаться, что с ними, со всеми четырьмя, мать их, такое! Никакие это не куклы, не манекены, натуральнейшие люди, у водилы болячка на правой щеке, у одного офицера веснушки, у второго шрамик на подбородке. Морщины у полковника… Все прочее, все детали – ну не бывает так качественно выполненных кукол, подделок под человека. Только все четверо выглядят именно как куклы: не дышат, не моргают, не пошевельнутся.

– Ох, что-то тут не то, Серега… – говорит мне снизу Ланцов. – Может, мираж какой?

– Какие, на хрен, здесь миражи? – ответил я. – Миражи в пустыне… Ладно, прикрой.

Вылез я, спрыгнул на землю и медленно так, по шажочку, пошел к машине. Автомат, конечно, наизготовку. Вооруженного сопротивления не опасаюсь нисколечко – даже если кто-то из этих истуканчиков вдруг оживет и схватится за кобуру, я из него решето сделаю. Тут какое-то другое чувство, даже и не определишь толком какое. Как-то это… неправильно. Диковинно это. Всякое видывал, но таких вот…

Тишина, солнышко светит, ни души вокруг… Даже жутковато как-то от этаких непонятностей. Но подхожу. Нужно же разобраться окончательно, что за дела.

Захожу слева, со стороны водителя и полковника. Они все так же сидят, уставясь перед собой. У водилы под левым ухом маленькая царапинка – явно порезался, когда брился, уже засохла, не кровит. У полковника седые волосы из ушей торчат. Ну натуральнейшие люди! Только превратившиеся отчего-то в истуканов.

И что-то мне все жутчее от этой солнечной тишины… Совершенно непонятно, что делать и что говорить, когда перед тобой такие… Вот тут я, неожиданно для себя, взял да и наподдал сапогом по дверце, за которой сидел полковник.

Нога у меня ушла, как в песок…

А в следующий миг… не знаю до сих пор, как и описать… взметнулось, разбрызнулось, взлетело… Короче, и машина, и немцы вдруг начали рассыпаться, моментально потеряв вид людей и машины, как-то так взвихрился даже не песок, то ли мельчайшая пыль, то ли невесомый пепел…

Сам не помню, как меня отнесло метров на несколько. Кенгурячьими прыжками, должно быть, рванул. Услышал автоматную очередь, обернулся, остановился с колотящимся сердцем, на ватных ногах – это Ланцов, обормот, зачем-то по тому месту садит из своего распахнутого лючка. Я, едва опамятовавшись, заорал:

– Прекратить огонь!

Он прекратил. На том месте, где стояла машина с немцами, все еще кружит продолговатое облачко то ли пыли, то ли пепла – но оседает уже, опадает, осыпается в совершеннейшем безветрии…

Тут и Ланцов вылез. С автоматом, ага, бдительно нацеленным на то место. А там уже все и улеглось. Стоим мы с ним бок о бок, смотрим: все успокоилось, осталась невысоконькая, продолговатая кучка черно-сизого пепла, словно там сгорело дотла короткое бревно.

– Колдовство, – говорит вдруг Ланцов, запинаясь на каждой букве. – Когда я был маленький, бабка рассказывала…

– Дуру гонишь, друг ситный, – отвечаю я голосом немногим лучше. – В жизни колдовства не видел, вообще в него не верю, но даже если б обнаружилось, что оно есть… Как-то мне плохо верится, что оно бывает вот такое…

– Тогда место гиблое, – талдычит он упрямо. – Бабка и про такое говорила. Ехали они, ехали – и это… наткнулись…

– Место гиблое… – повторил я.

Переглянулись мы – и как чесанули к броневику! Понеслись оттуда со всей мочи – но, отмечу с гордостью, чести разведчика все же не уронили, поскольку драпали не в обратную сторону, не назад, а продолжали движение в сторону невесть где находящегося противника. Ладно… Может, это мы чисто случайно так…

Проехали пару километров, остановились, вылезли. Закурили – а пальчики-то трясутся… Друг на друга смотреть стыдно.

– Серега, что будем делать? – спрашивает Ланцов голосом, который мне очень и очень не понравился.

Течет мой боевой товарищ, паника в него заползает по капельке. Я уже не раз такое наблюдал с людьми прежде – но, конечно, не при таких диковинных, а можно сказать, обыденных военных пертурбациях. Начинает человек себя медленно терять, и если его вовремя не тормознуть, не вернуть в ясный ум…

Собрал я в кулак всю силу воли, весь здравый рассудок, выплюнул окурок и рявкнул:

– Как это – что, сержант Ланцов? Выполнять задание командования! Первый день на войне, мать твою? Выполнять задание, понятно?

Он чуток опамятовался и уже почти нормальным голосом отвечает:

– Есть…

– Вот так-то лучше, – напираю я, чтобы окончательно выгнать из него слабину. – Положил я с прибором на все чудеса, видения и гиблые места! У нас задание, Ланцов! По машинам!

