Танит Ли

Зима — имя войны

Танит Ли — один из наиболее известных и плодовитых писателей, сочиняющих фэнтези. На ее счету — более сотни книг. Среди множества прочих — «Восставшая из пепла» («The Birthgrave»), «Drinking Sapphire Wine», «Don't Bite the Sun», «Владыка ночи» («Night's Master»), «Повелитель гроз» («The Storm Lord»), «Song in Shadow», «Volkhavaar», «Анакир» («Anackire»), «Чары тьмы» («Night's Sorceries»), «The Black Unicorn», «Days of Grass», «The Blood of Roses», «Vivia», «Reigning Cats and Dogs», «When the Lights Go Out», «Пиратика» («Piratica»), имеющая два продолжения, и т. д. Многочисленные рассказы писательницы вошли в состав сборников «Red As Blood, Or, Tales From The Sisters», «Tamastara, Or, The Indian Nights», «The Gorgon And Other Beastly Tales», «Dreams of Dark and Light» и др. Ее рассказ «The Gorgon» был удостоен Всемирной премии фэнтези за 1983 год, а рассказ «Elle Est Trois („La Mort“)» принес ей ту же премию в 1984 году.

Писательница живет вместе с мужем на юге Англии.

В предлагаемом вам рассказе она уводит нас в самое сердце морозной, беспощадной и вдобавок бесконечной зимы, рассказывая мрачноватую историю одержимости, которая будет длиться до последнего удара сердца, а возможно, и дольше…

Часть первая

Кулвок явственно слышал биение сердца, еще пока они бежали к деревне. Чем ближе они подбирались, тем громче оно стучало. На самом деле он слышал его еще с прошлого заката, но теперь от него все внутри сотрясалось, как будто в недрах его собственного тела бил барабан. Для шамана вроде его, значение происходившего было чудовищно. А будь Кулвок новичком, он и вовсе удирал бы сейчас в противоположном направлении. Да только новичком он, к сожалению, больше не являлся. А значит, и выбора у него не было. Только вперед!

Вот они выбрались на длинный заснеженный гребень высотой футов пятьдесят или шестьдесят. Здесь вождь Ненкру велел своим людям остановиться.

Полуденное солнце висело низко, как и полагалось в это время года. Долина внизу раскинулась голубым фартуком льда, где особо не на чем было задержаться глазу. И как они и предвидели — больше никаких признаков деревни.

Так всегда обычно и происходило, когда они следовали за Улкиокетом.

Опасность неминуемой гибели наверняка уже миновала. Но повышенная осторожность еще какое-то время вовсе не помешает.

Ненкру тронул Кулвока за плечо.

— Ты его еще слышишь?

— Он стал громче…

— Что же это может быть? — задумался Ненкру.

— Это то, о чем я тебе говорил, — раздраженно отозвался Кулвок.

— Сердце? Но какое? Только наши сердца способны звучать. Или… это его сердце?

— Нет. Это не его сердце. Я ни разу не слышал, чтобы сердце Улкиокета стучало. Может, оно на самом деле и не стучит. Может, у него и сердца-то нету…

Мужчины опустились на корточки, приготовившись к ожиданию. Они не могли устроить костер. Неразумно разводить огонь в такой близости от Улкиокета.

Посмотрев за край гребня, Кулвок кое-что все-таки разглядел, но в том, чтобы обнаружить какие-то знаки в более гибких участках льда, не было ничего необычного. Жуткая красота увиденного вызвала у него отвращение. Это происходило всякий раз, когда он их замечал. В отличие от остальных членов ватаги он не испытывал к этим знакам ни почтения, ни религиозного чувства. На самом деле и тот образ жизни, который вела их ватага, был совершенно мерзок, и шаман Кулвок это понимал, тогда как прочие понимать отказывались.

Жить — этим…

— Смотрите, смотрите! — выдохнув струйку серебристого пара, прошептал Эрук.

Можно подумать, раньше они ничего подобного не видали. Другое дело — очень немногие, увидев раз, доживали до следующей возможности.

За много миль от их гребня, там, где прочь от долины тянулись покрытые белым снегом холмы, что-то заклубилось, задвигалось, засверкало. Как волна незамерзшего моря, светящаяся, непостижимая…

Если только заранее не знать, что это такое.

— Улкиокет, — хором выдохнули мужчины.

Зима, подумал Кулвок. Они называют его «зима».

И сразу после этого: а что я сержусь? Ничто ведь не изменилось. Для нас это теперь и есть его имя.

Но, несмотря на то что Улкиокет удалился, сердце все продолжало гулко стучать. Когда же за пеленой снегов угасло последнее вихрящееся мерцание, он поднялся на ноги и побежал вперед. К истребленной деревне.

Ватага Ненкру — они были падальщиками.

Подобных им многие племена называли одинаково: «кимолаки». Это значило «люди-лисы». Белая лиса воровата и трусовата. Она подкрадывалась в надежде найти пропитание там, где пировали более могущественные звери.

Так поступало и их племя.

Как же они дошли до такой жизни?

Кулвок предпочитал не вспоминать. Самым обычным образом дошли, что тут еще скажешь. Довели нищета, голод и смерти. И эта зима. Бесконечная зима, древнее проклятие Севера. На зиму можно было свалить все, что угодно. Она прогоняла короткое лето, длившееся всего-то три месяца, дочерна обжигала последние плоды на кустах, превращала море в мрамор и приковывала солнце к самому горизонту, так что оно поднималось всего на одну восьмую пути до зенита огромного, морозно-синего неба.

В самом начале они просто пытались избежать смерти. Большинство людей инстинктивно поступили бы так же, не говоря уже о животных — тюленях и рыбах, волках и огромных медведях.

Но в какой-то момент, вместо того чтобы прятаться или убегать от смерти, от Улкиокета, они поняли свою выгоду.

С того вечера, когда им это открылось, кимолаки Ненкру редко голодали и еще реже скитались без убежища и огня. У них было даже оружие и одежда и — с ума сойти! — украшения. Все разломанное и небрежно разбросанное Улкиокетом становилось для них желанной добычей.

Так что теперь они молились Улкиокету и ставили ему маленькие алтари. Кулвок полагал, что другие падальщики поступали так же. Поклонялись нечистому, отвратительному, кошмарному существу…

Кулвок нимало не сомневался, что истинные боги и духи Севера давно уже прокляли их ватагу и предначертали им жуткие страдания после смерти. А самая страшная казнь, без сомнения, ожидала Кулвока, ведь он был волшебником и обязан был понимать, что к чему.

Но пока еще он не умер, не пал, убитый зимой, или Улкиокетом, чудовищем, которое называют «зима», или просто другим человеком, — Кулвок о своем наказании мог только догадываться.

Он огляделся на бегу.

И сам Кулвок, и все остальные были очень схожи между собой. Рослые, поджарые, закаленные, бронзовокожие от морозного загара, черноглазые и черноволосые, как все их племя. Никто из них ни разу не встречал мужчин или женщин, которые бы от них отличались…

Почему же привычное сходство вдруг так бросилось Кулвоку в глаза?

Умп-умп, билось сердце. Умпа-умпа-умп…

Ему было лет восемь, когда он увидел дракона. Кулвок был сыном старшей жены шамана. Поэтому его не выпустили играть с другими мальчишками под красноватой зимней луной. Вместо этого его отправили собирать плавник в ближнем океанском заливе. Прошлой ночью его отец увидел странные знаки в волшебном горшке с углями, то есть сегодня горшок необходимо было заново растеплить, чтобы узнать больше. Для этого годился только один сорт дерева, тот, который горел синим огнем.

Работа вместо игр успела уже войти у Кулвока в привычку.

Свой колдовской дар он еще не успел осознать. Ему просто нравилось постигать шаманскую премудрость. Ну и отец ему тоже более-менее нравился…

Он один стоял на мерзлом морском берегу, когда в воздухе перед его глазами в самый первый раз задрожали странные металлические искры.

Понятия не имея, что все это значило, он просто стоял и смотрел на макушки обледенелых утесов, вздымавшихся над бухтой.

Багровая луна висела на западе, и все, что ловило ее свет, приобретало медный оттенок. Это не относилось лишь к той металлической штуке, которая плыла над утесами: вместо красноватой она была скорее серебристой, словно отражала лишь звездный свет взамен лунного.

Кулвок понял: надо было что-то решать. Собирать ли ему, как было велено, плавник, столь важный для гадания, или вместо этого влезть по ледяному откосу и выяснить наконец, что же там двигалось?

Он выбрал второе.

На самом деле от его решения ничего не зависело. В итоге все кончилось бы одним и тем же.

К тому времени, когда он докарабкался до вершины, таинственное мерцающее существо оттуда уже убралось.

Восьмилетний Кулвок стоял наверху и озадаченно озирался.

Вот тут-то он и увидел отметины.

Даже тогда они показались ему очень красивыми. Правда, этого слова он к ним бы скорее всего не применил. Отметины влекли его. Он нагнулся и очертил одну из них пальцем в теплой перчатке.

Понятное дело, промороженный лед всегда был очень холодным. Кулвок знал, что почувствует холод даже сквозь тюленью кожу перчатки. Но здесь обитал холод совсем иного свойства! Кулвок вскрикнул, отдергивая руку.

И с ужасом увидел, что кончик перчаточного пальца сгорел и отвалился. А кончик его собственного пальца почернел. Как если бы Кулвок сунул его прямо в огонь.

Кулвок испугался. А ведь он давно был привычен к шаманским занятиям отца, порою очень небезопасным.

Он вскочил, прижимая пострадавшую руку здоровой.

И сразу увидел все, что находилось внизу. Там, где обрывались тени утесов и царствовал кроваво-красный свет луны. Там, где посреди снежной равнины стояла его деревня. Кулвок отлично знал, как она выглядела. Как она должна была выглядеть. Он ведь родился и вырос в этой деревне. Тесаные стены белых башенок в один или два этажа, сложенные из кирпичей плотного снега, дымки очагов, на которых готовилась пища. Внутри, дожидаясь кормежки, лежали домашние волки. Женщины склонялись над вкусно пахнувшими каменными горшками, установленными над огнем. Мужчины, занятые починкой, обычно сидели внизу и работали в желтом свете каменных ламп. По стенам развешаны шкуры, а к ним костяными и железными булавками приколоты образа благих помощников-богов, изваянные из китового зуба…

Все это Кулвок успел вообразить, пока длился тот короткий взгляд. Может быть, его постигло предчувствие.

Ничего толком не осознавая, не ведая, что должно было произойти, он непонятным образом уже знал: то, что сейчас двигалось между ним и его привычным мирком безопасности и тепла, сейчас просто прекратит этот мирок. Задует его, точно огонек лампы.

Вот тогда Кулвок закричал. Тонким, отчаянным детским голоском. Но его крик тотчас поглотил ветер.

Летящая тень была прекрасна. Только он не думал о ней как о чем-то красивом — и никогда так думать не будет. А еще она была непредставимо громадна. Она напоминала низкую тучу, впрочем, совсем не была ею — утесы поднимались выше. Переливаясь лунно-алым и серебристым, тень гибко плыла вперед, как туманное зеркало, как чешуи черного льда, обрамлявшие зимнюю воду. Ибо существо было ледяным, с ледяными чешуями, и шипы, похожие на копья с кремневыми наконечниками, поднимавшиеся гребнем на его голове, спине и змеистом хвосте, тоже были живым льдом. Потом оно чуть повернуло голову, и ребенок смог рассмотреть его глаз. Огромный и непередаваемо страшный, он был очень похож на человеческий. Кристально чистый белок и непроглядная тьма радужки и зрачка. Этот глаз сидел в длинной голове, напоминавшей волчью. Только узкие, чуть раскосые веки тоже были как у человека.

Увидев глаз дракона, Кулвок упал на колени. Нет, не из почтения. Просто ноги у него обратились в разжиженный снег.

Вот так он и стоял на коленях, не в силах рвануться и убежать, стоял и смотрел на то, что дракон сделал потом…

Когда они добрались до деревни, там было все как всегда. Как всегда в тех местах, где побывал Улкиокет.

В давно прошедшие времена кто-нибудь из ватаги Ненкру мог бы и пропустить знаки. Теперь люди-лисы очень хорошо знали, на что обращать внимание. Признаки были разнообразны и не всегда повторялись, а иногда вообще появлялось что-то совсем новое. Так вышло и теперь.

Они увидели старую женщину, лежавшую как раз за пределами области поражения. Смертоносное дуновение коснулось ее и, убив, не скрыло от глаз. Ее еще можно было рассмотреть. Теплая одежда из кожи и меха, ожерелье из акульих зубов, может быть еще в молодости подаренное любящим мужем… Лицо, вмороженное, как и все тело, в прозрачный лед, оставалось вполне видимым. Старуха выглядела удивленной и слегка испуганной, как если бы кто-то внезапно вскрикнул у нее за спиной. Дуновение превратило ее волосы в железо, а все тело проморозило так, что, когда она падала, один палец в перчатке от удара о землю попросту отломился…

Этот обломанный палец напомнил Кулвоку о его собственном, некогда обмороженном. У него с тех пор так и остался шрам — серое пятно на кончике пальца, напрочь лишенное чувствительности.

За тем местом, где лежала старуха, начиналась деревня.

Надо было только знать, на что смотреть.

Холмик ледяных обломков, в который буквально в мгновение ока превратилась деревня, все-таки отличался от природных образований. В основном он был молочно-белого цвета, но в некоторых местах молочность оказалась нарушена, и это позволяло заглянуть внутрь.

Люди-лисы стали искать такие места и смотреть в них.

Самое лучшее место позволяло даже заглянуть вовнутрь ледяной башенки, в стене которой страшный мороз проделал большую трещину.

Там, внутри, казалось, еще продолжалась самая обычная жизнь. Люди так и застыли в тех позах, которые, ни о чем не подозревая, они приняли за несколько секунд до нападения Улкиокета.

Мужчина занимался починкой ножа. Двое маленьких детей играли на разостланной медвежьей шкуре, под боком у двух домашних волков. Один волк спал, другой, похоже, сел и насторожился в самый момент дуновения. Женщина выходила из кухни, неся горшок горячей ухи…

Все как в жизни, только волосы и одежда были каменно-твердыми, а живая плоть обрела неподвижность изваяния. И еще — там, внутри, не было огня. Все озарялось только вечереющим светом снаружи. Ни пламени в лампах, ни отблеска в глазах людей…

— Никогда к этому не привыкну, — угрюмо выговорил Ненкру.

Апла хихикнула и сказала:

— Попробую разогреть этот суп…

— На сей раз наш повелитель, хозяин зимы, был к нам добр! — добавил Эрук. — Видите те меха? Просто отличные! А вяленая тюленина вон там, на крюках?

Но человек по имени Иноро, стоявший позади Кулвока, выразился иначе.

— Еще один закат, и они уйдут, — сказал он. — Улкиокет и его племя. А потом кончится и зима. Будет двенадцать месяцев лета, с редкими-редкими холодными ночами.

— Тихо, дурень, — буркнул Етук и ткнул Иноро локтем под ребра. — Ты что, удачу отпугнуть хочешь? По мне, похоже больше на то, что зима станет еще крепче и всех нас пожрет.

После этого они вытащили топоры и принялись прорубаться сквозь пласты морозного льда, выбирая места, где он был менее прочен.

Кулвок стоял в стороне.

Он только диву давался, как ему удавалось слышать их разговоры, стук топоров, треск льда, — незримое сердце уже не стучало, а попросту грохотало у него в голове.

Ему даже подумалось, а не означал ли этот звук, что он утрачивал рассудок? Зря ли всякий раз при виде очередной замерзшей деревни у него вставало перед глазами его родное селение, точно так же погибшее десять лет назад. Сегодня воспоминания были особенно яркими, должно быть, из-за сцены, увиденной внутри ледяной башни. Тогда, восьмилетним мальчишкой, Кулвок оказался не единственным, кого нападение дракона застало вне дома. Сколько-то мужчин племени охотилось вдоль кромки льда. Когда они вернулись, они нашли Кулвока. А потом увидели замерзшую деревню.

Никто из них не знал, чем был вызван представший их глазам ужас. Что до Кулвока, какое-то время он совсем не мог говорить. Мужчины восприняли ледяную смерть как еще одну злую шутку зимы, и один из них, срывая голос, запел старинную песнь, рисовавшую зиму жестоким и враждебным правителем. Кто-то схватил Кулвока и принялся трясти, приводя в чувство. А потом они точно так же, как сегодня, принялись врубаться в лед. Это оказалось немыслимо трудно, к тому же у них при себе было только два топора, причем один сразу соскочил с топорища. Тогда они разложили костер и принялись плавить лед, и поддерживали свирепое пламя, пока солнце не одолело восьмую часть пути до зенита. Мало-помалу внешняя корка льда начала таять, и им удалось продвинуться вглубь. Правда, не особенно далеко.

Тем не менее Кулвок сумел рассмотреть своего отца-шамана. Зрелище оказалось жутким и удивительным. Дуновение сбило его с ног, как многих других, — и заморозило прямо в полете. Так он и повис — черные волосы разметались, магический жезл в руке и глаза, превращенные в застывшие угли…

В точности как глаза тех, кого Кулвок увидел сегодня. В последней из деревень, куда наведался Улкиокет.

Восьмилетний Кулвок ушел прочь вместе с мужчинами, которые его обнаружили. Они путешествовали в течение семнадцати солнц и в итоге достигли другой деревни, которая была еще жива. Тамошние жители приняли их к себе с полным великодушием и не задавая вопросов. Негоже отказывать в помощи тем, кому причинила вред зима. Может наступить час, когда помощь может понадобиться тебе самому!

Эти люди были очень добры к маленькому Кулвоку. Он грелся среди мехов и прижимался к теплым пушистым волкам, здесь пахло безопасностью и едой, всюду горели огни и яркие лампы, — и мало-помалу к нему начал возвращаться дар речи. И тогда он рассказал о том, что ему довелось увидеть, ему одному. О драконе. Он не мог назвать его по имени и едва способен был описать и только твердил о неземном мерцании, которое тот источал. Ночами зимнее небо порой испускало призрачное сияние, и поэтому Кулвок сумел найти подходящие слова.

Однако жители той деревни поверили его рассказу.