Сейчас, конечно, даже вспомнить смешно, какую я подал командочку: «По машинам!» Как будто их у нас не одна-единственная. Ну, я ж не железный, я тоже еще не отошел…

Главное, Ланцов даже внимания не обратил на нелепость моей команды. Наоборот, она на него подействовала должным образом: полез в броневик как миленький.

И покатили мы тем же манером: Ланцов ведет, я гордым орлом торчу в башенке. И стараюсь выкинуть из головы к чертовой матери всю эту диковину, которую только что видел: нам от нее вреда вроде бы не произошло, но и пользы никакой, у нас четкое и недвусмысленное задание, и наш долг – его выполнять…

Что дальше? Ну, примерно километров через десять мы таки наткнулись на немцев. Издали увидели, а там и хорошо рассмотрели в бинокль: возле одного такого колка расположилось до двух десятков немецких танков – стояли не кучей, а линеечкой, дула повернуты в нашу сторону: значит, не просто привал, а заняли рубеж на случай возможного появления наших. Ну да, правее и пехота в хорошем темпе окапывалась, примерно до двух рот, и артиллерийскую батарею мы видели, и пушкарей, которые с грузовика снаряды разгружали. Стало ясно, что они тут закрепляются. Все, за чем нас посылали, мы узнали. А брать «языка» в таких условиях никто не рискнет, если у него в голове хоть капелька мозгов.

Мы развернулись и дали газу в сторону наших. Немцы нас не заметили, определенно – ни одного выстрела в нашу сторону не было, и никто за нами не гнался… а впрочем, даже если б и заметили, на чем бы гнались? Мотоциклов там мы не видели, а от танка мы ушли бы, как от стоячего, наш коробок и восемьдесят выжать мог…

Когда до наших оставалось всего ничего, приказал я Ване остановить броневик. Вылезли мы, сели-покурили и уже совершенно спокойно потолковали по душам. Касательно этой таратайки с немцами, истуканчиками этими, на наших глазах рассыпавшимися в пыль и пепел.

Нет, мы и не пытались понять, что там могло произойти. Вообще об этом не говорили. Вопрос, как говорится, на повестке дня стоял один-единственный: докладывать об этом или не докладывать? Единогласно, без всяких «против» и воздержавшихся, решили: не докладывать. Доказать нечем, а поверить нам вряд ли поверят. Я бы на месте начальства не поверил…

А что оно было такое, мне непонятно до сих пор. Может, действительно какое-нибудь гиблое место? Говорят, бывают такие…

Все выше и выше, и выше…

На войне случается всякое – и жуткое, и смешное, но вот необычное со мной приключилось только раз. Когда я летал. Не на самолете, не с парашютом и не сверху вниз, как всякий может при стечении обстоятельств, а именно что летал сам по себе. В воздухе.

Случилось это на Курской дуге. Вот уж где был ад кромешный. Подробно и обстоятельно такое описать нельзя, не потому, что кто-то запрещает, а просто не найдешь слов, чтобы все передать. У писателей получается, вот Бондарева взять. Но я ж не писатель, чтобы так слова подобрать…

Ад кромешный. Будь моя воля, я бы учредил отдельную медаль и за Курскую дугу, и за Сталинград. Есть куча медалей «за оборону», «за взятие», «за освобождение», а вот за битвы – нет. И это чуточку обидно, потому что иная битва ничем не уступит взятию, освобождению или обороне, а некоторые, по-моему, даже и превзойдет. Вот, положа руку на сердце, по-моему, вся оборона Заполярья, вместе взятая, с начала и до конца, Курской дуге или Сталинграду, безусловно, уступает. По масштабу боевых действий, я имею в виду. Или, скажем, освобождение Праги – там и вовсе бои местного значения. Но медаль есть. Понятно, столица… И все равно чуточку неправильно, что нет медалей за большие битвы. У немцев вот были щитки на рукав, шильдики так называемые. Я сам видел такой за Демянский котел. А ведь не такая уж и крупная битва. У англичан особых медалей не было, но были, точно знаю, планки на ленточки наград – с названием битвы или кампании. Тут они нас обошли…

Ну, что-то я отвлекся. Давайте про полет…

Я тогда был порученцем у комдива, и послали меня в самую кашу, передать приказ артполку, с которым потеряли связь. Только не подумайте, что я всю войну кантовался по тылам, просто так уж сложилось, что весной сорок четвертого угодил в порученцы. Как говорится, так уж карта легла. Понадобился комдиву новый порученец, он вызвал кого-то и распорядился: найдите мне, мол, хорошего офицера, чтобы был и шустрый, и хваткий, и с боевым опытом. Приказ пошел сверху вниз, и кто-то назвал меня: а вот он! И шустрый, и хваткий, и воюет два года. Ну а приказы не обсуждаются…