Дело в том, что они и прежде слышали о подобном. Об огромном животном с четырьмя лапами и головой вроде волчьей, с шипастым хребтом и хвостом длинным, точно река летом. Один человек даже сказал, что его знакомый видел подобное чудище — под самый конец зимы, когда солнце ходило уже достаточно высоко. Существо показалось ему белым, со свинцово-голубоватым отблеском неба. Оно отражало небо, потому что само состояло из гладкого льда, точно зимнее море. И еще у него были черные, совсем человеческие глаза. Тот человек утверждал, что ледяных драконов было целое племя.

Он не говорил только о том, что они с людьми делали.

Кулвок прожил в той деревне четыре года. Там он сделался мужчиной. Там он выучился натаскивать волчьи упряжки и править санями, охотиться и ловить рыбу летом. А еще он пошел в обучение к деревенскому колдуну и заново открыл с его помощью свой талант к магии. Многие годы Кулвока преследовал страх — всякий раз, уходя из деревни, он боялся, что по возвращении найдет ее замороженной, как свою родную. Однако годы шли, а этого не происходило, и спустя время страх оставил его. И тем не менее — в восемь лет он видел, что сотворил дракон, и то, как он это проделал.

Когда он чуть повернул голову — тогда-то Кулвок увидел его человеческие глаза, — он вновь посмотрел на его деревню, а потом глубоко вобрал в себя воздух. В этом не было никакого сомнения, Кулвок видел, как раздулись его бока — точно меха, которыми женщины порой раздували огонь. Мальчик слышал и шипение того вдоха, даже при том, что ночью дул ветер и уносил прочь все звуки. Вдох… А потом выдох.

Вот только в отличие от мехов дракон исторг из себя не воздух. И даже не огонь. Он испустил лед. Лед из самого сердца зимы. Его дыхание заморозило деревню вместе со всем, что там находилось.

Совершив это, дракон рванулся прочь, пересекая равнину, и исчез среди теней, отброшенных клонившейся к закату луной.

Вначале Кулвока снедал постоянный страх: что, если приютившая его деревня тоже окажется заморожена? Но время шло, ничего ужасного не происходило, и страхи мальчика мало-помалу рассеялись. Кулвоку между тем исполнилось двенадцать, его назвали мужчиной, и тогда он приступил с расспросами к деревенскому колдуну. Он хотел знать, за что ледяной дракон так ненавидит людей.

— Все оттого, — сказал ему колдун, — что дракон состоит в услужении у самой зимы, которая есть наш первейший враг, ибо с нею мы ведем вечную битву.

— Так почему бы нам не сразиться с драконом? — спросил двенадцатилетний Кулвок.

— Потому, что это сражение проиграет даже величайший шаман. Даже самый могущественный волшебник…

Но Кулвок успел наслушаться достаточно сказаний о героях, которые люди любили вспоминать у огня. И он спросил:

— А почему бы не явиться герою? Такому, который способен победить великого белого медведя, добыть двадцать моржей и оседлать кита?

— Даже герой потерпит неудачу в таком бою. В прежние годы уже находились смельчаки, которым хватало решимости подняться против дракона. Дело в том, что мы всего лишь люди, зима же — враг вечный и непреходящий, чьим слугой и воплощением является дракон. Плоть и кровь не могут противостоять льду. В итоге он все равно нас поглощает. Всякий герой — а в былые времена они рождались во множестве, — выходя на битву с драконом, обрекал себя смерти. Дракону хватало всего одного леденящего дуновения. Всего одного! Мне не доводилось видеть то, что увидел ты, Кулвок. Осмысли же увиденное! Всего одно леденящее дуновение, подумай об этом…

А потом, когда ему уже было почти тринадцать, Кулвок однажды взял саночки и отправился на охоту, и в тот день ему повезло. Он возвращался домой счастливый, бесстрашный и гордый, таща уйму мяса для своей новой родни, и думал о том, чтобы повидать девочку, которая ему нравилась.

Приблизился и увидел, что деревня исчезла.

Ее, в точности как и его родное поселение, сгубило всего одно ледяное дыхание. Замерзли все жители. В том числе и охотники из его прежней деревни, которые в тот раз нашли его и привели сюда.

Прошло еще несколько лет. Наконец он встретил Ненкру и Аплу. К тому времени Кулвок успел превратиться в шамана кривого пути. Он использовал свои способности, чтобы забавлять людей, и тем зарабатывал себе пропитание. Он не утруждал себя ни предсказаниями, ни целительством. Он никому не доверял и никого не любил.

Ибо знал, каково раз за разом терять всех, кому веришь, кого любишь.

Умпа-умп… умп-умпа…

Сердце стучало теперь непосредственно в его мозгу. В его внутренностях. В его собственном сердце.

Пошатываясь, вышел он на открытое место. Здесь стоял тотемный столб, вырезанный из кости. Кулвок рассмотрел знаки: жители этой деревни принадлежали к племени Лута. Его родичи из той, прежней жизни были из народа Тэйнда. Все это больше не имело никакого значения.

Всюду — колотый лед. Кулвок снова споткнулся. Никого из людей-лис поблизости не было видно. Он побежал вперед, ковыляя на неверных ногах и мало что видя из-за сердцебиения, продолжавшего грохотать в голове.

Он натыкался на ледяные стены, на тело замерзшего волка, на трупик мальчика…

А потом… внезапно… Умпа-умпа-умпа…

И вдруг чуждое сердцебиение стихло. Он продолжал слышать его, но так, словно оно раздавалось на расстоянии многих миль. Примерно как в самом начале.

И он знал, что это означало. Вернее, знала его шаманская сущность. Источник сердцебиения был рядом. Совсем близко.

К тому времени Кулвок успел добраться до непотревоженных пластов драконьего льда, по которым еще не прошлись топоры. Где-то позади раздавались выкрики Ненкру и прочих — они вламывались в ледяные башенки, разбирали меха, снимали со стен съестные припасы, сдергивали с замерзших поясные и шейные украшения.

— Золото!.. — долетел восторженный возглас Эрука.

Раньше, когда лето было длиннее, людям хватало сил копать землю и плавить металлы. Теперь они стали большой редкостью.

Исполнившись окончательного отвращения и к мародерству, и к своему в нем участию, Кулвок прислонился к стене одной из жилых башенок. Ему попалась на глаза нога женщины в башмаке из моржовой кожи, торчавшая из толщи драконьего льда.

Он приблизил лицо к поверхности льда и сощурился, напрягая зрение. Каменно-твердый лед так и дышал смертью, но оказался прозрачным.

Женщина, чью ногу он рассмотрел, лежала внутри. Замороженная, конечно. В точности как та старуха с отломанным пальцем. Только эта женщина была молода. И ее живот округлым холмиком высился под одеждой. Она носила дитя, ей вот-вот предстояло рожать.

Умп, тихо отозвалось сердце. Умпа-умпа-умпа…

И Кулвок понял, откуда доносилось биение. Оно шло из чрева замороженной женщины. Убитой одним-единственным леденящим вздохом дракона.

Надо пробиться туда, понял Кулвок.

И принялся, как безумный, колошматить кулаками в перчатках по толстому льду. Как ни странно, лед сперва треснул, а потом и рассыпался.

Биение стихло совсем, оставив после себя непривычную тишину. Произошло это в тот самый миг, когда рухнула ледяная стена. Кулвок ощутил внезапную и необъяснимую надежду на продолжение жизни.

Мы проломили этот лед вместе, подумал он. Мы двое.

Я.

И он.

Когда много лет назад он присоединился к ватаге кимолаки, возглавляемой Ненкру, они как раз потеряли своего шамана. Тот погиб, провалившись в трещину ледника. И вот что странно: стоило Кулвоку присоединиться к этим стервятникам, как он перестал разменивать свой дар по пустякам и его способности к волшебству начали быстро расти. Очень часто ему удавалось делать удачные предсказания, он даже угадывал пути, которые мог избрать Улкиокет. И он исцелял.

Он и теперь собирался исцелить ребенка, извлеченного из замерзшего чрева.

Однако вскоре увидел, что в этом не было нужды.

Пока он сокрушал кулаками последние остатки стены, с телом беременной женщины произошло нечто странное и неудобозримое. Она тоже рассыпалась. Как старинное стекло, за которым не уследили.

Рассыпалась — и попросту исчезла.

Осталось только дитя, лежавшее на белой земле.

Какое-то время Кулвок не мог даже пошевелиться — стоял столбом и смотрел.

Один за другим к нему стали крадучись приближаться другие члены ватаги. И даже побросали добычу, ради которой, собственно, они следовали за ледяным драконом от деревни к деревне.

Чудо, представшее их глазам, превосходило даже черное диво ледяного дыхания.

— Он… он тоже мертвый? — спросил кто-то.

— Нет. Смотри — дышит…

К тому времени Кулвок уже простер руки вперед, исторгая тепло из самых недр своего тела и волшебным коконом окутывая малыша. И он по-прежнему чувствовал биение сердца. Они все чувствовали. Биение было разлито в самом воздухе, а тонкие пластинки льда начали таять и сочиться водой.

Но все это не оказывало воздействия на дитя. Совсем никакого.

Мальчишка лежал себе, потихоньку ворочаясь, двигая покрытой тонкими волосиками головой, дергая ножками и медленно поводя ручками. Его глаза были открыты. Они очень внимательно смотрели на столпившихся в проломе мужчин. У новорожденных младенцев не бывает подобного взгляда. А этот к тому же еще и не плакал, не кричал. Его ротик, всего-то с бусину размером, оставался плотно закрыт.