Одним словом, двинул я через этот ад кромешный. И знаете, сколько ни ломал потом голову, так до сих пор и не могу прийти к какому-то выводу: кому тогда пришлось тяжелее – тому, кто сражался в боевых порядках, или мне? Не подумайте, что я себя как-то выставляю, просто вопрос и в самом деле интересный. Я ж повоевал достаточно, чтобы сравнивать. С одной стороны, пехотинцу в окопе, танкисту в танке, тому же артиллеристу ох как нелегко. Но все они не в одиночку, не сами по себе, тут же боевые товарищи. На миру, как говорят, и смерть красна. А я через это светопреставление прусь один-одинешенек. И точно так же смерть со всех сторон, как у всех тех, про кого я говорил. Но тут одна маленькая тонкость… Конечно, и воевавшие в боевых порядках, локоть к локтю с товарищами, порой потом оказывались пропавшими без вести. По самым разным причинам. Ну, скажем, накрыло разрывом так, что и клочков не осталось. Или танк в лепешку перемолол. Да мало ли… Но большей-то частью другие видели, как человек погиб. И могли потом сказать что-то вроде: «Ну да, пошли на нас «пантеры», тут Ваську осколком и уложило…» А случись что со мной, ни одна живая душа не узнает, что и как. Пошел – и не вернулся, без вести пропал. Еще подумает какая-нибудь гнида – а были такие, – что немцам в плен сдался. Вы только не подумайте, что я себя как-то навеличиваю, выше кого-то себя ставлю. Все мы делали одно дело, все под смертью корячились одинаково. Просто очень уж тоскливо вот так в одиночку чесать посреди битвы, распрекрасно зная, что в случае чего никто не узнает, как меня грохнуло и где…

Там в одном месте, издали было видно, случился встречный танковый бой и уже кончился – ни одного целого танка, одни подбитые и горящие, видно, как меж ними люди кое-где перебегают, выстрелы слышны: ну да, экипажи, кто уцелел, драку заканчивают уже пешим порядком. Безлошадные как бы…

Обогнул я бегом то место, чтобы ненароком не напороться на дурного немца, чесанул по равнине, наметил себе лесочек впереди – и по маршруту примерно, и, что важнее, не видно, чтобы в том лесочке хлестались… Грохот кругом, где дым, где разрывы молотят, в небе самолеты воют…

И когда я уже почти что достиг лесочка, левее начали рваться снаряды, раз за разом, словно несколько батарей били по конкретному квадрату. Кто – до сих пор неизвестно. С тем же успехом могли быть и наши, и немцы. Ну а зачем, в жизни не догадаешься. Мало ли зачем и мало ли кому понадобилось по этому участку лупануть беглым огнем. Фугасы клали, характерного свиста осколков не было – я-то к тому времени наслушался, как они свистят…

Я быстренько залег, уже соображая, что дела хреновые – и перед лесочком, куда я спешил, разрывы взметались, и левее, все ближе. Наступил такой поганый момент, когда сделать ну ничегошеньки нельзя – уткнуться носом в землю и Бога молить, чтобы пронесло, вот и все. Бывало такое и при бомбежке, и при артналете. Укрыться-то абсолютно негде…

Воронку бы какую высмотреть – и в нее. Это все враки, что снаряд или бомба в одну воронку не попадают. Иногда – еще как!

Но часто и шанс есть…

И тут снаряд положило слева от меня, совсем близко, так, что глаз запорошило, а уши залепило грохотом. Не почувствовал я, однако, что он меня задел, приподнялся, осмотрел себя…

И почувствовал, что отрываюсь от земли. Как самый натуральный воздушный шарик. Вот уже подо мной совершенно не чувствуется твердой земли, вот и ноги от нее оторвались, и весь я…

И понесло меня над землей, куда-то все выше и выше. Метров уже на пятнадцать, а там повыше. Слышал я пару раз о таких случаях: когда душа отрывается от тела и начинает возноситься вверх. Рассказывали люди, которым верил. Вот только в чем загвоздка: не душа взлетала в воздух, не бесплотная субстанция, а сам я, как есть, в живом теле. Сапоги болтаются, рукава гимнастерки вижу, автомат на боку чувствую…

Но ведь лечу! Сердце от ужаса замирает, а я лечу. Уже поднялся над лесочком, выше верхушек деревьев, и вижу, что там, за лесом, стоят танки. По-моему, немецкие. Вверх никто не смотрит, к чему, если нет команды «Воздух!»? А меня еще повыше подняло, потом понесло по горизонтам… не знаю, с чем и сравнивать, со скоростью пешехода, что ли, разве что самую чуточку побыстрее. Несет меня на высоте не менее чем в полкилометра, непонятно, как, куда и зачем. Страха нет. Одна мысль: «Вот сейчас как хлопнусь с такой высоты, что и костей не соберешь, одно мокрое место останется».

Временами попадаю в дымы от пожарищ – танки горят, машины, еще что-то – слепну на миг, в ноздри гарь лезет. И чего только подо мной нет: танки, окопы, пушки палят с открытых огневых позиций, пехота перемещается… я же говорю, ад кромешный. Все внизу перемешалось: наши и немцы, танки и пехота, самолеты носятся на бреющем, слева от меня с диким визгом и пламенем пронеслась целая стая ракет от «катюш» – и на моих глазах накрыла немецкие танки. Огонь и дым взметнулись до самого неба.