— Ничего не выйдет, Кулвок, — сказали шаману. — Каким образом он до сих пор жив? Все равно вот-вот умрет…

— Гляньте, какого он цвета! Да он уже мертв, это на самом деле просто судороги какие-то…

— Нет, он глазами двигает! Смотрите — моргает!

— Мало ли как может дернуться мертвое тело?

Жар, произведенный руками Кулвока, между тем остывал. К его ладоням и пальцам в перчатках подбирался холод. И только в кончике пальца, где было пятно давнего шрама, внезапно пробудилась чувствительность. Его словно заново обожгло.

Это ощущение длилось очень недолго и сразу пропало.

Однако Кулвок знал, что ребенок продолжал жить. И даже понимал, почему он живет. Для него это было более чем очевидно.

У мальчика была серебристо-белая кожа, немного темневшая на веках, на губах, в складках ушей и в паху. И волосики на голове были белыми-белыми, точно тень от дымка на снегу.

А глаза оказались зеленовато-синими. Цвета ледяных глубин айсберга, плывущего в океане.

Драконье дуновение застигло его на самом пороге рождения. Оно убило всех остальных, не исключая и его мать. Но успел вмешаться какой-то бог или дух, мимолетно вздумавший позаботиться о человечестве. И защитил его, устроив так, что драконий мороз не убил это тельце, но лишь претворил каждую его частицу.

Кулвок отступил прочь и произнес тихо, но со всей твердостью:

— Мальчик не умер. И не собирается умирать. Он будет жить. Он ниспослан нам, он нам доверен. Хотя я отчаиваюсь понять, почему избрали именно нас. Может, чтобы мы могли отработать свои преступления и грехи… — Кимолаки слушали своего шамана, утратив дар речи. Кулвок же продолжал, возвысив голос: — Или вы не видите, кто перед вами? Сегодня родился герой! Тот самый герой!

Часть вторая

За время короткого лета низкорослые деревца и кусты украсились бледно-золотым пухом. На них созрели плоды цвета огня и закатных небес.

В ручьях и озерах можно было вволю черпать каменного окуня и лосося.

Трава и лишайники покрыли землю зелено-бурым нарядом.

Как обычно, ватага Ненкру откочевала к травяным луговинам у великого озера Слез, поставила шатры из оленьих шкур и поселилась в окружении женщин и детей. Женщины собирали горькие семена трав и пекли хлеб, что удавалось делать лишь летом. Срывали плоды, делали уксус и мариновали в нем другие плоды. И вволю питались олениной и тюленьей печенкой.

Благодать длилась неполных три месяца. Ей предшествовал подъем солнца по небосклону да ледолом, происходивший с оглушительным гулом и грохотом. А завершить лето могла всего одна-единственная ночь ледяных ветров и внезапного снегопада.

Кулвоку временами казалось, что он переживал приятное сновидение. Хотя, конечно, и глупое.

Прежде он в определенной степени не любил лето. Оно казалось ему чем-то вроде ложного обещания ветреной женщины. Такой, которая внезапно обрушивает на тебя оглушительное счастье и ведет себя точно влюбленная. А потом без особого предупреждения вдруг предает и бросает тебя. Ты же, недоумок, все ждешь ее возвращения и радуешься ему. Уже не веришь ее клятвам и сладким речам — а все равно ждешь…

Теперь у Кулвока был Анлут, так назвали мальчишку. И что для Анлута значило лето, Кулвок толком не знал. Что значило для него человечество, в том числе сам Кулвок?.. Так или иначе, Кулвок нечаянным образом стал Анлуту отцом, а жена шамана, Нуямат, была удостоена звания матери. Ибо Анлуту, только-только появившемуся на свет, нужны были родители. Всякому ребенку необходима женщина, чтобы о нем заботиться, и отец, который отправится ради него на охоту. Нужны ли они были Анлуту? Ему ведь не потребовалось ни исцеления, ни теплого молока.

Может, он вполне обошелся бы и без пророческих слов, которыми Кулвок сопроводил его вступление в приемную семью людей-лис. Герой. Герой…

С тех пор минули несчетные тысячи ночей пятнадцати зим и близилось к концу шестнадцатое лето. Новорожденный стал подростком, потом юношей и наконец мужчиной. Героем, родившемся от плоти и льда.

Он был рослым, как самые высокие мужчины племени, прямым и поджарым, крепким, как камень, и гибким, точно ивовый прут. Как положено мужчине, он выучился охотиться и рыбачить, чинить оружие и снасти, рубить ледяные кирпичи и строить из них башенки для жилья, возводить два этажа и подвешивать прочные лесенки из моржовых канатов, чтобы подниматься в спальные помещения.

Анлута отличала неизменная вежливость. С женщинами, будь они молоды или стары, он разговаривал как умный и добрый сын — с матерью. К мужчинам он обращался почтительно, как к старшим братьям. Даже к самым глубоким старикам. Может, это было не самое подобающее обращение, но и придирок не вызывало.

Кулвок, как приемный отец, нарек парня Анлутом, что попросту означало «человек из племени Лута».

В самый первый раз увидев младенца, Нуямат пронзительно завизжала. Но визг тут же прекратился, ибо Кулвок сурово заявил ей:

— Он был послан нам, чтобы мы его вырастили. Поступай с ним, как женщины поступают со всяким новорожденным. Только перчаток не снимай, прикасаясь к нему. Жена Иноро еще кормит молоком своего последнего малыша. Она будет наливать немного в кувшин, и ты станешь кормить мальчика через трубочку, которую я тебе смастерю. Если в чем-либо усомнишься, спроси меня. Если меня не будет дома, пусть все идет своим чередом. Он выживет даже и без должной заботы. Так, по крайней мере, я думаю. Он ведь блаженствовал, лежа голым на льду.

— Но что он такое? — испуганным шепотом осведомилась Нуямат.

— Ребенок, — коротко ответил Кулвок.

— Но…

Однако он уже рассказал ей все, что от нее требовалось, и повторяться не собирался. Он просто положил младенца — а тот по-прежнему не кричал и не бился, но зато выглядел странно собранным и осмысленным — на меховое покрывало нижнего ложа, ибо тогда они еще жили в одноэтажной ледяной башенке, и отрезал:

— Делай, что сказано!

Так что особого выбора у Нуямат не было. Да она никогда позже и не возражала.

Можно ли сказать, что они в полной мере привыкли к Анлуту? Нет, нельзя. Лучше выразиться так: они стали привыкать к его непривычности. А когда он вырос, повзрослел и должен был приступить к мужским наукам, его стали учить вместе с другими мальчишками.

Домашние волки и те относились к нему не так, как к прочим людям, впрочем, без видимого неприятия. Для них он был как будто особенной частью снаряжения, которую они обязаны оберегать. Анлут, со своей стороны, не делал даже попыток выучиться обращению с нартами. Подрастая, он стал бегать за нартами других — неутомимо и быстро, и никто не помнил, чтобы он отставал.

И вот Кулвок смотрел, как Анлут легкой рысью пересекал луговину, держа в руке острогу, а на плече — кукан с серебристой добычей, и, как обычно, от этого зрелища у шамана перехватило дыхание. Ибо летний солнечный свет — точно так же, как сияние зимних звезд и багровой луны, — отражался от бледной кожи Анлута, казавшейся серебряным панцирем. Лицо же у парня было безупречно гладким, без единой отметины. Точно лед. По нему метались голубые отблески и серые тени, а белые волосы отливали золотом в лучах заходящего солнца.

— Я двадцать семь рыбин поймал, Кулвок, — сказал шаману его ледяной пасынок. Голос казался холодным, но вполне человеческим. И синие с прозеленью глаза моргнули тоже совершенно по-человечески.

— Будет что пожевать, — ответил шаман.

Он знал: Анлут тоже будет есть, правда, куда меньше, чем полагалось бы мужчине в его возрасте. Еще он знал, что рыба, принесенная Анлутом, будет не то чтобы мерзлой, но основательно подмороженной, и еще: когда ее сварят и люди потянутся к котлу, они будут очень стараться не коснуться обнаженной руки Анлута. Не то чтобы она обжигала морозом — рука просто была очень холодна, холодней свежевыпавшего снега. Нельзя было выдержать соприкосновение с ней. Кулвок гадал про себя, каково было Анлуту прикасаться к другим людям. Если он кого-то из них и полюбит, то не сможет выразить это физически. Он не сможет жениться и зачать своих собственных детей…

Впрочем, Кулвок не думал, чтобы Анлут кого-то любил. Анлута спасла и претворила какая-то незримая сила, уготовившая ему совсем другую судьбу.

О чем ему, естественно, с самого начала и говорили.

В ту ночь лето приблизилось к завершению. Звезды скрылись за тучами, а далеко в небесах зародилось переливчатое мерцание. Нет, вовсе не Улкиокет производил его. Это всего лишь пробовали силу зимние сполохи.

После вечерней еды Анлут сел у входа в шатер и стал смотреть на мерцающие огни. Другие молодые ребята весело смеялись, забавляясь игрой в кости, ребятишки шумно гоняли тряпочный мяч, а женщины солили мясо и сплетничали за работой. Даже самые юные из них никогда не засматривались на Анлута. Лишь огонь, казалось, обращал на него внимание, пуская завораживающие блики по его лицу и рукам.

Анлут, как все люди, вполне мог приближаться к огню. Тот не причинял ему никакого вреда, но и не согревал. Однажды, еще в детстве, Кулвок спросил его об огне. Анлут ответил, что не ощущал жара и не нуждался в нем для защиты от холода. Тем не менее огонь всегда ему нравился. Его цвет, его размеренная пляска в очаге и на фитилях масляных ламп. Когда молодые женщины принимались танцевать, Анлут с удовольствием наблюдал за ними, но неизменно — с отстраненной серьезностью. Как бы просто отдавая дань вежливости.

Кулвок чувствовал свой возраст. Ему было тридцать четыре, почти старик. Годы ссутулили его спину, в черных волосах появилась седина. У него нигде на свете не было сыновей (по крайней мере, чтобы он о них знал), и уж точно ни одного — в этой деревне. Он очень хорошо понимал, как сожалела об этом Нуямат. Что еще хуже, вместо нормального ребенка на ее попечении оказалось это чудовище. Демон, который способен был нагишом сидеть на ледяном ветру — и ничего ему от этого не делалось.

Кулвок не мог с уверенностью сказать, беспокоило ли Анлута хоть в малейшей степени то, что другие жители деревни держались от него в стороне. На самом деле, если речь шла об Анлуте, шаман ни в чем не был уверен. Только одно не вызывало сомнения — всевышняя цель Анлутовой жизни.

— Анлут, — окликнул Кулвок.

Парень поднял глаза.

— Да?

— Пойдем в мою другую палатку. Моя шаманская сила говорит, что сегодня настал срок нам с тобой побеседовать.

Анлут поднялся. Двигался он очень красиво, хотя и не вполне по-человечески. Кулвоку его движения отчетливо напоминали о льдинах, колеблемых морскими волнами, о полете облака на ветру. О полярном сиянии и о пляске огня.

О мерцании ледяного дракона…

Какой-то миг они молча стояли друг против друга. Никто больше в их сторону не смотрел.

Кулвок только заметил краем глаза, как Етук склонился над маленькой переносной божницей Улкиокета, которая неизменно стояла у порога его шатра или зимней ледяной башенки. Все кимолаки из ватаги Ненкру по-прежнему держались этого обыкновения. И все минувшие годы повзрослевший Анлут ходил вместе с мужчинами в их странствия по следу дракона — брать добро в деревнях, разоренных ледяным дуновением. За это время Анлут успел даже несколько раз увидеть Улкиокета, правда, всегда издали, потому что самоубийственных попыток подобраться поближе люди-лисы не предпринимали. Анлут не спрашивал, куда они идут и зачем, не отказывался участвовать в вылазках и никогда о них не рассказывал.

Шаман очень рано рассказал Анлуту о его происхождении и о том, что в будущем он должен был стать героем, а именно — победителем дракона. Тем не менее Анлут ни разу не высказал сомнений и не захотел узнать больше. И никогда не заявлял ни о том, будто уже готов свершить предначертанное, ни подавно о своей неготовности.

Когда Кулвок и Анлут покинули стойбище и направились к другой палатке шамана, где он занимался колдовством, лишь Етук проводил их прищуренным взглядом, после чего заново смазал идола мясным жиром.

— Я тут ни при чем, — сказал он Улкиокету. — Я никогда не соглашался давать приют этому выродку. И никто из нас не соглашался. Это все шаман, так и знай, господин. Мы-то лишь благодарим тебя, повелитель. Ты — бог наш!

В другой палатке было темно, огонь здесь не горел.

Кулвок разжег единственную маленькую лампу. Пламя из нее было всего в фут высотой, но зато белоснежное.

— Ты можешь сесть или стоять, — сказал Кулвок.

Сам он остался стоять, и Анлут последовал его примеру.

Неужели он — просто зеркало? Его кожа и волосы отражают свет — может ли быть, что это и есть главное свойство ледяного героя? Он приспособился к нашей жизни путем подражания, а не посредством врожденного или приобретенного чувства. Он поступает как я. Как мое собственное отражение в старинном куске полированного металла — если бы таковой имелся у меня в шатре.

В итоге Кулвок решил, что неприятные мысли были порождены присутствием пасынка. Впрочем, весь прошлый год он ощущал, как шла на убыль его шаманская сила. Почти так же, как в восемь лет, после утраты отца.

— С тех самых пор, как ты стал способен слушать и понимать, — начал Кулвок, — я тебе рассказывал о твоем рождении и о том, для чего тебя предназначил какой-то бог или дух.

— Верно, Кулвок, — прозвучал в ответ спокойный голос Анлута.

— И что же ты думаешь о подобном предназначении?

Анлут долго молчал, после чего ответил:

— Ну, что оно — мое.

Кулвок нахмурился, глядя в бирюзовые глаза, обладавшие, казалось, собственным ледяным свечением.

— В таком случае, — сказал он, — ты должен разыскать ледяного дракона и сразить его. Ибо только ты, как и сам он, являешься порождением льда, а стало быть, можешь противостоять ему. Тебя не сожгут его морозные следы, ты сможешь прикоснуться к его шкуре, и его леденящее дыхание не заморозит тебя. И ты уничтожишь его, а потом перебьешь всех подобных ему, какие тебе попадутся. Улкиокет, — медленно выговорил Кулвок. — Произнеси это имя!

— Улкиокет.

— А теперь скажи свое имя.

— Анлут.

— Ради этого тебя создали боги. За день до того, как дракон напал на вашу деревню, когда ты был комочком горячей плоти у своей матери в животе, я услышал биение твоего сердца. Мы бежали вперед, чтобы найти тебя, оказавшегося на пути у дракона…

— И вот теперь, — сказал Анлут (а он редко подавал голос, если его не спрашивали), — я стал холодом этого мира, и уже он оказался у меня на пути.

Кулвок сперва опешил от неожиданности, потом удовлетворенно хмыкнул. Его поразило это утверждение, это заявление героя о будущем подвиге. У него даже поднялось настроение. А пламя маленькой лампы вдруг выросло почти до двух футов, и в его сиянии кожа Анлута на миг стала бронзовой, как у настоящего правильного человека. Однако мгновение минуло, и пламя снова пригасло.

Снаружи женщины завели песню об окончании лета. Больше всего она напоминала волчий вой.

— Время пришло, — сказал Кулвок. — Иди к нему. Он там, на краю лета и зимы, он сейчас пробуждается от летней спячки, он шевелится и разминается, совсем как люди, ощутившие близость тепла. Магия открыла мне, где он находится. Я укажу тебе направление…

— В этом нет нужды, — сказал Анлут. — Идти надо на восток.

— Но как… откуда ты знаешь?

— Я ведь выслеживал его прежде, вместе с кимолаки, Кулвок. Я знаю его привычки. А может, это он меня зовет, ибо время вправду настало. Ты первым меня окликнул, но в ином случае я бы сегодня сам к тебе подошел.

Кулвок выслушал эти слова, онемев от полного изумления. Анлут, оказывается, в одночасье успел измениться!

Однако ритуал проводов следовало завершить.

— Ступай же, Анлут, — сказал шаман. — Мой народ наделил тебя всем, чем мог. Я больше ничего не могу дать тебе, ибо ничто мое тебе больше не нужно. Да и не было никогда нужно.

— Это верно, — ответил юный мужчина, герой, ледяное создание, невозмутимое и бессердечное, хотя это его сердце криком кричало шестнадцать лет назад, призывая Кулвока. — Прощай же, Кулвок. Прощай и ты, ватага Ненкру.

И, не добавив более ни слова, Анлут вышел наружу. Он чуть помешкал только затем, чтобы заглянуть в домашний шатер и взять там нож и копье. Потом он покинул стойбище. Никто не обратил внимания на его уход — люди подумали, что он в одиночку отправился на ночную охоту. Нуямат пела вместе с другими женщинами. Она даже не подняла глаз вслед приемному сыну.

А волки грызли косточки и ничем другим не интересовались.

Что до Кулвока, он вновь скрылся в своей другой палатке. И разжег угли в горшке, но не затем, чтобы попытаться в них что-то увидеть. Он ощущал уход Анлута так, словно из его тела стала вытягиваться странная серебристая нить. Она разматывалась все дальше, истончаясь над бурыми луговинами у озера, названного по своей форме, напоминавшей слезинку. Кулвок полагал, что сходным образом должна была ощущаться смерть. Еще он полагал, что навряд ли проживет долго — раз уж он теперь знал, как ощущается смерть.

Часть третья

Анлут путешествовал на восток.

Он двигался вперед неторопливой размеренной рысью, без устали поглощавшей милю за милей, и останавливался только на закате да на рассвете. Тогда он укладывался поспать прямо в тундре — и всякий раз спал менее часа.

Солнечные дни миновали один за другим — светлые бусины на черной нитке ночи, которая раз за разом становилась все темнее, дольше и холодней.

Потом начались снежные бури, и черноту ночей заполонили вихри белого снега.

Землю сковывал лед. Порой ему делалось тесно, и тогда он лопался с оглушительным треском.

Анлут то и дело озирался на бегу. Он давным-давно привык делать так по обычаю людей-лис, привыкших высматривать на пути коварные ямы, отличать надежный лед от слишком тонкого и улавливать присутствие хищников более опасных, чем они сами.

Раз или два Анлут замечал стада оленей, кочевавших вдоль берега. Он видел одиноких волков и — далеко, в тумане — белого медведя, а возле самого горизонта угадывались айсберги, похожие на медведей, только в толщах льда светились синие звезды.