Ну, думаю, если меня да в эту гущу…

Нет, понесло правее – над побоищем, над позициями, над пожарищами и дымами. И все выше поднимает, на добрый километр. Тут слева от меня – жуткий вой. Поворачиваю голову – прямо на меня несется истребитель с крестами на крыльях, поджарый такой, хищный «мессер». «Ну, – думаю, – и все, конец, он меня винтом в клочки по закоулочкам…»

И ведь немец меня видит! На всю жизнь запомнил его физиономию: рыжий, щекастый, с крестом на шее. Уставился прямо на меня, глаза из орбит вылезли, рожа изумленная, спасу нет. Как у любого на его месте. Примерно в километре над землей летит без всяких самолетов, парашютов и планеров русский солдат, по прямой летит, не сверху вниз…

Уж не знаю, что он там сделал, что-то пошерудил с рычагами – и нырнул, пронесся подо мной. Оглянулся – все еще с выпученными глазами – и помчался дальше. Только моторной гарью от него шибануло да шатнуло ветром.

Лечу дальше. Уже вроде бы не поднимаюсь и не опускаюсь. Осталось одно равнодушие: это сколько же мне так лететь, пока хряпнусь с небес? В лепешку ведь…

Но чувствую, опускаюсь помаленьку. На какую-то равнину, где не видно ни наших, ни немцев, только справа что-то горит, а слева грохочет. Ниже, ниже. Вот и сапоги оземь ударились, не сильно и не больно, словно с крылечка спрыгнул, стою, опомниться не могу – колотун бьет…

И знаете что? Не стал я ломать голову, ни над чем думать, а быстренько определился по компасу и чесанул в прежнем направлении.

Артполк я нашел. И приказание передал, и ухитрился невредимым назад вернуться. Только об этом своем полете я тогда ни одной живой душе не рассказывал – кто бы поверил?

Уральские были

Моя госпитальная одиссея затянулась надолго. В январе в Восточной Пруссии в грудь прилетели два осколка. Тот, что угодил слева, оказался вовсе уж мелким пакостником: вспорол кожу и немного зацепил два ребра, даже без трещин. А вот второй, сволочь, проломил ребра и глубоко ушел в левое легкое. Это уже было гораздо посерьезнее. Да вдобавок начались осложнения с долгими гнойными истечениями, и какое-то время, мне потом по секрету признались, доктора считали, что я не жилец.

Ничего, выкарабкался. В конце концов эвакопоезд меня привез в Свердловск, и начались мытарства. Госпиталь располагался в гостинице «Большой Урал», а это здоровенное здание насквозь продувалось сквозняками, холод стоял невероятный… Ну, к весне стало получше, а там и война кончилась, и настал июнь.

Я тогда уже числился вполне ходячим, на койку приходил только спать. И числился в команде выздоравливающих – а это та еще шарашка. Питание такое, что ноги не протянешь, но жизни не возрадуешься, да вдобавок строевая подготовка, изучение уставов…

Мне, боевому командиру, пусть и не кадровому, вся эта премудрость была как зайцу подсвечник, но с начальством не поспоришь. Все там были такие, как я, – но куда денешься… Тем более что врачи заверили: «годен без ограничений» они мне поставят через месяц, не раньше.

Одним словом, заскучал я крепко. И тут меня судьба пересекла с одним майором, оказалось, земляком, оба казанские. Чуть поговорили про родной город, потом он, поинтересовавшись моим состоянием и жизненной ситуацией, сделал интересное предложение. Он, оказывается, был военкомом в райцентре, где-то километрах в ста от Свердловска, в довольно-таки дикой глухомани. И страдал от жуткого кадрового некомплекта: он сам без кисти левой руки да полтора инвалида. Вот и предложил мне у него поработать этот месяц. Он как раз приехал в Свердловск подыскать хоть одного-единственного помощника. Сказал просто:

– Слушай, старший лейтенант, я сам кантовался и по таким командам, как твоя, и по ОПРОСу[10], сам знаю, как тут живется. А там как-никак не город. Воздух свежий, в деревне даже в нынешние времена подкормиться можно. И самогоночки достать можно довольно просто, и женское население исстрадалось из-за отсутствия мужского… А работа – не бей лежачего. С главврачом я договорюсь запросто. Откомандирует тебя на месяц в мое распоряжение мигом…

Честно сказать, я практически и не ломался. Все лучше, чем сейчас. Одно беспокоило: как бы он, хитрован, меня по истечении месяца там не задержал. Коли уж отношения с главврачом у него хорошие, могут договориться, чтобы мне сунули «ограниченно годного» и оставили в том военкомате неизвестно на сколько.