Солнце теперь поднималось в небе всего на одну восьмую пути.

Вступала в свои права зима.

Время ледяного дракона. Улкиокета.

Людям свойственно думать. Даже когда они преследуют дичь или врага или ищут источник таинственного сердцебиения.

Думал ли Анлут? Размышлял? Вспоминал ли?..

Шестнадцать лет он рос среди человеческих мужчин и женщин, и они воспитывали его самым лучшим образом, как только умели. Правда, без любви (а чего вы хотели!) и временами — со страхом. Взять хоть Нуямат, которая руками в перчатках совала ему в рот костяную трубочку с молоком. Большей частью Анлута сопровождала боязливая нелюбовь. К нему редко подходили, его избегали касаться… ну и всякое такое. И все же эти люди сполна научили его всем умениям, которыми обладали сами. Они думали, что в ином случае он просто не выживет, а их обычай велел непременно учить всему, что необходимо для выживания.

Анлут, однако, был слишком на них не похож. Как с самого начала и думал шаман, он вполне уцелел бы и без их помощи, и без науки.

И вот сейчас, в погоне за драконом и за собственной судьбой, Анлут думал только о дороге, которую ему следует выбрать. Внутреннее знание указывало ему направление, так что размышления касались лишь сиюминутного — например, когда именно следует вытащить и сжевать кусочек вяленой солонины.

Что же до воспоминаний… Они представляли собой этакую железную, туманную пустоту, напоминая пейзаж, который окружал его в пути. Анлута не задевало и не беспокоило отношение к нему человечества, будь то их нелюбовь или вынужденная забота. В его глазах это были некие призрачные создания. Даже Кулвок, хотя он и казался ему значительнее остальных. Впрочем, Кулвок для Анлута был скорее не человеческим существом, а духовным указателем времени. В тот вечер, когда в небе снова зажглись радужные огни, Анлут услышал беззвучный перезвон, словно где-то сталкивались хрупкие ледяные звезды. Тогда он и понял: пора. И тут же об этом ему объявил Кулвок.

Так началась новая стадия его жизни, важная и неотвратимая, точно рождение.

И в этом своем новом рождении Анлут наконец-то начал по-настоящему жить. Жить и становиться тем, кем должен был стать.

Он всегда был одиночкой среди людей. Теперь он был один в холодном и пустом мире. Но если люди заслонялись от этого мира стенами и огнем своих ламп, то Анлут ни в каком убежище не нуждался, а необходимый свет ему давали то низкое солнце, то луна, то созвездия. Даже если небо закрывали тучи или все заволакивало туманом, Анлут ни в чем не нуждался. Когда под ногами начинал хрустеть тонкий лед, он отскакивал прочь с легкостью, неведомой обычному человеку. Однажды на рассвете, пробуждаясь после короткого отдыха на снегу, он обнаружил, что за время его сна лед передвинулся. Оказывается, он соскользнул в трещину высотой в два его роста. Анлут тогда попросту уперся руками и ногами в противоположные стены и быстро выбрался из трещины. Ни одному человеку не удалось бы проделать подобное без подмоги. Любой был бы обречен здесь на смерть. Анлут это вполне понимал, осознавая — без малейшей гордости и зазнайства — свое физическое превосходство.

Его это происшествие не напугало и даже не удивило.

Быть может, ничто на этом свете не могло его остановить.

А еще в его голове постоянно присутствовал дракон. Даже во сне. Хотя и не снился ему. И Анлут не думал о нем, не размышлял, не вспоминал.

Дело в том, что Улкиокет, изначально названный Анлуту в качестве причины его существования, успел прорасти внутрь ледяного героя, войти в его кости, в его особую, холодную кровь. Он сделался частью разума Анлута. Не образом, не стремлением, даже не целью. Нельзя же, действительно, считать целью собственную судьбу. Это было просто предназначение — вроде направления на восток, куда Анлут бежал и бежал, торопясь к встрече.

Зимние месяцы тянулись один за другим, едва разделяясь на дни. А потом появились следы, впечатанные в морозную землю. Следы Улкиокета.

Они были прекрасны. Когда-то они и Кулвоку показались красивыми. Герой находил их таковыми всегда. По форме они напоминали длинные и широкие листья, жестко торчавшие летом на некоторых кустах. Их венчали оттиски шипов-когтей — одни вдавлены глубже, другие мельче. Это менялось от следа к следу и объяснялось, конечно, не увечьем Улкиокета, а разной плотностью снега или льда, попадавшегося ему под ноги. Каждый отпечаток был около трех футов в длину и полстолько в ширину. Как пламя, бьющее из каменной лампы.

Того, кто их оставил, поблизости не было видно. Только следы и позволяли как-то оценить его величину.

Может, его спинные шипы и не царапали небесный свод, но уж футов двадцать или двадцать пять в нем было точно, и это не считая головы на поднятой шее.

Его длинный змеящийся хвост не всегда касался земли, а когда касался, то нередко сметал целые участки следов, но и сам оставлял четко видимый отпечаток. Больше всего он напоминал узкий след жестокого шквала. Можно было различить, где он цеплял выпуклости земного льда, царапая и разнося все кругом…

Найдя первые признаки близости Улкиокета, Анлут оставался там некоторое время, пристально изучая следы. Как когда-то Кулвок, но совсем по-другому прижал он голую ладонь к одной из отметин…

След драконьего мороза показался ему чем-то вроде молнии, но не обжег. Анлут присмотрелся к своей ладони и пальцам, но никакой разницы не заметил. Правда, потом почти целый час кожу покалывало и щипало. Примерно так, как — ему рассказывали — щиплет кожу человека, побелевшую на морозе и потом оказавшуюся близ огня.

В тот вечер Анлут набрел на груды замерзших руин, выглядевших точно остатки оползня. Прежде это была деревня, и здесь успел побывать дракон.

Еще два солнца спустя герой увидел впереди свою цель.

Стояла ясная ночь, звезды были кляксами стали и серебра, рассеянными в вышине. Анлуту была без надобности луна — мир и так виделся ему ярким, словно в солнечное утро на исходе зимы.

Он только что поднялся на вершину утеса. Впереди расстилался ледяной простор тундры. И он тоже казался выкованным из стали и серебра.

И по нему брело нечто черновато-синее, и оно было тем не менее само расплавленным светом, и его шипастый гребень задевал своды небес.

Анлут и прежде, пускай издалека, видел дракона. Дракон неизменно присутствовал в его разуме, в его теле и жизни. И все равно Анлут затаил дыхание. Он неподвижно стоял на макушке утеса, его сознание на миг затуманилось.

И точно так же, как и с шаманом много лет назад, в это мгновение Улкиокет повернул голову.

Его движение даже чуть напоминало то, что никогда не было даровано Анлуту, — кокетливый девичий взгляд через плечо.

Герою предстал человеческий глаз Улкиокета: черный зрачок в отсвечивающем звездами белке, его раскосые веки. Анлут сморгнул бирюзовыми, не вполне человеческими глазами, выдохнул и снова вдохнул. Его дыхание не произвело пара — оно было для этого слишком холодным.

Он стоял на скале и смотрел, пока дракон не отвернулся и не зашагал прочь через тундру.

Тогда Анлут торопливо спустился вниз и продолжил свой бег, только не рысцой, а во все лопатки. Он бежал, следуя за прерывистой цепочкой следов и штормовыми отметинами хвоста.

Теперь он почти не оглядывался по сторонам. Он пристально смотрел вперед. На Улкиокета.

Дракон был полночно-синим, и звездный свет омывал его, словно потоки летней воды. Равнина тянулась и тянулась вперед, и несколько часов Анлут имел возможность подробно разглядывать дракона. Никогда прежде герой не испытывал страха, но теперь ему было боязно. Он боялся, что какая-нибудь складка местности заставит его потерять Улкиокета из виду. Или даже совсем его потерять. Анлут все ускорял и ускорял бег, так, что даже его дыхание участилось, а в ушах зазвучал перестук сердца — умп-умпа-умпа-умпа…

А еще на бегу его посетило воспоминание. Из ниоткуда выплыла полная луна, и вместе с ней всплыло воспоминание. Он вспомнил свое пребывание в горячей материнской утробе и как он толкался там и пытался кричать, не осознавая, что делает. Наверное, он хотел родиться, просился наружу.

А потом — холодное дыхание, как удар. Только холод не показался ему ужасающим. И не испугал его.

Воспоминание привело за собой мысль. Он подумал, что, похоже, своим криком требовал холода, звал его, и это именно холод позволил ему родиться, а без него он бы, скорее всего, умер, потому что женщина, носившая его в животе, не сумела бы его произвести на свет, она была для этого слишком слаба.

За памятью и мыслью последовало размышление.

Анлут задумался о своем длинном остром ноже, о верном копье, о собственной исполинской силе. О своем героизме и о судьбе.

Как раз в это время местность стала меняться, впереди показались горы, покрытые снегом и льдом, и дракон скрылся за ними.

Исчез.

Льды пересекала тень, и отбрасывало ее вовсе не плечо горы, которое поспешно огибал Анлут. Луна клонилась к закату. Она пылала, точно бледный древний рубин, вися над вздыбленным гребнем дракона. Тот сидел почти по-волчьи, вытянув передние лапы и глядя на Анлута человеческими глазами. Вблизи эти глаза казались особенно огромными. А чешуйчатые когтистые передние лапы приминали снег едва ли на расстоянии тридцати футов.