Но он дал честное офицерское слово, и я, присмотревшись к мужику, рискнул… Земляк все-таки. На войне и вообще в армии это много значило.

Вот так я и оказался в том райцентре – товарищ помощник военного комиссара. Район был здоровенный, с какую-нибудь там Швейцарию, как говорится. На бумажной работе сидели те самые полтора инвалида, а мне майор предназначил скорее уж курьерскую должность – развозить повестки по деревням. Война кончилась, но мобилизация соответствующих возрастов шла заведенным порядком. И парнишку, который до меня занимался повестками, как раз и должны были призвать.

Военный почтальон, одним словом. Может быть, для старшего лейтенанта, фронтовика, это чуточку и унизительно – но после команды выздоравливающих, где предстояло торчать еще месяц, и эта незавидная должность казалась чуть ли не генеральской. К тому же майор абсолютно ни в чем мне не соврал: места красивейшие, тайга, сущий курорт, и есть чем подкормиться в деревнях помимо скудного пайка, и с самогоном обстоит неплохо, если знать места, и женское население, что греха таить, крайне отзывчивое. Я тогда был холостой, меня совесть не мучила…

Одним словом, ни о чем я не жалел уже дней через несколько. Отыскался расхлябанный велосипед, валявшийся в сарае у давным-давно мобилизованного агронома, я его очень быстро привел в божеский вид – еще до войны увлекался этим делом. И жизнь настала совсем хорошая. Одно настроение портило, но об этом потом…

Недели через две новой службы пустился я в очередной рейс с пачкой повесток в полевой сумке. Деревня была большая, восемнадцать призывников. И лежала далеко от райцентра, вовсе уж в глухомани. Заранее было ясно, что засветло я не обернусь, так что военком мне дал указание ночевать там. И даже указал, к кому лучше стать на ночлег, да еще передать от него привет – вот тогда-то я буду и с яишенкой, и с самогоном. А напоследок сказал загадочно:

– Если получится, с дедом Мокеем поговори. Авось поможет…

Одолел я примерно три четверти пути. Заблудиться не боялся – я туда ехал впервые, но дорога накатана тележными колеями, так что не собьешься. Красота вокруг, белки цокают, птички поют, день солнечный, даже припекает…

Свернул я за невысокую сопку… и как дал по тормозам! Показалось сначала, что я незаметно для себя самого, пока ехал, сошел с ума, и качественно.

Метрах в двухстах впереди, аккурат возле тележной колеи, по которой мне предстояло проехать, лежала змея. Да куда там, натуральнейшая змеища, вроде анаконды из приключенческих романов, которые я до войны перечитал в библиотеке на три круга! Удав.

В этаких буровато-зеленых узорах. До сих пор не знаю, сколько он был в длину, но мне тогда показался не меньше телеграфного столба – а может, так оно и было. Должно быть, грелся на солнышке, лежал, вольготно вытянувшись, разве что хвост свив в полукольцо – а голову умостив аккуратно на дороге.

Как-то там само собой получилось… Вот только что я стоял на дороге – и вот уже, бросив велосипед, укрываюсь за ближайшей толстой сосной, наблюдаю за змеищей, затаив дыхание.

Привидеться она мне никак не могла. Самая настоящая. И сразу же возникли насущнейшие житейские вопросы: а что, если характер у него куда как скверный? А что, если он хочет жрать? И если такая тварь опутает, то хрустну я, как солдатская галета, и останутся от меня одни воспоминания. Во всех романах, которые я прочитал, такие змеюки только и мечтали, как бы заглотать неосторожного путника…

Я вообще-то был при оружии. Личное у меня, конечно, забрали еще в медсанбате, но у меня имелся роскошный трофейный «вальтер», не стандартный армейский, а сделанный по заказу, с разными красивостями. Я его забрал у генерала, когда мы перехватили на дороге его штаб и в два счета отправили всех к нибелунгам – кроме генерала, конечно, он нам живым нужнее. Трофейных пистолетов хватало у многих, и отобрать их у нас пытались где только возможно – но многим удавалось все же заховать, вот и у меня получилось. Там, в районе, я его носил открыто в кобуре. Майор не препятствовал – говорил, правильно, разъезжаю-то я по глухомани, кто знает, вдруг придется и зверя пугануть. Те же волки за войну обнаглели до невозможности…

Только сразу стало ясно, что не с таким арсеналом открывать военные действия против этого таежного удава. Голова у него по сравнению с прочим телом совсем небольшая и, безусловно, являет собою самое уязвимое место – но это ведь нужно исхитриться, подкрасться и высадить в башку всю обойму. А предприятие это крайне сомнительное в свете шансов на успех. Призовым стрелком из пистолета я никогда не был, да и стрелял последний раз чуть ли не полгода назад. А бить по туловищу – это для него что слону дробина. Вот если бы высадить до последнего патрона диск из «дегтяря» – но где ж его возьмешь…

В общем, открывать боевые действия никак не стоило. Я еще какое-то время постоял, приглядываясь – нет, он лежал совершенно спокойно, я бы даже сказал, разнеженно и окружающим ничуть не интересовался, спал, похоже, на солнышке. Взвалил я велосипед на плечо, прикинул маршрут и сделал приличный крюк по чащобе. Так и колотило всего. Я не трус в том, что касается обычных опасностей – но посмотрели бы вы на эту змеищу… Отроду о таком не слышал. Читал у Бажова – но это же, ясное дело, сказы, так и называются…

Я все время боялся на другого такого же наткнуться – если есть один, могут и другие оказаться. Ничего, обошлось, выбрался я благополучно на дорогу примерно в полукилометре от того места, где осталась змеюка, и на педали нажал так, что меня, честное слово, любой тренер взял бы в сборную Советского Союза, ничуть не раздумывая…

В конце концов добрался до деревни, роздал повестки. Что меня удивило – совершенно другое, нежели в прочих, ко мне отношение. Помните, я хотел рассказать, что единственное крепко и всерьез портило настроение?

Сплошь и рядом родные встречали меня, мягко скажем, скверно. Ну, сами, должно быть, понимаете… У нас на Руси и в мирные-то времена в армию провожали с криком и плачем. «Ах, куда ты, паренек, ах, куда ты, не ходил бы ты, Ванек, во солдаты…» Ага, вот именно. А уж после такой войны, когда мужчин под метелку вымело…

Что вы говорите? Война кончилась? Так вот это-то больше всего деревенских баб со стариками и удивляло, и раздражало, и злило. Сплошь и рядом так и кричали в лицо: «Вы что творите, ироды? Война кончилась давно, а вам все одно ребят подавай? Новую, что ли, затеваете?» Ну, и, случалось, обзывали… по-всякому.

Ну и что тут прикажете делать? Объяснять им, что война войной, а призыв – призывом? Плохо до них доходило. Один раз даже вилами под носом махала остервеневшая тетка, хорошо хоть, что не пырнула. И что прикажете делать, в НКВД на нее писать? Я таким письмам не писарчук…

Так вот, в этой деревне, я моментально подметил, настроение ко мне было совсем другое, непохожее на все прежнее. Встречали меня без причитаний и ругани, я бы даже сказал, с настороженностью какой-то, причину которой я понять никак не мог, хоть тресни. Одно знал: с таким отношением никогда еще не сталкивался. Новое что-то, непонятное.

Председателем сельсовета у них был однорукий мужик с тремя медалями. Корнеич его звали. Зазвал он меня к себе в избу, выставил жиденького чайку с шанежками, и какое-то время беседа наша протекала в том же напряженном ключе. Словно бы ждал он от меня чего-то. Не было никакого разговора меж фронтовиками – а ведь когда встречались двое воевавших, они моментально завязывались: где, когда, как и что… Я заикнулся, что придется ночевать – он сказал, что определит к кому-нибудь, раз такое дело, казенное. И снова мы сидели, попивая пустой почти чаек, перекидываясь словами, словно бы по обязанности. Очень большое неудобство я чувствовал за его столом…

А потом все моментально переменилось. Прибежал его старшой, босой пацаненок лет двенадцати, что-то пошептал отцу на ухо… И сразу передо мной оказался совершенно другой человек. Корнеич, форменным образом просияв, даже единственной своей правой ладонью по лбу себя хлопнул:

– Что за дурь на нас нашла? Сидим, как неродные… Надо же товарища старшего лейтенанта, фронтовика и героя, принять по-настоящему, по-людски! Что он о нас подумает? Бабы, шевелись!

Выскочили жена с дочкой – и чуть ли не в минуту стол преобразился. Появилась и яишенка, и сало, пусть и прошлогоднее, и черные скрутки вяленой сохатины, я за две недели к ней уже приобвык, а главное – бутыль с нею, родимой. Переменился Корнеич, не узнать – хозяин хлебосольный, знай потчует да наливает. Тут уже и пошли те самые разговоры: кто где воевал, что видел, что бывало… Небо от земли. Пришли еще двое – еще не старики, но пожилые, мобилизации не подлежащие. Начали меня расспрашивать, как же оно теперь будет в Европе после войны, и как будет у нас, и переменится ли жизнь как-то ощутимо. Боюсь, ничего особенно умного я им сказать не смог – как-то не задумывался над такими вещами. Думалось иногда, что все теперь будет как-то иначе – а вот как, в размышления не вдавался. Кажется, мужички это поняли, но виду не показали и разговор поддерживали из чистой вежливости.

И вот дернул меня черт… Выпито было как-никак немало. Мы с Корнеичем уже были на «ты», я и спросил:

– Корнеич, а вот объяснишь одну вещь? Я же не слепой и жизнь повидал… Поначалу вы меня встретили холодней некуда, аж морозцем в хате повеяло, полное впечатление. И вот теперь потчуете, как дорогого и долгожданного гостя. Спроста так не бывает. Я не мальчишка, войну прошел, понимаю… Что случилось?