Между любыми двумя отливающими сталью когтями свободно прошла бы ладонь.

Было ясно, что дракон увидел Анлута. И теперь взирал на него.

Сам Анлут взирал на дракона.

Вот он, Улкиокет. Зима. Враг.

Герой чувствовал, что противник наблюдает за ним, думает, что-то прикидывает. И даже, может быть, вспоминает. Вспоминает других людей, подмеченных в самые мгновения убийства.

Анлут ждал.

Но ждал и Улкиокет. Не исключено, что он с самого начала засел здесь, поджидая пришельца.

Анлут поднял нож и копье, показывая Улкиокету, с какой целью пришел. После чего запел. Голос у него был скудный, с металлическим отзвуком. Он пел одну из стариннейших песен племени. О зиме и о постоянной войне, что вел против нее человек. Если у дракона есть хоть малейшие сомнения насчет того, зачем Анлут пришел сюда, пусть он во всем доподлинно убедится. Таким образом Анлут оказывал ему честь.

Этот человек, он от заката до восхода

И от восхода до заката бьется с железной кровью

И огненным сердцем,

Чтобы выиграть каждое сражение

Этой бесконечной войны,

Имя которой — зима,

Пока жизнь не упокоится под грудой камней

И снег не заметет все следы

Песен и слез.

Пока длилась песня, дракон сидел неподвижно и, казалось, внимал.

Ветер подпевал Анлуту то высоким посвистом, то тихим рокотом барабана.

Когда Анлут довершил песню, звезды начали редеть в небесах, а луна превратилась в медную кляксу. Гигантская тень покрывала все видимое. Улкиокет казался искристо-черным, а сам Анлут — сумеречно-серым.

Потом мир заполнила тишина.

И вот дракон поднялся на ноги. Да, наверное, его громадная голова все-таки царапало небо, ибо звезды вдруг все как одна сдвинулись с места и посыпались вниз, беззвучно шипя и угасая на лету.

Анлут увидел, как расширились бока дракона — громадные меха легких втягивали воздух, производя единственный звук в наступившем беззвучии. Улкиокет набирал воздух, чтобы вскорости обрушить на героя морозный заряд. Тот, что мгновенно убивал всех живых существ, замораживал и погребал — только не под камнями, а во льду.

Гадал ли Анлут, сможет ли он ему противостоять? Он, сам родившийся от такого же леденящего дуновения?

Нет, не гадал. Правильнее сказать — ему это и в голову не пришло.

Он следил за действиями Улкиокета в немом изумлении, граничившим с религиозным благоговением.

Потом был момент неподвижности, когда дракон до отказа наполнил легкие воздухом.

А затем…

Улкиокет выдохнул.

Это не имело ничего общего с бураном или самой свирепой пургой. Не напоминало хватку зимнего моря или оскал трещины, из которой недавно выбирался Анлут. Нет-нет!

Дуновение прошло над головой Анлута и насквозь пронизало его. И кожу, и внутренности. Оно опьянило и обожгло ему ноздри, проникло в легкие и желудок, вошло в кровь. Его одежда тотчас обратилась в стекло и, обретя хрупкость, осыпалась, точно звезды, сметенные с неба гребнем дракона. Его копье обросло толщей льда и сразу сломалось, а нож… нож расплавился, словно заново угодив в плавильную печь. Лезвие скрутилось винтом, и капли металла вмерзли в новые — ледяные — ножны.

Самого же Анлута переполнил такой восторг, что из груди вырвался крик. Ему не потребовалось усилий, чтобы подать голос. Или вскинуть руки. И когда в безлунной темноте он пустился в радостный пляс, его тело вполне повиновалось ему. Он смеялся и прыгал перед самым носом у ледяного дракона. Тот наблюдал за ним, сидя с вытянутыми лапами, только чуть опустил голову на длинной шее — возможно, чтобы лучше рассмотреть его.

И вот наконец Анлут бросился вперед и вскочил, балансируя, на переднюю лапу Улкиокета. Он стоял на ней, нагой, смеющийся, и ветер нес его белые волосы, а потом задрал голову и крикнул в мудрое, спокойное драконье лицо с человеческими глазами:

— Это ты создал меня! Породив меня, ты породил свою смерть! Вот он я, и убить меня ты бессилен! Теперь мне осталось лишь найти способ уничтожить тебя, Улкиокет. Дохни на меня еще, дракон, мне понравилось! Мне твой лед — что огонь очага! Он греет меня!

Чуть погодя дракон шевельнулся. Анлут, словно по договоренности с ним, спрыгнул с его лапы. Никак не ответив ему, дракон встал.

Анлут поднял глаза, оценивая вблизи всю его мощь. Небо к тому времени совсем почернело, звезды уходили за горизонт. Без всякого предупреждения Улкиокет повернулся и возобновил свое шествие по миру. Всего пятьдесят ударов сердца — и он уже вскарабкался высоко-высоко к ледяным пикам. А еще через тридцать — Анлут уже следовал за ним своей неутомимой, пожирающей расстояние рысцой.

Голый, босоногий, безоружный, а теперь еще и неспящий, герой гнался за драконом. Ночь успела превратиться в день, потом солнце зашло — и так раз за разом без конца…

Теперь Анлуту совсем не о чем было размышлять, разве что подыскивать способ разделаться с Улкиокетом. Само по себе бесконечное путешествие без одежды и укрытия нисколько не смущало его. Должно быть, прежде он носил одежду и оружие, лишь бездумно следуя обычаю, — еще одна людская наука, на поверку оказавшаяся для него бесполезной. Не нуждался он теперь и в еде; это отдаленно удивило его, когда он вспомнил.

Ничто теперь не имело значения — только погоня. Погоня! И еще найти бы какое-нибудь оружие, способное выдержать ледяное дуновение, и пробить чешуи дракона!

То, что оружие и одежда Анлута оказались уничтожены либо безнадежно испорчены — чего никогда не случалось у других жертв дракона, — объяснялось, видимо, его собственной неподвластностью морозному дуновению. Оружие и одежда оказались между двумя силами, его и дракона, и неизбежно погибли. Как древесина в огне.

И вновь закаты и восходы понемногу слились в долгие месяцы. Местность менялась, временами напоминая однажды уже виденную. В конце концов в мозгу Анлута, где безраздельно властвовал дракон, осталась одна-единственная мысль.

Они с Улкиокетом были на равных.

Что же из этого следует? Какой ответ?

Когда дракон останавливался передохнуть, Анлут отдыхал тоже. Он укладывался в сотне футов от него, а то и поближе. Однако он не спал, и, по всей видимости, не спал и дракон. Тем не менее иногда — при всем том, что он бодрствовал, — Анлут словно бы покидал свое холодное, твердое тело и подходил вплотную к Улкиокету. Это было что-то наподобие транса, в котором герой изучал свою добычу.

И пока это длилось, сверкающие, непостижимые, человеческие глаза Улкиокета, в свою очередь, наблюдали за Анлутом или за фантомом Анлута, расхаживавшим кругом. Вот только ледяного дуновения против преследователя дракон больше не применял.

И еще — он явно не стремился оторваться от него сколько-нибудь далеко.

Стояла середина зимы.

В небе ярко сияли северные огни — пурпурные, бронзовые, отливающие желтизной волчьего глаза.

Взобравшись вслед за драконом на вершину холма, Анлут увидел впереди деревню, стоявшую возле берега застывшего моря.

Вот когда у него чуть сердце не остановилось.

А потом буквально закричало внутри: умпа-умпа-умпа!..

Улкиокет, казалось, замедлил шаг. Его хвост струился за ним, как сверкающий ручеек.

Анлут же отыскал в себе новый запас скорости. Он понесся, он полетел…

Под гору, через лед. Он догнал хвост дракона и вынужден был то и дело прыгать через него, чтобы тот не сбил его с ног.

Потом он сравнялся с огромными лапами Улкиокета. Вот его грудь, похожая на башню, вот шея и голова… Анлут миновал его и помчался через равнину вперед. Туда, где примерно в полумиле от деревни была большая площадка ровного снега.

Здесь Анлут повернулся, полной грудью вобрал прозрачный ночной мороз.

— Не смей подходить! — крикнул он дракону, который приближался, переваливаясь и раскачиваясь. Раскинув руки, Анлут взревел так, что под куполом северного сияния отозвалось эхо: — Оставь их! Не тронь!

Его голос прозвучал громко и уверенно. Наверное, его услышали даже вдалеке, в окутанной туманом деревне, где над очагами курился дым, женщины варили еду, мужчины сидели за починкой, ездовые волки дожидались костей и мясных обрезков, а дети гоняли тряпочный мячик. Даже там должны были услышать некий странный звук. Но где же догадаться, что он кричал, пытаясь спасти их!

Дракон остановился.

Он пристально смотрел на Анлута, и герой в самый первый раз заметил в его глазах что-то странное. Тень великого разума. Искру сострадания… жалости.

Громадное тело между тем раздувалось — дракон наполнял легкие воздухом, как Анлут только что наполнил свои.

И вот для ледяного дуновения все было готово. Сейчас дракон испустит его. И тогда деревня умрет, замерзнет в считаные мгновения. Все эти жизни.

Анлут рванулся вперед. Он собирался голыми руками выдернуть дракону язык. Вышибить зубы. Выдавить полные жалости глаза…

И тогда ударил выдох.

Его сила была такова, что Анлута попросту унесло куда-то вверх. Так высоко, что ему даже показалось, будто он врезался спиной в светящуюся дугу сполохов. У него оборвалось дыхание, он стремглав полетел вниз, чтобы приземлиться к самым ногам дракона. К нему наклонилась громадная голова, рядом с которой он сразу почувствовал себя карликом.

Анлут не мог даже двинуться. Он просто лежал, смотрел и думал о том, не случится ли ему — против всего прежнего опыта — сейчас умереть. Однако его не заморозило, лишь вышибло дух. По мере того как его зрение прояснялось, он смог рассмотреть муаровый рисунок чешуй на лбу Улкиокета. От дракона пахло льдом и безграничным простором. В правом глазу мелькала золотая искорка мысли — без сомнения, отблеск небесных огней.

Потом Улкиокет сделал несколько шагов назад, сразу оказавшись далеко-далеко.

Анлут кое-как поднялся на ноги и отряхнулся. Он не был ранен, даже не получил синяков. Лишь холодная кровь кипела ключом от разочарования и ярости, от ужаса и отчаяния, равных которым он никогда в жизни еще не переживал.

И он проклял дракона, воспользовавшись полузабытым проклятием, которым пользовались племена тундры. У него вырвалось что-то вроде жалобы, почти бессловесной.

— Да, я проиграл! Я так и не нашел средства убить тебя! Ты снова — на сей раз у меня на глазах — уничтожил моих собратьев-людей!

Никогда прежде он с такой остротой не ощущал своей связи с людьми, своей к ним принадлежности. А ведь его корни были там, среди смертных. Почему же в человеческих глазах дракона светилась такая явная жалость?

Тогда герой отвернулся от Улкиокета и невыполнимой расправы над ним, чтобы устремить взгляд в сторону замороженной деревни у заледенелого берега моря…

И его сердце снова остановилось.

Неужели над очагами по-прежнему клубился дымок? Или это туман да северное сияние шутили с ним шутки? И жилые башенки по-прежнему можно было разглядеть? И там… там происходило движение, кто-то бежал! Что такое? Маленькие саночки, крохотный человечек внутри… упряжка из шести пушистых белых волков… вполне резвых и живых…

Оглянувшись, Анлут обнаружил, что Улкиокет исчез. Растворился, ускользнул, как туман, оставил его. Анлут проследил взглядом отпечатки лап — до того места, где они исчезали на прочном льду.

Анлут поискал там и сям, но больше ничего не нашел. Сполохи в небе были так похожи на мерцание самого дракона — вероятно, они-то и укрыли Улкиокета…

Почти сходя с ума, ощущая свое полное и окончательное поражение, герой побрел к деревне. Саночки между тем скрылись — несомненно, их создало его распаленное воображение.

Но… дымки-то вились… или все же туман?

И жилые башенки все стояли… хотя там, наверное, уже не было ничего, кроме льда…

Неужели Анлуту все-таки удалось отвести или принять на себя смертельный удар? Вообще-то он так не думал, хотя и сделал все от него зависевшее. И даже невзирая на бурю, клокотавшую у него в душе, чувствовал упоительный жар морозного дуновения, подхватившего его тело. Это было как обещание. Как право рождения…

Когда он приблизился, деревенские волки принялись взлаивать, обозначая появление чужака. Повсюду кругом виднелись явственные следы драконьего дуновения. Морозный лед вздымался торосами, образуя иззубренные незавершенные палисады. Дальше виднелась невысокая стена, сложенная из самых обыкновенных ледяных кирпичей. Анлут рассмотрел пятерку сторожевых волков, бежавших навстречу.

Да, они были белыми. Но не просто белыми. Пышный мех переливался и мерцал, искрясь теми же красками, что играли в небе, летя полосами на запад. И глаза у волков вместо желтых были льдисто-голубыми, точно крошки из самых сердцевин айсбергов.

А потом к стене подошла девушка. Она несла в руке небольшой горшочек с углями, и огонь в нем — как иногда бывало во время шаманских занятий — отливал опять-таки аквамарином. Ее одежда, как сразу понял Анлут, была данью скромности, а вовсе не защитой от холода. Это была легкая летная одежда из нерпичьей кожи. Кожа и волосы у девушки были гладкие, белые, на них играли розовые и рыжие отсветы с неба. А глаза светились ледяной зеленью еще ярче, чем у самого Анлута. Он взирал на нее в бессловесном изумлении. Ни разу еще он не встречал человека, хоть в самой малости подобного ему самому!

— Добро пожаловать, брат, — сказала она на языке, которым пользовались люди. — Оставь страх. Я тоже боялась, когда впервые попала сюда. Я боялась встречи с себе подобными… Ты тоже через это пройдешь!

Он ответил ей, чувствуя себя дурак дураком:

— Я Анлут из племени Лута.

— А я — Сетмарак из народа Телу, — сказала она. Кивнула и пригласила его войти сквозь ворота в стене.

Он последовал за ней, как во сне, и оказался в деревне.

Они прошли по утоптанному снегу между жилых башенок в один и в два этажа. Насколько Анлут мог судить, всего здесь жило около сотни людей. Вот только людьми в полном смысле слова они не были. Он увидел жителей деревни, и они увидели его. Никто не вздрогнул, не вскрикнул, не испугался. Его коротко приветствовали, точно старинного знакомого. Они были похожи на него, как близнецы, — все сразу и каждый по отдельности.

Даже волки обладали с ним некоторым сходством. И другие животные, которых он замечал там и сям, шагая через деревню. Вот две лисы в зеркальных шубках из голубого янтаря. Три оленя, переливавшиеся красками дневного неба. Их кроткие глаза были цвета индиго.

Сетмарак отвела его в небольшую башенку, сквозь входной тоннель — в комнату с высокими потолками. Здесь тихонько тлела лампа, которая при их появлении выдала трехфутовое пламя. Наверное, эта девушка шаманка, подумалось Анлуту. Нигде не было видно ни очага, ни еды. Отсутствовали шкуры, меха и оружие — лишь каменный нож да железные иглы на полочке. Надо же чем-то подстригать волосы и шить одеяния!

Сетмарак предложила Анлуту сесть и сама уселась напротив.

Им было так легко и просто друг с другом, словно они прожили вместе много-много лет. Скоро внутрь пробрались пара волков и улеглись на полу. Не затем, чтобы пожаловаться, обшарить углы или попросить пищи. Нигде не валялось никаких костей на поживу жадным зверям. Не доносилось запахов вареного мяса, лишь едва уловимый дух людей и животных. Странным образом все это успокоило Анлута, ибо он до сих пор не мог взять в толк, что же с ним случилось и куда его занесло.

Они с Сетмарак долго-долго просто сидели и не разговаривали ни о чем. Потом девушка вытащила дудочку, сработанную из твердого плавника. Она стала наигрывать тихую и торжественную мелодию, звучавшую, словно дыхание ветра.

Пока Анлут слушал эту мелодию, ему в голову пришли сразу все вопросы, которые он хотел бы задать Сетмарак. А потом — разлетелись прочь. Ибо на каждый тотчас находился ответ. Эти существа? Как и он сам, они были зародышами в чревах самых обычных смертных женщин. Возможно, по разным причинам обреченные на смерть. Но потом их матери угодили в морозное дуновение дракона, которое губило очень многое, но кое-что попросту изменяло. Претворяло. Как и Анлута, их по-настоящему порождал Улкиокет. Или кто-то из племени улкиокетов. Дети дракона — вот как их следовало называть.

Они не могли причинить вред дракону, а дракон не мог причинить вред им. И зима не могла нанести им ущерб, какой наносила всем прочим живым существам. Это касалось и животных, которые здесь обитали. Так или иначе, дыхание Улкиокета подарило им жизнь, а не смерть. И теперь ничто не могло им повредить, будь то дракон, человек или жестокий холод зимы.

Так сознавали ли они хоть временами, чего достигли, эти ледяные драконы? Вне сомнения! Иначе с какой бы стати они приводили сюда свои порождения, преуспевшие в жизни? Зачем бы еще дракону Анлута было сперва звать его, а затем отводить к пределам деревни?

Они просидели вдвоем целую ночь — мужчина и женщина. Потом солнце выглянуло из-за восточной стены и забралось по небу на одну восьмую пути.

Я не герой, думал Анлут. Я всего лишь человек новой расы. Я больше не воюю…

И в это время в дом вбежал маленький ребенок — белые волосы, кожа что зеркало, глаза цвета зеленого янтаря. При виде Анлута он рассмеялся без всякой причины, как смеются порой бесстрашные дети при виде взрослого человека. Потом мальчик повернулся и вихрем умчался наружу.

— Сынишка моей сестры, — сказала Сетмарак.

Вот, значит, как. Они рожали детей. Но…

— Они тут все твои сестры, — просто сказал Анлут.

— И все мои братья, — кивнула она.

— Ты и меня назвала братом.

— Ну, или мужем. Может, мне лучше так тебя называть?

Он кивнул. Говорить было больше не о чем. Его сердце гулко стучало, переполнившись нежностью. Шестнадцать лет несправедливости таяли и опадали с него в одуряющем тепле снежного домика Сетмарак, где не было ни огня, ни еды, ни смерти, ни сна.

Content

Танит Ли
Зима — имя войны

Часть первая

Часть вторая

Часть третья