Они на короткое время замялись, переглянулись все трое. Потом один из тех, пожилых, сказал этак веско:

– Да объясни ты ему, Корнеич. Развей человеку недоумение, а то оно так его и будет грызть… Все равно в городе никто ему не поверит, они там давно верить перестали…

И взглядом словно бы подтолкнул его легонечко. Корнеич покрутил головой, фыркнул:

– А, ладно… Все равно не поверят, тут ты прав… Понимаешь, старший лейтенант, посмотрел дед Мокей всех парнишек, которым ты повестки привез. И никому из них на войне погибнуть не суждено. У Мокея ошибок не бывает. Раз сказал, что все восемнадцать живы останутся – так и будет. Тут уж не грех и угостить тебя как следует. Не принес ты нам смертушки… А значит – будешь дорогим гостем. Угощаем от всей души, ешь-пей, что на тебя смотрит, – и подмигнул ухарски. – А на ночлег я тебя в такое место определю, что никак не пожалеешь…

– Подожди, – говорю. – Этот ваш Мокей – колдун, что ли? Как это он так посмотрел?

– Да так и посмотрел, – ответил Корнеич крайне серьезно. – Как умеет. Это у них в родне неведомо с каких пор. И никакой он тебе не колдун, нечего дурацкие словечки выдумывать. Колдуны – это в сказках. А дед Мокей знает кое-что. Трудно вам, городским, такие вещи объяснять, забыли вы это, разучились…

Но колдуном ты его все равно не обижай, он мужик хороший и таких слов не заслуживает.

– Извините, – сказал я в некоторой растерянности. – У меня и в мыслях не было – обижать… Прости, Корнеич, если что не так.

– Да ладно, – машет он рукой. – Ты ж не со зла… Давай выпьем.

Выпили.

– Что же, – говорю я, – вот он просто так на человека посмотрит и определит, быть ему убитому на войне или вернуться живым?

– Именно что, – ответил Корнеич. – А я тебе что толкую? И осечек у него не бывало… – тут ему словно стукнула в голову некая идея. – А хочешь, старшой, он и на тебя посмотрит?

Я поначалу стал отнекиваться:

– Война все равно кончилась, что тут смотреть…

– Войны – вещь такая, – щурится Корнеич. – Одна кончится, не заметишь, как другая начнется… Или боишься?

Ну, тут уж меня забрало: не мне, фронтовику с пятью боевыми наградами, какого-то деда бояться!

– Ведите, – говорю, – вашего Мокея. Тем более что мне ему все равно нужно передать привет от военкома.

Он мне так задушевно:

– Мокея, старшой, не ведут, его честью приглашают… Сейчас пошлю мальчишку.

Вскоре пришел Мокей, осанистый такой, солидный, в волосах и бороде ни сединки, я потом узнал от военкома, что никакой он, собственно, не дед, всего-то шестидесяти лет. На пиджаке у него два Георгиевских креста, две Георгиевских медали и медаль за японскую войну. Тогда как раз разрешили ветеранам носить солдатские старорежимные награды. Неофициально, по-моему, не помню, чтобы об этом где-нибудь писали.

Освободили ему место рядом со мной, сел он, чокнулся со мной полной стопкой, выпили. И глаза у него неколючие, и лицо незлое – самый обыкновенный пожилой мужик – хотя, конечно, со своим гонором, сразу видно.

– В японскую воевали? – спросил я.

Он кивнул:

– И в германскую пришлось. А вот дальше так сложилось, что Бог попустил от смертоубийства. И остались на мне одни иноземные супостаты, а это не грех…

Я спросил чуточку шутливым тоном:

– И как же вы меня, дедушка Мокей, смотреть будете?

Он посмотрел на меня этак безмятежно:

– Зачем же кота за хвост тянуть? Я уже посмотрел. Воевать тебе еще предстоит, старший лейтенант, или, говоря по-старорежимному, господин поручик… А вернешься ли… – он словно задумался на миг. – А, вот оно… Бойся белой тряпки. Если вовремя испугаешься белой тряпки – вернешься живой.

Все на него уставились с несказанным уважением. Один я сидел и ломал голову: ну, допустим, не играет комедию, допустим, знает что-то, как они тут недавно выразились. Но с кем же мне воевать, если война кончилась? С Японией у нас договор… С Турцией, может? Еще в Восточной Пруссии кружили слухи, что после победы над Германией товарищ Сталин объявит войну Турции: за пособничество Германии и за проливы, чтобы наш Черноморский флот не сидел в Черном море, как в консервной банке. Были такие разговоры…

– А что за тряпка? – спросил я.

Мокей пожал плечами:

– Вот тут уж я тебе не скажу. Потому что сам не вижу. Одно знаю: вовремя испугаешься белой тряпки – вернешься живой…

– А вот кстати, – у меня, как частенько с пьяными случается, мысль моментально перескочила с одного на другое. – Я, когда ехал, километрах в десяти от деревни видел прямо-таки великанскую змеюку. Длиной, пожалуй что, с телеграфный столб. На солнышке, гадина, грелась. Это – что?

Все опять переглянулись – но на сей раз, как мне показалось, прямо-таки со скукой.

– Да это ты полоза видел, – сказал Корнеич. – Хватило ума тишком обойти, как я понимаю? Ну и правильно. Когда он не в настроении, и задавить может очень даже свободно. Хотя у него раз на раз не приходится…

Вот тут они мне и порассказали! По их выходило, что Великий Полоз из бажовских сказов – не писательская выдумка, а самое что ни на есть доподлинное животное. Не так уж их много обитает в здешних местах, но и не так уж мало. Есть полоз наподобие змеи, есть – наподобие ящера. Человеком он, конечно, оборачиваться не умеет, но что касаемо иных волшебных свойств…

Тут у них начался жаркий, явно не первый раз случавшийся спор. Корнеич стоял на том, что полоз – самая обыкновенная змея, только огромная. И ничего в ней нет волшебного, разве что след, говорят, бывает ядовитый. Двое пожилых держались другой точки зрения: что полоз, хотя человеком и не оборачивается, все же умеет отводить золотую жилу, прятать от людей. Особенно когда они, наткнувшись на золотишко, переругаются и передерутся. И вообще, говорили они, полоза убивать нельзя. Убьешь одного – другие той же ночью приползут в деревню и скот у хозяина удушат, и самого задавят. Корнеич им возразил, что сам знал мужика, который, так уж ему удачно сложилось, убил полоза лопатой, отхватил голову – и ничего с ним потом не было, и со скотом тоже. На что ему ответили: значит, мужик что-то такое знал…

Один Мокеич не встревал, сидел да слушал.

– А на самом деле как? – спросил я его, не вытерпев.

Он только улыбнулся:

– А как на самом деле – не всегда и знаешь…

Долго спорили, до хрипоты. Я помалкивал. В том, что полоз – не сказочный дракон, а натуральная огромная змея, я теперь не сомневался, и мне этого вполне хватало. Потом, далеко за полночь, отвели меня на ночлег, и не соврал Корнеич – хозяюшка той хаты… В общем, долго я ее вспоминал.

Больше я в тех местах никогда не был. Военком не обманул, через месяц отпустил честь честью, и комиссия признала меня годным без ограничений. Вот только предписание выдали отчего-то в Забайкальский военный округ. Ну, очень скоро стало ясно почему. Как и предсказал Мокеич, повоевать мне еще пришлось.

И вот однажды, под Хайларом… Я уже был капитаном, командовал ротой. Бой практически кончился, только кое-где одиночные японцы отстреливались, но их быстро кончали. И вот выскочили мы с ребятами на одного такого. Судя по знакам различия, не простой солдат, а офицер и, следовательно, самурай. Только этот уже не сопротивляется, стоит навытяжку, лицо каменное, поднял на штыке винтовки белый платок. И меч у него на поясе роскошный, в десять раз богаче отделан, чем их обычные офицерские мечи.

Взводный мой, Петька Комонев, аж загорелся – была у нас тогда мода трофеями брать офицерские мечи:

– Вот это кладенец! Пошли, командир, а то я первый сниму!

Самурай стоит, не шелохнется, лицо как из камня высечено, одна рука небрежно за спиной, в другой винтовку держит с белым платком на штыке. И тут у меня что-то в памяти заиграло…

Кричу:

– Ребята, стой! Заставим сначала руки поднять!

Петька не слушает, бежит первым, за ним трое солдат. И только они подбежали вплотную, самурай, ничуточки не изменившись в лице, гранату из-за спины под ноги – шарах! Себе и им. Граната явно была противотанковая – рвануло так, что от всех пятерых одни клочки остались. Подбеги я вместе с ними, и мне бы порхать клочками, а так – только взрывной волной шухнуло, но с ног не сбило. Вот так я и жив остался – оттого, что вспомнил про деда Мокея и вовремя испугался белой тряпки…

Примечания

1

Терен – район (польск.).

2

Служба безопасности ОУН (СБ).

3

Душевно приветствуем (польск.).

4

Обходительностью (польск.).

5

Советских (польск.).

6

Уголовные рожи (польск.).

7

Тогдашние погоны старшины имели поперечную полосу, от которой к краю погона шла продольная, что крайне походило на букву «Т». Отсюда и прозвище.

8

Веска – деревня (белорусск.).

9

Вурдалаков (белорусск.).

10

Отдельный полк резерва офицерского состава.

Content

Александр Бушков
Другая улица

Странный капитан

Неприятный дед

Разговоры в дождь

Майская рыбалка

Хавронья

Веселый женский голос

Другая улица

Поляна

Чистенькие

Бухточка

Загадка ночной порой

…И танки наши быстры

Среди барханов

Морды сытые

Красавица панночка

Заговоренный

Пыль и пепел

Все выше и выше, и выше…

Уральские были

Примечания